Читать книгу: «Мусбат 79»

Глава 1

Глава 1

Банкет кончился ровно тогда, когда должен был — то есть слишком поздно.

Я вышел на крыльцо ресторана «Казань» и остановился. Внутри ещё гудели — Витька орал что-то в микрофон, кто-то смеялся так что было слышно через закрытую дверь, за столами допивали последнее. Двадцать пять человек нашего потока. Завтра разъедемся — кто в Москву, кто на Дальний Восток, кто куда пошлют. Меня послали в Екатеринбург. Штабная работа, серьёзная должность для свежеиспечённого старлея.

Я прислонился к стене и закурил — чужую сигарету, стрельнул у Ломова ещё за столом. Своих не было и не было принципиально, но сейчас был особый случай. Пять лет. Выпуск. Завтра в войска. Сегодня можно.

Дверь хлопнула, рядом встал Серёга Ломов — однокурсник, здоровый, краснолицый, с галстуком набекрень.

— Тяпкин, ты чего слинял? Там Витька сейчас тост за нас говорит, длинный.

— Слышу. Поэтому и вышел.

— Ну и зря. — Серёга достал свою пачку, закурил, посмотрел на тёмную улицу. — Слушай, ты реально в Екб хочешь? Штаб, бумаги, строевые смотры?

— Не хочу. Но пошлют.

— Я бы попросился куда живее.

Я посмотрел на него. Серёга был из тех людей которые всерьёз считают что армия — это приключение. Обычно это проходит после первого настоящего дежурства. Иногда не проходит — тогда получается либо хороший офицер, либо большая проблема.

— Живее бывает по-разному, — сказал я.

Он пожал плечами и ушёл обратно. Дверь закрылась, музыка стихла.

Июнь пах тополями. Тем самым запахом — тёплым, чуть пыльным, с привкусом чего-то детского — который каждый раз кажется новым, хотя ты точно знаешь что он будет. Тополиный пух лежал на асфальте белыми клочьями, и в свете фонаря казалось что кто-то разобрал подушку прямо посреди улицы. Хотелось идти куда-нибудь просто так. Не домой, не в общагу собирать чемодан. Просто по улицам, пока ноги несут и ночь не кончилась.

Казань спала. Тёмные окна панельки напротив — только в одном, третий этаж, синеватый отсвет телевизора. Кто-то не спит. Смотрит ночную программу, пьёт чай, не знает что внизу стоит свежеиспечённый старший лейтенант Тяпкин Алексей Сергеевич и думает о том что жизнь — довольно странная штука.

С крыши панельки донёсся скрежет. Резкий, металлический — будто что-то тяжёлое сдвинулось по жести.

Я машинально поднял голову.

Секунда тишины.

Потом голос сверху — расстроенный, почти виноватый:

— Осторожно!

Я успел подумать что это странное предупреждение. Обычно кричат до, а не во время.

Треск.

Темнота.

— — —

Первое — холод.

Не тот мягкий июньский холодок что бывает после полуночи, а другой — плотный, давящий, пропитавший всё насквозь. Я лежал на чём-то жёстком. Попробовал вдохнуть — получилось. Попробовал пошевелить пальцами — получилось, но странно. Как будто между мозгом и руками появилась лишняя прокладка.

Второе — запахи.

Портянки. Солярка. Пыль — сухая, горьковатая, незнакомая. И ещё что-то — спрессованный запах многих людей в одном помещении.

Я поднёс руку к лицу.

В тусклом свете — откуда-то сбоку, через маленькое окно под потолком, сочился жёлтый фонарный отсвет — я увидел чужую ладонь. Смуглую, с обломанным ногтем на указательном, с мозолью на подушечке большого. Короткие пальцы, широкое запястье.

Не моя рука.

Я лежал и смотрел на неё. Долго — секунд тридцать, наверное. Потом сказал себе: ладно. Потом сел.

Это потребовало усилий — не потому что болело, а потому что тело было другим. Центр тяжести чуть ниже, мышцы работали с другим откликом. Как пересаживаешься за другой руль — похожий, но нужно подстроиться.

Казарма. Двухъярусные деревянные нары, человек двадцать спит. Кто-то храпит в дальнем углу — методично, как метроном. Кто-то бормочет во сне не по-русски, мягкие согласные. Окно маленькое, за ним клочок тёмного неба.

Я это знал.

Стоп.

Я это знал — не потому что был здесь, а потому что тело помнило. В теле жила чужая память. Доступная — как читаешь чужой дневник и понимаешь о чём он, хотя писал не ты.

Меня звали Ринат.

Это пришло само, без усилий. Ринат Ильясов, двадцать два года, Набережные Челны. И следом, кусками, как карточки из картотеки — образы.

Дед Хасан встаёт до рассвета. Каждый день, в любой мороз. Стелет на пол коврик — старый, с вытертым узором, зелёный по краям и красный в середине. Встаёт на колени и молится. Тихо, едва слышно, лоб касается коврика — раз, ещё раз, ещё. Маленький Ринат подглядывал в щель двери. Утром спросил отца: дед с кем разговаривает? Отец сказал — с Богом. Подумал и добавил: так у нас принято.

Мать — в платке. Не всегда, только дома. На улице — обычная советская женщина, сменщица на конвейере КамАЗа, депутат профсоюзного комитета. Дома — платок, и руки пахнут тестом. В большие праздники на кухне появлялся чак-чак — золотистые жгутики, мёд, хруст. Редко. Именно поэтому — счастье.

Всё это было чужим.

И всё равно — защипало где-то, пока шло.

Я мотнул головой.

Ладно. Разберём по порядку.

Тяпкин Алексей Сергеевич, старший лейтенант, год рождения 1997-й, год смерти — судя по всему, 2025-й. Способ смерти: кирпич с крыши. Обидно и нелепо. Ринат Ильясов, рядовой, 154-й отдельный отряд специального назначения — мусульманский батальон. Кабул, декабрь 1979-го.

До штурма дворца Амина — дня три, максимум четыре.

Это я знал точно. Не из памяти Рината — из своей. Третий курс академии генштаба, преподаватель Михалыч — сухой дед с орденскими планками, который вёл историю специальных операций. Операция «Шторм-333», 27 декабря 1979 года. Штурм дворца Тадж-Бек. Мусульманский батальон — одна из главных ударных сил. Семьдесят девять погибших с советской стороны.

С нижних нар зашевелился Довлет.

Я знал кто это — из памяти Рината, автоматически. Довлет Аннаев, туркмен из Мары, двадцать лет, пятеро братьев дома. С ним можно. Он поднял голову — круглое тёмное лицо, сонные щёлки глаз.

— Чего не спишь? — тихо, чтоб не будить остальных.

— Приснилось что-то, — сказал я.

Голос вышел не мой. Ниже, хрипловатее. Голос Рината. Я мысленно отметил это и убрал в сторону — потом.

— Плохое?

— Странное.

Довлет помолчал секунду.

— Я тоже сегодня видел странное. — Он зевнул, прикрыв рот рукой. — Мать приходила. Что-то говорила, я не слышал. Наверное, к погоде.

— Наверное, — согласился я.

Он кивнул и лёг обратно. Через минуту снова дышал ровно.

Я сидел и смотрел в темноту.

