Читать книгу: «Горбун», страница 2

За первым столом, у самой двери, сидели трое: три испанца, если судить по их лицам. За следующим столом расположились итальянец со шрамом от лба до подбородка, а напротив него мрачный малый, чей акцент выдавал немецкое происхождение. Третий стол занимал неотесанный с виду малый с растрепанными длинными волосами, произносивший слова с грассирующим бретонским выговором.

Троих испанцев звали Сальдань, Пинто и Пепе по кличке Матадор, все трое были эскримадорес⁶: один из Мурсии, второй из Севильи, третий из Памплоны. Итальянец был браво из Сполето; звали его Джузеппе Фаэнца. Немца звали Штаупиц, низенького бретонца – Жоэль де Жюган. Всех этих мастеров по части фехтования собрал господин де Пейроль, и все они были между собой знакомы.

Мэтр Кокардас и брат Паспуаль шагнули через порог «Адамова яблока», прежде поставив своих скакунов в стойло, и тут же оба отпрянули при виде этой честной компании. Свет в низкий зал поступал через единственное окно, и полумрак усиливало облако табачного дыма. Двое наших друзей сначала разглядели закрученные кверху усы, выделяющиеся на тощих профилях, и висящие на стене шпаги. Но шесть хриплых голосов воскликнули одновременно:

– Мэтр Кокардас!

– Брат Паспуаль!

Восклицания сопровождались ругательствами: на языке Папской области, языке берегов Рейна, кемперско-корантенском, мурсийском, наваррском и андалузском.

Кокардас приложил руку козырьком к глазам.

– Нечистая сила! – воскликнул он. – Todos camaradas!

– Все те же! – перевел Паспуаль, чей голос слегка дрожал.

Паспуаль был от рождения трусом, которого необходимость сделала храбрецом. По любому пустяку кожа его покрывалась мурашками, но в драке он был пострашнее самого дьявола.

Начались рукопожатия, те самые добрые рукопожатия, что причиняют боль фалангам пальцев; похлопывания по плечу – шелковые камзолы терлись друг о друга, соприкасались сукно и поношенный бархат. В костюмах этих авантюристов можно было найти все, что угодно, за исключением чистого белья.

В наши дни учителя фехтования, или, выражаясь их языком, господа преподаватели фехтовального искусства, являются законопослушными гражданами, верными мужьями и хорошими отцами, добросовестно исполняющими свои профессиональные обязанности.

В XVII же веке виртуоз рапиры и шпаги был либо любимцем двора и города, либо бедняком, готовым на все, лишь бы заработать денег, чтобы утолить жажду плохоньким дешевым винцом. Они еще не образовывали единого класса.

Наши знакомые из кабака «Адамово яблоко», возможно, знавали лучшие дни. Но их счастливая звезда скрылась за тучами. Они явно пострадали от одной и той же бури.

До приезда Кокардаса и Паспуаля три различные группы не успели сдружиться между собой. Бретонец не был ни с кем знаком. Немец общался только с итальянцем, а трое испанцев гордо держались особняком. Но Париж уже тогда был столицей изящных искусств. Люди вроде Кокардаса-младшего и Амабля Паспуаля, державшие открытый стол на улице Круа-де-Пти-Шан, за Пале-Роялем, просто обязаны были знать лучших мастеров клинка по всей Европе. Они стали связующим звеном между тремя группами, которые должны были уважать и ценить друг друга. Лед был растоплен, столы сдвинуты, и начались представления по всей форме.

Пошли рассказы о прошлых подвигах, и от этих рассказов волосы вставали дыбом! Шесть шпаг, висевшие на стене, отправили на тот свет больше христианских душ, чем мечи всех палачей Франции и Наварры, вместе взятые.

Бретонец, будь он гуроном, носил бы на поясе две-три дюжины скальпов; итальянца должны были тревожить по ночам двадцать с лишних призраков; немец убил двух гауграфов, трех маркграфов, пятерых рейнграфов и одного ландграфа – сейчас он искал бургграфа.

