Читать книгу: «Открывашка и пробой»

Пролог

С потолка, с периодичностью в тридцать секунд, на головы сыпалась побелка.

– Хоть часы сверяй, – буркнул сидящий на верхних нарах Юра.

Повернув голову, он спросил сидящего на нижних толстого, седого, одетого в запылившийся костюм человека:

– Вы в порядке?

– В порядке, – раздраженно отмахнулся тот, посмотрел на меня и ухмыльнулся. – Следующий залп будет означать, что они нам не верят. Не зассышь, сынок? – подпустил в последнее слово сарказма. сынок? – В порядке, – раздраженно отмахнулся тот, посмотрел на меня и ухмыльнулся. – Следующий залп будет означать, что они нам не верят. Не зассышь, сынок? – подпустил в последнее слово сарказма.

– Не зассу, отец, – в тон ему ответил я. отец – Не зассу, отец, – в тон ему ответил я.

Тоже мне, родитель выискался. Но без него у нас ничего не получится, так что придется это терпеть.

Раздался гул, и на голову просыпался белый ручеек.

– Что ж, это их выбор, – с философским видом пожал плечами «отец». – Давай.

Поднявшись с ящика, я повернулся налево и вошел в светящееся, видимое только мне, золотистое пятно. Здравствуй, «тамбур», мы не виделись целых полторы минуты, но я уже успел соскучиться.

Внутри «тамбура» всегда тихо, спокойно, а ходить сюда могу только я или те, кто держит меня за руку. Вокруг сияют мириады пятен – пространственных пробоев. Что скрывает большинство из них мне неведомо – посетить их все короткой человеческой жизни не хватит. Но с момента моего появления в этом мире многое изменилось, и теперь я точно знаю, что вот этот пробой ведет на крышу Собора Святого Петра, а вон тот – прямо к её голодным детям. Спасибо, что научила меня складывать два и два, Сеннит. её Вокруг сияют мириады пятен – пространственных пробоев. Что скрывает большинство из них мне неведомо – посетить их все короткой человеческой жизни не хватит. Но с момента моего появления в этом мире многое изменилось, и теперь я точно знаю, что вот этот пробой ведет на крышу Собора Святого Петра, а вон тот – прямо к её голодным детям. Спасибо, что научила меня складывать два и два, Сеннит.

Левая рука коснулась «Ватиканского» пробоя, правая – ведущего в другой мир. По телу пробежал болезненный, словно от удара током, импульс. Ерунда, ради дела такое я могу потерпеть – где‑то там, в жестоком и странном мире по ту сторону «тамбура», войска Его Святейшества убивают моих друзей, и я обязан положить этому конец. Минута, вторая, третья. Все, можно отпускать.

Утерев ладонью пот со лба, немного подрагивая от остаточных импульсов, я вернулся к ведущему в бункер пробою и вошел в него, угодив в крепкие объятия «отца»:

– Молодец, Андрей!

Сам знаю.

Глава 1

– Суп сварил, из пакетика с заправкой, – сковырнув ботинки и бросив рюкзак на пол прихожей, ответил я на мамин вопрос.

Задолбала своей навязчивой заботой, если честно. Каждый день звонит – утром и после учебы. Сына, ты покушал? Ты проснулся? Учебу не проспал?

Но если ругаться – будет хуже. Просто немного потерплю и буду свободен до завтра. Вообще, мама у меня хорошая, и с тех пор как я уехал учиться в город, я стал к ней относиться намного терпимее.

– Там же есть нечего, – неодобрительно заметила она. – И вредно.

– Я картошки с колбасой покрошил, – парировал я, повесив пуховик на крючок вешалки. – Не так уж и вредно.

Зима нынче началась в начале ноября.

– Ладно, раз с картошкой, значит нормально, – успокоилась она. – Ладно, отдыхай, устал поди – четыре пары!

– Устал, – подтвердил я. – Пока.

– Пока. Не забудь руки помыть перед едой, а то в автобусах чего‑только не подхватишь. Ты же у меня хороший мальчик, Дюша. Папа бы тобой так гордился.

Отправив подаренный сестрой на поступление айфон в карман брюк, я подхватил рюкзак и пошел в комнату. Их у меня две, но во второй, кроме кровати и пустого шкафа, ничего нет – мне не нужно, а до этого в ней никто не жил.

В жилой комнате, у левой стены, стоит диван – я на нем и сижу, и сплю. У окна – стол с ноутом и тетрадками. Стул – «совковый», с потрепанной зеленой обивкой, но мама обещала подарить на Новый год нормальное кресло на колесиках.

Справа – шкаф с отсеком под шмотки и почти пустыми полками. Не средневековье же книжки и хрусталь складировать, максимум – фигурку Хацунэ Мику, которую стыдно показывать знакомым. Хорошо, что в гости ко мне почти никто не ходит – не хочу превращать квартиру в свинарник, поэтому не говорю одногруппникам о том, что живу один. От «вписок» потом хрен отобьешься.

– Привет! – поздоровался я с «колонкой».

– Привет, Андрей! – поздоровалась она в ответ куском одноименной песни Ирины Аллегровой.

Эту песню я ненавижу настолько – всё детство в остроумии придурки упражнялись – что получаю заряд бодрости каждый раз, когда слышу.

– Поставь плейлист дня, – попросил я виртуального помощника и под музыку переоделся из джинсов и свитера в шорты и футболку.

Теперь нужно перекусить и садиться за учебники. Окончившая мой институт сестра мне говорила, что первый год самый важный: если наполнить зачетку пятерками, преподавателям будет совестно ее портить плохими оценками. Пару лет назад я бы послал сестру с ее советами подальше, но теперь я вырос и поумнел – семнадцать лет, первый курс пединститута, пора уже уметь расставлять приоритеты.

Ладно, посмотрю видосики, пока ем. Никаким супом на кухне и не пахло – надо мне готовить, если сеструха пятьсот баксов в месяц мне на карманные расходы присылает? Обожаю пиццу и ненавижу готовить, поэтому забитая мясом морозилка почти не удостаивается моего внимания.

Сестре повезло – вышла замуж за хорошего (она так говорит по крайней мере) шведского дядьку‑директора сантехнической фирмы, родила ему двоих детей и катается, как сыр в масле. Эта квартира – формально ее, купила «что бы было где остановиться, когда приеду погостить на Родину». За четыре года приезжала дважды, и оба раза ночевала у нас с мамой. Для меня она ее купила, это даже мне понятно. Спасибо, Таня, я правда это ценю.

Мне таких быстрых успехов не светит – и пол не тот, и геополитическая обстановка. Даже с переводами теперь заморачиваться приходится, криптовалютой отправлять. Но план у меня есть – закончу учебу и поеду в деревню, мне все эти кафе, клубы и прочие городские прелести не нужны. На деревню мне тоже, впрочем, плевать, но там больше перспектив – если молодой учитель мужского пола не спивается за первые несколько лет, он автоматически в деревенских условиях становится директором. Ну и государство сельских учителей любит, денег даёт.

Одногруппники над таким планом ржут и презрительно кривятся, но мне плевать – я целостная, лишенная комплексов личность. И мы еще посмотрим, сколько после выпуска пойдет работать в общепит и курьерами, а кто самореализуется в условиях отсутствия конкуренции и будет спокойно распиливать с тетеньками из Районо выданный на ремонт школы кусок бюджета. «Попильная» часть там, если что, изначально заложена, и потолки на головы детям падать не будут – я же себе не враг. Мама вот немножко пилит, но школа при этом считается лучшей в районе – даже губернатор время от времени приезжает, политические агитки снимать.

Съев кусок пиццы и запив ее скрепной, импортозамещенной «Колой», я свайпнул видос и посмотрел, как корейская красавица в медицинской маске исполняет сложную кей‑поп хореографию. Эх, а вот с однокурсницами из‑за неосторожно озвученного плана на жизнь теперь проблемы – я теперь для них отбракованный материал, даром что на курсе всего пятеро парней. Филфак! Удачи найти богатого папика, овцы. Должна же в моем миллионнике найтись более здравомыслящая девушка, которая здраво оценивает свое место в мире?

Открыв приложение для знакомств, обрадовался паре полученных лайков – я довольно симпатичный, плаванием всю жизнь занимаюсь – в деревне, где моя мама работает директором школы, кроме плавания секций не было. Так, первой пишем «привет, как дела?». Второй – она посимпатичнее – пишем «Привет. Пошли гулять!». Теперь остается ждать поклевки.

Взяв еще кусочек пиццы, вернулся к видосикам. Вот это соевое визжащее существо сразу свайпаем. Грустно, но в чем‑то я со стариками согласен: дегенератов‑миллионеров в интернете как‑то многовато. И хрен бы с ними, но они же рассказывают, что к успеху прийти может каждый – он же смог. И так‑то мотивация от этого растет: если вот этот имбецил «взлетел», значит я тем более смогу! Увы, мир работает не так – имбецил порой приходит к успеху именно из‑за своей имбецильности. У меня так точно не получится, мне придется долго учиться и работать. Скучно, зато результат почти гарантированный.

Есть и другой вариант – сестра зовет после учебы переехать к ним, в Швецию. Мама не хочет – она в той деревне всю жизнь прожила. А я не хочу ее бросать – поеду в деревню соседнюю. Может и глупо, но за последние пару лет я увидел и услышал столько русофобии, что на Запад – ни ногой, я вам не релокант соевый, у меня самоуважение есть.

Вернувшись в комнату, посмотрел на стоящую на столе семейную фотографию двухлетней давности. Отец умер через неделю после того, как мы ее сделали. Умер очень обидно, глупо и несправедливо – здоровый сорокалетний мужик наклонился завязать шнурок, упал и больше не встал. Вскрытие показало, что в его голове лопнул сосуд. Я потом три месяца наклоняться боялся – вдруг так же?

Папа у меня был хороший – не пил, в лес на охоту и рыбалку водил, научил чинить все, что найдется в доме, своими руками. Теперь, задним умом, я невольно думаю – может знал, что умрет скоро, потому и торопился как можно больше навыков передать? Мама – вот она, улыбается во все свои полные, румяные щеки – тоже хорошая, добрая и готовит вкусно. Совмещает директорские обязанности с преподаванием английского – это от нее у сестры и меня хорошее знание языка взялось.

Бросив телефон на диван, я вздохнул и уселся за стол. Завтра у нас коллоквиум, нужно готовиться. Наклонившись к рюкзаку, расстегнул молнию и достал учебник. Эта штука в институте не настолько полезна, как в школе, но пару тезисов выписать можно. Положив учебник на стол, откинулся на стуле поудобнее и… потерял равновесие, рухнув на спину.

– А‑а‑а!!! – музыку из колонки сменил испуганный женский визг.

Какого хрена? И почему потолок побеленный, с одинокой, висящей на проводе лампочкой? У меня был натяжной, с няшными светодиодами. Сеструха на ремонт не скупилась, че ей, с мужниной годовой зарплатой в двести тысяч долларов? На «Тесле» по Стокгольму рассекает.

Мысль в голове пронеслась почти мгновенно, состояние из лениво‑расслабленного быстро переключалось на напуганное и растерянное, болела ушибленная спина, а уши продолжало резать пронзительное «А‑а‑а!!!».

Повернувшись на звук, я увидел пытающуюся забиться в угол комнаты, визжащую девушку в розовом топике и черных джинсовых шортах. Почти ровесница, и симпатичная, но…

– Как ты попала в мою квартиру? – спросил я у нее, поднимаясь на ноги.

– Катя, что случилось?! – с этим тревожным вопросом в комнату влетел дородный, гладковыбритый мужик в тельняшке и «трениках».

Я смотрел то на него, то на девчонку, и параллельно успевал оценить окружение, с каждым увиденным предметом все глубже погружаясь в страх и растерянность. Бледно‑розовые шторы, набитый книгами в мягких обложках книжный шкаф, белый коврик под моей спиной, непривычно давящая в спину спинка стула – этот явно металлический. На кровати и полках – аккуратно расставленные мягкие игрушки.

– Ты кто, сука?! – рявкнул на меня мужик и без усилий поднял меня над землей, схватив за трещащий от напряжения ворот футболки.

– Я нечаянно! – на чистых рефлексах ответил я и зажмурился в ожидании побоев.

Да что со мной случилось? Головой ударился и лежу без сознания? Или может это галлюцинации или я просто задремал, и теперь меня «кошмарит» сонный паралич?

Надежда испарилась после средней силы пощечины, которая больно обожгла щеку и немного помогла взять себя в руки.

– Насильник? Отвечай, сука!

– Нет! – открыв глаза, заорал я. – Я не знаю, как сюда попал!

– Не зна‑а‑аешь, – многозначительно протянул мужик.

– Не знаю, – я позорно шмыгнул носом и ощутил как из глаз потекли слезы. – Отпустите меня, пожалуйста, я больше не буду.

Ну и где теперь моя хвалёная «взрослость»?

– Ты мне тут не ной – не в школе! – залепил он мне еще одну пощечину, посильнее. – В окно залез, сволочь?! – тут он посмотрел на закрытое окно, пожевал губами и обернулся на заткнувшуюся и теперь с любопытством смотрящую «представление» дочь. – Это что, хахаль твой? Сама пустила?