Семьдесят девять человек. Цифра из учебника — холодная, аккуратная, без лиц и имён. Довлет который только что со мной разговаривал — войдёт он в эти семьдесят девять или нет? Я не знал. История сохранила итог, не состав. Это было неприятное незнание. Неприятнее чем казалось бы.

Первое правило: не выделяться. Вести себя как Ринат. Память есть — использовать.

Второе: не умничать. Я рядовой. Рядовые не командуют и не умничают. Рядовой который ведёт себя как офицер — это вопросы.

Третье: выжить. Базовый приоритет. Всё остальное — потом.

За окном начинало сереть.

— — —

Казарма поднялась в шесть.

Барсуков включил свет — резкий, казённый — и сказал «подъём» таким тоном которым, видимо, говорил это каждый день: без интонации, просто информация. Люди вокруг начали шевелиться — кряхтеть, спускаться с нар, нашаривать ботинки. Я сделал то же самое. Руки Рината знали где что лежит.

Умывальник находился на улице — длинный железный жёлоб, вмёрзший в холодное декабрьское утро. Я встал в очередь, подождал, подставил ладони под ледяную воду.

И увидел себя.

Над жёлобом висело небольшое мутное зеркало — треснутое, в пятнах. В нём стоял незнакомый человек. Смуглое скуластое лицо, тёмные глаза, короткая стрижка. Молодой — лет двадцать, двадцать два. Острые скулы, сросшиеся у переносицы брови.

Я поднял руку — человек в зеркале поднял руку.

Потрогал щёку — он потрогал щёку.

Стоявший сзади боец нетерпеливо кашлянул — очередь стоит. Я отошёл, вытер лицо казённым полотенцем. Грубым, как наждак.

Ладно. Вот так я теперь выгляжу.

Это нужно просто принять и идти дальше.

— — —

Столовая была большим деревянным бараком — длинные столы, скамейки, запах варёной каши и чего-то жареного. Я взял поднос, встал в очередь. Раздатчик — узбек, пожилой, с красным лицом — наложил мне кашу и плеснул в кружку чаю. Каша была серая, с комками. Чай — крепкий, почти чёрный, без сахара.

Я сел рядом с Довлетом.

Напротив устроился незнакомый боец — высокий, худой, с умными беспокойными глазами. Ел быстро, читал что-то одновременно — держал книгу под столом, скашивал взгляд. Память Рината дала подпись: Бахтиёр Рахимов, таджик, из Душанбе, отец профессор, сам не доучился в политехе — призвали.

— Ты новенький? — спросил он не поднимая глаз от книги.

— Ильясов. Татарин.

— Вижу что не узбек. — Он перевернул страницу. — Рахимов. Откуда?

— Набережные Челны.

— КамАЗ, — сказал он.

— КамАЗ, — подтвердил я.

— Мой дед туда ездил. На экскурсию от завода. Говорил — огромный. Пустое место, а потом раз, и целый город.

Довлет справа ел молча, методично, с тем спокойствием с которым, судя по памяти Рината, делал всё. Поднял взгляд на меня — коротко, оценивающе — и снова опустил.

— Довлет Аннаев, — сказал он. — Мара.

— Знаю.

Он чуть прищурился.

— Откуда?

— Говорил вчера, — соврал я.

Довлет подумал секунду, кивнул — может и говорил, не помню — и вернулся к каше.

Я ел и слушал. Столовая гудела — тридцать, сорок человек, разговоры вполголоса. Узбекский, таджикский, туркменский — всё это смешивалось с русским, образуя странный фон. Где-то в дальнем конце смеялись над чем-то, смех короткий, солдатский. За соседним столом двое спорили о чём-то — я разобрал только интонацию, не слова.

— Тебя как сюда занесло? — спросил Бахтиёр, убирая наконец книгу под бедро. — В мусбат?

— Направили.

— Направили. — Он покивал. — Нас всех направили. Я имею в виду — зачем татарина в мусульманский батальон?

— Ошибка в документах, говорят.

— Говорят. — Бахтиёр отпил чаю, поморщился — горячо. — Мой отец говорил что в советской армии ошибок в документах не бывает. Бывают решения которые не объясняют.

— Мудрый, — сказал я.

— Очень. — Он вздохнул. — Именно поэтому я здесь, а он там. Лучше бы чуть глупее был, может бы меня предупредил вовремя.

Довлет перестал жевать.

— Предупредить о чём? — спросил он.

— Ну. — Бахтиёр пожал плечами. — Не идти в политех. Пойти в другое место. Получить бронь.

— Бронь от армии?

— От этой армии. В это время. В это место.

Довлет смотрел на него.

— Ты не хочешь служить? — спросил он — без осуждения, просто уточняя.

— Я уже служу, — сказал Бахтиёр. — Хочу или нет — неважно, раз уже здесь. — Он взял ложку. — Это я вообще. Философски.

— Философски, — повторил Довлет. Попробовал слово на вкус, видимо остался доволен, убрал обратно в запас.

Я доел кашу.

Первый завтрак в теле Рината Ильясова, 154-й ооСпН, Кабул, декабрь 1979-го. Каша серая, чай чёрный, рядом — туркмен который молчит и таджик который философствует. Жить можно.

Мне нужно было освоить это тело, этих людей и эту ситуацию за три дня. Потом — штурм.

Я встал, убрал поднос.

Вполне рабочие условия.

— — —

Первые дни шли как первые дни везде — быстро и одновременно бесконечно.

Распорядок я знал из памяти Рината, поэтому не позорился — подъём, завтрак, занятия, обед, снова занятия, ужин, отбой. Барсуков гонял по плацу, учения по тактике, техническое обслуживание техники. Всё это я делал правильно — может немного правильнее чем нужно для рядового, но Барсуков пока молчал.

Молчать было главным правилом.

Я разбирал чужую память как картотеку — методично, без спешки. Вот Рустам Юлдашев из Самарканда, старослужащий, следит за порядком по-своему. Вот Фарид Юсупов — тихий, верующий, из хорошей семьи. Вот Санжар Каримов — молодой, улыбчивый, из кишлака под Ферганой. Лица, имена, характеры — память Рината давала всё это, я только укладывал по полкам.

На третий день после завтрака Барсуков подошёл ко мне у казармы.

— Ильясов.

— Да.

— Сегодня занятие по тактике. С лейтенантом Грековым. Идёшь.

Это было не вопросом. Я пошёл.

Греков — молодой, лет двадцать пять, с той особенной уверенностью недавнего выпускника — объяснял действия отделения в обороне. Рисовал схемы на доске, спрашивал. Бойцы отвечали вяло — не потому что не знали, просто занятие было обязательным и поэтому неинтересным.

— Ильясов. — Греков ткнул пальцем в схему. — Фланг противника вышел на рубеж пятьдесят метров. Ваши действия?

Я знал ответ. Не только знал — видел три варианта ответа, с разбором каждого, потому что именно этот тактический сценарий разбирался на втором курсе академии в теме «Действия стрелкового отделения при внезапном контакте».

— Отход перекатами, — сказал я. — Первая пара отходит, вторая прикрывает. Третья пара прикрывает первую после смены позиции.

Греков смотрел на меня секунду.

— Правильно. — Он повернулся к доске. — Все слышали?

