Читать книгу: «Волк Михалыч и Волчица Павловна»
Сказка первая. Волк Михалыч и Три поросенка
Жили были Волк Михалыч и Волчица Павловна. И было у них трое волчат. Жили они под корягой старой сосны в уютном логове с видом на цветочную полянку, где было много зеленой сочной травки, а в ней – много земляники, а вокруг полянки в лесу было много черники, а на веточках елочек было много шишек со вкусными орешками. А на дубах-колдунах было много вкусных желудей. А под деревьями было много вкусных грибочков.
Так что немудрено, что мимо их полянки то и дело прыгали зайчики, которые кушали ягодки, бегали свинки с поросятами, которые причмокивая трескали желуди и орешки, скакали козочки, которые ели сочную травку и мягкие листики молодых деревьев, топотали колючие ежики, собирая грибочки, шмыгали юркие мышки-норушки, выискивая, что упало на землю с кустиков и деревьев, колосков и травок.
И всех их ловили Волк Михалыч и Волчица Павловна, чтобы порадовать ужином своих милых деток. То зайчика принесет Михалыч, и приготовит сочное волканское рагу. То Павловна притащит в зубах козочку-косулечку, и соорудит для семейства знатное асадо де лобо, украсив его земляникой и кедровыми орешками. То вместе они приволокут тушу крупного поросенка, который был хорошо упитан, да плохо воспитан (потому как что возьмешь с него, если мама – свинья свиньей), а потому убежит из-под рыла своего папы Секача Матвеича, и будет резвиться в летних лужицах, извазюкиваться в ягодном повидле и радостно хрюкать, нежась на солнышке, пока его не поймают хозяйственные волк с волчицей. Из такого негодника много чего можно приготовить, скажет тогда Михалыч. Из задних ножек – хамон и прошутто, из передних ножек и пятачка – холодец, из вырезки – вкусный шашлык, из потрошков – копченую колбаску. Просто объядение!
Но вот настали холода, пропали ягодки, опали листики, пожухла травка, раскисли и стали невкусными и неполезными грибочки. И выпал снег. Перестали бегать по полянке зайчики и белочки, ежики и мышки, козочки и свинки. Все сидят по норкам, домикам, пещеркам, хаткам и дуплам.
Доели Михалыч, Павловна и их детки-волчатки хамон и прошутто, холодец и колбаску. А впереди Новый Год, и надо елку наряжать, а какой праздник, когда на стол поставить нечего – одни косточки остались от всех запасов, а с косточек застолья не получится.
– Иди, Михалыч, принеси в дом какой-никакой еды, – сказала волку его волчица, – а то дети твои голодные, да и у меня в животе урчит.
Пошел Волк Михалыч на восточную окраину Дремучего Леса. Там, слышал он, живут три поросенка: Сеня, Федя и Дадон. Вышел он на первую полянку, смотрит: стоит домик соломенный, крыша соломенная, дверь соломенная, а перед дверью на соломенной завалинке сидит поросенок Сеня и соломинку в зубах жует. Обрадовался Волк Михалыч, подбегает к поросенку, хочет его схватить, а поросенок юркий – юрк в домик, и дверь захлопнул.
Рассердился Волк Михалыч, набрал в легкие воздуха, да ка-ак дунет! Вся солома с домика облетела, и дверь соломенная вся разлезлась, остался поросенок стоять, а домика вокруг него и нету. Только в зубах соломинка торчит. Схватил Волк Михалыч поросенка за хвостик, но тот вырвался и побежал-побежал по тропинке дальше от своего домика. Михалыч за ним не отстает. Выбежали они на другую полянку, глядь – стоит там домик из веточек, крыша из веточек, дверь из веточек, а перед дверью сидит поросенок Федя и веточку в зубах жует. Подбежал к нему поросенок Сеня, юркнули они оба в домик и дверь перед носом Михалыча и захлопнули.
Рассердился Волк Михалыч пуще прежнего. Набрал в легкие еще больше воздуха, да ка-а-ак дунет-подунет! Все веточки с домика посыпались, дверь рассыпалась, и стоят два поросенка среди груды веточек, и у одного в зубах соломинка, а у второго веточка.
Схватил Михалыч одного поросенка за хвостик, а второго за ушко, но вырвались они и ну бежать! По тропинке дальше от домика. Михалыч за ними не отстает. Выбежали они на третью полянку, глядь – стоит там домик каменный, труба на крыше кирпичная, крыша выстелена черепицей глиняной, а дверь у домика дубовая. И перед дверью сидит поросенок Дадон и пиво пьет с раками. Юркнули три поросенка за дверь, засов задвинули – не достать Волку Михалычу их теперь.
Попробовал Михалыч дунуть: три раза дул-подул, хоть бы домику хны: ни один камушек не пошевелился. Попробовал Михалыч через окошко залезть – да решетка на окошке железная, не пролезет в дырку голова. Попробовал через трубу в дымоход спуститься – только в саже измазался, да кипятком ошпарился, что в котле булькал на огне горячем. Пришлось возвращаться Михалычу домой с тем, что есть: двумя хвостиками поросячьими и ушком одним. Посмотрела Павловна на его добычу и только головой покачала: этого только червячка заморить хватит, да и то если бульон жиденький сварить, а праздник с хвостиками и ушком – это одно издевательство.
Рассказал ей Волк Михалыч, как было дело, смягчилась тогда Волчица, не стала его бранить. Пошли, говорит, вместе сходим к этому домику, глядишь, вдвоем что-нибудь и придумаем. Наказала Павловна волчатам никому дверь не открывать, и пошли они с Михалычем вместе к поросячьему домику каменному. Выглянули из-за кустиков, осмотрела Волчица внимательно все как есть, и говорит: поступим так, Михалыч. Твой голос они уже запомнили, так что не поверят, в кого бы ты ни переоделся. А меня еще не знают. Да и голос у меня потоньше. Я переоденусь овечкой, и побегу к домику, жалобно крича и стеная. А ты за мной поодаль беги и рычи на весь лес: стой овечка, я тебя съем! Если откроют поросята, я к ним в дом заскочу, тут-то им и конец придет. А если не откроют – ты меня хватай и в лес тащи. Потом еще что-нибудь придумаем.
И вот, сидят поросята в домике, смотрят в окошко и видят: выбегает из Дремучего Леса невинная белая овечка и тоненьким голоском кричит: Беее! Меее! Спасииите! Помогииите! Волк Михалыч за мной бежит, съесть меня хочет!
И правда: вдали из леса показалась страшная морда Волка Михалыча. А овечка уже у двери стоит, дрожью дрожит, и копытцами в дверь дубовую тарабанит: пустииите меня, спасиииите меня!
Сеня, самый жирный из поросят, потому что он ведь не работал, домик свой соломенный на скору руку соорудил и жрал всю осень желуди да в грязи валялся, теперь как лист осиновый дрожит, соломку жует и говорит: не будем ее пускать, а то мы дверь откроем, а Волк Михалыч к нам и ворвется!
Федя, тоже жирный, потому что он только самую чуточку поработал, из веточек домик сплел, а потом тоже желуди жрал, говорит: да и пусть Михалыч овечку жрет, глядишь, нажрется, и на нас охотиться перестанет!
И только Дадон, который все лето и всю осень этот домик строил, а потому поджарый был и крепкий, умный и добрый, сказал: нет, нельзя овечку злому волку оставлять, пустим ее, у нас место есть! И хотя жирные братцы его отговаривали, пошел он к двери и отодвинул засов. Ворвалась в дверь Волчица Павловна, и закричала: Ага! Я под дверью стояла и все-превсе слышала! Вы, жирные поросята, свиньи вы, вот вы кто. И не будет вам пощады от меня и Волка Михалыча. А ты, Дадон, хоть и поросенок, но с понятиями, потому живи спокойно, выдадим тебе паспорт, и никакие хищники тебя в нашем лесу не тронут. На то воля моя и Волка Михалыча.
Тут и Михалыч в дверь вбежал, а в руках у него огромный мешок. Схватили они с Павловной двух жирных поросят, посадили в мешок и отнесли на свою полянку. Из Сени сделали замечательное новогоднее угощение, а Федю закопали в снегу под наряженной елочкой – чтобы до весны волчат борщиками да солянками баловать. Вот и сказке конец, а кто слушал – молодец.