– Нет! – протестующе пискнула она. – Я лежала, книжку читала, и тут бах – он на стуле опрокинутом валяется. Может он из этих? – и она с испуганной миной указала на окно.

– Я не из этих! – попытался оправдаться я.

– А из каких? – мужик поставил меня на ноги, но футболку не отпустил.

– Человек я! Русский! Не гей и не либерал!

«Эти» – понятие растяжимое, но неизменно плохое.

– И воришка, – придумал мне новое занятие мужик.

– Нет! Я вообще не понимаю, как сюда попал, я дома сидел, фольклор учить собирался, я студент, в пединституте учусь! Отпустите меня, пожалуйста!

– Че сидишь? В милицию звони, бегом! – рявкнул он на дочь и поведал мне. – Совсем ворье охренело, среди бела дня лазят, а я тебя отпустить должен?

– Я не знаю! – рявкнул я на не в ответ, закрыл лицо руками и заплакал.

– Тьфу, – сымитировал мужик раздраженный плевок, отпустил футболку и брезгливо вытер руку о тельняшку. – Туда шуруй, в угол, на корточки сядь и чтобы бежать не вздумал, понял?

– Понял! – пискнул напуганный я и сел на корточки между столом и шкафом.

– Дозвонилась? – переключился он на дочь. – Дай сюда, – отобрал у нее телефон. – Улица двадцатилетия победы над иноземными захватчиками, дом 4, квартира 43, воришку поймал. Быстрее! Бирюков Иван Анатольевич, – представился. – Ждем!

Я тем временем осознавал всю «прелесть» моего положения. Я – несовершеннолетний, и вообще не представляю, тянет ли вторжение в чужую квартиру на срок на «малолетке». Может отделаюсь штрафом? Но из института теперь точно попрут, после такого «залета». Плакала мой очень скучный, но надежный план на жизнь.

– Ты как сюда попал‑то? – вернув дочери телефон, спросил мужик.

– Да не знаю я! – простонал я. – Дома сидел, улица Вейнбаума, дом 8, квартира 21! Стойте, вы сказали «Улица пятидесятилетия победы над иноземными захватчиками»? – паникующий мозг смог вычленить неожиданную деталь.

– Ты мне зубы не заговаривай, – сагрился Иван Анатольевич. – Нет в городе никакой улицы Вейнбаума! Твою мать! – на его лице мелькнул страх, и он сделал шаг назад. – Так ты «открылся»? Катька, в кладовке сумка синяя, все документы в нее и на улицу.

– Пап?..

– Не «папкай», у нас тут, похоже, неадекватный «открывашка».

– Так у нас «открывашек» уже пять лет не было! – не спешила она выполнять требование. – Может он обкурился?

– Поговори мне еще! – рявкнул на нее мужик, и дочка быстро свалила из комнаты. – А ты – сиди и молчи! – рявкнул на меня.

Мне ничего не оставалось, кроме как сидеть и молчать. «Открывашка»? «Победа над иноземными захватчиками»? Да что тут вообще происходит?! Мужик тем временем подвинул себе стул и устроился в центре комнаты, не сводя с меня глаз.

Тут тьму и безысходность в голове рассеялись, и я понял, кто может решить любую проблему и надежно защитить меня от всех опасностей мира:

– Позвоните маме!

Хозяин квартиры остался верен себе:

– Заткнись!

Ни телефона, ни документов – пара номеров в голове, шорты, футболка да носки, вот и всё, с чем я попал сюда. «Сюда!». Порталы, «иноземные захватчики», необъяснимое перемещение меня! Варианта два: я или шизофреник, или попал в параллельный мир.

Осознание больно ударило панической атакой. Потеряв над собой контроль, я запрыгнул на стол и открыл окно. Где‑то в глубине поглощенного единственным желанием – бежать – мозга вяло шевельнулся совет посмотреть вниз, прежде чем прыгать.

– Стоять! – мужик схватил меня за шорты.

Оставив «трофей» мужику, я выскользнул из шорт и рухнул вниз.

Этаж оказался вторым, и на клумбу с цветочками я неведомо как умудрился приземлиться ногами. Потеряв равновесие, шлепнулся в цветы всем телом, уткнувшись в бархатцы и календулу носом.

– Держи его! – раздался сверху ненавистный голос.

Встать самостоятельно я не успел – кто‑то заломал мне руки за спину и скрепил их наручниками. После этого меня вполне деликатно подняли, и я увидел добродушно улыбающегося из‑под привычного вида фуражки, одетого в непривычную форму, усатого упитанного полицейского.

Вокруг – освещенный теплым солнышком типовой двор между двумя «хрущевками». На детской площадке играет пара ребятишек, растут тополя, а проезды и проходы, разумеется, забиты припаркованным транспортом. Полиция прибыла на «Ладе», вот она стоит, бело‑синяя.

Стоп! На ней написано «милиция», а не «полиция»! Остальные машины представляют собой вполне привычный набор: немножко отечественных и много иномарок. Слева – переулок и следующий за ним двор, справа – выход к автобусной останове, а по ту сторону двухполосной дороги видна витрина известного сетевого супермаркета. Да какой тут, нафиг, параллельный мир? Я просто немножко сошел с ума и как‑то пролез в Катину комнату. Слава богам, я – дома! А машину просто забыли перекрасить во время реформы или кто‑то накосячил. Словом – объяснимо! Теперь нужно постараться сделать так, чтобы меня не выгнали из института.

– Совершеннолетний? – спросил полицейский.

– Несовершеннолетний! – ухватился я за возможность облегчить свою участь и подергал скованными руками. – Снимите, я убегать не буду!

– Врёт! – прокомментировал сверху мужик. – Это «толчок».

Сам ты толчок!!! А если?

– Господин полицейский, он меня похитил и пытался изнасиловать! – завопил я. – Видите, даже шорты снял! Я мусор вышел вынести, а он мне раз – тряпку ко рту, и я очнулся у него дома. Ну сами подумайте – какой из меня вор? У меня даже мешка для добычи нет!

– Та‑а‑ак, – многозначительно протянул полицейский, посмотрев в окно второго этажа, откуда свисал Иван Анатольевич. – Коля, сходи вызови следователя и инспектора по делам несовершеннолетних. Гражданин Бирюков, вы не переживайте – следствие во всем разберется.

Напарник полицейского – этот потоньше и повыше – отправился разговаривать по рации, а оставшийся со мной достал ключи и снял наручники, напомнив:

– Не убегай.

– Не буду, – пообещал я, разминая запястья.

Справедливости ради – почти не болят, просто так положено. И тут до меня дошло – из богатого на снегопады и мороз ноября я попал в самое настоящее лето! Судя по цветочкам и деревьям – что‑то типа июля. Паническая атака начала возвращаться, и мне очень захотелось свернуться в позу эмбриона и завыть от отчаяния.

– Номер мамы или папы знаешь? – достал полицейский кнопочный – нифига себе раритет! – телефон из кармана брюк.

Это простое, понятное и привычное действие послужило якорем, за который мне удалось уцепиться и взять себя в руки.

– Да это сученок – неадекват! В Центр его везите, он сейчас толкнётся и лови его потом, – напомнил голос сверху.

– Следствие разберется, – напомнил ему в ответ полицейский.

– Помню, – запоздало ответил я.

– Диктуй, – велел он, разблокировав экран.

Я продиктовал.

– Набран несуществующий номер, – напускное добродушие тут же исчезло, и он смерил меня подозрительным взглядом, как бы показывая, насколько плохо врать и дал мне шанс исправиться. – Может головой ударился, забыл? Попробуй еще раз.

Я попробовал.

– Это тот же самый номер, – покачал он головой.

– Номер старшей сестры еще помню, но это в Швецию звонить придется, роуминг дорогой, – схватился я за последнюю соломинку.

– Роуминг у нас казенный, – не смутился он. – Только не Швеция, а Скандинавия. Чему вас только в школах нынче учат?

Скандинавия? Вроде была такая страна или нет? У меня с географией вообще не очень. Сейчас не важно!

Я продиктовал номер, и полицейский с укоризненной миной нажал кнопку громкой связи, дав мне послушать:

– Набран несуществующий номер.

– Портки‑то забери! – насмешливо прокомментировал Иван Анатольевич, и рядом на уцелевшие цветы приземлились шорты. – Товарищ милиционер, везите его в центр от греха подальше.

– Как звать‑то? – спросил надевающего шорты меня полицейский.

– Андрей, – ответил я и громко пропел. – Привет, Андрей! Ну обними меня скоре‑е‑ей! – после чего погрузился в истеричный, сдобренный слезами, смех.

Глава 2

В машине – полицейские снова надели на меня наручники – на меня накатила полная апатия. «Добродушный» остался меня караулить, а его напарник в сопровождении прибывшего следователя и женщины‑инспектора по делам несовершеннолетних (на меня только взглянула и тут же отдала приказ вызвать «Скорую» на всякий случай) сходили поговорить с долбанным Бирюковым. В чувство меня привело осознание собственной глупости – мое вранье о похищении с целью надругательства (у меня друг на юрфаке учится, нахватался от него) не выдерживает никакой критики. Нужно сознаться!

– Господин полицейский…

– Насмотрятся своего кино, – буркнул он, открывая толстый, почему‑то с квадратным экраном, ноутбук. – Не «полицейский», а «милиционер».

– Господин милиционер… – исправился я.

– Не «господин», а «товарищ», – снова поправил он.

«Товаришь» меня добил. Очевидно другой мир – хватит уже прыгать со стадии на стадию, нужно просто принять это как факт и робко надеяться на скорое возвращение домой. Если меня закинуло оттуда сюда, значит и наоборот может? А пока нужно постараться не угодить в лабораторию или тюрьму.

– …я про педофилию наврал, испугался. Простите.

Фыркнув в усы, он махнул рукой:

– Следствие разберется.

Экран ноута тем временем ожил, показал поразившее меня приветственное окно операционной системы «Астра 2022» – я что, еще и на год назад угодил? – и «добродушный» тачпадом выбрал ярлык с грозным названием «База данных МВД».

– Фамилия и имя‑отчество, – велел он мне, установив курсор в строку поиска.

– Сульянов, Андрей Иванович, – уныло ответил я.

Потому что в базе меня найдут едва ли.

– Уверен? – даванул меня взглядом милиционер.

– Уверен, – буркнул я.

– Дата и место рождения?

– 23.05.2006, Красноярский край, Березовский район, поселок Липки, улица Лесная, 15.

– Липки? – почему‑то напрягся он.

– Липки, – указал я рукой на предполагаемый Север.

Ноутбук загудел вентилятором, силясь отыскать меня в базе данных.

– А у вас тут вай‑фай? – спросил я.

– Что такое «вай‑фай»? – спросил он в ответ. – Я в ваших сленгах молодежных ни шиша не понимаю – говори как нормальный человек.

– Это когда Интернет беспроводной, – пояснил я.

– А, вроде слышал, – кивнул он. – Американцы вроде разрабатывают.

– А мы с ними враги? – осторожно спросил я.

Вместо ответа я получил совет:

– Ты амнезию не симулируй лучше, мы таким умным быстро память возвращаем. А ты паспорт‑то получал вообще? – увидев надпись «не найдено», спросил он.

– Получал, – уныло кивнул я.

– Тогда говори настоящее имя. Все равно узнаем, зачем время в пустую тратить? Или хочешь в КПЗ с бомжами посидеть, до выяснения? И не шути мне тут про Липки, а то возьму и действительно тебя туда отвезу.

А что там, в Липках? Ой, да какая разница!

– Не хочу, – всхлипнул я. – Дяденька милиционер, я не вру. Сидел дома, к коллоквиуму готовился, потом раз – лежу на полу в чужой квартире, Катька орет, этот – бьет, ворюгой называет. Я ничего не понимаю и мне очень страшно!

– Не реви! Надоел. И заканчивай со своими «дяденьками» – здоровый лоб же, блин! – раздраженно одернул меня милиционер. – Я‑то тебе верю, с «открывашками» и не такое бывает, но, если мы тебя в базе не найдем, не сможем связаться с твоими родственниками – будешь в спецприемнике сидеть, пока правду говорить не научишься.

– Другого имени у меня нет, – окончательно поник я.

– В участке посмотрят – там база лучше, – проявил он человечность. – Но если опять наврал – я смотрю, ты это дело любишь – не обессудь, будешь в тюрьме сидеть.

Мне конец – выдадут ватник, обреют налысо и заставят валить лес.

Из подъезда вышли милиционеры, и меня из «Лады» пересадили в микроавтобус‑«Газель». Рядом со мной села тетенька‑инспектор, молодая – лет двадцать пять – сложившая длинные черные волосы в «конский хвост» стройная некрасивая из‑за длинного горбатого носа дама, а напротив – следователь, сорокалетний, ни разу не посмотревший на меня прямо, толстый лысеющий мужик с носом‑картофелиной и навевающими мысли о больном сердце багровыми щеками. Пока инспектор со следователем вели меня в «Газель», «добродушный» успел отчитаться о ненахождении меня в базе, и они с напарником уехали работать где‑то еще. За патрульными тронулись и мы, повернув от двора направо.