Я почувствовал взгляд сбоку. Барсуков стоял у стены и смотрел на меня с тем прищуром которым смотрят когда что-то замечают, но пока не понимают что именно.

Я уставился в окно.

После занятия он догнал меня у выхода.

— Где учился?

— В школе, — сказал я. — Просто — читал много.

Барсуков стоял и смотрел. Потом кивнул — коротко, как ставят запятую, не точку — и ушёл.

Ладно. Засветился немного. Бывает. Главное — не повторять.

— — —

В тот же вечер кто-то из дальнего взвода получил письмо из дома.

Это было событием — почта шла долго и нерегулярно, письмо ждали. Боец — молодой узбек, Ринат знал его в лицо но не по имени — вышел в центр казармы и начал читать вслух. Читал по-русски, медленно, с акцентом, иногда запинаясь.

Мать писала про огород. Про то что помидоры в этом году хорошие. Про соседа Мирзо который починил забор и теперь хочет денег. Про младшего брата который плохо учится в школе, пусть Акбар напишет ему письмо, он его слушается. Про погоду — дожди, потом снова солнце. Про то что она молится за него каждый день, пусть Аллах хранит.

Казарма слушала тихо.

Кто-то смеялся — негромко, когда про соседа Мирзо и забор. Потом смех утих сам собой.

Акбар дочитал, сложил листы, убрал в конверт. Постоял секунду с этим конвертом в руках.

— Хорошее письмо, — сказал Довлет.

— Да, — сказал Акбар.

Это был весь разговор.

Я лежал на нарах и смотрел в потолок. Думал о матери Рината — которая сейчас, в декабре 1979-го, в Набережных Челнах, не знает где её сын и что с ним будет. Которая, может, тоже пишет письмо — про КамАЗ, про деда, про погоду. Про то что молится каждый день.

Письмо придёт сюда. Его будет читать я.

Это была странная мысль. Я не стал её додумывать.

— — —

На следующее утро нам выдали дополнительные магазины.

Никто ничего не объяснял — просто принесли ящик, Барсуков раздал, велел держать при себе. Я взял, пересчитал, убрал. Рядом Довлет взвешивал магазин на ладони — проверял, что ли.

— Завтра, — сказал он.

— Что завтра?

— Идём завтра. — Он убрал магазин в подсумок. — Когда дают лишние магазины — идут завтра.

— Откуда знаешь?

Довлет посмотрел на меня.

— Второй год здесь, — сказал он просто.

Я кивнул. Смотрел на свой автомат — АКМ, 1967 года выпуска, судя по клейму на цевье — и думал о 27 декабря.

Завтра.

Вечером в казарме было тише обычного. Не тишина отдыха — тишина ожидания, другая. Бахтиёр не доставал тетрадь. Фарид сидел на нарах и смотрел в стену. Барсуков прошёлся, проверил снаряжение у каждого, ничего не сказал.

Перед отбоем Фарид опустился на колени рядом со своими нарами.

Никто не прокомментировал.

Я лёг и смотрел в потолок. Дерево, пятна сырости, гвоздь торчит криво. Снаружи — декабрьский Кабул, холод, тишина.

Около двух ночи в казарме не спал почти никто.

Это не обсуждалось — просто темнота была живой, слышно было дыхание, люди ворочались. Довлет спустился с нар и сел рядом со мной. Просто сел, без объяснений.

— Юра Савельев не спит, — сказал он тихо.

— Кто?

— Из второго взвода. Мы с ним в одном автобусе ехали от военкомата. Ашхабад. — Пауза. — Он всегда перед важным не спит. Потом говорит — зачем волноваться, всё равно будет как будет.

— Умный, — сказал я.

— Не знаю. Просто такой. — Довлет смотрел в темноту. — Хочет на механика выучиться. После армии. Говорит — машины ему нравятся, любые.

Я смотрел в темноту.

— Выучится, — сказал я.

Довлет не ответил. Посидел ещё немного, потом полез обратно на нары.

Я лежал и думал о Юре Савельеве которого не знал. О том что семьдесят девять — это семьдесят девять отдельных людей. У каждого своё: машины, или мать в платке, или огород с хорошими помидорами в этом году.

Заснул под утро, ненадолго.

И сразу проснулся от голоса Барсукова:

— Подъём. Боевая готовность.

Глава 2

Глава 2

Барсуков орал негромко — это был его фирменный стиль.

Не срывался на фальцет, не брызгал слюной. Просто говорил чуть громче обычного и чуть медленнее, с паузами — как будто давал каждому слову время дойти. Это было хуже крика. Когда орут — можно отстраниться, переждать. Когда говорят вот так — деваться некуда.

— Ильясов. Ты что, спишь стоя?

— Никак нет.

— А почему на левом плече у тебя складка?

Я скосил глаза. Складка была. Откуда взялась — непонятно, только что не было.

— Устраняю.

— Устраняй быстрее.

Барсуков двинулся дальше вдоль строя. Рыжий, веснушчатый, с руками которые казались чуть длиннее чем нужно. Двадцать четыре года, сержант, второй год в Афгане. С утра не разговаривать. После обеда — можно.

Строй стоял на плацу — утоптанная мёрзлая земля. Декабрьское солнце висело низко, почти не грело, только слепило. Я щурился и смотрел прямо и думал о том что через три дня этот плац будет выглядеть иначе. Или не будет выглядеть никак — в зависимости от того с какой стороны смотреть.

Справа стоял Довлет. Ровно, взгляд прямо, жевал что-то за закрытым ртом — неторопливо, методично. Я покосился на него. Он не отреагировал.

Слева — незнакомый. Высокий, тёмные глаза, аккуратные движения. Когда Барсуков проходил мимо — замирал идеально. Когда Барсуков отворачивался — спокойно поправлял воротник двумя пальцами, без суеты.

Интересная привычка. Делать всё правильно, но только когда нужно.

После команды разойтись он повернулся ко мне.

— Складку надо было убрать ещё перед выходом.

— Спасибо, — сказал я.

— Пожалуйста, — сказал он без иронии и пошёл в сторону казармы.

— Фарид, — сказал Довлет тихо, не поворачивая головы. — Самаркандский. Хороший.

— Я понял, — сказал я.

— Нет. — Довлет помолчал. — Ты не понял. Он хороший.

И пошёл следом.

— — —

До завтрака были хозработы — расчистка территории. Лопаты, мёрзлая земля, пар изо рта. Никто особо не торопился.

Я работал и смотрел по сторонам.

Лагерь располагался на окраине Кабула. За периметром начинался город — глинобитные дувалы, плоские крыши, кое-где деревья без листьев. Вдали горы — серо-коричневые, снег только на самых вершинах. Небо синее, почти летнее, и это странно не совпадало с холодом. Кто-то перепутал декорации.

Рядом работал Фарид. Поднял взгляд на меня, потом на горы, потом снова на лопату. Молчал.

— Ты давно здесь? — спросил я.

— Четыре месяца.

— И как?

Он подумал.

— Нормально, — сказал он. — Привыкаешь.

— К чему именно?

— Ко всему, — сказал Фарид. — К холоду. К запаху. К тому что всё незнакомое. — Он воткнул лопату. — К тому что люди разные, а живёшь как один.

— Это хорошо или плохо?

— Это просто так.