Сказка вторая. Сватовство медведя Фроловича
Жили-были Волк Михалыч и Волчица Павловна. И было у них трое волчат. Однажды по весне пошел Волк Михалыч обходить свой лес, чтобы выяснить, как население зиму перезимовало. Ведь не просто так волки в лесу живут: они за порядком следят. Если какая зверушка лесная ленится, зубы по утрам не чистит, лапки не моет, зарядку по утрам не делает, уроки не учит, школу прогуливает, взрослых не слушается – тех Михалыч хвать за шкирку и тащит к себе на полянку, а там они с Волчицей Павловной из него обед готовят. Ну или завтрак. Или ужин. И волчаток своих кормят, и себя не забывают. Или другой вариант: если зверушка подличает, еду у братьев ворует, обманывает близких, обижает их, плохими словами обзывает, грязью кидается, дерется почем зря – то сами единоплеменники идут к Михалычу и просят хулигана приструнить. Михалыч хвать его – и тоже на полянку. А там снова-сызнова: завтрак, обед или ужин. А иного закоптят, засолят или просто закопают, чтобы в голодную зиму было чем червячка заморить. Другой момент: если зверушка из чужого леса приехала, порядков здешних не знает, ведет себя неправильно, то ей сначала предупреждение Михалыч выносит. Если вняла – выдает ей Михалыч паспорт, и живет зверушка в Лесу тихо-мирно-благородно. Строит домик, собирает грибы-ягодки, травки-муравки, шишечки-иголочки. А если не вняла – опять же, завтрак обед или ужин. Иной раз столько дичи Михалыч так набьет, что приходится пир закатывать и друзей звать: Медведя Фроловича, Тигра Анпилоевича, Гиену Андреевну, Лису Патрикеевну, Сову Аркадьевну и Рысь Николаевну. Сядут они тогда на полянке у Волка Михалыча, сам Михалыч во главе стола, а Павловна им закуски выносит и улыбается, а потом рядом садится, и приступают друзья к еде-выпивке. Поэтому друзья у Михалыча всегда водились, и никогда слова дурного про Михалыча, его волчицу и волчат, не говорили. И если нужда приходила – то и они тут как тут, всегда помогут или советом подсобят.
Ну так вот. Пошел Волк Михалыч по весне лес обходить. Где гнездышко птичкам на веточках подправит, где забор у бобров-мужичков чуркой подопрет (чтоб не упал раньше времени), где старушке-пеструшке дров наколет. Ведь ежели помрут все звери, то и самим волкам в лесу не прожить. Зашел Михалыч в лесной госпиталь, узнал у Дятла Антоновича, нет ли смертельных больных и прочих нулевых пациентов, кого скушать надо поскорее. Дятел крылья развел: нету, Михалыч, мол, таких. Кого зимой еще закопали, а кто еще выкарабкается, глядишь. Кивнул Михалыч и дальше пошел.
Вот проходит он мимо берлоги Медведя Фроловича, а тот как раз со спячки проснулся и зубы чистит у заячьего зеркальца, что на березе висит.
– Привет, Фролович! – кричит ему Михалыч. – Как перезимовал? Сильно голодный?
– Здоров, Михалыч! – отвечает ему Фролович. – Как видишь, жив я, хоть брюхо к попе и прилипло, но надо сначала зубы почистить. Я же свататься иду.
– Ого, Фролович, ну желаю тебе удачи на семейном поприще!
– Удачи, Михалыч, мало тут будет. Я ж свататься иду к Медведице Матрене, а у ней требование суровое. Не уверен даже, что сумею совладать с ним.
– Интересно, Фролович, какое же у Матрены требование?
– А вот какое. Я, говорит, только за того замуж выйду Медведя, который мне в драке уступит, и сколь не буду трепать его, пасть свою поганую на меня не раскроет.
– Эк она вас, женихов. Ты потому зубы начищаешь, чтоб дыхание приятное было?
– И то правда… – вздохнул Фролович. – Только ведь очень это сложно, в драке ей не уступить. Как начнет она трепать, так поневоле пасть раскроешь, да лапой со всей дури врежешь. Уже не первый год к ней медведи сватаются, и ни одному не удалось утерпеть.
– А пошли, Фролович, к моей Волчице Павловне, – говорит Волк Михалыч. – Она у меня женщина умная, мудрая, глядишь, и придумает, как твоему горю помочь.
Пришли они к логову Волка Михалыча и Волчицы Павловны, что на Лесной Поляне, тут Волк Михалыч и кричит:
– Эй, Павловна, выходи, любовь моя, тут Медведю Фроловичу помощь требуется добрым словом да мудрым советом!
Вышла из логова Павловна, фартук развязывая, да на веточку вешая, кивнула солидно Медведю, улыбнулась мужу и говорит:
– Здрав будь, Медведь Фролович, рассказывай свою кручину-печаль.
– Да вот, Павловна, свататься я собрался, да не на ком-нибудь, а на самой Медведице Матрене. Зубы почистил, а все равно боязно: как мне ее условие суровое выполнить? Надо в драке весенней пасть на нее не разинуть и лапой ее не двинуть, как бы она меня ни трепала.
– Хм, – нахмурилась Павловна. – Любишь ее?
– Отож, люблю, – кивнул Фролович. – Да только ведь и с осени не жрамши ничего, раздражителен я. Могу не удержаться.
– Что верно, то верно, – вздыхает Павловна. – А и наесться сейчас тебе не выход: ведь сама то Матрена тоже, небось, со спячки, тоже раздражена, тоже голодна. Придешь ты сытый, она и рассердится, что не угостил ее раньше, чем сам наелся. Вот что, – повернулась она к Михалычу. – Надевай-ка ты, муж мой, Волк Михалыч, нашу родовую шапку-бобруйку, в ней секретное есть чародейство. Один раз в сорок дней может она волка превратить на сорок минут в другое животное. Сегодня как раз сорок дней прошло с тех пор, как я невинной овечкой с ее помощью обращалась. Как подойдете к дому Матрены, ты тройное сальто-мортале сделай, и подумай что-нибудь по-медвежьему, и станешь ты вылитый Медведь Фролович, только худой со спячки – как раз сытый ты за худого него сойдешь. Зайдешь к Матрене и посватаешься. Станет она тебя лапой бить, когтями драть да зубами грызть. А ты крепись, под пиджак надень кольчугу свою железную, а под шапку-бобруйку – шлем булатный. А как устанет Матрена тебя бить, так ты и падай, как будто замертво. Побежит Матрена воды в бадейку налить, чтоб тебя окатить из нее, тут Фролович на твое место и ляжет.
Так они и сделали. Подошли к берлоге Медведицы Матрены, сделал Волк Михалыч тройное сальто-мортале (еле сумел шлем да шапку на голове удержать, чтобы не свалились) и обратился медведем. Худым, жалким – но гордым Фроловичем.
Зашел Михалыч на двор и зарычал:
– Эй, Матрена Никитична, я Медведь Фролович, к тебе свататься пришел!
Матрена вышла из берлоги и говорит:
– А готов ли ты, Фролович, мое условие выполнить?
– Готов, Никитична!
Налетела тут Матрена на Михалыча, стала его лапой бить, зубами грызть, когтями драть. А Михалыч стоит, челюсти сжал, и ни звука. Устала Матрена – все ж со спячки, голодная – и тут Михалыч брык на бочок, будто помер. Испугалась Матрена, побежала в берлогу воды набрать, тут Михалыч вскочил, и наутек, а на его место Фролович лег и мертвым притворился. Прибежала Матрена, окропила его живой водой, и стал Фролович сильнее всех медведей в Лесу. Встал он и давай Матрену обнимать-целовать и женой своей называть. А тут и Михалыч (что уже волком обратно оборотился, ибо 40 минут истекли) с Павловной зашли и в гости позвали. И закатил Михалыч пир на весь лес. Пригласил всех друзей: Тигра Анпилоевича, Гиену Андреевну, Лису Патрикеевну, Сову Аркадьевну и Рысь Николаевну. И все медвежью чету поздравляли, а Медведя Фроловича – особенно. Потому что краше Матрены Никитичны нет медведицы во всем Лесу.
Сказка третья. Волк Михалыч и Бык Петрович
Жили-были Волк Михалыч и Волчица Павловна. И были у них трое волчат. Однажды – а было это то ли в конце весны, то ли в начале лета, когда уже тепло было, светло, пошел Волк Михалыч на работу – порядок в лесу наводить, а тех, кто беспорядок творит – на поляну свою таскать и волчатам на ужин, обед или завтрак их готовить. Ну, работа у него такая: чтобы в лесу порядок был, а дома – мясо. И на то ему Волчица Павловна дана: иной раз полежал бы он на боку, ворон бы на соснах посчитал, ан нет: иди, говорит, делом занимайся. Зря, говорит, что ли ты такой важный пост занимаешь в Лесу – Волк в Законе?