Но все это были пустяки в сравнении с подвигами троих испанцев, которые запросто могли бы утонуть в крови своих жертв. Пепе Матадор (Убийца) уверял, что меньше чем четверых за раз он не убивает.

Мы не можем сказать ничего более лестного в адрес наших гасконца и нормандца, чем то, что в этой компании головорезов они пользовались всеобщим уважением.

Когда все осушили по первому стакану и пыл хвастовства несколько поостыл, Кокардас сказал:

– А теперь, ребята, поговорим о наших делах.

Они подозвали прислуживающую им девушку, дрожавшую от ужаса в обществе этих людоедов, и велели подать другого вина. Девушка была толстой брюнеткой, слегка косоглазой. Паспуаль уже обратил на нее влюбленный взгляд, даже собрался пойти за ней следом и завязать разговор под предлогом того, что хотел бы получить вино похолоднее, но Кокардас схватил его за ворот.

– Ты обещал смирять свои страсти, приятель, – сердито напомнил он.

Брат Паспуаль с тяжким вздохом сел. Как только вино было принесено, служанку отослали, приказав больше не появляться.

– Ребята, – снова заговорил Кокардас-младший, – мы – я и брат Паспуаль – не ожидали встретить такое изысканное общество здесь, вдали от многолюдных городов, где вам пристало демонстрировать свои таланты…

– Эй! – перебил его браво из Сполето. – А ты знаешь город, где сейчас нужны твои услуги, Кокардас, caro mio?

И все покачали головой с видом людей, чьи добродетели не оценены по достоинству.

Гасконец уже открыл рот, чтобы ответить, но тут брат Паспуаль наступил ему на ногу.

Хотя Кокардас-младший считался старшим в их дуэте, он привык следовать советам своего помощника, человека разумного и осторожного.

– Я знаю, – сказал он, – что нас вызвали…

– Это сделал я, – перебил его Штаупиц.

– В обычных случаях, – снова начал гасконец, – брат Паспуаль и я вдвоем справляемся с любым делом.

– Carajo! – воскликнул Матадор. – Обычно, когда есть я, никого больше не требуется.

Каждый начал развивать эту тему в меру своего красноречия или степени тщеславия; наконец Кокардас заключил:

– Неужто нам придется иметь дело с целой армией?

– Нам, – уточнил Штаупиц, – предстоит иметь дело всего с одним человеком.

Штаупиц состоял при де Пейроле, доверенном человеке принца Филиппа де Гонзага.

Это заявление было встречено громовым хохотом.

Кокардас и Паспуаль хохотали громче всех, но нога нормандца по-прежнему стояла на ступне гасконца. Это означало: «Говорить буду я».

– И как же, – простодушно спросил Паспуаль, – имя этого великана, что сможет драться против восьмерых?

– Каждый из которых – черт побери! – стоит полдюжины хороших бойцов! – уточнил Кокардас.

– Герцог Филипп де Невер, – ответил Штаупиц.

– Но он, по слухам, умирает! – воскликнул Сальдань.

– Страдает отдышкой!

– Переутомлен, сломлен, болен легкими! – закончили остальные.

Кокардас и Паспуаль молчали.

Нормандец медленно покачал головой и отставил свой стакан. Гасконец последовал его примеру.

Их внезапная серьезность не могла не привлечь всеобщего внимания.

– Что с вами? Да что случилось? – посыпалось со всех сторон.

Все заметили, как Кокардас и его помощник молча переглянулись.

– Эй! Какого дьявола это означает? – вскричал ошеломленный Сальдань.

– Можно подумать, – добавил Фаэнца, – что вы хотите выйти из дела.

– Приятели, – серьезно заявил Кокардас, – вы недалеки от истины.

Его голос потонул в гуле возмущения.

– Мы видели Филиппа де Невера в Париже, – терпеливо пояснил Паспуаль. – Он ходил в наш зал. Этот умирающий вас всех изрубит на куски!

– Нас?! – ответил ему возмущенный хор.

И все презрительно пожали плечами.

– Вижу, – сказал Кокардас, обведя присутствующих взглядом, – что вы никогда не слышали об ударе Невера.