Он снова взял лопату и перестал говорить. Я понял что разговор закончен — не потому что Фарид был груб, а потому что для него это было исчерпывающим ответом.

— — —

После завтрака — занятие по тактике.

Греков объяснял действия при обнаружении противника на марше. Рисовал схемы, спрашивал. Я сидел в третьем ряду и молчал — после вчерашнего засвечиваться не хотелось.

Но Греков добрался и до меня.

— Ильясов. Головной дозор принял огонь. Колонна в движении. Ваши действия?

Я знал ответ. Точнее — я знал четыре ответа, в зависимости от типа дороги, характера огня и состава колонны. Это была тема второго семестра второго курса, практическое занятие, преподаватель Семёнычев. Я даже помнил пример который Семёнычев приводил — Корея, 1950-й, американцы на шоссе.

— Колонна стоп, — сказал я. — Машины расходятся к обочинам. Дозор ведёт огонь на подавление, основные силы занимают позиции по обе стороны дороги. Командир оценивает численность противника и принимает решение — отход или встречный бой.

Греков смотрел на меня.

— Правильно, — сказал он. — Кто добавит?

Никто не добавил.

Барсуков стоял у стены. Я снова почувствовал его взгляд — тот же прищур что вчера. На этот раз он подошёл ко мне сразу после занятия, не дал уйти.

— Ильясов.

— Да.

— Ты откуда всё это знаешь?

— Читал много, — сказал я.

— Читал, — повторил он. Пожевал это слово.

— Интересовался военным делом. С детства.

— С детства. — Барсуков смотрел на меня. — Слушай. Я не знаю что с тобой не так. Может и ничего не так. Но ты слишком правильно отвечаешь для рядового который читал книжки.

Я молчал.

— Так вот, — сказал он. — Это хорошо что знаешь. Но пока — не показывай. Здесь не любят когда новый умнее всех. — Он сделал паузу. — Понял?

— Понял.

— Хорошо. — Он ушёл.

Я стоял и думал что Барсуков — толковый человек. И что это может быть как хорошо так и плохо.

— — —

На третий день в декабре был банный день.

Это было событием — не таким как штурм, конечно, но по-своему. Баня находилась в отдельном строении за казармой — дощатый барак, печь-буржуйка, деревянные полки. Горячей воды было ровно столько сколько успевали нагреть, и распределялась она по принципу кто первый встал.

Очередь выстроилась с утра.

Я занял место за Довлетом и Бахтиёром. Бахтиёр изучал список очереди с видом человека который обнаружил в нём теоретическую ошибку.

— Смотри, — сказал он мне. — Первый взвод идёт раньше второго. По какому принципу?

— По алфавиту.

— Аннаев — это «А», Рахимов — это «Р». По алфавиту мы должны идти раньше Сидорова.

— Ты хочешь оспорить список?

— Нет, — вздохнул Бахтиёр. — Хочу понять логику. Если логики нет — это тревожно. Люди без логики непредсказуемы.

— Барсуков составлял, — сказал Довлет.

— У Барсукова есть логика?

— У Барсукова есть список, — сказал Довлет. — Это лучше.

Очередь двигалась медленно. Изнутри доносился пар, голоса, иногда смех. Снаружи мёрзли.

Когда дошла наша очередь, выяснилось что мыло кончилось.

Точнее — оно было, но старшина Гречко выдавал его с такой неохотой как будто это было его личное мыло, купленное на собственные деньги. Гречко был круглый, красный, с маленькими злыми глазами — один из тех людей которые находят смысл жизни в контроле над мелкими ресурсами.

— Мыло на роту получено, — говорил он у дверей, загораживая проход. — Экономить надо. Одного куска на двоих хватит.

— Товарищ старшина, — сказал Бахтиёр. — Нас восемь человек в группе.

— И что?

— Один кусок на двоих — это четыре куска. У вас есть четыре куска?

Гречко смотрел на него.

— Умный, да?

— Нет, — честно сказал Бахтиёр. — Просто считать умею.

Это грозило затянуться. Я шагнул вперёд.

— Товарищ старшина. — Я старался говорить спокойно и по-деловому. — По нормативу ГАУ на одного военнослужащего при помывке положено тридцать граммов хозяйственного мыла. На восемь человек — двести сорок граммов. Это примерно один стандартный кусок. Выдайте один кусок, мы разберёмся сами.

Гречко смотрел на меня. Потом на Бахтиёра. Потом снова на меня.

— Откуда ты такой взялся? — спросил он.

— Из Набережных Челнов.

Он что-то пробурчал, полез в ящик, выдал мыло — один кусок, жёлтый, хозяйственный, с запахом который ни с чем не спутаешь.

— Вот умники, — сказал он нам в спину.

В предбаннике Бахтиёр повернулся ко мне.

— Норматив ГАУ, — сказал он с уважением. — Это правда существует?

— Понятия не имею, — сказал я. — Но звучало убедительно.

Бахтиёр засмеялся. Первый раз с тех пор как я его видел — по-настоящему, без академической интонации.

— Хорошо, — сказал он. — Ты хорошо придумал.

Довлет взял мыло, понюхал.

— Хозяйственное, — сказал он.

— Да.

— Нормально, — сказал Довлет и пошёл на полок.

— — —

Вечером кто-то из второго взвода получил письмо из дома — второе за неделю, редкая удача. Сел в центре казармы и начал читать вслух, не спросясь. Просто — начал читать, и все слушали.

Это было письмо от матери. Про то что дома всё хорошо, корова отелилась, назвали Зорькой. Про младшего брата который упал с дерева и теперь рука на перевязи, но доктор говорит заживёт. Про то что отец получил грамоту на работе, очень гордится. Про то что она молится каждый день.

— Зорька, — повторил кто-то со смехом.

— У нас тоже была Зорька, — сказал голос из дальнего угла. — У деда.

— У всех была Зорька. Это советское имя для коров.

— Как Барсуков для сержантов, — сказал Бахтиёр.

Смех — короткий, осторожный, но настоящий.

Потом стихло.

Боец дочитал, сложил письмо, убрал за пазуху. Посидел секунду. Потом встал и пошёл к своим нарам — молча, ни с кем не разговаривая.

Казарма затихала.

Я лежал и думал про мать Рината. Про то что она сейчас пишет письмо — про КамАЗ, про деда, про погоду. Про то что это письмо придёт сюда, и его буду читать я. Про то что я должен буду написать ответ — её почерком, её словами, про то что служба идёт нормально и кормят хорошо.

Это было странно. Но много чего было странно.

— Ильясов.

Я повернул голову. Бахтиёр лежал на соседних нарах, смотрел в потолок.

— Да.

— Ты не думаешь что скоро куда-то пойдём?

Я подумал секунду.

— Думаю.

— Я тоже думаю. — Он помолчал. — Магазины дали. Колесов сегодня смотрел на карту. — Пауза. — Мой отец говорил что армия — это машина которая движется по расписанию которого никто не знает кроме тех кто его составлял.

— Умный отец.

— Очень, — вздохнул Бахтиёр. — Вот он сейчас в Душанбе и спит спокойно. А я думаю про расписание.

С нижних нар сказал Довлет — не открывая глаз:

— Спи. Завтра расписание само покажется.