Вот и идет Михалыч по лесу, поглядывает по сторонам, да посматривает: все ли птички гнезда вьют, все ли звери из зимних норок вылезли да на солнышке загорают, витаминчиками да зелеными росточками отъедаются, участки свои в порядок после зимней разрухи приводят, чтобы семью завести да детей народить – али есть лентяи да нахлебники? Вдруг видит – лежит посреди зеленой поляны в желтых одуванчиках огромный бык, да помирает. Дышит часто, кашляет, задыхается. В боку у него рана, задние копыта поломаны, рога отшиблены, в голове дыра, глаз только один видит. А рядом стоит ма-а-ахонький теленок, и горько-горько плачет: "Папапапапа! Мамамамама! Мумумумуму!"
– Ты чего тут развалился, рогатый? Тьфу, да и рогов то у тебя уже нет. Безрогий. А? – строго спросил быка Волк Михалыч.
– Смерть моя приходит, Михалыч, – хрипя хрипом предсмертным ответил Бык. – Нагнали нас с женой моей и сыном злые гончие псы, долго дрался я с ними, а корова моя мне спину прикрывала, да только подошел потом охотник, да корову мою из ружжа застрелил, а на меня вот собаки сзади напали, да порвали всего. Десяток я потоптал, десяток пободал, десяток тушей задавил. Да их там еще столько же было, не сдюжил я. Так вот прошу я тебя, Волк Михалыч, страшной клятвой тебя заклинаю. Ты бери мою тушу всю без остатка, корми волчаток своих, и копти, и жарь, и вари, и соли, и вяль – тебе меня на полгода хватит с Павловной вместе да с волчатами твоими. Но только не дай сыну моему, теленку Петровичу, без родителей по миру пойти. Пристрой куда-нибудь, чтобы выучился бычьим премудростям. И станет он тебе верным другом и товарищем. На то тебе мое верное бычье слово, слово самого быка Петра Алексеича, царя бычьего и коровьего.
Призадумался Волк Михалыч, да сердце у него доброе было да справедливое.
– Будь по-твоему, Бык Алексеич, – сказал он. – Не брошу я твоего теленка, воспитаю в волчьей среде да по волчьим понятиям. А дальше уже от него зависеть будет, станет ли он достойным тебе наследником или нет. – Сказал так и яремную вену Быку и перерезал.
Сделал Волк Михалыч волокушу, положил туда тело Быка Алексеича, впряглись они вместе с теленком Петровичем, да потащили тушу к лесной поляне. Долго ли коротко ли тащили, а к вечеру приволокли волокушу к дому-логову, и кричит Волк Михалыч тогда зычным голосом:
– Эй, Павловна, выходи, да детей выводи, будем добычу обрабатывать да ужин готовить. Да еще принимайте дорогого гостя, теленка Петровича, будет он нам с тобой сыном приемным, а волчатам нашим – братцем названным.
– Ты чего это, Михалыч, белены объелся? – удивилась Волчица Павловна, когда увидела, кого муж ей в приемыши привел. – Где это видано, чтобы волки телят как детей своих воспитывали?
– Такого может и не видано, а мое слово крепкое, и дал я его Быку Петру Алексеичу, что тело его мы скушаем с тобой – а хватит нам его надолго, почитай на полгода не менее – но теленка его в обиду никому не дам. Воспитаем его как волчонка, а будет ли с того толк – от него самого зависит не менее, чем от нас с тобою.
– А я сказку читал, что волки приемышей из другого племени не впервой воспитывали, – подал голос волчонок Федя, самый младший из троих детей Волка Михалыча и Волчицы Павловны, но самый начитанный. – Была даже история, когда волчья стая человеческого детеныша как своего воспитала, и стал он очень приличным волком, даже тигра победил.
– Ну, если муж мой Михалыч слово да, да в книге такое написано, то так тому и быть! – постановила Волчица Павловна, ибо была она женщина мудрая, и по пустякам с мужем никогда не спорила, а старалась ему в важных делах помощью быть и опорой.
Так и стал теленок Петрович жить в семье Волка Михалыча. Приходили к Михалычу друзья его – Медведь Фролович с Медведицей Никитичной, Тигр Анпилоевич, Гиена Андреевна, Лиса Патрикеевна, Сова Аркадьевна да Рысь Николаевна. И все спрашивали, кто с юмором, кто с сарказмом, кто с иронией, кто с сатирой, а кто и по-доброму да по-дружески: чего это за новый волчонок у тебя, Михалыч, завелся, да не хочешь ли ты его зажарить да скушать за честную компанию?
Но Михалыч всем друзьям на полном серьезе да со степенностью и важностью всегда одно отвечал: слово мое волчье, слово мое крепкое, дал я его Быку Алексеичу и не нарушу его ни при каких обстоятельствах. Даже при обстоятельствах непреодолимой силы не нарушу. Ибо Волк я Михалыч, и слово мое нерушимо есть и будет.
А бычок Петрович между тем рос, волчьей премудрости набирался, траву-мураву кушал, да по полянке с волчатами скакал. Волчонок Федя ему книжки интересные из лесной библиотеки носил, да читать-писать учил по-волчьему. То Драконьи сказки принесет (про дракона, который на ведьме поженился, хотя она и не драконьего племени, и родились у них вообще котята), то Панфлейту (это сказки про другую ведьму, которая лисенка от смерти спасла, ну и вообще животных уважала, а еще про Жар-птичек, одна из которых замуж за Пана вышла – а Пан это звериный покровитель, звери к нему с большим пиететом относятся), а бывало, и Сказку для Гришеньки принесет (это рассуждения собаки, которая попала в человеческий дом к человеческой девушке – рассуждения здравые, но с точки зрения волчат, несколько наивные). Филин Евлампиевич, библиотекарь, только смотрел, чтобы Федя, беря сказки эти с полки, не взял следующую книжку того же автора, ведьмочки Ари Видерчи – Что видит Элли (это про другую человеческую девочку, которая дружила со Львом и соломенным чучелом, а потом выросла и вышла замуж за простого богатого человека, и очень тосковала – в общем, хорошая книжка, но Филин Евлампиевич неспроста смотрел, чтоб Федя ее не взял: она для взрослых все-таки). Вот и вырос к зиме бычок в настоящего Быка Петровича.
Тут напоследок инцидент произошел. Когда Медведь Тимофеевич с Медведицей Матроной да с медвежатами малыми на зимнюю спячку в берлоге своей закрылись, пришли к Михалычу на поляну Лиса Патрикеевна, Рычь Николаевна да Сова Аркадьевна, Тигр Анпилоевич и Гиена Андреевна и давай его уговаривать: отдай мол нам Быка Петровича, а то кушать больно хочется, а звери-птицы попрятались. А ты ж нам друг, вот по-дружески и отдай. Но Михалыч был непреклонен: слово мое крепкое, слово мое волчье. Тогда Лиса Патрикеевна сладким медовым голоском и говорит:
– Не по-дружески поступаешь, Михалыч, ой не по-дружески. Вот соберем мы нашу хищническую сходку, да решим, что корона твоя волчья не из золота, а липовая. И полетишь ты тогда со своего места вверх тормашками. На то тебе слово мое лисье. Прислушайся, пока не поздно.
И стали Лиса Патрикеевна, Рычь Николаевна, Сова Аркадьевна, Тигр Анпилоевич и Гиена Андреевна когти доставать, зубы скалить, да к волчьему логову по полшажочка медленно приближаться. РРРР – рычат, УУУУ – воют, ЫЫЫЫ – говорят. Напугать Михалыча хотят, а если и не напугать, то отвлечь да скопом накинуться, чтобы не мог Михалыч оборону держать.
Встал Волк Михалыч на пути у них, пиджак на груди расстегнул, а из-под пиджака кольчуга его боевая виднеется. Зубы оскалил, и снова говорит:
– Ты, Патрикеевна, говори, да не заговаривайся. Я Волк Михалыч, и корона моя от отца моего Михаила, Волка Иваныча Всеголесного мне досталась по праву рождения. А слово мое крепко и нерушимо, и никому еще отказаться от него не удалося. Скопом вы меня может и порешите, но и я вам жилы порежу, ребра поломаю, глаза повырываю, дорого победа вам обойдется – и завыл на небо своим зычным голосом, так что сосны задрожали дрожью мелкой.
Тут вышла из логова Волчица Павловна, и свои когти из ножен вытащила, и рядом с мужем встала, глазами сверкая, зубами щелкая.