Пейзаж в окне более‑менее привычный, но названия улиц и большая часть вывесок мне незнакомы – даже сетевуха оказалась «поддельной», совпадает только цветовая гамма, а название – «Семерочка».

– Значит тебя Андреем зовут? – нарушила молчание инспектор.

– Да, – кивнул я, не отрывая взгляда от окна.

Да почти то же самое! Даже вон тот рекламный щит с рекламой тарифа на телефон один в один как в моем времени, только телефон у улыбающейся модели кнопочный.

Тут что, технологическая отсталость лет на двадцать?

Стоп! Я ведь не успел ляпнуть о том, что из другого мира? Подумав, немного успокоился – не успел. И впредь об этом ни слова – меня же на молекулы разберут, буквально, в научных целях. Сами тоже могут такую версию придумать, но сами – не из первых уст, а я буду на все неудобные вопросы говорить «не знаю» и «извините».

– А меня Виктория Александровна. А почему тебя в базе не нашли? – спросила она.

– Я не знаю, – опробовал я новую модель поведения.

– Андрей, если будешь врать и запираться – я не смогу тебе помочь, – задушевным тоном предупредила она.

– Простите, но меня правда зовут Сульянов Андрей Иванович, маму мою зовут Сульянова Василиса Николаевна, она директор БСОШ № 41, ее телефон…

Следователь и инспектор записали все в блокнотики.

– Я сейчас позвоню сначала ей, потом – в школу, – поделилась планами Виктория Александровна, достав кнопочный телефон.

«Самсунг‑раскладушка»! У меня в далеком детстве такой был, с фонариком и ИК‑портом.

– Да, конечно, позвоните, пожалуйста, – попросил я.

Может мент просто пугал, специально перевирая цифры?

Стоп, я же уже смирился с тем, что попал в параллельный мир. А если тут есть копия моей мамы, копия сестры и копия меня? Какая жуть! А если мне придется дружить с самим собой? Да нафиг надо!

Инспектор тем временем безуспешно позвонила на мамин сотовый.

– Точно не ошибся? – показала мне экран.

– Все правильно, – вздохнул я.

Она выбрала номер из телефонной книги и позвонила диспетчеру, запросив номер БСОШ № 41. Немного подождав, записала ответ и набрала школу.

– Здравствуйте, из милиции беспокоят, инспектор по делам несовершеннолетних, – после небольшой паузы спросила у меня. – А ты в этой школе учишься?

– Нет, в пединституте имени Макаренко, – ответил я.

– Нет, не у ваших, – успокоила собеседника Виктория Александровна. – А вы не подскажите, как вашего директора зовут? Нет, никаких претензий у милиции к ней нет, просто сверяю данные в базе. «Не к ней, а к нему»? Мужчина, значит? Степан Георгиевич Лукин, правильно? Спасибо большое, до свидания.

Она отключилась и укоризненно посмотрела на меня.

– А он точно несовершеннолетний? – неприязненно спросил следователь. – Может с ним по‑другому поговорить, глядишь память и проснется.

– Да не вру я! – простонал я.

Сейчас еще и пытать начнут. А мне что, в угадайку теперь играть, надеясь, что в базе найдется кто‑то похожий с выдуманным мной именем?

– Давай в институт позвоним, – решила Виктория Александровна. – Какой факультет?

– Филологический, – буркнул я и отвернулся к окну.

Нет меня там. Меня вообще нигде нет!

– Что ж, ты у нас потенциальная «открывашка», – вздохнула она, убрав телефон. – В Центр тебя сдадим, а дальше не наши проблемы. Там из тебя быстро правду вытащат. Семен Иваныч, – переключилась на следователя. – На дачу на выходные поедешь?

Остаток пути я молча плакал, глядя на такие знакомые и одновременно совсем чужие улицы.

* * *

Обшарпанный, давно не беленный и покрытый по углам плесенью и паутиной потолок над головой. Вокруг – покрытые бетонной «теркой» стены. В углу – унитаз, прямо в который подает воду кран. В противоположном углу камеры стоит моя металлическая койка. Привинчена к полу! Лежать довольно мягко – мне выдали толстый матрас и чистенькое, белое накрахмаленное постельное белье с инвентарным номером. Укрываться надлежит колючим шерстяным одеялом. В камере тепло, поэтому им я почти не пользуюсь. Хорошо, что насекомых нет. Последнее «интересное» место камеры – железная дверь с двумя окошками: через верхнее со мной разговаривают, через нижнее подают завтрак, обед и ужин. Меню – ужасающее: на завтрак подают манную или рисовую размазню, на обед – жиденькие щи, ломоть черного хлеба и сильно разбавленное картофельное пюре с куском селедки. Ужин – лучше всего, потому что порой в тарелке с манной или рисовой (круг замкнулся) кашей можно найти половинку булочки с сахаром. Впрочем, говорить «порой» пока рано – ужинал я здесь пока всего три раза. Сейчас вот жду четвертый.

Металлическую кружку ублюдки в белых халатах и глазами мертвой рыбы милостиво дозволили оставить в камере.

«Объект № 762, встаньте вот сюда».

«Объект № 762, у вас есть аллергия на…»

«Объект № 762, будет немного больно, но это – совершенно необходимая процедура».

Сопровождавшие меня инспектор со следаком, сдав меня сюда, даже ни разу не обернулись – им плевать, у них выходной на носу. Здесь у меня моим именем даже интересоваться особо не стали – удовлетворились продиктованными инспектором «вымышленными» данными. Первым делом меня загнали в душ, а одежду отобрали – сказали, по протоколу положено сжигать. Так я лишился последней материальной связи с прошлым миром. Уже к голому, стучащему зубами от холода – горячей воды в душе не нашлось – поднесли какой‑то похожий на ручной металлодетектор прибор и удрученно покачали головой на вспыхнувшую красную лампочку. Позднее я узнал, что прибор нужен для выявления у «пациентов» необычных способоностей.

Обхватив обтянутые штанами выданной мне серой больничной пижамы коленки, я горько вздохнул и открыл глаза. Первые пару дней было тяжело, а теперь я вроде как привык, и стало почти все равно. Верные последователи доктора Менгиле на этих «необычных способностях» оказались помешанными, и долго пытали меня на предмет их наличия. Пытали почти в прямом смысле – крутили в центрифуге, в первую и вторую ночь не давали спать, включая громкую музыку, водили к какому‑то находящемуся на последнем издыхании, бессознательному деду с просьбой попробовать вылечить. По обрывкам их разговоров между собой я понял, что меня вгоняли в стресс, страх и безысходность – именно в таком моральном состоянии пробуждаются способности у местных. Звучит как шизофрения, но в этом мире вообще все не как у людей.

Единственное, о чем я до сих переживаю – это мама и сестра. Если, конечно, время там течет своим чередом. Может если я найду портал отсюда, смогу вернуться в тот же момент, когда «провалился» в другой мир?

Думать о том, как и зачем я сюда попал, вообще не хочется. «Как» – местные не знают, поэтому изучают меня вдоль и поперек. Я такого оборудования в жизни не видел, целые комнаты занимают. Или большой размер – наоборот, говорит об отсталости? Да плевать – ничего особенного научные упыри во мне не нашли, самый обычный человек без имени, семьи, родных и друзей в чужом мире. На вопросы о том, что будет дальше, ученые все как один отвечают: «Это не в моей компетенции». Твари!

Имен своих ученые гниды мне не называют, но время от времени отвечают на вопросы. Для удобства я пронумеровал их внутри головы – от одного до восьми. Больше в Центре, по их словам, персонала нет. Нет здесь и других «пациентов» – только я и сотрудники. Центр изучает и распределяет куда надо «открывашек» – людей со сверхспособностями, которые у редких местных есть, а у меня – нет! Разве попав в другой мир я не становлюсь автоматически самым сильным? Я так не играю!

Сверхспособности «совершенно необъяснимым и предположительно непознаваемым образом», как говорит ученый номер три, пробуждаются примерно у трех процентов населения. Способности разные – от понятного телекинеза («толкач», которым окрестил меня мужик в тельняшке – лучше бы я тогда старался убежать лучше, может прибился бы к каким‑нибудь бомжам) – это обладатель телекинеза и есть. Кроме него бывает пирокинез, способность усиливать физическую мощь – типа энергии Ки, но такого термина ученые не знают – способность к трансформации – жуть на самом деле, мне показали кусок учебного фильма (дивиди!), там бородатый, тщедушный, похожий на алкаша мужичок превращался в огромного антропоморфного волчару, который с ужасающей скоростью метался по тренировочному полигону, уворачиваясь от стреляющих боевыми пулеметов и разрывая имитирующие врагов манекены. Оборотни, но на фазы луны им плевать – трансформируются по желанию, полностью сохраняя рассудок в обеих формах. Самая распространенная способность в Европе. Еще есть целители – типа высшая каста – и некроманты. Эти нежить не поднимают и не упокаивают, кровавых ритуалов не устраивают, а умеют брать «иноземных захватчиков» под контроль. Не соотечественники термин придумали – из Африки пришел, там некромантов больше всего.

Как ни странно, версию про мое перемещение из параллельного мира никто всерьез не рассматривает, хотя факт наличия этих самых миров здесь является научно неоспоримым. Я в их глазах являюсь «открывашкой», которая сразу после получения дара не справилась с контролем и переместилась в квартиру Бирюковых, тем самым «выгорев»: лишился сверхъестественных сил и – частично – памяти.

«Открывашки» – типа «дар открылся». Звучит не очень‑то круто, но термин очень старый – в сорок первом году Анненербе (Гитлер он в любой реальности мразь) что‑то сделало в районе Витебска, и там сначала взорвалось – пятикилометрового радиуса глубокий кратер сохранился до «наших» дней – а потом в пятидесяти километрах над землей появился пробой в пространстве (общепринятый местными научный термин), откуда на фашистов и Красную армию повалили агрессивные пришельцы насекомоподобного вида – «богомолы», «муравьи», «блохи», «пауки», «слизняки» и прочее. Отличий от маленьких земных (планета называется так же, как и все остальное «космическое») собратьев хватает, так что эти названия очень примерные. «слизняки» и прочее «Открывашки» – типа «дар открылся». Звучит не очень‑то круто, но термин очень старый – в сорок первом году Анненербе (Гитлер он в любой реальности мразь) что‑то сделало в районе Витебска, и там сначала взорвалось – пятикилометрового радиуса глубокий кратер сохранился до «наших» дней – а потом в пятидесяти километрах над землей появился пробой в пространстве (общепринятый местными научный термин), откуда на фашистов и Красную армию повалили агрессивные пришельцы насекомоподобного вида – «богомолы», «муравьи», «блохи», «пауки», «слизняки» и прочее. Отличий от маленьких земных (планета называется так же, как и все остальное «космическое») собратьев хватает, так что эти названия очень примерные.

Насекомые хлынули бесконечным потоком, вырезая на своем пути всех подряд и оставляя за собой голую пустыню – даже строения разрушают и абсорбируют специальной разновидностью жука. Тоже из учебного фильма, с вертолета снято: деревенька, а по ней ползает здоровенный слизняк, оставляющий за собой только покрытый слизью песочек. Через час открылся пробой в Австралии. Далее, с интервалом в тот же час, порталы открылись в Канаде, Бразилии, над Шанхаем и в Сахаре. В суматохе и непонимании первых месяцев погибли сотни миллионов людей. Австралия вымерла целиком – сейчас там только сдерживающие редких в эти дни монстров «вахтовики».

Наступательного потенциала жукам хватило на год. На второй их оттеснили к порталам. На третий – поток насекомых стал редеть, и почти все порталы закрылись – остался один Австралийский, может развездку вести, а может и еще чего – кто жуков поймет? День «закрытия» выпал на 9 мая, и этот день теперь – международный праздник «победы над иноземными захватчиками».

Но передышка была небольшой – с периодичностью в два‑три года порталы выборочно открываются где «жучиный бог» (существование его наукой не доказано) пошлет, и из них вылезает от одной до сотни‑другой особей в неделю. Чаще – сотни. Раз в пятнадцать‑двадцать лет – волна крупная, от тысячи особей и больше. Больше всего порталов открывается в Скандинавии. Бдительность, однако, никто не теряет – предсказать, где и когда возникнет «пробой», не получается. Иногда приходится накрывать подвергшийся катастрофе район ракетами вместе с населением, но это – редкость: военные очень хорошо научились стягивать что и куда надо в кратчайшие сроки. В обычное время ракетами стрелять не выгодно, пулемета на залетного «муравья» хватает.

Есть и особо везучие территории: пробоев никогда не появлялось в Италии, Исландии, Мадагаскаре, но почему так – никто достоверно объяснить не может. Япония‑то тоже водой окружена, а у них Осаку три десятка лет назад пробоем «смыло».

Противостоят вторженцам в первых рядах как раз «открывашки», первые из которых получили силы одновременно с приходом насекомых. Так эффективней получается, а народ носителей способностей немножко не любит, пусть лучше «границы» охраняют.