— Ты не спишь, — сказал Бахтиёр.

— Сплю.

— Как ты тогда слышишь?

— Привычка, — сказал Довлет.

Бахтиёр подумал над этим ответом. Видимо не нашёл возражений — замолчал.

Я смотрел в потолок.

Снаружи был декабрьский Кабул. Холод, тишина, далёкие огни. Где-то — собака. Одиночный выстрел, потом тишина. Норма.

Три дня.

Я закрыл глаза.

— — —

На следующий день пришло письмо Ринату.

Барсуков раздавал почту после обеда, называл фамилии. Когда дошёл до «Ильясов» — я дёрнулся немного, потом взял конверт. Аккуратный, с маркой, адрес написан знакомым почерком. Память Рината дала: мать, пишет по воскресеньям, ровные буквы, почти печатные.

Я отошёл к окну, вскрыл.

«Дорогой Ринатик. Получили твоё первое письмо, очень рады что доехал хорошо. Папа говорит служи честно, он в тебя верит. Дед Хасан спрашивал про тебя каждый день, я сказала что всё хорошо, он сказал что молится. На КамАЗе новая линия запускается, папу поставили старшим мастером, он очень доволен. Зима у нас ранняя, снег уже в ноябре лёг. Тётя Гульнара прислала чак-чак, я немного оставила, положила в твою комнату, когда вернёшься поешь. Пиши нам чаще. Скучаем. Мама.»

Я стоял с этим письмом у окна.

Чак-чак в комнате которой у меня нет. Мать которая не моя мать. Дед который молится за человека которого больше нет.

Я сложил письмо, убрал в карман.

Буду отвечать. Напишу что всё хорошо, служба идёт, кормят нормально. Напишу что рад за папу и за новую линию. Спрошу про деда. Это правильно — и для неё, и для Рината, которого я носил в себе.

— Хорошие новости? — спросил Бахтиёр.

— Нормальные, — сказал я. — Дома всё в порядке.

— Хорошо, — сказал он. — Когда дома в порядке — это хорошо.

Он произнёс это просто, без иронии. Я посмотрел на него — и увидел что он тоже смотрит на конверт в моей руке. С тем выражением с которым смотрят когда хотят получить то же самое, но вслух не скажут.

— Тебе ещё не писали?

— Нет. — Он пожал плечами. — Отец занятой. Наверное напишет когда время будет.

— Может уже написал. Почта идёт долго.

— Может, — согласился Бахтиёр. — Наверное.

Он повернулся и пошёл к своим нарам. Я смотрел ему в спину — тощий, прямой, с этой книгой торчащей из кармана.

Потом тоже пошёл.

Письмо лежало в кармане и казалось тяжелее чем весило.

— — —

Той же ночью нам выдали ещё патроны.

Это было сверх магазинов — рассыпной, в мешочках, по сто штук. Такого раньше не было. Это было что-то новое даже для Довлета — он взял мешочек, повертел, убрал, и на этот раз ничего не сказал.

Перед отбоем Барсуков прошёлся по казарме последний раз. Остановился посередине.

— Завтра подъём в пять, — сказал он. — Форма одна. Снаряжение полное. Вопросы?

Вопросов не было.

— Хорошо. — Он помолчал секунду — чуть дольше обычного. — Спать.

Погас свет.

Я лежал в темноте и слушал как казарма затихает — медленнее чем обычно. Люди ворочались, кто-то кашлял, кто-то шептал что-то. Фарид — я знал по дыханию — долго не засыпал. Бахтиёр возился с книгой, потом убрал.

— Довлет, — сказал я тихо.

— Да.

— Ты боишься?

Долгая пауза.

— Нет, — сказал он наконец.

— Правда?

— Правда. — Ещё пауза. — Я думаю о доме. Это другое.

Я ничего не сказал.

— А ты? — спросил он.

Я подумал честно.

— Нет, — сказал я. — Но у меня другая причина.

— Какая?

— Потом расскажу.

Довлет помолчал.

— Хорошо, — сказал он. — Потом.

И замолчал.

Через несколько минут я слышал что он спит — дышит ровно, как всегда. Это было, наверное, его главное умение: спать когда надо спать.

Я не умел так. Лежал и думал.

Завтра — штурм. Я знаю как это закончится в большом масштабе. Не знаю как это закончится для людей в этой казарме. Это разные знания. Второе важнее, а его у меня нет.

Снаружи Кабул жил своей декабрьской ночью.

Подъём в пять.

Глава 3

Глава 3

Подъём в пять означал что в четыре уже никто не спал.

Это не обсуждалось — казарма просто начала шевелиться сама, без команды. Кто-то кашлял, кто-то шуршал снаряжением в темноте, кто-то лежал тихо но было слышно по дыханию что не спит. Я лежал и слушал этот звук — двадцать человек которые ждут.

Когда Барсуков включил свет и сказал «подъём» — все уже сидели.

Одевались молча. Это была другая тишина чем обычная утренняя — не сонная, а сосредоточенная. Каждый делал своё: проверял снаряжение, затягивал ремни, укладывал магазины. Бахтиёр зачем-то перебрал содержимое вещмешка, сложил обратно, снова перебрал. Фарид сидел на нарах уже одетый — просто сидел, руки на коленях, смотрел в стену. Довлет чистил затвор автомата — хотя чистил его вчера вечером, и позавчера тоже.

Я смотрел на них и думал что у каждого свой способ справляться с ожиданием.

Потом взял свой АКМ и начал чистить тоже. Не потому что нужно было — потому что руки должны быть заняты.

Барсуков прошёлся по казарме. Смотрел молча — на снаряжение, на лица, на руки. Нигде не остановился, ничего не сказал. Дошёл до конца, вернулся.

— Через час выдвигаемся, — сказал он. — Поесть успеете. Идите.

Столовая в пять утра выглядела иначе — меньше народу, тише, свет казался резче. Каша та же, чай тот же. Я ел и почти не чувствовал вкуса.

Рядом сел Довлет. Поставил миску, посмотрел на еду.

— Ел бы, — сказал я.

— Ем, — сказал он и взял ложку.

Через стол Бахтиёр жевал механически, не читал ничего — первый раз без книги. Смотрел в миску.

— Ты знаешь куда идём? — спросил он не поднимая взгляда.

— Нет, — сказал я.

— Я тоже нет. — Он пожевал. — Мой отец говорил что самое тяжёлое в любом деле — это когда не знаешь что будет, но знаешь что что-то будет.

— Твой отец много говорил, — сказал я.

— Он профессор, — сказал Бахтиёр. — У них работа такая — говорить.

Довлет ел молча. Потом сказал:

— Юра Савельев сегодня опять не спал. Ходил курить три раза.

— Ты считал? — спросил Бахтиёр.

— Слышал, — сказал Довлет. — Он тяжело ходит.

Больше за завтраком не разговаривали.

— — —

В шесть утра нас построили у боксов с техникой.

Колесов стоял перед строем — невысокий, плотный, с тем особым спокойствием хорошего офицера который умеет не показывать что думает. Рядом Верёвкин — прямой, аккуратный, руки сцеплены перед собой.

— Задача, — сказал Колесов. — Батальон обеспечивает блокирование объекта и подавление охраны. Объект — правительственная резиденция. Время «Ч» — двадцать один час. До выдвижения — проверка техники, получение боеприпасов, личная подготовка. Вопросы по задаче?