– Смерти лютой ищете, друзья вы наши товарищи. Шли бы вы поздорову отсюда, да подальше, в пешее путешествие, – молвит она хищникам. И такое грозное предзнаменование в голосе ее послышалось, что дрогнули хищники и на секунду остановились, да переглядываться начали. Но Лиса Патрикеевна снова-здорова им всем говорит:
– Нечего нас тут на понт брать, Павловна, нас больше, мы быстрее, выше, сильнее! Загрызем вас с Михалычем, да с волчатами вашими, да быка Петровича одно все заберем, наш он будет!
Тут раскрылися двери волчьего логова, и вылетел на поляну Бык Петрович во всей своей красе.
– Кто тут смелый такой, что на самого Быка Петровича пасть свою поганую разевает? – заревел он. – Да кто моего отца приемного, но любимого, Волка Михалыча огорчить пытается? Да кто на матушку мою приемную да любимую Волчицу Павловну только мыслью своей мерзотной замахнуться посмел?
Топнул Петрович копытом своим семипудовым, да затряслать мать-сыра-земля. Заревел Петрович ревом звериным – и полопались перепонки барабанные у злобных хищников. Тигр Анпилоевич вспомнил тут, что срочное дело у него на почте лесной дожидается, на часы посмотрел да и был таков. Сова Аркадьевна на сосну взлетела, извинилась и восвояси удрала. Рысь Николаевна и Гиена Андреевна в обморок упали, а уж Лиса Патрикеевна со страху поседела вся вмиг, так что стала она не Лица, а полный Писец. Гаркнул тут Бык Петрович, и всех оставшихся хищников с поляны ветром сдуло.
– Ну ты, сыночек, даешь! – Восхитился тут Волк Михалыч. – Прямо вижу в тебе былое величие самого Петра Алексеича, кровного батюшки твоего, чьи косточки у нас тут в землю на черный день зарыты – в голодную годину разморозим, да бульон сварим. Думаю, пора тебя на коровье да бычье царство короновать.
– Это, Михалыч, отец ты мой, успеется еще. Пока я тебе по-волчьи в Лесу порядок поддерживать помогу, пока волчата твои в силу не войдут. А потом и до бычьего царства доберусь. Там сейчас кузены мои до власти дорвались, это будет отдельная история.
На том и порешили. Вот и сказке конец, а кто слушал – молодец.
Сказка четвертая. Иван Царевич и Волк Михалыч
Жили-были в Дремучем Лесу Волк Михалыч и Волчица Павловна. И было у них трое волчат да Бык Петрович. Вот пошел как-то Волк Михалыч лес свой вверенный обходить, да за порядком в нем глядеть. И Бык Петрович с ним тоже увязался: помогу, говорит, тебе, Михалыч, в деле твоем непростом, все-таки есть и во мне Волчий Дух: хоть и Бык я в Натуре, но душою Волк!
Так и пошли вдвоем Волк Михалыч и Бык Петрович по лесной тропинке. Идут: Михалыч тихонько по-волчьи на мягких лапах переступает, а Петрович копытами топ-топ, громко топает. Михалыч ему раз замечание сделал, два – а потом купил у зайцев ему мягкие лапоточки из лозы березовой да на пуху утином, и стал Бык Петрович совсем по-волчьи ступать. Идут они дальше – и ни веточка не хрустнет: так тихо крадутся по лесной тропинке.
Вдруг опять: цок-цок-цок! – копыта стучат. Да так, что погромче, чем у Петровича выходит. Сильно погромче. Хотел Михалыч снова замечание сделать сыну приемному – да понял, что не он это цокает. С другой стороны цокот доносится – из-за дальних березняков. Словно звон колокольный разносится по лесным просторам цокот копыт. Видать, какой-то зверь копытный заместо мягких тапочек наоборот подковы железные на ноги себе набил, чтобы погромче выходило.
– Это кто это тут у нас шумит так? – нахмурив брови, спросил Волк Михалыч.
– Пойдем, батя, посмотрим? – предложил ему Бык Петрович. И пошли они через березняки.
Раздвинули березки и видят: едет по лесной дороге Конь Богатырский, а на нем сидит Иван Царевич в красном кафтане да с золотыми позументами.
– Ты почто тут цокаешь почем зря? – рыкнул Волк Михалыч на Коня Богатырского, выходя из березняков. Бык же Петрович в засадном полку остался, чтобы батюшке своему названному по первому сигналу на помощь прийти, ежели нужда в том придет. – Кто разрешал лес мой шумом беспокоить? Документы есть? Показывай! И зачем ты вот этого обезьяна в пинджаке на спину посадил?
– Иго-го! Я Бусыфал, Конь Богатырский, мне ваши лесные порядки до места известного! Хочу топаю, хочу цокаю, хочу игого кричу! Ибо на спине у меня богатырь сидит сказочный, Иван Царевич! Он всех чудовищ в Тридесятом государстве извел, и теперь едет в Тридевятое – за молодильными яблочками для батюшки своего Царя Леонида!
– А что, богатырь твой сказочный читать не умеет? – с рыком утробным поинтересовался Михалыч. – У перекрестка, с которого он в наш лес повернул, камень придорожный разве не видел? И что написано на нем разве не читал?
– Можа и читал, Иго-го! – тоном молодцовым и слегка придурковатым отвечал Бусыфал, Конь Богатырский. – Мне до того дела никакого нет, до места известного мне это все!
– А напрасно, напрасно, друг ты мой сердешный, – ухмыльнулся Михалыч, когти из ножен доставая да пиджак на груди расстегивая – так что кольчуга из-под него видна стала. – Ибо на камне том написано: направо пойдешь – голову сложишь или женатым будешь. Налево пойдешь – коня потеряешь или богатым будешь. А прямо пойдешь – смерть лютую отыщешь или молодильные яблочки. И Иван твой Царевич, чтобы ты понимал, скотина безрогая, налево поехал. Тобой рискнуть захотел. Ясно тебе? Документы показывай, если есть. А нет – дальше богатырь твой пешком пойдет. На то тебе слово мое волчье, слово нерушимое, самого Волка Михалыча!
Заржал тут Бусыфал Конь Богатырский благим матом, встал на дыбы, хотел пудовыми копытами кованными в грудь Михалычу зарядить. Да не тут-то было. Вылетел из березняков Бык Петрович и в бок лошадиный рогами со всей дури и двинул. Полетел Иван Царевич оземь, а Коня Богатырского Михалыч уже Быку Петровичу на спину закинул.
– Неси, сынок, добычу нашу Волчице Павловне, скажи, я еще лес посмотрю, к вечеру приду. Пусть из конины нам на ужин борща наварит, да сервелату накоптит. Ускакал Бык Петрович домой, на солнечную лесную полянку, к матушке своей названной Волчице Павловне да братьям своим названным волчатам сереньким. А Волк Михалыч тем временем стоял на дороге, когтями поигрывал, да в овраг посматривал, откуда Иван Царевич, охая и причитая, как раз на белый свет выбирался.
– Ну что, мил человек, выходи на белый свет, гостем будешь! – Рычит Волк Михалыч. – О делах твоих скорбных покалякаем. За коня такого жирного да мосластого будет тебе от меня помощь посильная. Ибо раз ты читать умеешь, да решил ради богатства конем своим пожертвовать, то мне, как Волку в Законе, это вполне даже импонирует. Яко конину я уважаю. И не переживай, что с выбором ошибся. Ибо кабы ты направо поехал, то встретил бы тебя там Тигр Анпилоевич, и сожрал бы вместе с конем. А коли смог бы ты его победить, попал бы прямиком к Лисе Патрикеевне, а она женщина прожженая, хотя и поседела минувшей весною и стала не лиса, а Полный Писец, окрутила бы тебя мигом. И пропала бы твоя русая головушка ни за фкнт изюму. Ну а прямо я даже рассказывать не буду, что б с тобой случилось. Может и ничего. Там все проволокой колючей затянуто, и ток по ней пущен. И что за той проволокой – лесным зверям неведомо.
– Так… это! – Отвечал Волку Михалычу Иван Царевич, а сам меч-кладенец из ножен достает и на солнышке им блистает. – Раз ты моего коня убил, да волчатам своим его отправил, то теперь служи мне заместо коня! Ибо неподобает Ивану Царевичу пешком по лесу ходить, сапожки свои сафьяновые лесной грязью портить. Поди сюда, седло тебе надену на спину.
– Сдается мне, что ты, мил человек, стукачок, – рыкнул в ответ Волк Михалыч. – Дурилка картонная. Хотел я тебе помочь по-волчьи, а ты мне норовишь оскорбление выписать. Не бывать, видимо, дружбе промеж нами. Ну тогда держись. Буду тебя рвать да резать. – Щелкнул он зубами белыми, махнул когтями вострыми, и кинулся на Ивана Царевича.