Грызня с соседями по карте в эти времена долгое время практически отсутствовала – когда появился внешний враг, пришлось сплачиваться и помогать друг другу. Политическая карта из‑за этого очень непривычная. Российская федерация (СССР в этой реальности мягко сошел на нет в результате начатых еще в середине 70‑х реформ, без аналога 90‑х) в этом мире радует душу размерами – раскинулась Родина широко, от Бергена до Владивостока, поглотив Скандинавию: жуки из самого первого портала охотнее всего шли на Север, и Швеция, Норвегия и Финляндия практически обезлюдели. Потом Красная армия отбила, и теперь там живет много оборотней – какое‑то время им было запрещено жить среди людей, поэтому их переселяли туда. Теперь, по словам ученого номер шесть, никаких поражений в правах у «открывашек» всех видов нет, но диаспора сохраняется и множится – им за жизнь в зоне повышенного риска пособия дают.

А еще народ их немножко не любит – лучше держаться своих.

Я бы тоже таких не любил – это же очень обидно, когда у того вон пацана способности есть, а у тебя – нет. Если меня в большой мир выпустят, тоже буду завидовать и немножко не любить. Исключение – целители, которых народ любит еще как: они даже рак наложением рук лечить могут. Но дорого – капитализм же.

Объединившаяся от Ирландии до Германии в единое целое Европа теперь зовется Священной Римской Империей, управляется королем Карлом XXII и папой Римским. Полномочий оба имеют мало – и там, и здесь, и в Америках – тоже две объединенных, Северная и Южная соответственно – государством рулят военные.

Во всем мире формально – капитализм, но начитавшийся политических статей в интернете я назову это фашизмом.

Угнетения особого нет – просто ВПК прожирает львиную долю ресурсов, поэтому народы живут не так хорошо, как могли бы. Прекращение междоусобиц дало огромный толчок экономикам, и того, что остается от ВПК, хватает на производство потребительского добра и выращивания жратвы. Только цифровые технологии плохо развиваются – военные держат монополию. Зато голода даже в Африке нет – негры нашествия жуков банально не пережили, и материк после зачистки пришлось заселять заново, колонистами. Называется Африканский Союз, самая распространенная способность там – контроль вылезающих насекомых. Один‑два жука на одного «некроманта», не больше, но на единично просачивающихся насекомых хватает. В отражении «волн» тоже полезно – на шинкующего их подконтрольного собрата насекомые внимания не обращают.

Еще на карте есть Великая Япония, под шумок отожравшая себе Китай, обе Кореи, Сахалин (непростительно! Отомстим!) с Курилами, Индонезию, Филиппины, Малайзию, Тайланд, Вьетнам, Камбоджу и Мьянму. Выжившие малочисленные китайцы ушли в горы Тибета и Непала, и теперь живут там почти изолированно под руководством Далай‑Ламы. Обижать их не дает Единый Совет – местный ООН – он тут типа наднациональный орган с большими полномочиями. Считай – маршалы и генералы решают судьбы мира в открытую. Ядерное оружие контролирует оно же – применялось в этой реальности активнее, по Австралии и Африке, с целью «дезинсекции». Порталам, увы, плевать – они неуничтожимые. «Перманентный» портал Австралийский, он в приоритете был последним – изолировали защитным периметром совсем недавно, в 82‑м году.

Уцелела и Индия – от япошек они при помощи соседей с Запада отбились, теперь у них с арабами отдельное государство.

Прямо оторопь берет от таких политических сдвигов – почему бы не объединиться окончательно, раз такая пьянка? Полагаю – угроза ослабла, а значит настало время грызни между собой и с ненавистными соседями. Но мне‑то какая разница? Я ужин жду.

Скрип открытого окошка в двери заставил задумавшегося меня подпрыгнуть от неожиданности. Обернувшись, увидел как рука в резиновой перчатке ставит на пол тарелку с рисовой кашей – булочки нет, не повезло – и возвращает задвижку на место.

Через час придет и будет просить тарелку вернуть. Я вчера попробовал немного поспрашивать «а зачем?» и получил мощный подзатыльник от хмурого санитара, который лично зашел объяснить «зачем».

Какого черта меня держат здесь как зэка?

Глава 3

Кабинет, в который меня отвели на пятый день пребывания в Центре, навевал тоску своей безликостью: деревянное, многократно крашенное и оттого местами потрескавшееся окно показывало расположенную с той стороны решетку, за которой расположилась грунтовая накатанная дорога и трехметровой высоты, покрытый колючей проволокой забор.

Перед окном, за потертым письменным столом, на скрипучем стуле сидел дядька в форме армейского лейтенанта. Лет тридцати, стриженный «под бокс», гладковыбритый и довольно‑таки тощий. Лицо – нормальное, человеческое, даже вроде как немного сочувствия ко мне испытывает. Если не притворяется, конечно. Если не притворяется, конечно.

Я сижу напротив, на железной табуретке. Слева от меня – картотечные деревянные шкафы, справа – ничего кроме стены и двери выхода из кабинета. За моей спиной – еще один шкаф, с нормальными полками, а над головой лейтенанта висит фотография незнакомого улыбающегося русоволосого мужика средних лет с приятными чертами лица. Местный правитель, президент Михаил Васильевич Данилов. Служащий ему фоном флаг – красный, с серпом и молотом. От СССР сохранился.

– Меня зовут Александр Сергеевич, – представился лейтенант.

– Как Пушкин? – не удержался я.

– Как Пушкин, – поморщился он.

Видимо много кто так шутит.

– Извините.

– Хорошо, что великого русского поэта помнишь, – великодушно простил он меня и открыл лежащую на столе перед ним картонную папку. – Тебе – семнадцать лет, это ученые установили точно.

Он поднял на меня глаза, я кивнул – понял, мол.

– Найти на тебя хоть какие‑то документы у нас не получилось. Родственников и знакомых – тоже.

– А что мне теперь делать? – без особой надежды на что‑то хорошее спросил я.

Сейчас в детдом засунут, придется там с неблагополучными детьми драться, выгрызая себе право на нормальную жизнь.

– Родина тебя не бросит! – «обрадовал» он меня. – Прежде всего – вот, – он открыл ящик стола и вытащил оттуда красную книжечку. – Паспорт твой – больше не теряй, а то точно в тюрьму посадим! – подвинул мне, снабдив классической угрозой – я за эти дни столько наслушался, что на запугивания уже не реагирую.

– Спасибо, – поблагодарил я.

Фотка на месте – сразу по приезду в Центр и анфас, и профиль отсняли. Данные – упорно мной повторяемые, поэтому ФИО записано правильно. А вот местом рождения указан адрес Центра – тут на стенах кое‑где служебные бумажки висят, адрес я узнал из них. Пролистав документ дальше, вздохнул на отсутствие прописки.

– Правильно! – одобрил лейтенант. – Ты у нас получаешься бездомный несовершеннолетний гражданин. А гражданин бездомным быть не может – в этом случае при мобилизации мы не сможем его найти и отправить защищать Родину от насекомых, – ухмыльнулся. – Будь ты на год старше, мы бы тебя отправили сразу в войска, пять лет крыши над головой и трехразовое питание гарантируется.

Пять лет армии!

– Будь ты просто семнадцатилетним бродяжкой – мы бы отправили тебя на годик в детский дом. Но ты – «открывашка», – развел он руками. – И ладно бы функционирующая – тебя бы забрали в спецучилище‑интернат для «открывашек». Но ты, как посчитала комиссия, выгоревший, – горько вздохнул он, закончив описывать насколько сильно о меня спотыкается бюрократия.

– Извините, что столько проблем доставляю, – на всякий случай покаялся я.

– Ты – не виноват, Андрей, – изобразил он почти человечную улыбку. – С «открывашками» такое случается – только в этом Центре тридцать восемь задокументированных случаев, очень похожих на твой – «бахнул» на всю катушку, и половина мозгов сгорела, – хмыкнул. – Радуйся, что органических повреждений не получил. Может и найдется еще родня твоя – жизнь длинная. И память вернется нормальная, а не фантазии про телефон из одного экрана. Шизофрении у тебя тоже нет – нормальный, разумный пацан. И пристроим мы тебя в приемную семью, на год. Вот тебе, кстати, приписное, – вынул из ящика стола книжечку синюю. – Не теряй, в день восемнадцатилетия в военкомат как штык чтоб нарисовался, понял? У нас без уважительной причины не служить нельзя – за это пять лет тюрьмы, а в тюрьме – плохо. Понял? – придавил взглядом, подчеркнув серьезность сказанного.

– Понял, – уныло кивнул я.

Придется пять лет в армии казенные сапоги стаптывать.

– Вот оно, новое поколение, – расстроился от моей реакции лейтенант. – Нихрена Родину защищать учиться не хочет. Ничего, ты просто молодой, – тут же простил. – Вот срочную отслужишь, потом возвращаться не захочешь, контракт подпишешь. Чего тебе на «гражданке» делать, если ты, считай, обнулился? А там – настоящая мужская работа с перспективами. Но это только если не дурачок, а ты же не дурачок? Вон коэффициент интеллекта какой насчитали, – потыкал пальцем в папку. – У меня, скрывать не стану, поменьше, так что перспективы у тебя есть, – он поднялся со стула и протянул мне руку, снабдив рукопожатие улыбкой и советом. – Выбирай службу по контракту, Андрей, Родина тебя не забудет!

– А… – попытался спросить я.

– Сейчас опекун твой приедет, можешь тут подождать, – перебил он, направляясь к двери.

– Спасибо, – от всей души поблагодарил я.

– Насиделся в камере‑то? – сочувственно спросил лейтенант.

– Насиделся, – поморщился я.

– Больше не попадайся, – гоготнул он и закрыл за собой дверь.

Давящее ощущение неизвестности впервые после момента «попадания» пропало, избавившаяся от гнёта душа взлетела к потолку, по всему телу пробежали приятные мурашки. Меня не будут держать в лаборатории до конца моих дней! Меня не разберут на кусочки, силясь постичь природу «попадания»! На меня вообще всем, кроме военкомата, плевать! Армия? Нет, на контракт я не хочу, а срочную пять лет потерпеть будет даже полезно – сейчас в приемной семье поживу, чуть освоюсь в этом мире, а потом вообще, считай, в тренировочный лагерь, где знания о мире будут вдалбливать по уставу. Демобилизуюсь и пойду работать, параллельно получая заочное образование. А дальше – по старому плану, в деревенскую школу! Хуже, чем в моей реальности – пять лет жизни выпадает – но все еще вполне рабочая стратегия.

Мама…

Настроение полетело в помойку – даже не представляю, насколько им с сестрой сейчас плохо. К черту – мне‑то явно хуже: они хотя бы в своем мире, они могут друг друга поддержать, а я – приемный ребенок в чужом мире. И мне что, почти год болтаться без дела? А мне хоть какую‑то бумажку о том, что я вообще‑то одиннадцать классов на медаль закончил, дадут? Я же сейчас по документам вообще неграмотный!

Дверь открылась без предварительного стука – невежливо вообще‑то! – и в кабинет зашла одетая в ярко‑оранжевое, расписанное подсолнухами, закрытого фасона платье, повязавшая на голову белую косынку, седая, очень старая бабушка. Долгая жизнь оставила на ее лице «грустные» мимические морщины, но в противовес им на щеках пролегли следы доброй улыбки. Улыбается бабушка и сейчас, глядя на меня снизу‑вверх – немножко сутулится – сохранившими живой блеск, явно не нуждающимися в очках, светло‑зелеными глазами.

– Здравствуйте, – поздоровался я первым.

– Здравствуй, Андрюша, – выцветшим от времени голосом откликнулась она. – Я опекунша твоя, Зинаида Матвеевна.

– Извините, что так вышло, – покаялся я.

– Что ты, глупый! – улыбнулась она еще шире. – Я старая, мне помощник нужен – вот ты и сгодишься! А я тебя кормить‑поить и в меру сил одевать буду, договорились?

– Договорились, – кивнул я. – А вы не знаете, мне аттестат дадут?

– Тю, так вот же, дали уже, – она залезла в потертую, тканевую сумочку и достала оттуда набор документов. – Аттестат, ИНН, страховое, – перечислила. – Приписное и паспорт тебе отдали?

– Отдали, – подтвердил я.

– На вот, – она вручила мне перечисленное и добавила кожаную папку с молнией. – Документы пусть у тебя будут – учись ответственности, в нашей стране все бумажки важные, неважных чай печатать не станут.

– Спасибо, постараюсь не терять, – упаковав документы в папку, я сразу ощутил себя увереннее – теперь не непонятно кто, а полноценный гражданин!

В аттестате четверки и пятерки. Два дня назад я пять часов подряд решал тесты по всей школьной программе в кучу. Видимо, результата хватило на вот это. Очень удобный «экстерн» получился. Ладно, с такими оценками на заочное после армии точно возьмут, а значит все хорошо.