Все раскрыли пошире глаза и уши.

– Удар старого мастера Делапальма, – поддержал приятеля Паспуаль, – того самого, что воспитал семерых учеников от Руля до заставы Сент-Оноре.

– Все эти тайные удары – чепуха! – воскликнул Убийца.

– Крепкая нога, острый взгляд, хорошая защита, – вмешался бретонец. – С этим я плевал на ваши секретные удары, как на Всемирный потоп!

– Нечистая сила! – возмущенно заявил Кокардас-младший. – Я считаю, что у меня крепкие ноги, острый взгляд, и в обороне не слаб…

– И я тоже, – вставил Паспуаль.

– Настолько крепкая нога, хорошая оборона и верный глаз, что любой из вас может позавидовать…

– Если хотите, – вкрадчиво предложил Паспуаль, – мы можем это доказать.

– И тем не менее, – продолжил Кокардас, – удар Невера не кажется мне чепухой. Мне его продемонстрировали в моем же зале… Это что-то!

– Мне тоже.

– Удар в лоб, точно между глаз, и три раза подряд…

– Три раза в лоб между глаз!

– И все три раза я не успел даже попытаться его парировать!

Теперь шестеро спадассенов слушали внимательно. Никто больше не смеялся.

– В таком случае, – сказал Сальдань, перекрестившись, – это не тайный удар, это колдовство.

Низенький бретонец опустил руку в карман, где наверняка лежали четки.

– Тот, кто прислал нам вызов, правильно сделал, что собрал нас всех, ребята, – продолжил Кокардас с большей торжественностью. – Вы вот тут говорили об армии, так я бы предпочел иметь дело с армией. Поверьте мне, лишь один человек способен противостоять Филиппу де Неверу в бою на шпагах.

– И кто этот человек? – спросили шесть голосов одновременно.

– Маленький Парижанин, – ответил Кокардас.

– А, этот! – воскликнул Паспуаль с неожиданным восторгом. – Это настоящий дьявол! Маленький Парижанин!

– Маленький Парижанин? – пронеслось по кругу. – А имя у вашего парижанина есть?

– Имя его, мэтры, вы хорошо знаете: его зовут шевалье де Лагардер.

Похоже, все головорезы и впрямь знали это имя, потому что наступила полная тишина.

– Я с ним ни разу не встречался, – произнес наконец Сальдань.

– Тем лучше, приятель, – заметил гасконец. – Он не любит людей вроде тебя.

– Это тот, кого называют красавчик Лагардер? – спросил Пинто.

– Это тот, – добавил, понизив голос, Фаэнца, – кто убил троих фламандцев под стенами Санлиса?

– Это тот, – начал Жоэль де Жюган, – который…

Но Кокардас перебил его, напыщенным тоном произнеся следующие слова:

– Лагардер на свете только один!

Глава 3
Три Филиппа

Единственное окно низкого зала кабачка «Адамово яблоко» выходило на ведущий к рвам Келюса своего рода бруствер, засаженный буками. Пригодная для повозок дорога рассекала лес и вела к дощатому мосту, переброшенному через ров, который был очень глубоким и широким. Ров охватывал замок с трех сторон и обрывался в пустоту над Ашазом.

С тех пор как стены, призванные удерживать воду, разрушили, ров высох сам по себе, и земля его ежегодно давала по два великолепных урожая сена, предназначенного для конюшен господина.

Второй урожай был только что скошен. С того места, где сидели восемь головорезов, были видны косари, складывавшие сено в скирды под мостом.

Если не считать отсутствия воды, ров остался целым. Внутренний его край круто поднимался до бруствера.

В нем была единственная брешь, предназначенная для проезда телег с сеном. Она вела к дороге, проходившей как раз перед окном кабачка.

Вся стена, начиная со рва, была прорезана многочисленными бойницами, но человек мог войти лишь в одно окно – низкое, расположенное под могучим мостом, давным-давно заменившим подъемный. Окно это было забрано решеткой и толстыми ставнями. Через него воздух и свет поступали в баню замка Келюс – большую подземную залу, сохранявшую остатки великолепия. Общеизвестно, что в Средние века, особенно на юге Франции, бани устраивали с большой роскошью.

