Читать книгу: «Часы мастера Бреге»

Граф Михаил Андреевич Милорадович, генерал-губернатор столицы, человек, который помнил Суворова и Итальянский поход, лежал на заснеженной брусчатке Сенатской площади. Грудь его намокала алым. Он смотрел, как высокое, бледное, невозможное небо кружится над штыками восставших и жерлами пушек. Рядом кто-то кричал: «Конституцию!», а умирающий граф вдруг ясно услышал скрип пера по бумаге. Сухой, настойчивый звук, идущий из ниоткуда.

В сотне саженей от площади, в кабинете, освещенном единственной свечой, человек в сюртуке торопливо писал.

«Бунт на Сенатской площади подавлен картечью. Мятежники рассеяны. Государь император Николай Павлович явил чудеса храбрости. Тайное общество, именовавшее себя Северным, обезглавлено. Однако, среди бумаг арестованных князя Трубецкого найдена странная тетрадь. В ней — не заговор, но… хроника. Хроника того, чего еще не случилось, и того, что было полтора века назад. На полях тетради одна и та же пометка: «Присмотр Государя» или «Глаз Государев». Доставить ли тетрадь в Особую канцелярию?»

Перо остановилось. Человек поднял глаза на портрет Петра Великого, висящий в углу. Ему показалось, или глаза на портрете блеснули, как живые?

— Ваше величество, — прошептал чиновник, — что есть Империя? Собрание земель или… нечто большее?

В ту же секунду в Петропавловском соборе, там, где покоился прах основателя города, дрогнул вечный огонь в лампаде. И время потекло вспять.

Дым стоял коромыслом, но то был не печной дым — дым костров, на которых жгли «воров и изменников». Пахло гарью, кровью и сырой известкой — спешно белили стены после казней.

Царь Петр Алексеевич, высокий, с дергающейся жилкой на виске, стоял у Преображенского приказа. В руке он сжимал топор. Не палаческий, обычный плотницкий. Он только что собственноручно рубил головы стрельцам. Бояре, приглашенные в качестве зрителей, тряслись мелкой дрожью, пряча глаза.

— Боярин Ромодановский! — крикнул Петр, и голос его, высокий и резкий, разнесся по площади. — Сочти, сколько голов сегодня с плеч слетело?

Князь-кесарь Федор Юрьевич, человек с лицом, похожим на топор мясника, вышел вперед:

— Сто восемьдесят две, государь. Не считая тех, что на Красной площади.

— Мало, — Петр сплюнул под ноги. — Крамолу выжигать каленым железом. Они хотели сестру мою Софью на царство посадить? Хотели Русь назад, в темень, в бороды уткнуть?

Он прошелся вдоль строя иноземных офицеров, приглашенных на смотр. Остановился возле молодого шотландца, Патрика Гордона-младшего (сына знаменитого генерала).

— Скажи, Патрик, — Петр перешел на ломаный немецкий, — в вашей Европе как с бунтовщиками поступают?

— Вешают, ваше величество, или четвертуют. Но чаще — ссылают в колонии, — ответил тот, стараясь не смотреть на обезглавленные тела, которые сгружали в телеги, как дрова.

— Ссылают? — Петр усмехнулся, обнажив зубы, которые у него от природы были нехорошими, черноватыми. — Жалостливы вы. У нас — Россия. У нас простор. У нас земля терпит все. И кровь, и слезы. Но бунта — не потерпит.

Он швырнул топор, и тот воткнулся в чурбак, задрожав древком.

Поздно ночью, утомленный плясками в доме Лефорта, Петр сидел один в своей небольшой комнатке, примыкающей к огромному дворцу. На столе перед ним лежала тетрадь. Чистая, в кожаном переплете, с золотым тиснением — подарок саксонского курфюрста.

Петр открыл ее. Обмакнул перо. Вывел неровными, крупными буквами:

«Реестр всему, что я, Петр, для России учинил, и что потомки мои учинить должны. Дабы не забыли. Дабы не свернули с пути»

Он задумался, глядя на пляску свечи в отражении оконного стекла. В стекле ему померещилось лицо — совсем юное, в парике, с глазами усталыми и грустными, в мундире совсем иного, неведомого покроя.

— Кто таков? — спросил Петр шепотом, но отражение исчезло.

Первый указ, что записал Петр в ту ночь, касался не бояр и не армии. Он касался мануфактур. «Железо, парусина да сукно — вот три кита, на коих держава стоять будет». А на последней странице, сам того не осознавая, дрожащей рукой он вывел дату: «1900 год». И зачеркнул.

1709 год. Малороссия. Жара стояла невыносимая. Июньское солнце плавило кирасы драгун и сверкало на штыках пехоты. Петр, в мундире Преображенского полка, простреленном в нескольких местах (пули не задели тела), носился перед строем на маленькой караковой лошади.

— Ребята! — кричал он сиплым, сорванным голосом. — Вы сражаетесь не за Петра, но за Россию, за Отечество!

Он остановился. Напротив, за лощиной, виднелись сине-желтые шведские мундиры. Там стоял Карл XII — безумный викинг на троне, лучший полководец Европы. Петр знал, что в шведском обозе везут носилки с раненым королем. Знал, что у шведов кончился порох. Знал, что Мазепа, вчерашний друг, предал и привел врага на свою землю.

Рядом с Петром стоял Александр Меншиков, сияющий, потный, в голубом мундире.

— Дашка, — тихо спросил Петр, используя домашнее прозвище «Алексашки», — а если мы проиграем? Если швед возьмет Москву?

Меншиков удивился. Царь никогда не спрашивал о поражении.

— Не возьмет, Петр Лексеич. Мы сильнее.

— Не про то я. Я про другое. Если я сейчас лягу, — Петр кивнул на поле, где уже строилась армия, — что станется с делом моим? Бояре вернут Русь в терема? Попы снова запретят курить табак и носить немецкое платье?

Меншиков промолчал. Он не знал ответа.

Бой грянул в два часа пополудни.

Петр не прятался в штабе. Он встал во главе второй линии Новгородского полка, когда шведы прорвали первую. Одна пуля ударила в седло, другая снесла треуголку. Рядом упал знаменосец, и Петр, спешившись, подхватил тяжелое древко с двуглавым орлом.

— За мной!

Дрогнули ли у него руки? Дрожали. Но не от страха. От ярости.

Шведы побежали. Это была не просто победа, это был конец одной эпохи и начало другой. Россия вошла в Европу не просителем, а победителем.

Вечером, сидя в походной палатке, Петр достал заветную тетрадь. Руки тряслись уже от усталости. Он записал:

«Ныне уже совершенно камень во основание Петербурга положен».