– Идем, – бабушка взяла меня за руку и прокомментировала мой «больничный» наряд. – На вахте тебе одежду отдадут – пронести не разрешили. Тапочки я купила. Остальное дома найдется – у меня сын взрослый, после него кое‑что осталось, сгодится тебе на первое время.

Походим в обносках, чего уж теперь. Бабушка, похоже, из «божьих одуванчиков», и это гораздо лучше наполненного настоящими беспризорниками детдома.

Мы вышли в увешанный плакатами гражданской обороны (в случае образования пробоя в пространстве немедленно эвакуируйтесь!) коридор, прошлись по нему до лестницы, спустились вниз и попали в фойе – последний раз я видел его, когда меня сюда привезли. Вахтер в виде лысого деда в толстых очках выдал мне бело‑розовые полосатые «семейники», белую футболку, синие – не джинсовые, типа‑спортивные – штаны и носки. Все чистое и выглаженное. Бабушка указала на черные резиновые шлёпки – обещанные тапочки. Подхватив все это, я спрятался под лестничным пролетом – тут широкая колонна – и переоделся под ехидное вахтерское «смотри какой, стесняется!». Вахтеру я снятое с себя казенное и отдал.

– Все? – уточнила Зинаида Матвеевна.

– Все! – кивнул я. – Давайте я вашу сумку понесу?

– Такая ноша не тянет, – отмахнулась она.

Обидно – не доверяет что ли?

– Идем, а то на электричку опоздаем, – поторопила она меня и неожиданно бодрым шагом направилась к выходу.

Я пошел за ней и немного залип на крыльце – какое хорошее, пронзительно‑синее, безоблачное небо! Как ярко светит давно не виденное солнце! Как приятно чувствовать на лице его лучи и теплый, пахнущий землей, автомобильным выхлопом, теплым асфальтом – словом, городом! – ветерок.

– Засиделся в Центре‑то, – догадалась бабушка, взяла меня за руку и потащила к воротам. – Ниче, в деревне надышишься.

– В деревне?

– Поселок Липки, – кивнула она. – Я там всю жизнь прожила, а тебе на год сгодится.

И я шестнадцать лет в Липках жил – в другом мире. К черту, мне нужно взять себя в руки и сконцентрироваться на происходящем здесь и сейчас. Мечты о возвращении – это просто мечты, а реальность с ними редко сочетается. Придется учиться жить в новом мире, и сожаления и депрессия мне здесь не помощники, а значит – пошли вон из моей головы! Прости, мама, прости, Таня, но, если я не научусь здесь жить, значит никогда не найду способа попасть домой. Не переживайте сильно, мы обязательно встретимся!

* * *

За окнами электрички сначала проносился город, потом – немного частных домиков очень пожилого вида, и с тех пор снаружи поселился лес, иногда перемежаемый перронами. У одного из таких (остановка «Родники») мы сейчас и стоим. Наша остановка – следующая. Из окна видно, как из вагонов выбираются пенсионеры и маленькие дети. Первые – с сумками на колесиках, рюкзаками и пакетами. Дети по большей части налегке. Дачники – от перрона на очищенный от деревьев холм ведет утоптанная тропинка, а на самом холме расположились домики с участками. Так себе – ни одного коттеджа, в основном корявенький «самострой» из всего, что под руку попалось. Вон та будка – «домом» это назвать язык не поворачивается – целиком из деревянных обшарпанных дверей сколочена. Линий электропередач я не вижу – нет в поселке света, но и ездят сюда не развлекаться, а на огород.

Всю дорогу бабушка Зина (разрешила себя так называть) рассказывала о своем житье‑бытье: живет в деревне, есть огород и участок за поселком, типа поле – на нем картошка растет. Водопровода в доме нет, но есть колодец во дворе. Носить воду теперь моя обязанность. Электричество есть, и даже телевизор – черно‑белый, новости смотреть, как говорит моя опекун, «сгодится». Еще из обязанностей у меня полный комплекс садово‑огородных деревенских работ. Скот у бабушки имеется: корова и четыре поросенка. Одного из них мы «ближе к зиме забьем, на мясо». Отец учил, справлюсь.

– Внучке моей шестнадцать лет, – продолжила она рассказ под шипение закрывающихся дверей. – Валей зовут, Валентиной. Она… – бабушка запнулась. – …Оборотень.

Ничего себе!

– А почему она не в Центре? – спросил я.

– Так Центр это для других «открывашек», – ответила она. – Толкачей, целителей и прочих. Оборотни по‑другому к войне готовятся, общиной.

«Стаей» – скаламбурил я у себя в голове, и перед глазами встал двухметровое лохмато‑зубастое чудовище из учебного фильма. Интересно, а девочка пятнадцати лет в такую же громадину превращается?

– У нас, – не без гордости добавила она. – Самая большая община в Сибири. В каждой семье по оборотню, а то и по два.

– А вы тоже? – спросил я.

– Я‑то нет, – разулыбалась она. – А вот сын – да, оборотень. У нас тут окно открылось шесть лет назад, вот его с дочкой и задело. Он через час обернулся, Валюша – следом за ним. Невестка мою жуки убили, Настеньку, – улыбка погрустнела. – Красивая была баба, рукастая, – улыбка исчезла совсем. – Антошка мой выл, места себе от горя не находил. В армию пошел, тварей этих бить. Их в Скандинавию переправили, так он там и остался, чтобы зацепиться, да нас потом забрать. Там хоть и опасно, но лучше – там все свои. Деньги нам присылает.

– Следующая станция – «Липки», – проинформировал нас динамик.

– А почему еще не забрал?

– А как туда попадёшь Андрюша? Поезда туда не ходят. Нужно военное сопровождение заказывать. Там же окна без конца отрываются. Может когда и свидимся.

– Вот и хорошо, – засуетилась она, как бы незаметно смахнула слезинку и подхватила сумочку. – Пошли.

Немного постояв в тамбуре, сошли на перрон, оказавшись на лесной тропинке. Бабушка Зина была права – таким воздухом «надышаться» получится. Электричка уехала дальше – кроме нас здесь никто не сошел – и на смену стуку колес пришли скрежет насекомых, шелест качаемых ветром ветвей берез и птичий гвалт. После месяца в бетонном мешке – просто рай.

– Видишь, как хорошо у нас! – оживилась ведущая меня по тропинке баба Зина. – Скоро грибы пойдут, собирай‑не хочу. Ягод не счесть. Зверья вот мало – мужиков много, и все охотники. Речка зато чистая, хочешь – купайся, хочешь – рыбку лови. Только сетью не вздумай – оштрафуют, а твоего пособия на штрафы не хватит.

– А у меня пособие есть? – спросил я.

– Есть, – кивнула она. – Пять тыщ рублей в месяц.

– Это много? – спросил я.

– Ты не переживай, Андрюша, – улыбнулась она. – Обузой нам не будешь – я пенсию получаю, семь тыщ, и столько ж Валя получает – пять вместо мамки с папкой, и две – за то что оборотень. Шлепки тебе за сто рублей купила, хлеб в магазине – по десять, вот и считай. Пока в Колиных вещах походишь – они хорошие, раньше на века шили, а потом, как перевод первый получим, все пять тыщ на тебя и потратим сразу, чтобы голодранцем не ходил.

– А есть работа какая‑нибудь для меня? – спросил я, осознав перспективы.

Как вообще на пятерку в месяц выживать можно?

– Я, Андрюшенька, поспрашиваю, – пообещала она. – Но если ничего не найдем – не переживай, работы и дома полно, нахлебником себя считать не вздумай – я старая, мне тяжело, а у Валюшки и школа, и тренировки, ей некогда.

– Если государство на меня деньги дает, значит не нахлебник, – кивнул я.

У меня что, вид как у побитой собаки сейчас, раз баба Зина меня так активно успокаивает? Или просто чисто по‑человечески жалеет сироту?

Деревья закончились неожиданно, потому что последний кусок пути мы поднимались на холм – баба Зина пыхтела как паровоз, но темпов сбавлять не стала – и мы увидели расположенные на пологом склоне деревянные дома с дощатыми заборами. Дорога под ногами грунтовая, улица – длинная и широкая, простирается на сколько хватает глаз – на том конце деревни тоже подъем. Огороды не простаивают, в воздухе слышатся мычание, блеянье, кудахтанье и черт его знает что еще. Прогулявшись мимо домиков – занавески то и дело подозрительно шевелились – добрались до добротного, железобетонного моста через довольно широкую, метров в тридцать, реку.

– Это Чулым, – поведала баба Зина. – Ну а мы вон там будем жить, – указала на второй справа от моста дом, с адресом «Речная, 23».

Бревенчатый, с виду просторный дом порадовал ухоженностью: окружен ровным дощатым забором, петли калитки и ворот смазаны, крыша дома покрыта слегка потемневшим от времени, но не успевшим порасти мхом шифером. Из него в небеса жизнеутверждающе смотрела в небеса кирпичная труда. Дыма, понятное дело, нет – лето же. В огороженном беленным штакетником палисаднике – цветы и яблони.

Во дворе нашлись полная дров поленница, обещанный колодец с воротом и цепью и парочка клумб. Справа‑добротная, из утепленного наклейки бруса, довольно большая баня. Покрытое кокетливой резьбой крылечко ведет в бревенчатый, довольно большой дом. Если пройти дальше…

– Там удобства, сарай и стайка, – указала на ряд отгораживающих двор от огорода построек баба Зина. – Если надо – беги.

– Пока не надо, – покачал я головой.

– Пошли в дом тогда, – велела она и зашла в приятно скрипнувшую, обитую потрепанным дерматином, дверь.

Добро пожаловать домой.

Глава 4

Дом мне понравился – в сенях сушились веники и стоял устланный белой скатертью стол под самоваром. Из сеней дверь открывалась прямо на кухню. Справа, у окошка с видом на двор – стол под не менее белой скатертью в окружении четырех стульев. Между ним и стеной – умывальник, в который нужно наливать воду из ведра. Между столом и противоположной стеной спрятался под развесистой геранью в горшке бодро тарахтящий холодильник. Напротив окна – проход в комнату (видно укрытый половичком старенький зеленый диван) и печка. «Старинность» и «русскость» не завезли – просто кирпичный, метровой высоты куб с металлической плитой. Между печкой и столом – побеленная стена с дверью.

– Тут твоя комната и будет, – открыв дверь, поведала баба Зина.

Напротив, у окна с видом на посаженные между домом и сараями кусты малины, письменный стол. Привет, неудобный стул с обшарпанной зеленой обивкой! Ты в этой мультивселенной типа суперпозиция? Обязательно попробую упасть – чем черт не шутит. На столе ничего нет. На полу лежит выцветший, вышитый геометрическими узорами, линялый ковер. На правой стене – массивные деревянные часы с гирями и люком под треугольной «крышей».

– Кукушка? – обрадовался я.

– Сломалась кукушка, – ответила бабушка. – Но часы рабочие, только гирьку по утрам тягать не забывай.

Половина пятого.

– Не забуду, – пообещал я и продолжил осмотр.

У левой стены стояла металлическая кровать. Во главе, на скроенном из разноцветных лоскутов одеяле, стоит аккуратно сложенная треугольником подушка. Над кроватью к стене пришпилен плакат с тремя одетыми в навевающие ассоциации с отечественным фольклором платья негритянками и одним кучерявым, одетым в белый костюм негром. Надпись гласила, что это – группа «Benny M».

– Валька повесила, – пояснила бабушка.

Вот подарочек!

Последним заслуживающим внимания предметом в комнате оказался двухдверный, покрытый потрескавшимся от времени лаком, шкаф.

– Туда все вещи сложила, – заметила взгляд Зинаида Матвеевна. – Потом разберешься, а пока пойдем я тебе остальной дом покажу.

Когда‑то здесь была большая комната, но бабушка поставила в середине длинную и высокую – до побеленного потолка – «стенку», разделив тем самым помещение на два поменьше. Проход был завешан желтой, с подсолнухами, шторой.

– Там Валька спит, а я приглядываю, чтобы не бегала по ночам зря, – поведала баба Зина. – Смотреть там нечего, койка, окно да заяц здоровый, плюшевый – ей Антошка подарил семь лет назад.

Девичья комната – место сакральное, а потому туда я без спроса не зайду. Кроме стенки и виденного еще из коридора дивана, здесь нашелся стоящий на тумбочке у окна с видом на дорогу древний, толстенный телевизор. Кабель от него проходил через стену и крепился к висящей за окном, явно самодельной, скрученной из алюминиевых трубок, антенне.

У стены напротив телевизора – два стареньких зеленых кресла, накрытых лоскутными покрывалами. Между ними – письменный столик, на котором стоят поднос с семечками и тарелка со скорлупой.

– Вот же зараза мелкая, – охнула на непорядок бабушка. – Опять за собой не убрала! Я не буду, и ты не убирай – пусть к порядку приучается!

– Не буду, – легко пообещал я.

Надо оно мне?

– Семечек бери, если хочешь, – предложила она. – Только лузгай или здесь, или на улице – неча по всему дому шелуху разносить.

– Потом возьму, спасибо, – поблагодарил я. – Сделать что‑нибудь?