Куранты на донжоне пробили три часа. В конце концов, грозного бойца, которого называли красавчиком Лагарде-ром, поблизости не наблюдалось, и ждали не его; так что мастера по части фехтования, когда прошло первое замешательство, вновь принялись бахвалиться.

– Знаешь, что я тебе скажу, дружище Кокардас, – воскликнул Сальдань. – Я готов дать десять пистолей лишь за то, чтобы посмотреть на твоего шевалье де Лагардера.

– Со шпагой в руке? – уточнил гасконец, сделав большой глоток вина и щелкнув языком. – Ну что ж, – добавил он совершенно серьезным тоном, – желаю тебе быть в этот день в хорошей форме и поручить себя милосердию Божию!

Сальдань сдвинул шляпу набекрень. До сих пор еще ни один противник его даже не поцарапал: просто чудо! Похоже, вот-вот должна была начаться драка, но тут Штаупиц, стоявший у окна, воскликнул:

– Всё, парни, угомонитесь! Вот господин де Пейроль, доверенное лицо принца Гонзага.

И действительно, тот ехал по брустверу верхом на лошади.

– Мы слишком много болтали, – быстро произнес Паспуаль, – но ничего дельного не сказали. Невер с его тайным ударом стоит своего веса в золоте, приятели, вот что вы должны знать. Хотите на одном деле сколотить себе состояние?

Нет нужды приводить ответ товарищей Паспуаля. А он продолжил:

– Если хотите, предоставьте действовать мэтру Кокардасу и мне. Что бы мы ни говорили Пейролю, поддерживайте нас.

– Договорились! – воскликнули остальные хором.

– По крайней мере, – закончил брат Паспуаль, садясь, – тем, кого не продырявит шпага Невера, будет на что заказывать мессы за упокой убитых.

Вошел Пейроль.

Он первым снял свой шерстяной колпак, и сделал это весьма церемонно. Остальные ответили на приветствие.

Под мышкой у Пейроля был увесистый мешок с серебром. Он бросил его на стол со словами:

– Держите, храбрецы, вот ваша плата! – Потом, пересчитав их взглядом, он произнес: – В добрый час, рад, что все в сборе! Я скажу несколько слов о том, что вам предстоит сделать.

– Мы слушаем, мой добрый господин де Пейроль, – заявил Кокардас, поставив на стол локти. – Слушаем внимательно!

Остальные повторили:

– Мы слушаем.

Пейроль принял позу оратора.

– Сегодня, – сказал он, – около восьми часов вечера по дороге, которую вы видите за окном, приедет мужчина. Он будет верхом; спустившись через брешь в ров, он привяжет коня к опоре моста. Смотрите, видите вон там, под мостом, низкое окно, закрытое дубовыми ставнями?

– Отлично видим, мой добрый господин де Пейроль, – ответил Кокардас. – Еще бы! Мы же не слепые.

– Мужчина подойдет к окну…

– В этот момент мы на него и навалимся?

– Вежливо подойдете, – перебил Пейроль со зловещей усмешкой. – И заработаете ваши деньги.

– Клянусь головой Господней! – воскликнул Кокардас. – Милейший господин де Пейроль умеет пошутить!

– Договорились?

– Конечно; но вы, полагаю, еще не покидаете нас?

– Добрые мои друзья, я спешу, – проговорил Пейроль, уже делая движение к выходу.

– Как! – воскликнул гасконец. – Вы не сообщите нам имя того, кого мы должны… к кому мы должны подойти?

– Его имя вас не касается.

Кокардас подмигнул; тут же в группе головорезов поднялся недовольный ропот. Особенно задетым чувствовал себя Паспуаль.

– Вы даже не скажете, – продолжил Кокардас, – на какого благородного сеньора нам придется работать?

Пейроль остановился, чтобы взглянуть на него. На его вытянутом лице мелькнула тревога.

– Какая вам разница? – спросил он, стараясь принять высокомерный вид.