Дзынь! – столкнулись когти Волка Михалыча со сталью Меча-Кладенца. Отбил Михалыч рассекающий удар Царевича, а потом поднырнул под лезвием ловким финтом, да за горло супротивника и схватил.
– Не губи, Михалыч! – взмолился Иван-Царевич. – Век тебя благодарить буду! Помоги мне лучше молодильные яблочки для батюшки моего Царя Леонида раздобыть!
Смягчился Михалыч, разжал челюсти, выпустил Царевича из зубов, да и говорит:
– Ты так и не ответил мне, Иван, читать то ты умеешь или наугад поехал?
– Умею, – хмуро отвечал ему Иван.
– То есть, коня своего ты нарочно под смерть лютую подвел, – сделал вывод Михалыч. – Польстился ты на богатство, вот богатство я тебе и дам. А молодильные яблочки ты сам добывай, раз такой жадный.
Повел Михалыч Царевича тропами лесными тайными, и вывел на потаенную поляну. Посреди поляны стоит яблоня, а на ней яблоки зеленые. А под яблоней в грунт лопата штыковая воткнута.
– Вот тебе лопата, где она торчит – там копай. Зарыт там сундук, а в нем ваши человеческие денежки лежат. Дотащишь до дома – и будешь богатым.
– А яблочки, Михалыч, не молодильные случайно? – поинтересовался Царевич.
– Яблочки обычные, лесные, кислые как твоя рожа сейчас, Царевич. Но для здоровья это полезно, может и помогут батюшке твоему Леониду, если не помолодеть, то получше себя самочувствовать.
Принялся Царевич лопатой землю копать. К копке он был непривычный, поэтому трудился три дня и три ночи, подкрепляясь только яблочками да водицей из ручья, через полянку журчавшего. Отощал царевич, но здоровьем окреп. И вот наконец выкопал он из земли сундук огромный кованный. Сбил мечом-клиденцом замок с него – а там золото-брильянты видимо-невидимо!
Буду я теперь богат аки Граф Монтекристов! – подумал Царевич. Нарвал он яблок в дорогу, по карманам их распихал, а сундук на спину закинул и, согнувшись в три погибели, пошел к дому своему родному. Сказал он там людям своим, подданным Царя Леонида, чтоб помогли тащить добычу до дворца. Купил по дороге коня нового – краше прежнего. И сбрую богатырскую. И телегу для сундука на колесах рессорных. Так с ветерком и доехали до стольного града Леонидова. Угостил он батюшку своего яблоками лесными, перекосило от их вкуса Леонида-Царя, да помолодел он от витаминов на целых четыре дня. А через четыре дня еще одно яблочко съел – и еще помолодел. Так целый год лишний прожил стараниями Ивана Царевича. А там и помер, и стал Иван новым Царем Тридесятого Царства. А про Волка Михалыча он никому не рассказывал, чтобы не позориться.
Сказка пятая. Волк Михалыч и Козел Вонючий
Жили были Волк Михалыч и Волчица Павловна. И были у них трое волчат да Бык Петрович. Раз пошел Волк Михалыч по осени лес свой обходить. Смотреть, как народ лесной к зиме готовится. Глядь – стоит посреди полянки домик, из трубы дымок вьется, кругом цветочки посажены, калитка белой известкой выкрашена. Подходит он к домику и спрашивает: кто-кто в теремочке живет? Документики имеются? Разрешение на строительство да на ввод в эксплуатацию жилого здания и сооружения? Давайте-давайте, двери открывайте!
А из-за двери тоненькие блеющие голоски: не откро-оем, Волк Михалыч, нам мама-Коза строго-настрого наказала никому не открывать кроме неё! А у нее голос другой, не такой грубый, не такой злой! А наоборот до-обренький, то-оненький, мя-а-агонький! И песенку она поет приятную!
Ну ладно, раз детишки воспитанные, пусть живут, решил Волк Михалыч. А когда Коза домой вернется, я у ней документы то и спрошу. С тем пошел Михалыч дальше по своим делам по волчьим.
Зашел к другу своему Медведю Фроловичу, да супруге его Матроне, угостил детишек его медвежат вкусными ягодками-малинками. Зашел к приятелю Тигру Анпилоевичу, который тигрицы своей не имел, ибо далеко пришлось бы за ней ехать свататься, оттого и злой ходил вечно да раздражительный. Угостил Михалыч Тигра Анпилоевича настойкой Волчьей Ягоды на Коньяке – страшно полезная, говорит, настойка, угощайся, друг дорогой. Выпил Анпилоевич рюмашку, да стал спокойнее и рассудительнее – ибо кто ж лучше настойку Волчьей Ягоды приготовит для друзей, нежели это сделает сам Волк Михалыч? Забрел к корефанке своей Лисе Патрикеевне, которая хотя и вредина и гадина, а все ж своя, а свой своему поневоле брат. Занес он Патрикеевне жбан пива в честь именин ее батюшки: ибо День Святого Патрика на носу, и отпраздновать его следует честь по чести. Зарулил напоследок и к Сове Аркадьевне, подруге детства Волчицы Павловны, с которой жена Михалыча и познакомила. Преподнес он ей, как в старые добрые времена, букет полевых мышек, за хвостики связанных. Пищали они жалобно, но Михалыч был непреклонен: надо было маму-мышь слушаться, и по полям зернышки собирать, а не в салочки на волчьих тропах играть да баловство всякое разводить. Сова Аркадьевна, как обычно, растрогалась, разухалась, разохалась, Спасиииибо, говорит, Михалыч! Одного мышонка сразу скушала, чтоб Михалычу приятно сделать, а остальных в вазу засунула – пусть постоят денек-другой.
На обратном пути, с полным мешком гостинцев от друзей, пошел Михалыч к своей Волчьей поляне, да заглянул и к новому домику, где козлята ему не открыли. Глядь – а в окнах уже свет горит, телевизор музыку играет, а к двери подходит Коза незнакомая, да в фартучке-передничке, да с ведерком овощей и фруктов, да с бидоном молочка свежего.
– Э, слышь, ты, Коза, поди сюда, дело есть! – рыкнул Козе Волк Михалыч.
Испугалась Коза, задрожала мелко-мелко, да делать нечего – подошла к Михалычу на поклон.
– Кто такие, Как звать-величать? Почему детей одних оставила? Куда сама днем ходила? – строго спросил Волк Козу.
– Ме-ме-меня зовут Коза Антоновна, я по весне с Козлом Францевичем загуляла, семерых козлят ему принесла, а он, Козел этакий, бросил нас и деру дал. Вот, домик кое-как построила, да живу тут с козлятами моими. Не губи нас, Волк Михалыч! Приходится мне днями работать, чтобы детей прокормить, а Козел Францевич мне не помогает, и даже комплиментов не присылает, чтобы легче жилося нам!
– Хм, а где, говорищь, живет этот Козел? – спрашивает уже смягчившись Михалыч.
– Да где ж мне знать-то? – пустила слезу Коза Антоновна. – Наверно в другой лес ускакал, а может просто по ту сторону Леса нашего схоронился.
– Ладно, ты Коза, не хнычь почем зря. Вот тебе гостинец для козлят твоих, а Козла этого Вонючего я найду и накажу, чтоб другим Козлам неповадно было.
Вернулся Михалыч домой и рассказал историю Козы Антоновны и семерых козлят своей Волчице Павловне.
– Вот Козёл! – возмутилась Волчица Павловна. – Жене рога наставил, да с семерыми детями одну оставил! Нельзя такое в нашем лесу спускать, Михалыч!
– Нельзя – и не спущу! – согласился с супругой Волк Михалыч. – На то тебе мое слово волчье, слово крепкое!
На следующее утро встал Волк Михалыч пораньше да пошел на Южную Окраину Дремучего Леса, где, по его сведениям, росли многочисленные злаки, поэтому там, в этих злачных местах, тусовались всякие Козлы. Вышел он на солнечную злачную поляну, и видит – стоят вдоль сосновой опушки Козы Драные: губы напомаженные, глаза подведенные, рога напудренные, копыта в капроновых колготах, а в сумочках козьих беспорядок. А вдоль еловой опушки стоят Козы Сидоровы, стоят в сторонке, платочки в зубах теребят. А посредь этого безобразия козьего ходит гоголем Козел Вонючий по отчеству Францевич, зипун на пузе жирном распахнул, грудь волосатую почесывает, да на Коз поглядывает: то на Драных, то на Сидоровых.