Вопросов не было. Никто не спросил какая это резиденция и чья — в армии не спрашивают то на что не ответят.

— Добавлю, — сказал Верёвкин. Его голос звучал чуть торжественнее обычного. — Сегодняшняя задача — это выполнение интернационального долга. Афганский народ просит о помощи. Мы эту помощь оказываем. Это нужно помнить каждому из вас.

Строй молчал.

— Разойтись, — сказал Колесов.

Я шёл к технике и думал что Верёвкин верит в то что говорит. Это было видно — не по словам, по тому как он держал спину. Человек у которого есть ответы на все вопросы. Это делало его одновременно надёжным и опасным.

— — —

День тянулся.

Проверяли технику, получали боеприпасы, чистили оружие снова. Барсуков гонял по нормативам — разборка, сборка, снаряжение магазинов. Делал это не потому что не верил в нашу подготовку, а потому что занятые руки — это лучшее от чего он мог нас защитить в эти часы.

В середине дня Фарид отошёл в сторону, расстелил куртку и встал на колени.

Несколько человек оглянулись. Потом отвернулись и занялись своим. Барсуков посмотрел — коротко — и тоже отвернулся.

Я смотрел как Фарид молится. Тихо, сосредоточенно, лоб касается куртки. Точно так же как дед Хасан касался вытертого коврика. Разные люди, разные годы, одно движение.

Он поднялся, подобрал куртку, вернулся к работе.

— Каждый по-своему готовится, — сказал Бахтиёр тихо, рядом со мной.

— Ты как готовишься?

— Никак. — Он помолчал. — Читал раньше. Сейчас не читается. — Он посмотрел на свои руки. — Наверное это и есть страх. Когда читать не можешь.

— Наверное.

— А ты?

— Я думаю, — сказал я.

— О чём?

— О том что будет. Просто думаю.

Бахтиёр посмотрел на меня с тем аналитическим взглядом которым смотрел на Верёвкина.

— Ты странный, Ильясов, — сказал он.

— Знаю.

— Это не плохо. — Он взял автомат. — Просто странный.

— — —

В восемь вечера нас накормили — по второму разу, горячим. Это было признаком что скоро. Когда кормят дважды — значит неизвестно когда следующий раз.

Я ел и смотрел на людей вокруг.

Рота была разная — узбеки, таджики, туркмены, несколько русских офицеров. Двадцать, двадцать один, двадцать два года. Большинство призывались из маленьких городов и кишлаков. Большинство никогда не были в бою. Большинство не знали что именно сегодня ночью будет написано в учебниках.

Я знал. И молчал.

Это было тяжело по-своему.

После ужина Барсуков собрал отделение у казармы.

— Слушайте, — сказал он. Негромко, как всегда. — Сегодня будет тяжело. Это не учения. Там будут стрелять. По нам. — Он помолчал. — Вы знаете что делать. Держитесь кучно. Не отставайте. Если кто упал — кричи. — Ещё пауза. — Всё.

— Всё? — переспросил Бахтиёр.

— Всё.

— А слова про интернациональный долг?

Барсуков посмотрел на него.

— Верёвкин уже сказал, — ответил он. — Я добавить нечего не имею.

Бахтиёр кивнул. Это было правильным ответом — в том смысле что другого ответа и не требовалось.

— — —

В двадцать один ноль-ноль колонна тронулась.

Я сидел в БТРе — третий справа, между Довлетом и молчаливым узбеком с густыми бровями. Двигатель гудел, броня вибрировала. Через щели — тёмный Кабул, редкие огни, силуэты домов. Потом огней стало меньше, потом совсем не стало — выехали за город.

Никто не разговаривал.

Довлет сидел неподвижно. Бахтиёр — я видел его через двух человек — смотрел в пол. Фарид — глаза закрыты. Спит или молится — не разобрать.

Я знал куда мы едем. Тадж-Бек, дворец на холме к югу от Кабула. Охрана — около двух тысяч человек. Нас — сто пятьдесят четыре плюс спецназ КГБ.

В учебнике это занимало полстраницы.

Здесь — бронированная коробка, темнота, запах солярки и людей, и рядом Довлет который жуёт что-то даже сейчас.

— Довлет, — сказал я тихо.

— Да.

— Ты всегда что-нибудь жуёшь?

— Нет, — сказал он. — Только когда жду.

— А что помогает?

Он подумал.

— Жевать, — сказал он серьёзно.

Я почти засмеялся. Не засмеялся — не время — но почти.

Колонна остановилась. Двигатели заглохли один за другим.

— Приготовиться, — сказал Барсуков.

— — —

Первые секунды были тишиной.

Мы стояли снаружи — холод, темнота, силуэты деревьев. Дворец наверху холма, освещённый прожекторами. Красивый — я отметил это почти машинально. Большой, светлый, колонны. Не то что я ожидал по фотографиям из учебника.

Потом всё началось сразу.

Свет погас — кто-то вырубил электричество в точно запланированное время. В ту же секунду — очереди справа, далеко, потом ближе, потом совсем близко. Трассеры в темноте — красные нити, злые, короткие. Крик команды. Барсуков уже бежал и орал что-то, все двигались, и я двигался тоже — тело Рината знало как бежать с оружием, ноги несли сами.

Склон был крутой и тёмный. Я бежал и скользил на мёрзлой траве и думал о том что сейчас главное — не упасть, всё остальное потом. Слева мелькнул Довлет — бежит ровно, как будто по плацу, только быстрее.

Очередь прошла справа — щелчки по камням, фонтанчики в темноте. Я упал, перекатился за камень — небольшой, но лучше чем ничего. Рядом с грохотом упал кто-то ещё. В темноте не разобрал кто.

— Вперёд, не залегать! — Барсуков где-то справа.

Я встал и побежал.

Это был не героизм — это был расчёт. Лежать на открытом склоне хуже чем бежать. Движущуюся цель труднее взять. Нужно добраться до стены. Академия генштаба, второй курс, тактика малых подразделений.

Работало. Это было неожиданно важное открытие.

Стена — тёмная, каменная. Я влетел в неё плечом, прижался. Рядом — Довлет, ещё двое. Сердце колотилось так что казалось слышно снаружи. Я дышал и считал — раз, два, три — старый способ успокоиться который придумал не я, но который работал.

Правее — вспышка. Граната или РПГ. Потом один крик, короткий, и тишина.

Я выглянул из-за угла.

Дворец горел — одно крыло, рыжий огонь в окнах, дым. Внизу по склону шли БТРы, молотили из пулемётов по периметру. Со стороны главного входа — плотные автоматные очереди, близко.

— Ильясов! — Барсуков возник из темноты, схватил за плечо. — Живой?

— Живой.

— Второй вход. Боковой. За мной. — Он уже двигался.

Я пошёл за ним.

— — —

Второй вход — низкая дверь в боковой стене, уже вышибленная кем-то. Внутри темнота, запах дыма, где-то глубоко — очереди, глухие, сквозь стены.

Барсуков впереди — плечом к стене, ствол вперёд. Я за ним. Ещё двое следом.

Узкий коридор. Двери по бокам, закрытые. Под ногами что-то хрустело — стекло. Где-то наверху — бегущие шаги, кричали что-то на фарси.