– Разница очень большая, мой добрый господин де Пейроль.

– Вам же платят!

– Возможно, мы считаем плату недостаточно высокой, мой добрый господин де Пейроль.

– Что это значит, дружок?

Кокардас встал, все остальные последовали его примеру.

– Клянусь головой Господней, мы хотели бы, – сказал он, резко сменив тон, – поговорить откровенно. Мы все здесь учителя фехтования и, следовательно, дворяне. А я, как вы знаете, гасконец, к тому же из Прованса! Наши шпаги, – и он похлопал по своей, с которой не расставался, – наши шпаги должны понять, что им предстоит делать.

– Вот так! – подхватил брат Паспуаль, куртуазно подставляя доверенному лицу Филиппа де Гонзага табурет.

Пейроль на мгновение заколебался.

– Храбрецы, – заговорил он, – поскольку вам так хочется знать, вы вполне могли бы догадаться. Кому принадлежит этот замок?

– Господину маркизу де Келюсу, кровь Христова! Доброму сеньору, чьи жены не доживают до старости. Это замок Келюса Засова. И что с того?

– Черт возьми, о чем тут еще думать! – добродушно произнес Пейроль. – Вы работаете на господина маркиза де Келюса.

– Ребята, вы в это верите? – с ухмылкой спросил Кокардас.

– Нет, – ответил брат Паспуаль.

– Нет, – послушно повторили остальные.

Впалые щеки Пейроля немного порозовели.

– Как вы смеете, негодяи! – воскликнул он.

– Потише! – перебил его гасконец. – Мои добрые друзья недовольны… Следите за своей речью! Давайте лучше поговорим спокойно, как приличные люди. Если я правильно понимаю, факты таковы: господин маркиз де Келюс узнал, что некий красавчик дворянин время от времени проникает по ночам в его замок через то низкое окошко. Так?

– Да, – подтвердил Пейроль.

– Он знает, что мадемуазель Аврора де Келюс, его дочь, любит этого дворянина…

– Все именно так, – подтвердил верный слуга Гонзага.

– Вы сами это сказали, господин де Пейроль! Значит, вы так объясняете причину нашего сбора в «Адамовом яблоке»? Иные могли бы счесть ваше объяснение правдоподобным, но у меня есть свои причины не верить ему. Вы не сказали нам правды, господин де Пейроль.

– Дьявол! – вскипел тот. – Какая наглость!

Но его голос был заглушен криками забияк:

– Говори, Кокардас! Говори! Говори!

Гасконец не заставил себя упрашивать.

– Во-первых, – сказал он, – мои друзья, как и я, знают, что этот ночной гость, порученный заботам наших шпаг, ни больше ни меньше, как принц…

– Принц! – произнес Пейроль, пожимая плечами.

Кокардас продолжал:

– Принц Филипп Лотарингский, герцог де Невер.

– Значит, вам известно больше, чем мне, вот и все! – заявил Пейроль.

– Нет, клянусь головой Господней! Это не все. Есть еще кое-что, чего мои благородные друзья, возможно, не знают. Аврора де Келюс не любовница господина де Невера.

– А!.. – вскричал доверенный человек Гонзага.

– Она его жена! – решительным тоном договорил гасконец.

Пейроль побледнел и пробормотал:

– А ты откуда знаешь?

– Знаю, и это главное. А откуда и как – не важно. А сейчас докажу, что знаю и кое-что еще. Тайный брак был заключен почти четыре года назад в часовне замка Келюса, и, если меня не ввели в заблуждение, вы и ваш благородный хозяин… – Он прервался, чтобы насмешливо снять шляпу, и закончил: – Вы были свидетелем, господин де Пейроль.

Тот больше не отпирался.

– Ну и к чему вы клоните, рассказывая эти сплетни? – только и спросил он.

– К тому, – ответил гасконец, – чтобы узнать имя блистательного хозяина, которому мы послужим этой ночью.

– Невер женился на дочери против воли ее отца, – сказал Пейроль. – Господин де Келюс мстит. Что может быть проще?