Тут Михалыч кашлянул вежливо, да с рыком утробным волчьим и говорит:
– Слышь, ты, Козлина Бородатая, поди сюда, дело есть!
Обернулся Козел Францевич, увидел Волка Михалыча да мелко-мелко затрясся со страху-перепугу. А Михалыч ему пальцем так и показывает когтистым: поди, мол, сюда, ближе, бандарлога кусок, ближе, скотина рогатая! Подошел на трясущихся копытцах к Волку Козел и спрашивает:
– Зва-а-а-ал, Ми-ми-ми-ми-ха-а-а-алыч?
– Ты чо, Козел Вонючий, Козу Антоновну одну с семерыми козлятами жить-голодать оставил, а сам по Козам Драным да Сидоровым шляешься? Совсем берега попутал? Ты в моем лесу живешь, падла! Я тебя сейчас с рогами да копытами схарчу и косточек не оставлю!
– Ме-ме-меня не губи, Ми-ми-халыч, не губи, брат! – заикаясь заблеял Козел Вонючий. – Коза Антоновна сама виноватая! Вон смотри ка-ка-кие рога мне наставила! – и на рога свои витые копытцем кажет, а сам бородкой все потряхивает: хотя и думает, что отмазался, да только все-равно страшно, вон какие клыки у Михалыча огромные да острые.
– Во-первых, не брат ты мне, гнида черножопая, морда чернорогая, а Козел. А во-вторых, и у Козы Антоновны рога витые не хужей, чем у тебя, так что ты, паскуда, сам хорош в этом смысле. Но это ваши дела, козьи да козлиные, как вы друг другу рога накручиваете. А вот то, что ты козлят своих единокровных, да целых семерых, на одну мать оставил, впроголодь жить, и даже комплиментов им не посылаешь, это ты кругом, Козлина, не прав. И за это порешу я тебя лютой смертью, ибо мне в лесу такие Козлы не надобны.
С этими словами чиркнул Михалыч когтями острыми по шее Козла Вонючего, да прекратил его жизнь козлиную, жизнь никчемную. Взблеяли тут Козы Драные да Козы Сидоровы, да разбежались с криками да меками по лесу темному, а Михалыч положил Козла Вонючего в мешок, да отнес домой. Там Волчица Павловна его выпотрошила, да шурпу нажористую наварила на всю семью. А рога витые Михалыч отнес Козе Антоновне.
– Вот, Коза Антоновна, тебе рога мужа твоего преблудодейного Козла Францевича Вонючего. Повесь их на стенку, чтобы были они сыновьям твоим суровым напоминанием: нельзя деток бросать с супружницею одних, ибо Волк Михалыч такого не потерпит – и детям своим волчатам накажет такое не терпеть. А живи теперь отныне без боязни, ибо вот тебе паспорт, и никто из хищников тебя теперь не обидит, пока козлятам твоим совершеннолетие не стукнется. На то тебе слово мое Волчье, слово Волка Михалыча.
Сказка шестая. Волк Михалыч и Красная Бабушка
Жили были Волк Михалыч и Волчица Павловна. И были у них трое волчат и Бык Петрович. Но так не всегда было. Давным давно, уж не знаю сколько годков назад, был Волк Михалыч один, без Волчицы Павловны. Да и Михалычем его еще не звали, ибо батюшка его Волк Иваныч жив был еще и здоров и Лесом правил могучею своей лапой, и был в Лесу мир и порядок. И вот, значицца, завелась на опушке Леса однажды Красная Бабушка. Была она, надо полагать, ведьмой. А то и вовсе людоедкой. Потому что сколько путников мимо по дороге ни проходило, никто живым дальше ее домика не уходил. Иииздредка если какой везунчик догадается на коне проскакать галопом, да так, чтобы и духу из ее окошка не вдохнуть, и взглядом на пряничные стены ее домика не взглянуть. Тогда, глядишь, и выживет. И потом будет годами в трактирах байки травить: вот, мол, видеть не видел, но нутром чуял, что проезжал я мимо домика Красной Бабушки.
Страшная она была. И хужее всего было то, что повадилась она местный люд терроризировать да хорроризировать, пугать то есть до дрожи или, как иные говорят, усрачки. А люд – он ведь по большому счету пугливый, его чуть потерроризирует какая гадина, так он и дрожит дрожмя. А если уж какая чудища хорроризировать возьмется, так пиши пропало. Враз всех своих юных девственниц отдадут и расписаться не спросят. Так и тут вышло. Повадилась значит Красная Бабушка люд… ну, пугать в общем. Требовала каждую пятницу с восьми вечера до половины одиннадцатого чтобы приходила к ней маленькая девочка в красной шапочке, да такой, что еще чуть чуть и на глаза натянется, что видно ничего не будет, и приносила ей пирожков с маком, изюмом, шпинатом и грудинкой. Что делать? Попричитали деревенские бабы, да стали жребий тянуть, кому первой свою доченьку к старой карге отправлять. А идти было как раз через Лес, где правил Серый Волк Иваныч, батюшка покойный нашего дорогого Волка Михалыча.
Пошла значицца, первая такая Красная Шапочка через Лес. Идет, боится, ножки тоненькие дрожат, дыхание сбивается, но песенку поет "Нам не страшен серый волк". Встретил девочку Волк Иваныч, и спрашивает:
– А куда ты, девочка, на ночь глядя, через Лес топаешь?
– Я, говорит Красная Шапочка, иду к Красной Бабушке, пирожки ей несу.
– А-а-а, ну иди, иди, маленькая. Да будь осторожнее, в Лесу у меня порядок, хищники по понятиям живут, но иной раз какой из них и шалит. За всеми не уследишь. Будешь осторожнее?
– Буду, Волк… – чуть смелее ответила Красная Шапочка. И пошла дальше по тропинке, засеменила ножками, и вскоре скрылась за деревьями. Волк Иваныч решил все-таки постеречь, чтобы на обратном пути девочку не обидел никто, постоял-постоял, да никто обратно не стал возвращаться. Видно, осталась у Бабушки ночевать – решил Иваныч и домой пошел. Так за делами-заботами и забыл он про этот инцидент на дороге. Да только прошел месяц, и встретил он на той же тропинке другую девочку. Тоже маленькую, тоже худенькую, и тоже в красной шапочке, да тоже с корзинкой, из которой пирожковый дух по Лесу разносится. И тоже песенку поет: "Нам не страшен серый волк".
– Ты кто такая, девочка? – строго спросил Волк Иваныч.
– Ой, не ешь меня, Серый Волк, меня Бабушка Красная ждет с пирожками, болеет она! – запричитала девочка. – Я Красная Шапочка. Не ешь меня, Серый Волк, пожалуйста!
– Да я и не собираюсь, – удивился Волк Иваныч. – Только, если мне не изменяет память, в прошлый раз к этой Красной Бабушке другая девочка ходила.
– Да, моя подружка Грета, – заплакала Красная Шапочка. – Она пошла, и не вернуууууулась! Ты ее съел, Волк Проклятый! Аааааа! – и зарыдала горькими слезами.
– Ой, не буду я тебя есть, больно надо, – смутился Волк Иваныч, – не по понятиям это. Я только ленивых зверей ем, да больных, да увечных, слепых, немых, ну еще злых и невоспитанных. Ну да, еще тех, у кого паспорта нету. Таков Закон, а я Волк в Законе, и слово мое волчье, слово мое крепкое! В том я и сына своего воспитываю, первенца, вырастет он, и будет Волком Михалычем, и не будет ему противы в этом Лесу. Так-то, деточка. Иди спокойно, а я прослежу, чтообы на обратном пути тебя никто не обидел.
Девочка, видно, не сильно-то поверила Волку Иванычу, но плакать перестала, и стояла уже не так пугливо. Кивнула она, сказала "псиба" – и засеменила ножками по тропинке, что вела к Пряничному Домику Красной Бабушки.