Барсуков шёл быстро. Я повторял его движения и понимал что делаю это не только из памяти Рината — из своей тоже. Движение по зданию под огнём — это входило в практические занятия на третьем курсе. Инструктор Харченко, коренастый мужик со шрамом через всю щёку, говорил: здание любит тех кто движется. Стоишь — мишень. Двигаешься — охотник.

Дверь в конце коридора открылась сама — выскочил человек в форме, без оружия, руки вверх, что-то закричал.

Барсуков остановился — доля секунды.

— Сдаётся, — сказал я. — Не стреляй.

Барсуков оглянулся. Коротко, быстро.

— Вяжи.

Я связал афганца своим ремнём — руки за спину, быстро. Тот стоял смирно, смотрел в пол. Молодой — лет восемнадцать, не больше. Трясся немного.

— Сиди здесь, — сказал я ему. По-русски, он не понял — но понял интонацию.

Мы пошли дальше.

— — —

Снаружи, через фасадный выход, бой был в полном разгаре.

БТРы у подножия холма — один горит, рыжий огонь, черный дым. Стрельба со всех сторон. Прожектора уже погашены или разбиты, темнота нарушается только вспышками и трассерами.

Я прижался к колонне и огляделся.

Довлета нет — не вижу. Фарида нет. Бахтиёра нет. Видел Барсукова — кричит что-то в рацию. Видел бойцов которые перебегали от укрытия к укрытию. Видел на земле — двоих, неподвижных.

Один лежал неудобно, боком, рука вывернута.

Я посмотрел на него одну секунду. Потом отвернулся.

Первый убитый которого я видел не на картинке.

Я выдохнул, навёл ствол в сторону откуда шли вспышки, начал стрелять. Короткими очередями, по три патрона — не думал, просто работал. Это тоже было из академии: в бою думать некогда, автоматизм должен работать сам.

Работал.

Время шло кусками — то тянулось когда лежал и ждал, то пропадало когда двигался. По учебнику штурм занял около сорока минут. Поверить в сорок минут было невозможно — казалось и дольше и короче одновременно.

Потом стрельба стала реже. Потом — редкие одиночные где-то далеко.

Потом тишина.

Относительная тишина — горел БТР, трещало и лопалось в огне, кто-то кричал медиков. Но бой кончился.

— — —

Я сидел на ступенях у входа во дворец.

Небо начинало светлеть — тот предрассветный серый который ещё не рассвет. Было очень холодно. Я сидел и смотрел вниз по склону и ни о чём не думал — просто смотрел.

Рядом опустился Довлет. Живой — это слово пришло само, и с ним стало чуть легче.

— Нормально, — сказал он.

— Нормально, — согласился я.

Помолчали.

— Юра, — сказал Довлет.

Я уже знал что он скажет.

— Видел, — сказал я.

— Там лежит. — Он смотрел вниз по склону. — Мы с ним в одном автобусе ехали. Из Ашхабада. Он хотел на механика.

Я не нашёл что ответить. Ничего подходящего не было.

— Буду знать, — сказал я наконец.

Глупо. Но Довлет кивнул — как будто это был правильный ответ.

Из дворца вышел Бахтиёр. Живой, с ободранным коленом, без шапки. Тетрадь торчала из кармана — сунул впопыхах наверное ещё до выхода. Посмотрел на нас, сел рядом. Помолчал.

— Я думал, — сказал он тихо, — что знаю как это будет. Читал. Слышал. Отец рассказывал про войну — теоретически. — Пауза. — Не знал.

— Никто не знает, — сказал я.

— Ты знал. — Он посмотрел на меня. — В коридоре — ты сказал Барсукову не стрелять. Ты увидел что афганец сдаётся. Я бы не увидел.

— Повезло, — сказал я.

— Ты уже во второй раз говоришь что повезло, — сказал Бахтиёр. — Люди которым везёт обычно не замечают что им везёт. Ты замечаешь.

Я не ответил.

Бахтиёр вынул тетрадь — не открывая, просто держал в руках.

— Не пишется? — спросил я.

— Нет. — Он убрал тетрадь обратно. — Потом. Когда — не знаю.

Фарид появился последним — со стороны западного крыла где горело сильнее. Гимнастёрка порвана на плече, лицо в саже. Сел прямо на землю напротив нас.

Мы смотрели на него.

Он смотрел на дворец. Дворец дымил. Огонь в западном крыле уже почти догорел, только тлело.

— Сколько наших? — спросил Фарид.

— Считают ещё, — сказал я.

Он кивнул. Опустил голову. Что-то сказал тихо — я не разобрал языка. Долго молчал.

— Верёвкин доволен, — сказал вдруг Бахтиёр.

Мы посмотрели на него.

— Вон стоит, — кивнул Бахтиёр.

Я повернул голову.

Верёвкин стоял чуть в стороне, у стены. В руке — планшетка. Писал что-то — быстро, сосредоточенно. Лицо — да, Бахтиёр был прав — удовлетворённое. Не злорадное, не жестокое. Просто — задача выполнена, теперь документация.

— Донесение, — сказал я.

— Наверное, — сказал Бахтиёр. — Он хороший человек?

— Не знаю, — сказал я.

— Я тоже не знаю. Это странно — не знать хороший ли человек который рядом.

Довлет посмотрел на Верёвкина. Потом отвернулся.

— Плохое место, — сказал он.

— Верёвкин?

— Он. — Довлет пожал плечами. — Плохое место в жизни — когда радуешься когда другие умерли. Даже если правильно умерли.

Никто не возразил.

Рассветало над Кабулом. Дворец Тадж-Бек дымил. Где-то внутри, за тяжёлыми дверями, лежал Амин. Операция «Шторм-333» выполнена — это я знал точно, из своей памяти, из учебника. Пункт первый нашей войны закрыт.

Барсуков появился через полчаса. Собрал роту — или то что от неё осталось — у восточной стены.

— Потери роты, — сказал он. Голос рабочий, без интонации. Достал мятую бумагу. — Убитые. Рядовой Савельев Юрий Андреевич.

Довлет рядом со мной не пошевелился.

— Рядовой Назаров Бахром Исмаилович.

Кто-то в строю тихо выдохнул.

— Рядовой Курбанов Алишер.

Пауза.

— Раненые: рядовой Петренко, рядовой Исмоилов, рядовой Ташматов. Эвакуированы.

Барсуков сложил бумагу. Убрал в карман.

— Остальные живые. — Он посмотрел на строй. — Это хорошо.

Больше не сказал ничего. Развернулся, пошёл к офицерам.

Я стоял и смотрел ему в спину.

Три человека. Три из нашей роты. А всего — семьдесят девять. Это двадцать шесть таких вот списков, двадцать шесть раз «остальные живые».

Рядом Фарид опустил голову и что-то сказал тихо — по-узбекски или по-арабски. Я не разобрал слов. Понял интонацию.

Довлет стоял прямо, смотрел прямо, лицо без выражения. Потом повернулся ко мне.

— Ты говорил — выучится.

— Говорил.

— Не выучился.

Я не ответил.

Довлет кивнул — как будто это был ответ — и пошёл в сторону казармы.