– Ничего не было бы проще, если бы милейший Засов знал о том, что готовится. Но вы оказались очень скромны. Господину де Келюсу ничего не известно… Клянусь головой Господней! Старик ни за что не упустил бы самой блестящей партии во всей Франции! Все давным-давно уладилось бы, если бы господин де Невер сказал старику: «Король Людовик хочет женить меня на мадемуазель Савойской, своей племяннице; я же этого не хочу, я тайно обвенчан с вашей дочерью». Но репутация Келюса Засова напугала бедного принца. Он боится за свою жену, которую обожает…

– Вывод? – перебил Пейроль.

– Вывод: мы работаем не на господина де Келюса.

– Это ясно! – вставил Паспуаль.

– Как день! – подхватил хор.

– А на кого же, по-вашему, вы работаете?

– На кого! Кровь Христова! На кого? Знаете историю трех Филиппов? Нет? Так я вам ее расскажу в двух словах. Эти сеньоры происходят из благороднейших домов, черт возьми! Один – Филипп Мантуанский, принц де Гонзаг, ваш хозяин, господин де Пейроль, разорившийся принц, осаждаемый кредиторами, готовый продаться хоть самому дьяволу, лишь бы тот дал хорошую цену; второй – Филипп де Невер, которого мы ждем; третий – Филипп Французский, герцог де Шартр. Право же, все трое красивы, молоды и великолепны! Так вот, постарайтесь представить себе самую крепкую, самую героическую, самую невозможную дружбу, и вы получите лишь слабое представление о взаимной привязанности, которую питают друг к другу три Филиппа. Вот что говорят в Париже. Если не возражаете, оставим в стороне племянника короля. Поговорим лишь о Невере и Гонзаге, этих Пифии и Дамоне⁷.

– Смерть Христова! – воскликнул Пейроль. – Не собираетесь ли вы обвинить Дамона в желании убить Пифия!

– Вот еще! – ответил гасконец. – Настоящий Дамон спокойно жил во времена Дионисия, тирана Сиракуз; а настоящий Пифий не имел шестисот тысяч экю дохода.

– А наш Дамон, – вставил тут Паспуаль, – является ближайшим наследником Пифия.

– Вот видите, милейший господин де Пейроль, – продолжал Кокардас, – как это меняет суть дела; добавлю, что настоящий Пифий не имел такой очаровательной возлюбленной, как Аврора де Келюс, а настоящий Дамон не был влюблен в красавицу, точнее, в ее приданое.

– Вот так! – насмешливо заключил брат Паспуаль.

Кокардас взял свой стакан и наполнил его вином.

– Господа, – провозгласил он, – за здоровье Дамона… Я хочу сказать, Гонзага, который завтра же получил бы шестьсот тысяч экю дохода, мадемуазель де Келюс и ее приданое, если бы Пифий… я хочу сказать Невер, этой ночью расстался бы с жизнью!

– За здоровье принца Дамона де Гонзага! – воскликнули все спадассены во главе с Паспуалем.

– Ну, что вы скажете на это, господин де Пейроль? – торжествующе добавил Кокардас.

– Выдумки! – пробурчал доверенный человек Гонзага. – Ложь!

– Это резкое слово. Пусть нас рассудят мои доблестные друзья. Я беру их в свидетели.

– Ты сказал правду, гасконец, ты сказал правду! – послышалось от стола.

– Принц Филипп де Гонзаг, – заявил Пейроль, пытавшийся сохранить некоторое внешнее достоинство, – занимает слишком высокое положение, чтобы я стал опровергать подобные гнусные измышления.

– Тогда, – перебил его Кокардас, – присядьте, мой добрый господин де Пейроль.

И поскольку посланец Гонзага сопротивлялся, он силой усадил его на табурет и строго сказал:

– Мы сейчас поговорим о еще больших гнусностях. Паспуаль?

– Кокардас! – отозвался нормандец.

– Поскольку господин де Пейроль не сдается, твой черед его убеждать, приятель!

Нормандец покраснел до ушей и потупил глаза.