– А ты пройдись, посмотри, – предложила она, опустившись на диван. – Что ты за помощник такой, если тебя носом тыкать приходится? А я отдохну немножко и буду ужин нам готовить, – с кряхтением легла, положив голову на подушку. – Баню раньше шести не топи – Валька поздно приходит. Но топи каждый день – у оборотней чутьё не нашему чета, она уснуть не может, если в доме немытый человек есть.

– Хорошо, – кивнул я и пошел во двор.

Спустившись с крыльца, зашел за дом и рухнул на удачно подвернувшуюся маленькую скамейку, закрыв лицо руками. Вызванная выходом на свободу эйфория прошла, сменившись серой, беспросветной тоской. Вот это – моя жизнь? Пять тысяч в месяц на «содержание», свежие овощи прямиком с огорода, парное молоко, парная свинина по зиме и перечеркивающее все это нахрен словосочетание «деревенский труд»! А через год вообще красота – даже представлять не хочу, на что похожа местная дедовщина, при пяти‑то годах службы. Да от такого любой озвереет!

– Ты кто? – раздалось грозное‑девичье справа от меня.

Повернув голову, увидел оскалившуюся – буквально, белые ровные зубки показывает – на меня девушку подходящего под бабушкины слова возраста, лет шестнадцати. Оскал не мешал разглядеть красоту ее бледного лица, а сощуренные веки – большие, карие глаза. Аккуратный нос немного уходил кончиком вверх, придавая Валентине несколько простоватый вид. Черные волосы свободно свисали на плечи, прикрывая белые лямочки простого, с подолом чуть выше колена, платья. На босых ногах – розовые резиновые тапочки, которые она прямо сейчас зачем‑то снимает.

– А ты – Валя? – спросил я.

Отставив шлепки, она довольно забавно рыкнула:

– Отвечай, или я тебе покажу!

Блин, а она ведь оборотень, лучше ответить, а то и вправду «покажет».

– Андрей. Приемный, – представился я.

– А, – моментально расслабившись, она демонстративно потеряла ко мне интерес и обула тапки обратно.

– А зачем ты разувалась? – спросил я.

– При трансформации одежда и обувь рвутся, – скучным тоном заявила она и направилась к дому.

Обидно!

– А платье тоже бы сняла?

Услышав мой вопрос, она остановилась и начала оборачиваться.

– Так вот что ты хотела «показать»! – закончил я лучшую шутку в моей жизни.

С нереалистичной скоростью Валентина прыгнула на меня, схватила тонкой девичьей ручкой с коротко стриженными ногтями за горло и без видимого напряжения подняла в воздух. Оскалившись, с неприязнью выплюнула:

– Знай свое место, раб!

Страшно!

– Если бабушка завела себе раба, это не значит, что он может со мной разговаривать!

Дышать нечем.

– Не смей ко мне лезть, а тем более – трогать мои вещи!

Она подняла меня выше и ухмыльнулась:

– Под крышей – осиный улей! Хочешь воткну тебя в него головой?

Я лихорадочно покачал головой, она разжала руку, и я рухнул на четвереньки, с кашлем втягивая такой сладкий деревенский воздух. Демонстративно отряхнув ладони друг о дружку, она отвернулась и зашла в дом, аккуратно закрыв за собой дверь.

Вот где в этой пасторали собака зарыта. Откашлявшись, я сел обратно на скамейку и отряхнул испачканные землей колени и ладони. Очень особенный у Валентины характер. Даже злиться и обижаться не могу – слишком сильно напуган. Да она мне голову оторвать голыми руками может без всякой трансформации. В учебном фильме про такое не говорили. Про обоняние, впрочем, тоже не говорили. И мне вот с этим ужасом под боком жить целый год? Что она там говорила? «Не лезть»? Ха‑ха, ну конечно я не буду к тебе лезть – даже в далеком‑предалеком детстве мне бы хватило ума не тыкать палкой злого волка. Стоп, а штаны? Сухие! Сохранил остаточную гордость. А еще пришла она нифига не «поздно». Или пять часов вечера для пожилых и есть «поздно»? Успокоился? Вроде да – после месяца в лаборатории научишься себя в руках держать! К черту – сколько не сиди, а толку от этого не прибавится. Отец часто повторял, что за работой время летит быстрее, значит буду работать как можно больше – время перематывать. Откуда бы начать? С осмотра хозяйства, пожалуй!

Поднявшись на ноги, я направился к шеренге построек. Открыв скрипнувшую, дощатую створку ворот, отметил ослабшие из‑за вылезших гвоздей петли. Заносим в мысленный блокнотик. А Валя что, недостаточно сильная, чтобы орудовать молотком? Скорее наоборот – боится снести стену, не рассчитав удара. Открыв створку на полную, впустил в сарай дневной свет. Левая стена – из бруса, с низкой дверью. Судя по хрюканью и пару раз доносившемуся мычанию – вход в стайку. Вдоль дальней стены стоят деревянные ящики с плотно закрытыми крышками. Подошел и заглянул: сахар. Рядом – мука и какой‑то корм для скота из перемолотого зерна. Мыши не жрут?

Под ногами – щелястый дощатый пол. Слева от меня – верстак с закрепленным на нем пузатым двигателем, к которому приделан точильный диск. Над этим – пробитое к стене здоровенное реле. Немедленно нажимаем. Мотор загудел, но камень крутиться отказался. Не работает что ли? Протянув палец, крутанул диск сам. Мотор подхватил, и я едва успел отдернуть руку. Ладно, выключаем.

– Ты что, тупой? – раздался сзади холодный Валин вопрос.

Подпрыгнув от неожиданности, я обернулся.

– Не знаешь как точило работает? – вздернув подбородок, она поправила волосы рукой и прошла мимо меня.

До этого момента спокойное хрюканье сменилось напуганным визгом, корова поддержала его тоскливым мычанием, а фоном всему этому служил торопливый стук копыт.

– Чего испугались‑то? – спросил я сам у себя и направился посмотреть.

– Придурок! – рыкнула (звучит довольно мило на самом деле) на меня Валентина и выбежала в ведущую в огород дверь.

Когда делают «придурок» и убегают – надо догонять, да? Черта с два – за этой я бегать точно не буду, она же под плохое настроение и зашибить может. Скотина тем временем успокоилась, зато со стороны огорода донеслось испуганное квохтанье кур. Она что, их жрет? Противно, но почему‑то очень хочется посмотреть. Миновав сарай, я вышел под короткий козырек. Прямо – огород, грядки ровные и ухоженные, урожай уже давно взошел и теперь тянется к солнышку: морковка, свёкла, горох – спелый! – кабачки, чеснок, лук, укроп с петрушкой. Правая часть огорода отведена под парник с приподнятой, поставленной на полено крышкой: режим проветривания огурцов. Рядом с парником – деревянно‑стеклянная прямоугольная теплица. Задняя и передняя дверь открыты – помидоры и перцы тоже проветриваются. Прямо у входа в огород стоят две трехсотлитровые бочки – полны наполовину. Еще две бочки стоят под козырьком – эти полные, видимо недавно дождь бы.

Слева, около стайки – сеновал, рядом с которым небольшой курятник, передняя часть которого затянута металлической сеткой. Через нее видно, как пригнувшаяся из‑за низкого потолка Валентина быстрым движением схватила за шею средней упитанности курицу и вышла с ней из курятника.

– Хрусть! – свернула бедолаге шею.

– Тресь! – оторвала безжизненную голову и перехватила тушку за лапки.

Смерив меня подкрепленным нехорошей ухмылкой презрительным взглядом, она подставила под кровавый ручеек ладонь, подождала пока накопится и поднесла ко рту. Я почувствовал дурноту – может оборотни не настолько сохраняют разум, как заверяли в учебном фильме?

Фыркнув, она махнула рукой, забрызгав красным кустики петрушки:

– Ты что, думал, что я буду пить эту гадость? Чему вас, рабов, вообще учат?

И они с курицей прошли мимо меня в сарай и затем – в баню.

Ощипывать будет, видимо. А вода‑то горячая есть? Или она так, голыми ру…

Закрыв рот руками, я едва смог подавить приступ тошноты. Что не так с этой девчонкой? Машинально отметив, что животные в стайке опять испугались и расслабились, выявил закономерность – о том, что животные боятся оборотней, учебный фильм тоже не рассказывал.

* * *

Дрожь и оцепенение прошли быстро – привык, что жизнь после попадания превратилась в сплошной экстрим – я сел на крылечко сарая, и, глядя на огород, принялся думать. Может все оборотни такие, и «немножко не любят» их именно за это? С другой стороны – была бы у меня суперсила, я вполне допускаю, что тоже смотрел бы на обычных людей как на дерьмо. «Открывашки» кто? Воины и защитники. Остальные кто? Обслуживающий их персонал! Это же как в средневековье – крестьянин пашет, рыцарь дерет с него три шкуры и за это защищает от другого рыцаря. Крестьянина при этом не спрашивают – он же типа скот. Логично! Учебный фильм, бюджетники‑ученые и редкие газеты, которые мне давали почитать врут, и тут не «немножко не любят», а самый настоящий расизм. Или даже кастовое общество? Надо было историю лучше учить. Официальные источники информации врут – какая, блин, неожиданность.

Дела мои плохи – я в глазах окружающих и вправду «раб». Если животные боятся всех оборотней, а не только Валю, нужда в «рабах» и вправду есть – в деревне без скота не очень, и если с забоем проблем нет – моя милая сводная сестра это только что продемонстрировала – то подоить в ужасе мечущуюся по углам корову становится нетривиальной задачей. Когда баба Зина говорила об «одном‑двух оборотнях на семью» я представлял себе идиллию и взаимопонимание, но, похоже, все не так однозначно. Или Валя просто отбитая на всю голову волчица, а остальные оборотни – нормальные? С окончательными выводами повременим – нужна статистика. И нужна статистика собственной пользы, потому что иначе бабушка Зина расстроится и попросит внучку привить мне трудолюбие кулаками.

Опасливо поежившись, я сходил в сарай, взял с верстака молоток с гвоздодером и перевесил петли ворот. С еще одной парой рук было бы гораздо удобнее, но, повозившись, я счел ремонт вполне успешным – ворота висят ровно, открываются и закрываются как положено.

Далее я нашел в сарае коромысло, вернулся во двор и наполнил из колодца пару нашедшихся на крыльце бани, сделанных из нержавейки ведер. Подцепив коромыслом, сходил в огород и вылил в бочку. Повторить. Еще раз. Все, эта наполнена, теперь – вторая. Сделано. Плечи ноют, ноги промокли – расплескал немножко – но в целом даже прикольно, потому что процесс не оставляет места посторонним мыслям. Теперь, наверное, нужно в умывальник подлить и начинать носить воду в баню? Начну со второго – дом охраняется злобной волчицей, поэтому заходить туда прямо не хочется.

– А ты чего не переоделся‑то? – раздался с крыльца возмущенный голос бабы Зины. – Это ж новые вещи, в них город ездить!

– Извините, – потупил я взгляд.

То же мне «новые» – ворот футболки растянут, штаны выцвели от стирок и шов между штанинами выглядит подозрительно инородным – прежний владелец, похоже, неаккуратно сел на корточки с печальным итогом. Но с хозяевами не спорят.

– Ничего, это я сама виновата, – сменила тон на заботливый. – Забыла, что у тебя с головой беда.

А вот этого могла бы и не говорить.

– Идем, – поманила меня рукой. – Покажу, где какая одежда лежит.

Придется идти.

На кухне вкусно пахло куриным бульоном. Настроение резко улучшилось – после полуголодного существования в лаборатории возможность вкусно покушать воспринимается как дар свыше. На незатопленной печке стояла электрическая плитка на две конфорки. На одной – булькающая, пускающая пар эмалированная, украшенная подсолнухом кастрюлька, а на другой – сковорода, на которой переодевшаяся в бирюзовый сарафан и собравшая волосы в «конский хвост» Варвара деревянной лопаткой перемешивает жарящиеся морковку и лук.

«Зажарку» для супа делает.

– Не обижала тебя Валька‑то? – весело улыбнулась мне баба Зина.

Она что, не видит насколько чудовищный характер у ее внучки? Или по‑родственному закрывает на это глаза? Валентина чуть повернула голову, чтобы покоситься на меня и продемонстрировать ехидную ухмылку.

– Не обижает, – выдавил я улыбку.

Я же не размазня, а мужик. Да и какой смысл жаловаться? Я тут несколько часов «живу», а Валя – всю жизнь, и ее слова всяко весомее моих. Противно, но придется приспосабливаться. Или может детдом не такая уж плохая идея?

– Вот и хорошо, дружите, деточки, – выдала напутствие бабушка, и мы зашли в комнату.

Оставшаяся открытой дверь раздражает – волчица все слышит, и сейчас будет наслаждаться моей «тупостью».

– То, что на тебе – это в город, – повторила баба Зина и открыла дверцу шкафа. – Еще в город вот это и это, – указала на верхнюю полку. – Хорошо, что попортить не успел – грязь‑то отстираешь.