На этот раз Волк Иваныч постоял подольше, но тоже так девочки и не дождался, в обратный путь идущей. Пошел он тогда к Пряничному Домику, и в окошко заглянул. И видит он: сидит Красная Шапочка за столом, и уплетает пирожки один за другим. А позади нее стоит Красная Бабушка и нож на бруске точит. Здоровенный такой нож, почти тесак. Точит и приговаривает: Кушай-кушай, деточка, пирожочки, начиняйся начиночкой маковой, да изюмовой, да шпинатовой, да грудиночной! – и хищно-плотоядно так облизывается. Посмотрел Волк Иваныч еще левее – и видит – над печкой у Красной Бабушки еще пять красных шапочек сушатся после стирки. Удивился Волк Иваныч: зачем это старушка шапочки коллекционирует? Но не успел он это обдумать, как Красная Бабушка подскочила к девочке, и одним движением Красную Шапочку ей на глаза натянула и шнурком вокруг шеи затянула. Придушила и давай ножом девочку тыкать, резать и кромсать. Стихли крики, а Красная Бабушка подхватила Красную Шапочку, сунула ее в огромный глиняный горшок, крышкой накрыла и в печку сунула. А потом гаааааденько так захихикала, и шестую шапочку, что с девочки убитой свалилась на пол, в тазик бросила и с песенкой "Нам не страшен серый волк" стала ее от крови отстирывать. Да крови на красной ткани и не видно почти было – для того видать она и требовала, чтобы шапочки были красные, смекнул Волк Иваныч.
Хотел он ворваться к Красной Бабушке, да дверь у нее крепкая, дубовая, да и девочка мертва уже, не спасти ее, даже если из печки вытащить. Разозлился Волк Иваныч и пошел обратно по той тропинке через свой Лес. Зашел по пути домой, рассказал волчонку своему Михалычу, что да как, и отправился дальше по тропинке – в ту деревню, откуда Красные Шапочки к Красной Бабушке через лес ходить повадились. Пришел он к той деревне, встал у ворот и гаркнул своим зычным Волчьим Голосом:
– Эй, вы, люди! А ну выходите сюда, разговор есть!
Испугались люди, стали в набатный колокол бить, сбежались со всей деревни с мечаи и дрекольями, выстроились перед Волком Иванычем и спрашивают:
– Ч-ч-ч-чего тебе, Серый Волк из Дремучего Леса? – ну понятно, не все хором спрашивают, а вышел наперед их жидкого строя старый дедок, старостой назвался, и вот он это самое и спросил, заикаючись.
– Вы почто девочек к Старой Карге посылаете в Красных Шапочках? – Строго спросил он. – А знаете ли вы, что она их там жрет, и косточек не оставляет?
Задрожали тут люди мелкой дрожью, да только вдруг в толпе кто-то пискляво так запищал:
– Врет он все, волчина позорная! Он сам наших девочек жрет под кустиком в лесу, а на бабушку больную старую поклеп возводит!
Кто там кричал, доподлинно неизвестно. Но потом случилось в толпе толпотворение и всенародное помутнение, и загудела толпа и накинулась на Волка Иваныча, да растерзала его. Как ни бился он доблестно, сколько ни покромсал мужиков когтями своими, сколь ни погрыз охотников зубами, а все конец ему пришел. Прибежали из дальних домов Охотники с Ружьями, да Волка Иваныча и подстрелили, а потом раненого его уже толпа разъяренная запинала да затоптала, да руками разорвала на мелкие кусочки.
Так нашел свой конец Иваныч, Волк в Законе, Всея Леса Хозяин.
Михалыч тем временем гулял по лесу с молоденькой Волчицей, которой подарил букет незабудок, и шли они под ручку по лесной тропинке мимо берлоги Медведя Фрола Ипполитовича (отца нашего старого знакомого Медведя Фроловича, про которого мы раньше не раз в сказках наших поминали). Михалыч и Фролович были давние школьные приятели, вот и сейчас позвал он друга своего гулять, хоть был и с девушкой.
– Я тебя, Павловна, сейчас с другом своим давним познакомлю, его зовут Медведь Фролович, – говорил Волк Михалыч Волчице Павловне. В это самое как раз время Фролович из берлоги вылез, у батюшки с матушкой разрешения спросил на прогулку, и пошли они гулять. И вот, выходят они из медвежьего закута, да в Березовую Рощу, и садятся там на солнечной полянке на пеньки. Подбежал к ним Гарсон-Барсук, чего, спрашивает, изволите, молодые господа?
Взял Михалыч бересту разносольную, посмотрел, да Павловне и предлагает:
– Чего, Павловна, хочешь, Березовой Браги али Желудёвого пива?
– Напоить девушку вздумал, хитрован? – шутливо спросил его Медведь Фролович.
– Нет, просто угостить вкусными напитками, да и сам отведаю, они тут прекрасны!
– Ну давай Березовой, – согласилась Павловна. А надо сказать, что она приехала в Лес на учебу и Дальнего Залесья, где правил ее батюшка, Волк в Законе Павел Владимирович, ну и звали его соответственно Волк Вованыч. И была Павловна красавицей и умницей, каких Лес не видывал со дня своего основания. Как Михалыч увидел ее, на пятом курсе Академии Хищников обучаясь, так и влюбился без памяти. И ей проходу не давал, и ухажеров всех отвадил: потому как с Волчонком мало кто в силе да ловкости сравниться мог. Ни однокурсник его Тигр Анпилоевич (хотя тот еще гопник был тогда), ни Лиса Патрикеевна (тоже, впрочем, стерва та еще, уже тогда по ней видно было, так что не зря ей писец потом пришел). И вот, только подняли они берестяные кружки с Березовой Брагой, да чокнулись за окончание Михалычем Академии, да за такой дивный весенний вечер, да за такие безумно красивые глаза Волчицы Павловны, и сделал ей предложение лапы и сердца, и вручил перстень волчий наследный обручальный, сделанный из кости Первого Волка, и только Волчица ответила ему согласием, как прилетает на поляну Сорока-Белобока и стрекочет во всеь сорочье горло:
– Ой беда-беда-беда! Ой беда-беда-беда! Волка Иваныча в деревне люди растерзали, ружжами застреляли, ногами запинали, руками разорвали! Ой беда-беда-беда! На кого ж Лес наш останется! Не будет в Лесу нашем порядка! Ой беда-беда-беда!
А так ей кричать надоумил, знать, Лис Патрик, хитрожопый хитрован, что козни строил в Лесу за спиной Волка Иваныча, и много мошеннических схем провернул, дабы лапы свои нагреть. И ему беспорядки в Лесу – самое милое дело были. Но едва начал лесной народ шумно обсуждать, галдеть да шевелиться, встал Михалыч и гаркнул во все Волчье Горло:
– ВСЕМ МААААААЛЧАТЬ!
И повисла на поляне мертвая тишина. Все – и хищники, и простые граждане – замерли и замолкли в испуге. Вышел Михалыч на середину поляны и густым своим Волчьим Басом объявил:
– Батя мой Волк Иваныч пал смертью храброй, смертью лютой. И я клянусь своими когтями, своими зубами и своим хвостом, что отомщу за его гибель, и умоются люди кровью своей жидкой и потом кровавым. На то слово вам мое Волчье, слово крепкое. Узнаю я доподлинно, кто из людей своим сапогом хоть раз батюшку моего пнул, узнаю и кто пальцами своими шкуру его хоть раз рванул, и уж наверное узнаю, кто из ружжа его подстрелил. И всех серть ждет лютая. А страшнее всех – и это я клятвою великою заверяю! – СТРАШНЕЕ ВСЕХ ПРИДЕТСЯ КРАСНОЙ БАБУШКЕ, ЧТО ЖИВЕТ НА ЛЕСНОЙ ОПУШКЕ В ПРЯНИЧНОМ ДОМИКЕ! Ибо знаю доподлинно, что именно ее злодейства хотел до людей донести Волк Иваныч, на чем и погиб.
Тут вышла и встала рядом с Михалычем Волчица Павловна и тоже звонким своим голосом крикнула:
– Я Волчица Павловна, нареченная невеста Волка Михалыча, тоже клятвою клянусь, что ни один виновный не уйдет от кары! А если какая гнида лесная за спиной любимого моего начнет свои козни строить, то я его рыжей мордой об ближайший дуб приложу, да так, что он зубы все свои на коре оставит! – и зарычала Павловна таким страшным рыком, что березы вокруг согнулись, и листья с них облетели.
Подошел к ним и Медведь Фролович, и громко сказал:
– Михалыч, я, друг твой школьный, всегда тебя поддержу! Слово тебе мое медвежье! И если какая рыжая морда начнет лес баламутить, то зубами на дубовой коре она не отделается!
И вот, вышел Волк Михалыч на тропу, что вела из деревни к домику Красной Бабушки. А Волчица Павловна в кустиках спряталась. И глядь – идет по лесу девочка в Красной Шапочке, и несет в корзинке пирожки. И поет весело и задорно: "Нам не страшен серый волк!" По всему видно, что не боится: и то верно, не съест (как она думает) ее волк, ведь вчера его застрелили-затоптали-запинали-разорвали, да шкуру его на доме Старосты повесили сушиться.