– Я… это… – пробормотал он, – не умею говорить на публике…

– Постарайся! – приказал мэтр Кокардас, подкручивая усы. – Эти господа извинят твою неопытность и молодость.

– Полагаюсь на их снисходительность, – прошептал робкий Паспуаль.

И голосом девушки, отвечающей урок катехизиса, достойный помощник учителя фехтования начал:

– Господин де Пейроль совершенно прав, считая своего хозяина безупречным дворянином. Вот одна деталь, которая стала мне известна; я не вижу здесь никакого подвоха, но злонамеренные умы могли бы рассудить иначе. Три Филиппа вели развеселую жизнь, такую развеселую, что король Людовик пригрозил выслать племянника в его владения… Года два-три назад я состоял на службе одного итальянского доктора, ученика великого Экзили, по имени Пьер Гарба.

– Пьетро Гарба и Гаэта! – поправил Фаэнца. – Я его знал. Тот еще мерзавец!

Брат Паспуаль добродушно улыбнулся.

– Это был порядочный человек, – снова заговорил он, – спокойный, глубоко религиозный, ученый, как самые толстые книги. Его работой было составление целебных снадобий, которые он именовал элексиром долгой жизни.

Спадассены дружно расхохотались.

– Нечистая сила! – воскликнул Кокардас. – Да ты прирожденный рассказчик! Валяй дальше!

Де Пейроль вытер вспотевший лоб.

– Принц Филипп де Гонзаг, – продолжил Паспуаль, – очень часто навещал добрейшего Пьера Гарбу.

– Потише! – невольно перебил его конфидент принца.

– Погромче! – воскликнули остальные.

Все это их безмерно веселило, тем более что за данным разговором маячило увеличение вознаграждения.

– Говори, Паспуаль, говори, говори! – требовали они, сжимая круг.

И Кокардас, погладив своего помощника по голове, с чисто отцовской интонацией произнес:

– Молодец, у тебя отлично получается, клянусь головой Господней!

– Мне неприятно, – вновь заговорил брат Паспуаль, – повторять то, что, кажется, не нравится господину де Пейролю; но факт остается фактом – принц де Гонзаг очень часто заходил к Гарбе, очевидно поучиться. Как раз в то время у молодого герцога де Невера появилась общая слабость.

– Клевета! – вскричал Пейроль. – Гнусная клевета!

– Кого же я обвинил, уважаемый? – простодушно осведомился Паспуаль.

И, поскольку доверенное лицо принца де Гонзага прикусил губу до крови, Кокардас констатировал:

– Добрейший господин де Пейроль сбавил спесь.

Тот резко поднялся.

– Полагаю, вы позволите мне уйти! – произнес он, едва сдерживая гнев.

– Конечно, – ответил гасконец, который смеялся от души. – Даже проводим до замка. Милейший Засов небось уже закончил сиесту; вот мы с ним и объяснимся.

Пейроль упал на табурет. Его лицо приобрело зеленоватый оттенок. Безжалостный Кокардас протянул ему стакан.

– Выпейте, вам станет лучше, – посоветовал он. – Мне кажется, вам как-то не по себе. Выпейте глоточек. Не хотите? Тогда успокойтесь и дайте высказаться этому ловкачу нормандцу, который излагает дело лучше, чем адвокат Верховного суда.

Брат Паспуаль с признательностью поклонился своему старшему товарищу и вновь заговорил:

– Повсюду пошли разговоры: «Бедняга Невер умирает». Двор и город всерьез забеспокоились. Ведь Лотарингский дом такой знатный! Сам король справлялся о его самочувствии; Филипп, герцог де Шартр, был безутешен.

– Еще более безутешным, – перебил его Пейроль, сумевший придать своему голосу особенную проникновенность, – был Филипп, принц де Гонзаг!

– Боже меня упаси спорить с вами! – заявил Паспуаль, чье добродушие могло бы служить примером всем спорящим. – Я верю, что принц Филипп де Гонзаг очень печалился; доказательство тому – его ежевечерние визиты к мэтру Гарбе, к которому он ходил переодетым в лакейское платье и постоянно повторял с видом полного отчаяния: «Как же долго, доктор, как же долго!»