Стирать тоже моя обязанность, ясно. Стоп, а тут машинка есть? Да какая, к черту, машинка без водопровода! У нас в деревне водопровод был, и машинка‑автомат помогала нам сколько я себя помню. Это на доске ребристой типа как в школьном музее стирать? Я же не умею!

Пока я незаметно паниковал, Зинаида Матвеевна перешла ко второй сверху полке:

– Здесь – вещи похуже, их дома носить и по деревне.

Третья полка:

– А вот тут одежда рабочая. Это не значит, что ее беречь не надо! – важно покачала на меня пальцем. – Дырку сделаешь – сразу зашивай, и она еще тебя переживет.

Валентина тихонько захихикала, а мне стало не по себе – бабушкино пророчество прозвучало очень зловеще. У них ведь будут проблемы, если что‑то со мной случится? Здесь же, блин, государство, а значит в деревне должен найтись участковый. А если он оборотень?

– Все понял. Спасибо, баб Зин, – поблагодарил я. – А стирать – в бане?

– В бане, подтвердила та. Валюш, скоро?

– Минут десять, бабушка! – милым‑премилым голосочком пропела в ответ Валентина.

Ясно – перед бабушкой она притворяется пай‑девочкой.

– Переодевайся тогда и иди работу доделывай, – велела Зинаида Матвеевна. – Молотком стучал?

– Ворота в сарае поправил, – кивнул я. – И воды наносил в огород. Сейчас в баню буду носить.

– Ну молодец, – расплылась бабушка в ласковой улыбке. – Заслужил курочку‑то.

И покинула комнату, закрыв за собой дверь.

Глава 5

К ужину пришлось переодеваться снова, в «домашнее»: синюю, выцветшую от времени, растянутую футболку и залатанные, матерчатые черные шорты. Носки надевать не стал – Валька босиком ходит, а я чем хуже? Сама она оставила сарафан – достаточно «домашний», получается – а вот баба Зина нарядилась в белую рубаху, повесила на шею красные бусы, положила на плечи черно‑цветочный платочек и дополнила это длинной, до пола, черной юбкой. Выглядит очень фольклорно.

На столе, помимо разлитого по глубоким тарелкам куриного супа – с картошкой и лапшой – имеются тарелка с нарезанными ломтями белого хлеба, три красных яблока и зеленый лук, который я нарвал пару минут назад по презрительно выплюнутой в пространство «просьбе» Валентины. Еще нарвал огурцов, оставив расти дальше огурцы поменьше. Второго, видимо, не полагается, но я и так нереально доволен настолько шикарным пиром. Да мне целый окорочок в тарелку положили! Блин, разливавшая супчик волчица могла и в тарелку плюнуть, а то и чего похуже. Лучше об этом не думать.

Молиться перед приемом пищи никто не стал. Икон в доме я тоже не видел, поэтому, заставив себя медленно и культурно съесть ложку супа и закусить его хлебом, не спеша прожевал – просто охренеть как вкусно! – и спросил:

– А в России – атеизм?

Баба Зина дожевала хлебушек, проглотила и укоризненно заметила:

– Где твои манеры, Андрюша? Сел за стол, попробовал – стряпуху похвали, вон сколько старалась. Я‑то, дура старая, задремала, вот, ей пришлось.

– Дай Андрею время, бабушка, – тепло улыбнулась ей Валентина. – Он же городской, у них там все по‑другому.

Вот это уровень двуличия! Неудивительно – у нее же две «формы».

– Спасибо, очень вкусно, – похвала далась легко – правда же.

– Кушай на здоровье, – мило прощебетала в ответ волчица.

Я вернулся к еде и принялся наворачивать суп, закусывая его по очереди курицей, огурцом и хлебом. Хрустящий, обмакиваемый в соль лучок в организм поступает фоном. Сидящая напротив Валентина питается подчеркнуто‑аккуратно, разительно контрастируя с виденными ранее картинами. Ополовинив свою тарелку, Зинаида Матвеевна решила ответить на вопрос:

– В России хошь верь, хошь – не верь. Европейцы вон, все как один уверовали – в жуках демонов из Ада опознали. А если есть Ад, значит есть и все остальное. Бред, конечно – ну какие из насекомых демоны? Они ж неразумные, а черт – он, зараза, умный и хитрый. Президент наш, дай ему бог здоровья, атеист. И мы с Валюшей в бога не верим – попы оборотней шибко не любят, за грехи, мол, наказаны.

Валентина закусила губку – обидно.

– Попов щас на колокольнях не вешают, – продолжила Зинаида Матвеевна. – Но все равно государство их к ногтю прижало. «Открывашки» пользу великую миру приносят, – с любовью посмотрела на внучку. – Это дар, а не проклятье.

– Правильно! – одобрил я. – Какое же проклятие, если от него одна польза?

Валентина недовольно зыркнула на меня и демонстративно отвернулась к окну. Что‑то типа «больно нужно мне твое одобрение, раб!»? Пофигу – сказал что думаю.

– Вот‑вот! – обрадовалась моему пониманию бабушка. – А в Европе всех оборотней за границу выкидывают. Обычно – на наши земли. Это если повезет и сам сдаваться Инквизиции придет, а если спрятавшегося найдут – все, пиши‑пропало: в кандалы пудовые и в шахту. Бежать попробует – всё, сразу на костер!

Почему‑то я совсем не удивлен – Европа еще и не так может.

– Кошмар какой, – вполне искренне вздохнул я.

А может это тоже вранье официальной пропаганды? Вечером новости попробую посмотреть – в Центре телевизора не было – и оценить накал ненависти к соседям.

Тут с улицы раздался громкий стук в калитку.

– Кого это там принесло? – с этой легендарной фразой Зинаида Матвеевна встала из‑за стола и пошла в гостиную посмотреть на гостя в окно. – А, Савелий, – голос прозвучал вполне радушно. – Сидите, кушайте, – велела нам и пошла во двор.

Повисла гнетущая тишина, в которой пронзительно отбивали секунды «ходики» из моей комнаты. Валентина нагнетала саспенс, неотрывно пялясь на меня с непроницаемым выражением лица.

Игнорируем, доедаем супчик и беремся за яблоко. Ах, да!

– Спасибо еще раз, офигенно вкусно, – поблагодарил «стряпуху» еще раз.

Усмехнувшись, она положила руки локтями на стол и опустила подбородок на ладони:

– Я тебе в тарелку плюнула.

Я был морально готов, поэтому легко переборол отвращение и облизнулся:

– Буду счастлив, если ты так будешь делать каждый раз.

– Фу‑у‑у! – скривилась она. – Весь аппетит пропал! Доедай, раб, – презрительно подвинула мне свою тарелку и пошла в большую комнату – явно подглядывать за бабушкой и гостем в окно.

Больше плевать не будет.

Почему бы и не съесть добавочку? Унизительно? Да хрена с два – я месяц постился, похудел килограмма на три, после такого можно поступиться малой толикой самоуважения. Стоило мне откушать пару ложек из Валиной тарелки, девушка вернулась и отобрала у меня вкуснятину, усевшись на свое место. С демонстративным отвращением зачерпнула супа и поднесла ложку ко рту одновременно с возвращением бабы Зины в дом.

– Толька‑пастух помер, – поделилась с нами новостями. – Пойду Клавку успокаивать, – зашла в комнату, дав Вале возможность вылить суп обратно.

– Земля пухом, – сымитировала девушка грусть.

Пастухом в таких условиях может работать только обычный человек, а значит ей на него вообще плевать.

– Святой человек был, – голос Зинаиды Матвеевны наполнился плачущими мотивами. – Тридцать лет с Клавкой прожил, руки золотые, – появилась на кухне в черном длинном закрытом платье и в черном платке на голове.

Плачет.

– Вы сидите, деточки, кушайте, – шмыгнула на нас носом и покинула дом.

– Жри, – Валя толкнула тарелку так, что содержимое немножко расплескалось. – Со стола уберешь потом, всё помоешь и скатерть вон испачкал, – с издевкой потыкала в пятна пальцем. – Придется постирать!

Просто ужасно.

– Больше не хочу, – отодвинул я ее тарелку.

– Я после тебя жрать не буду, – презрительно выплюнула она. – Свиньям вылей, в кастрюлю обратно не смей.

А в деревне разве не учат бережно относиться к еде? Что ж, приказ есть приказ – если Зинаида Матвеевна спросит, я так и скажу.

Хохотнув, девушка добавила:

– А если захочешь второе – в бане варится поросячья каша! Угощайся – там на всех хватит!

– За что ты меня ненавидишь? – не выдержал я. – Я тебе что‑то сделал?

Помрачнев, Валентина презрительно на меня сощурилась и скучным тоном поведала:

– Меньше всего в жизни я хочу объяснять что‑то рабу.

Отвернувшись, она ушла в комнату. Ясно. А почему на столе скатерть, а не клеенка? Она же в миллион раз удобнее – тряпочкой протер и все, чисто. Плевать – в этом мире вообще, похоже, лучше ни о чем не думать, а просто выполнять функции, как механизм. Смысл? Жить вообще‑то хочется, и как можно лучше. Выучу распорядок дня и привычки волчицы и буду стараться сталкиваться с ней пореже. С бабой Зиной проблем вообще нет – делай работу по дому и будешь молодец. Что ж, бывают ситуации и похуже. Сходив в комнату переодеться в лохмотья, принялся за работу.

В сенях я видел ведро с крышкой. Проверил – да, помойное. Вылив туда содержимое тарелки, убрал хлеб в хлебницу, оставшиеся огурцы – в холодильник. Кастрюля с супом останется на плите – еще раз на троих хватит. Но к ночи остынет, уберу. Заглянул в умывальник – на донышке. Открыв дверцу под раковиной, нашел ведро. Полнехонько! А куда это? А в сортир! Сходив до туалета, вылил мыльную воду в дыру. Вот он, природосообразный деревенский быт, о котором мне так долго вещал бывший одноклассник‑дугинист – в городе, мол, человеку плохо, поэтому надо ехать в глушь, отказавшись от достижений цивилизации. Сам он, понятное дело, ни в какую глушь не поедет и от смартфона не откажется, но это‑то другое!

Умывальник наполнился водой, на раковине, помимо куска хозяйственного мыла, нашлись средство для мытья посуды незнакомой марки «Зоя» и непривычная, грубая, коричневая губка. После мытья посуды снова опорожнил ведро и наполнил умывальник. Теперь задача – где найти сменную скатерть? Идти копаться в бабушкиных шкафах? Нафиг, Валька сразу же начнет вопить, что я – вор. Послал бог сестренку, конечно.

Плевать – не выпорют же меня за то, что не накрыл стол новой скатертью? Представив себе эту картину с Валентиной в главной роли, поежился – какому‑нибудь извращенцу бы точно понравилось, но я‑то не из таких. Поднявшись на крыльцо бани, открыл обитую войлоком дверь, обнаружив летнюю кухню. В воздухе стоял пахнущий переваренным зерном пар. Неприятным такой запах не назовешь – каша и есть каша. Слева от входа – газовая, подключенная к красному баллону с надписью «Пропан‑Бутан», оснащенная духовкой, плита на четыре конфорки. Работают две, на обеих – здоровенные алюминиевые бачки. «Поросячья каша». Подняв крышку, оценил распаренный, поднявшийся до самого края бачка, корм и выключил плиту – готово. Напротив плиты, под окном с видом на забор – стол с двумя табуретками. Этот с клеенкой – технология освоена, получается, просто бабе Зине нравится кушать с белой скатерти. Даже уважение вызывает, на самом деле.

Рядом с плитой – старенький, с полопавшимся лаком покрытия, сервант. Какие‑то пакетики с приправами стоят. У стены справа – застеленный ковром, немного подгнивший от старости, диван. Рядом с ним к стене прибита вешалка с крючками. У соседней стены – еще один умывальник, и – сюрприз! – стоящая рядом с ним белая маленькая стиральная машинка. Такая была у маминой подруги тети Клавы, так что принцип работы представляю – наливаешь воду, кладешь белье, сыпешь порошок – вот он, на полке над машинкой стоит. Правее находится печка, еще правее – дверь в соседнее помещение.

Заглянул – справа окошко, тоже с видом на забор. Подглядывать за Валей? Ищите самоубийцу! Слева располагалась «помывочная» – скамейка, висящие на стене тазики из нержавейки и бачок с водой на полу. Почти пуст. Из стены, со стороны печки, выходит кран. Открыл – бежит чуть тепленькая. В стене емкость под горячую воду, ясно. А как наливать? Прямо по курсу нашлась еще одна дверь, и через нее я попал в парилку. Ага, крышка над каменкой. Тоже на донышке. Да здравствуют ведра и коромысло!

На четвертой «ходке», когда я поднимал наполненные ведра, на крыльцо выскочила разъяренная Валя:

– Какой ты медленный!

Монотонный труд вогнал меня в философское настроение:

– Лишенные способностей люди могут не так много, как ты, поэтому я прошу тебя о понимании и снисхождении, о хозяйка.

И, не глядя на нее, зашел в баню. Что‑то во мне выгорает и ломается.