– Здраствуй, деточка! – Поздоровался с ней Волк Михалыч. Увидела его девочка, испугалась, даже, кажется, описалась. – И куда это ты идешь?
– К-к-к-к-красной бабушке, – пролепетала Красная Шапочка. – Не ешь меня, серый волк, а то охотники и тебя убьют!
– Да? Ну иди, не буду я тебя есть. Я девочек не ем.
Прпустил он Красную Шапочку, и припустила она по тропинке, только пятки из-под красной юбочки засверкали. Волк Михалыч чуть подождал, и за ней вслед пошел. А Волчица Павловна еще вперед девочки припустила, да к домику первая и прибежала, да за кустиком спряталась. Сидит она и видит: подходит к домику Красная Шапочка и в дверь стучит:
– Тук-тук!
– Кто там? – доносится из домика голос Красной Бабушки.
– Это я, Красная Шапочка, пирожков тебе, Бабушка, принесла, чтобы ты не болела!
– Дерни за веревочку, дверь и откроется! – ответила Красная Бабушка из домика. Девочка дернула за веревочку, дверь открылась, и она внутрь вошла. Ага, подумала Волчица Павловна.
И вот, подходит следом за девочкой Волк Михалыч, а Павловна ему и говорит:
– Узнала я, Михалыч, как дверь открывается. Это легко. Так что, будем брать?
– Будем. Нам эта терроррристка-хорроррристка возле леса не надобна, – зарычал Михалыч. – От нее одни беды да поклеп на наше волчье племя.
Подскочила Павловна к двери, дернула за веревочку, дверь и открылась. Ворвался Михалыч в дом, Павловна на стреме осталась. Видит Михалыч: усаживает Красная Бабушка девочку за стол, а на столе уже молоко в крынке, да странное молоко, розовое. А бабушка то уже и не совсем бабушка: явно помолодела она за прошедшие недели лет на тридцать, самое малое. И платочков над печкой уже сушится не пять, а десять (видать не только из этой деревни она девочек к себе заманивала). Напрыгнул Михалыч на Красную Бабушку, вонзил ей когти в сердце ее черное, сердце ведьмовское. А когди Михалыч купил еще на втором курсе, когти с серебряным напылением, ибо бывают в Лесах и злые волки, не в Законе, а слуги Тьмы, и их только серебряными когтями и можно порешить. Загорелась Красная Бабушка синим пламенем, и в пепел обратилась. А Михалыч испуганной Красной Шапочке и говорит: смотри, девочка, видишь эти платочки? Это других девочек, которых эта Красная Бабушка сжирала, чтобы молодость себе свою поганую вернуть. А вот нож видишь? Его она тебе приготовила, и кабы ты пирожков накушалась, то она бы тебя им и зарезала и в печку засунула – вон видишь, натоплена уже? И горшок видишь? Тебя в нем бы и запекли.
Вышел Михалыч и ушел в Дремучий Лес. Девочка ему конечно не поверила, и рассказала совсем другую историю. Но стали потом пропадать в деревне люди: сначала Староста, потом Охотники, потом каждый, кто Волка Иваныча сапогом своим поганым топтал. И остались в итоге в деревне одни женщины. И перестали тогда пропадать люди. А девочки в шапочках свободно по лесу ходили, и никто их не ел. Впрочем, в закромах у Михалыча еще долго мясо не переводилось.
Ну а Волк Михалыч и Волчица Павловна поженились, и принял Михалыч корону отца своего Волка Иваныча, и стал Волком в Законе. И стал Лес дальше жить да поживать в мире и согласии. Потом детки пошли, и жизнь наладилась. А Лис Патрик, кстати, был найден у Дуба Зеленого как-то утром. Мертвый. Зубы его в коре застряли, а мозги вокруг растеклись.
Волк Михалыч и Лиса Патрикевна
Жили были Волк Михалыч и Волчица Павловна. И были у них трое волчат и Бык Петрович. Ну. Бык пока еще был. Потом он к себе пойдет в Бычье Царство. Но это называется шпойлер, и мы такие растения выращивать не будем. Бо в нашем лесу они не приживаются. В наше лесу березки растут, елочки еще, дубы вот. Осины. А, да. Липы. Ивы. Яблони еще с грушами. Тополя тож попадаются. Орех кедровый – во! Ну и сосна, пихта, да прочая древесина. А шпойлеры не растут. Ну так вот. А расскажем мы сегодня про те времена, когда Волк Михалыч подружился со своей старой приятельницей Лисой Патрикевной. Ну. Как подружился. Закарефанился скорее. Без того-этого, особо теплых отношений. Ты зверь хищный, я зверь хищный, оба молодые, оба зубастые, оба учимся на одном курсе Академии. Чего не дружить. Ну. В смысле карефаниться. Без. Вы поняли.
В общем. И целом. Постуапил Волк Михалыч в Академию Хищников без экзаменов. Потому что папа его был Волк в Законе. И все двери лесные ему были открыты. Но Михалыч не чванился, не чмошничал. Он тоже был волком с понятиями, хотя и молодой еще совсем.
А Лиса Патрикевна – мы это уже упоминали, но не грех и напомнить – дочка была известного лесного рейдера Лиса Патрика. Хитрожопый он был – просто страх какой-то! Не было такого мошенства, которое он если не провернул, то провернуть посоветовал. Один знакомый бобёр говорил, что Патрик был явно сын турецкоподданного. Но сам бобёр был всегда поддатый, так что никто на его высказывание вниманий никаких не обратил. И, история показывает, что напрасно. Потому что, когда Волк Иваныч пал смертью храброй и лютой, то чуть было в Лесу беспорядки не произошли, а все по вине этого самого Патрика Хитрожопого. Впрочем, и его смерть не миновала. Потому как он хотя и Хитрожопый был, а все-таки наша умница да разумница Волчица Павловна все его хитрожопости насквозь видела, яко была Волчица мудрая и отважная. Всем бы нам такую жену!
Ну, это мы все уже вам рассказывали. Возвращаемся к Лисе Патрикевне. Вышли как-то Михалыч и Патрикевна после пар в зимний Лес, а на дворе уже декабрь, листы попадали давно, метель, пурга, кафешки закрыты давно.
– Надо выпить да закусить! – сказал тогда Михалыч Патрикевне. – Бо студентам-хищникам это положено!
– Надо, Михалыч, да где ж взять то? – угодливо пролепетала Патрикевна.
– Зайца бы какого сцапать. Можа без паспорта кто пробежит?
Тут увидели волк и лиса зайца, хвать его за шкирятник и спрашивают:
– Паспорт есть, косой?
– Е-е-еси пасапорта, – заикаясь, ответил заяц и достал документ из кармана. Михалыч открыл, глянул: и правда, Заяц Степаныч, столько то годков, столько-то деньков, и отчепятка лапная приложена. Приложил заячью лапу Михалыч к отчепятке – все сходится. Пришлось косого отпустить.
– А я знаю, где все звери без паспорта живут! – Воскликнула тогда Патрикевна. – На ферме! Там куры все – тупые как куры, им даже паспорта не положено. А овцы так и вовсе овцы. Их и по отчеству называть зазорно.
Но Михалыч был хотя и Волк, а кое-в чем смыслил уже, бо в библиотеку в детстве ходил и книжки читал. И знал он байку про Волка Егорыча, который попал в курятник по совету приятельницы Лисы Альбертовны, да там и забит был палками по причине подставы с ее стороны.
Тут Патрикевна и говорит: а давай, Михалыч, рыбки поймаем!
– Это как жеж? – удивился Михалыч. – Неужто на хвост?
А он знал, что еще матушка Патрикевны, Лиса Гермогеновна, покойная матушка Патрика Хитрожопого, так в свое время молодости молодого Волка Ивора Бесхвостного обдурить смогла. О чем с тех пор все волки во всех окрестных лесах знали и помнили. Ивору, впрочем, никто этого в попрёк не ставил, ибо Гермогеновна была хитрюга такая, что Патрику рядом с ней было только в тапки класть. А сам Ивор был Волк в Законе в своем дальнем лесу у холодного моря, и ежели кто бы ему только намекнул про это приключение, быстро бы оказался с порванной пастью.
– На хвост, Михалыч, никто уже не ловит, это наши отцы и деды ловили, а нынче все ловят… – и тут она на ухо Михалычу такое шепнула, что он только выругался.
– Не буду я ради какой-то рыбы его морозить! – возмутился он. И пошел в гости к Тигру Анпилоевичу пиво пить, а с Лисой Патрикевной с тех пор был исключительно вежлив и отстранён.