В низкой зале «Адамова яблока» собрались одни убийцы, но и те содрогнулись. У всех по жилам пробежал холодок. Кокардас с силой саданул кулачищем по столу. Пейроль опустил голову и промолчал.

– Однажды вечером, – продолжал брат Паспуаль, словно помимо воли понизивший голос, – Филипп де Гонзаг пришел пораньше. Гарба измерил у него пульс; у него был жар. «Вы выиграли слишком много денег», – сказал Гарба, который его хорошо знал. Гонзаг рассмеялся и ответил: «Просадил две тысячи пистолей». И тут же добавил: «Невер хотел сегодня заехать в зал потренироваться в фехтовании, но не смог удержать в руке шпагу». – «В таком случае, – прошептал доктор Гарба, – это конец. Возможно, завтра…» Но, – поспешил добавиль Паспуаль почти веселым тоном, – в последующие дни все пошло совсем по-другому. Как раз назавтра Филипп, герцог де Шартр, посадил Невера в свою карету и – гони, кучер, в Турень! Его высочество увез Невера в свои владения. Поскольку Гарбы там не было, Неверу полегчало. Оттуда, в поисках солнца, тепла, жизни, он отправился к Средиземному морю и уехал в Неаполитанское королевство. Филипп де Гонзаг зашел к моему доброму хозяину и велел ему отправиться в те же края. В ту печальную ночь я как раз укладывал ему вещи, когда его перегонный куб взорвался. Бедный доктор Гарба умер, вдохнув пары своего эликсира долгой жизни!

– О, честный итальянец! – воскликнули все.

– Да, лично я его сильно жалел, – простодушно признался Паспуаль. – Вот и конец моей истории. Невер отсутствовал во Франции полтора года. Когда же он вернулся ко двору, все изумились: Невер помолодел на десять лет! Невер стал сильным, ловким, неутомимым! Короче, вы все знаете, что сегодня Невер – первая шпага в мире после красавчика Лагардера.

Брат Паспуаль замолчал и скромно потупился, а Кокардас заключил:

– Потому-то господин де Гонзаг и счел необходимым собрать восемь отличных фехтовальщиков, чтобы справиться с ним одним… Нечистая сила!

Наступило молчание. Нарушил его де Пейроль.

– И к чему была вся эта болтовня? К тому, чтобы увеличить плату?

– Во-первых, увеличить намного, – отозвался гасконец. – По правде говоря, нельзя брать одну цену с отца, мстящего за честь дочери, и с Дамона, желающего пораньше получить наследство Пифия.

– Чего вы просите?

– Утроить сумму.

– Хорошо, – согласился Пейроль без колебаний.

– Во-вторых, после дела мы все будем приняты на службу в дом Гонзага.

– Хорошо, – подтвердил уполномоченный принца.

– В-третьих…

– Вы слишком много просите… – начал Пейроль.

– Ай-ай-ай! – воскликнул Кокардас, обращаясь к Паспуалю. – Он считает, что мы просим слишком много!

– Будем справедливы! – примирительно сказал его помощник. – Вдруг племянник короля захочет отомстить за друга, тогда…

– В этом случае, – перебил Пейроль, – мы уедем за границу. Гонзаг выкупит свои владения в Италии, и мы будем там в безопасности.

Кокардас посоветовался взглядом сначала с братом Паспуалем, потом с остальными сообщниками.

– Договорились, – объявил он.

Пейроль протянул ему руку.

Гасконец не пожал ее, а похлопал по своей шпаге и добавил:

– Вот гарант, который ручается за вас, мой добрый господин де Пейроль. Так что не пытайтесь нас обмануть!

Пейроль, наконец получивший свободу, пошел к двери.

– Если вы его упустите, – сказал он с порога, – не получите ничего.

– Это само собой разумеется; можете не беспокоиться, мой добрый господин де Пейроль!

Уход доверенного человека принца де Гонзага сопровождался громким хохотом, а потом восемь веселых голосов заорали в унисон:

– Вина! Вина!