Вылив ведра в бак, вернулся во двор и нашел там быстро крутящую рычаг ворота Валентину. У ее ног стояла детская ванна из нержавейки. Литров сто влезет. Подхватив поднявшееся ведро, она вылила воду в ванну и бросила его обратно в колодец.

– Огонь разведи, – буркнула она мне.

Это проявление человечности или демонстрация превосходства?

Огонь в печи разгорелся одновременно с появлением в бане легко несущей ванну Валентины. Протопав мимо меня со скучающим видом, она пошумела водой в парилке. Я тем временем закрыл дверцу печки и поднялся на ноги, отряхнув колени. Девушка не обращая на меня внимания прошла на улицу, и я испытал легкую обиду – могла бы сказать что‑нибудь типа «пошли в дом». Обида вылилась в заданный ее затылку вопрос:

– А зачем ты мне плакат подарила?

Повернув голову, они скривила привычную презрительную усмешку:

– Потому что я ненавижу эту группу так же сильно, как тебя!

И закрыла за собой дверь.

Да за что?!!

* * *

В бане я сидел до тех пор, пока находиться в ней стало невозможно из‑за жары. Успел постирать скатерть и нашедшиеся в стиральной машине Валины вещи, включая нижнее белье – обидно, что не считает нужным стесняться. С другой стороны – мы не в аниме, а в деревне, и я тут говорящее орудие. Нет, «с другой стороны» еще обиднее.

Что это за попадание в другой мир, если я, весь потный, в лучах закатывающегося за дома Солнца, должен развешивать белье на натянутых между баней и сараем веревках? Скотина в стайке шумит и беспокоится – пора кормить. Бак… А я его подниму вообще? Попробовал – не получается. На помощь пришли ведра и здоровенная поварешка. Розовые, жизнерадостно хрюкающие и тыкающиеся мокрыми пятачками в мои колени почти взрослые поросята довольны, а вот рыже‑белая, пятнистая, очень толстая корова – не очень. Под ногами – перемешанное с соломой то самое, хорошо, что я надел галоши. Сначала – сено, потом очистка, в последнюю очередь – доение.

Покончив с двумя первыми этапами, вернулся во двор за ведром и снова наткнулся на Валю:

– Зорьку доить не смей, а то теленок умрет, – предупредила она меня и вернулась в дом.

Вот оно что – мы прибавление в счастливой семье… А какая у нас фамилия? Да к черту. Прежде чем я успел зайти в дом за вещами, чтобы пойти помыться, как она появилась вновь – с розовым, застиранным полотенцем на плече и комплектом белья и направилась в баню.

Стирки привалило.

Ее стремление не смотреть на меня становится смешным. Сходив в комнату, включил закрытую плафоном лампочку на потолке, нашел вещи и вышел с ними на улицу. Усевшись на крыльцо, вдохнул пахнущий землей, дымами бань, цветущими садами и немножко стайкой – это из‑за меня – деревенский воздух. Устал как собака – все тело ноет, особенно помятые коромыслом плечи и спина. И в таком режиме – целый год. Да какой там «в таком» – это еще демо‑версия в честь первого дня прекрасной новой жизни. Ближе к осени, когда придет пора собирать урожай, я совсем взвою.

На улице послышались шаги, и в калитку постучали. Я же имею право открывать? Пока шел к калитке, представил, как меня сейчас украдет другой оборотень, и я буду ишачить на него. Потом меня украдет третий оборотень, и за пару месяцев я сделаю круг по деревне, вернувшись сюда. Оборжаться!

– Кто там? – спросил я.

– А чего у вас свет не горит? – спросил в ответ хрипловатый мужской бас.

– А вам, извините, какая разница? – вежливо возмутился я.

– А ты кто вообще? – напрягся гость.

Может Вальку позвать? Я все‑таки полезный, может и заступится. Ага, залечу к ней в баню и даже сказать ничего не успею – удавит.

– Извините, но это вы к нам пришли, а не я – к вам, – не сдался я.

Вздохнув, гость наконец‑то представился:

– Константин Викторович. А ты?

– Андрей, – я от отчества решил воздержаться. – Приемный ребенок бабы Зины.

– Что ж ты сразу‑то не сказал! – обрадовался голос. – Ты не бойся, у нас тут воров не водится – у своих воровать последнее дело. Я захожу.

И он, не дожидаясь разрешения, просунул руку над калиткой, открыв крючок, и зашел внутрь. Высоченный – аккурат размером с забор, метра два. Одет в брюки и белую рубаху, в правой руке – силуэт чемодана, а разглядеть черты лица мешает темнота.

– Свет включил бы, – напомнил он. – Надо оно тебе – ноги в темноте ломать? – издал легкий смешок. – Я‑то тебя хорошо вижу, а ты меня – нет.

Еще одна не озвученная в фильме особенность оборотней. Если по выходу из бани Валя дотянется до тонкой кромки месяца в небесах и распустит его на нити для нового платья, я уже даже не удивлюсь.

– А вдруг вы меня на выключатель отвлечь хотите, а сами что‑нибудь украдете? – продолжил я тянуть время.

Волчицу дождаться надо – она разберется.

– Ты из города, да? – догадался гость. – Совсем там вас запугали, – вздохнул и принялся запугивать сам. – Поверь, если бы я захотел чем‑то навредить тебе или этому дому, ты бы мне помешать все равно не смог.

– Заору – Валентина выбежит, соседи всполошатся, – предположил я, сделав шаг назад.

Силуэт Константин Викторович издал жизнерадостный смешок:

– Хочешь дурачком себя выставить – кричи. Меня в поселке все знают, я учителем работаю.

Плюнув, я сходил на крылечко и щелкнул прибитым рядом с дверью выключателем. Лампочка над дверью зажглась, и я обернулся, увидев гладковыбритого, короткостриженого, обладающего впалыми щеками, худого русоволосого мужика. Улыбается, темно‑зеленые глаза весело поблескивают из‑под густых бровей.

– Как тебе у нас в Липках? – спросил он.

– Деревня как деревня, – пожал я плечами и поделился новостями, надеясь сплавить гостя. – Толька‑пастух умер, земля ему пухом.

Беги похороны помогай организовывать.

– Ужасная потеря для всего поселка, – вздохнул он и деликатно меня поправил. – Только не «Толька‑пастух», а Анатолий Юрьевич. Девяносто три года человеку было все‑таки, а ты, уж прости, молод и должен уважать старших. Может на крылечко присесть пригласишь, или так у калитки гостя держать и будешь?

– Извините, я не знаю, насколько мне позволено распоряжаться участком, – развел я руками.

Мужик посмурнел, подвигал бровями и ничего хорошего не предвещающим тоном вынес вердикт:

– Валька зашугала!

– Нет! – выпалил я чуть поспешнее, чем следовало бы.

Константин Владимирович подошел к крылечку и опустился на него, поставив чемодан рядом. Теперь получилось разглядеть, насколько потрепан, но аккуратно отглажен и чист его костюм. Сочувственно глядя на меня, он грустно усмехнулся:

– Представляю, что у тебя в голове творится. Ты же из города, там про нас чего только не сочиняют. А тут – привезли и как в прорубь бросили. Трепыхаться не будешь – замерзнешь. Будешь – злая щука приплывет и ноги откусит. Прав?

Охренеть как прав! Но признаваться стыдно – получится, что на девчонку жалуюсь.

– Я очень благодарен Зинаиде Матвеевне за приют и всем доволен, – сложив руки на груди, заявил я. – Просто еще не привык.

– Понимаю, – вздохнул он. – Ты – здоровый лоб, а она девочка.

Я попытался незаметно сместиться в тень, чтобы скрыть вспыхнувшие уши.

– Не поможет, – прокомментировал он и напомнил. – Я в темноте не хуже, чем днем вижу. Ладно, – хлопнул себя по ляжкам. – Если ты такой гордый, давай я тебе просто расскажу о Валентине и всех нас. Присаживайся.

Пришлось опуститься с ним рядом. Устремив глаза в ночное небо, он тихим, спокойным голосом начал рассказывать:

– Обычные люди нас ненавидят.

– Это, конечно, они зря, – подпустил я сарказма в голос.

– Есть за что, – признал он. – Первые поколения оборотней дел много наворотили, пытались власть в и без того трещащей по швам стране взять. Под пулеметами полегли почти все, а новым и выжившим отдуваться пришлось – в семьдесят шестом году только запрет на поселение ближе ста километров от города сняли. И до сих пор запрет на работу остается – только в частном порядке наняться можно, и то не каждый возьмет. У нас тут мужики в артели собираются, на стройки, лесоповалы, шахты да грузчиками работать ездят. Обычно даже платят, – усмехнулся. – Ну и по‑мелочи – огород там кому вскопать, урожай собрать помочь. А так, в основном, на пособия жить приходится – и то с трудом выгрызли, в восемьдесят пятом, когда как‑то многовато преступлений стало – жрать‑то что‑то нужно? Оборотня милиции поймать сложно, а свои его не выдадут – у нас тут друг за друга горой стоять приходится, иначе сожрут и выплюнут. И ты теперь один из нас, Андрей. Чтобы ты там не думал, но в Липках тебя никто не обидит – здесь обычных людей больше, чем оборотней живет, и никто не жалуется.

– Ладно, – кивнул я.

– Я Валентину не оправдываю, – продолжил он. – Но ей тяжко пришлось – сам подумай: сначала маму жуки на ее глазах на части порвали, потом – из обычной школы выгнали, оборотням‑то в них учиться нельзя, – развел он руками. – А там – друзья и подружки, которые ее сразу бояться начали. Была нормальная жизнь, а стала – оборотническая. Отец уехал, а ей к нему – никак, нет ни у той общины, ни у нашей столько денег. Жестоко, но мы вот в прошлом году электричество протянули – лучше всем стало. А стоит это дешевле, чем ее одну в Скандинавию переправить – вот ты бы что выбрал?

– Хорошо всем, а не одному, – пожал я плечами.

Вру – я бы Валентину сплавил при первой возможности!

– В городе и деревнях окрестных нас многие в лицо знают, – продолжил он. – Едем по улице, а сзади дети бегут: «Волки едут, волки!», – грустно ухмыльнулся. – Взрослые не орут, но стараются подальше держаться. Какая реакция у подростка‑оборотня на такое отношение может быть?

– Такая же? – предположил я.

– Такая же! – подтвердил он. – Подрастет – поймет и простит, мы все однажды понимаем и прощаем. А по весне она в соседней деревне пенсионерке одной вреднючей огород подрядилась вскопать. Работу сделала, а та орать начала – криворукая мол, придется все перекапывать теперь. Не заплатила, – развел руками. – Валя разозлилась и трансформировалась.

– Порвала? – спросил я.

– Только платье и сапоги, – покачал он головой. – Просто чтобы до дома быстрее добежать, поплакать, – горько вздохнул. – Но закон нарушила – оборотням перед обычными людьми трансформироваться нельзя, приравнивается к угрозе жизни.

– А почему не в тюрьме тогда? – спросил я.

– Свидетелей не было, а мужики, когда узнали, ночью следы замели, – ответил он. – Когда следователи из города приехали, остались только слова пенсионерки и Валины слезы – мы ее научили, что говорить надо. Пенсионерка та – известная всему району скандалистка и кляузница, веры ей у следствия нет совсем – даже оборотню верят больше, у нас в Липках‑то шестой год ни одного правонарушения. Но у Валентины теперь испытательный срок. А в прошлый понедельник закон приняли, по которому оборотни не пять лет в армии служат, а все пятнадцать. А это, Андрей, почти верная смерть – нас в самые горячие места отправляют, время для подхода основных сил выигрывать. Валька‑то храбрая, не боится, но все равно девке обидно – всю молодость с жуками воевать будет, демобилизуется «старой девой», а оборотням и так семью строить непросто. Все это, само собой, не дает ей право на тебе отыгрываться, – строго добавил он.

– Она и не отыгрывается, – снова соврал я.

То же мне благодетель – сейчас на волчицу наорет и уйдет, а я‑то с ней останусь.

– Хорошо, что не отыгрывается, – смирился он и открыл чемодан, вынув оттуда привычного вида тонкую тетрадку с зеленой бумажной обложкой. – Помоется – передай, чтобы больше не забывала. Хорошо, что мне по пути, так бы пришлось ей завтра двойку ставить.

Приняв тетрадку с аккуратно выведенным «для домашних работ по русскому языку», увидел «нашу» фамилию – Штырковы. Запомним.

– А у вас отдельная школа получается? – спросил я.

– Отдельная, – указал он направо по улице. – Пятеро учеников и двое преподавателей – Вадим Андреевич точные науки преподает, я – естественно‑научные и гуманитарные, – немного подумав, он спросил. – А ты школу‑то успел закончить?

– Наверное да, – кивнул я. – Аттестат есть, ни одной тройки.

– Какой ты молодец! – похвалил меня Константин Владимирович и поднялся на ноги. – Пойду я, время позднее. А ты оптимизма не теряй – это самое главное! Валька к тебе привыкнет, еще подружитесь, а там, глядишь, и свадьбу вашу сыграем! – подмигнув, он заржал и пошел к калитке.

Да я скорее на змее подколодной женюсь, чем на этой!!!