Солнце вставало над Кабулом — бледное, далёкое, зимнее. В городе начинался обычный день: люди шли, открывались лавки. Они уже знали что ночью что-то случилось — или узнают скоро.

Я смотрел на это утро.

Семьдесят девять — это больше не была цифра из учебника.

Это были три имени в мятой бумаге в кармане Барсукова. И ещё шестьдесят шесть таких же бумаг, в других карманах, в других ротах.

Это был первый день.

Глава 4

Глава 4

Ящики грузили утром, когда ещё не совсем рассвело.

Четыре штуки. Деревянные, обитые жестью по углам. Хозвзводовские носили их к грузовику — молча, быстро, как носят что-то неприятное но необходимое. Незнакомый офицер с папкой стоял у борта, проверял по списку. Барсуков стоял чуть в стороне, руки за спиной.

Рота собралась сама — не по приказу. Просто встали, молча, и смотрели.

Довлет стоял рядом со мной и не отводил взгляда. Я это замечал — большинство смотрели вполглаза или вовсе в сторону. Довлет смотрел прямо. Не демонстративно — просто так считал нужным.

Четвёртый ящик качнулся на повороте. Не сильно — грузчик просто споткнулся. Но все кто смотрел это заметили.

Довлет тихо выдохнул через нос.

Грузовик завёлся — громко, с дымом. Выехал за ворота, свернул, пропал. Офицер с папкой что-то пометил, ушёл. Барсуков постоял ещё секунду, потом сказал:

— Разойдись.

Никто не двигался — секунды три. Потом разошлись.

Я шёл обратно в казарму и думал о Юре Савельеве из Ашхабада. Который ехал в одном автобусе с Довлетом. Который хотел на механика и говорил что в машинах всё логично. Где-то есть его мать. Сейчас, в этот момент, она не знает. Встала, поставила чайник, делает что-то обычное — и не знает.

Довлет догнал меня у двери казармы.

— Хорошо что стояли, — сказал он.

— Да.

— Мой дед говорил — когда провожаешь, смотри пока не скроется. Иначе обидно.

— Твой дед воевал?

— Нет. — Довлет подумал. — Братьев провожал. На войну. Двоих.

— Вернулись?

— Один вернулся.

Мы помолчали.

— Пошли, — сказал Довлет. — Завтрак скоро.

— — —

За завтраком Верёвкин объявил политинформацию.

— Сегодня в шестнадцать ноль-ноль, — сказал он, обходя столы. — Всем присутствовать. Не занятым в наряде.

— О чём будет? — спросил Бахтиёр.

— Об итогах операции, — сказал Верёвкин. — И о задачах на ближайший период.

— Понятно, — сказал Бахтиёр.

Верёвкин посмотрел на него — коротко — и пошёл дальше.

— Итоги операции, — повторил Бахтиёр тихо, себе под нос.

— Что не так? — спросил я.

— Ничего, — сказал он. — Просто интересно как он их сформулирует.

Довлет ел молча. Потом сказал:

— Правильно сформулирует.

— Ты думаешь?

— Он умеет. — Довлет пожал плечами. — Это его работа.

— — —

Политинформация была в той же комнате где Греков проводил занятия по тактике — длинный стол, скамейки, доска с мелом.

Верёвкин стоял перед строем — прямой, аккуратный, с бумагами в руке. Подождал пока все сядут, откашлялся.

— Товарищи, — начал он. — Вчера ночью подразделения Ограниченного контингента советских войск выполнили специальную задачу по оказанию интернациональной помощи Демократической Республике Афганистан. Правительство ДРА обратилось с просьбой о помощи в условиях нарастающей контрреволюционной угрозы. Советский Союз эту просьбу выполнил.

Рота сидела с одинаковым выражением лица. Нейтральным. Не скучающим — именно нейтральным, как у людей которые давно научились не тратить усилия на то что не меняет их жизни.

— Операция проведена успешно, — продолжал Верёвкин. — Задача выполнена. Те кто погиб этой ночью — погиб с честью, выполняя интернациональный долг. Их жертва не напрасна.

Пауза.

— Теперь о задачах. Батальон остаётся в Кабуле. Наша задача — обеспечение стабильности в зоне ответственности. Это значит патрулирование, охрана объектов, взаимодействие с афганскими коллегами. Вопросы?

Никто не задавал вопросов.

— Хорошо. — Верёвкин сложил бумаги. — Ещё одно. Те кто потерял товарищей — я понимаю что тяжело. Скорбь естественна. Но застревать нельзя. Застрявший солдат опасен — себе и другим. Мы скорбим и продолжаем служить. Это и есть уважение к памяти погибших.

Он замолчал. Посмотрел на зал.

— Свободны.

Все встали, зашевелились. Я выходил в середине и краем глаза видел как Верёвкин смотрит на Фарида — коротко, без выражения. Фарид не смотрел в его сторону.

На улице Бахтиёр пристроился рядом.

— «Жертва не напрасна», — сказал он тихо.

— Что?

— Он так сказал. «Жертва не напрасна». — Бахтиёр шёл, смотрел под ноги. — Мой отец написал статью однажды. Про то как языком можно превратить смерть в подвиг, а подвиг — в обязанность. Там было похожее выражение.

— Он что, критиковал?

— Нет. Анализировал. Он историк — он анализирует. — Пауза. — Статью не напечатали. Сказали — нецелесообразно.

— Понятно.

— Я тогда не понял почему нецелесообразно. Теперь понимаю.

Мы дошли до казармы. Бахтиёр остановился у двери.

— Ильясов.

— Да.

— Ты думаешь что Верёвкин верит в то что говорит?

Я подумал.

— Да, — сказал я. — Думаю что верит.

— Я тоже так думаю. — Бахтиёр помолчал. — Это хуже, если честно. Когда человек не верит — он врёт. Это понятно. Когда верит — он убеждён. С убеждёнными труднее.

Он зашёл в казарму. Я стоял снаружи ещё минуту.

Верёвкин верил. Это было очевидно — по тому как держал спину, как смотрел. Интернациональный долг, жертва не напрасна. Для него это были не слова — это было мировоззрение.

Он бы не понял что я знаю как это кончится. Для него это ещё не кончилось — для него это только начинается.

— — —

Вещи убитых раздавали во второй половине дня.

Старшина Гречко вынес из каптёрки три мешка — по одному на каждого. Поставил у входа в казарму.

— Вещи Савельева, Назарова, Курбанова, — сказал он. — Что семье — отправим. Остальное... — Он замолчал. Потом сказал нехотя: — Ботинки почти новые у Назарова. Форма у Курбанова. Если кому нужно — берите.

Никто не подошёл.

Гречко стоял и смотрел на мешки. Потом на людей. Потом снова на мешки.

— Нехозяйственно, — сказал он. — Казённое имущество.

— Товарищ старшина, — сказал Бахтиёр. — Мы возьмём. Позже.

— Когда позже?

— Когда будет нужно.

Гречко пробурчал что-то, убрал мешки обратно в каптёрку. Ушёл.

Никто ничего не сказал.

Я смотрел на закрытую дверь каптёрки. Ботинки почти новые. Форма. Казённое имущество. Это было правдой — и это было совершенно не то что сейчас было важно.

— — —

Ночью я дежурил по казарме.

Барсуков поставил меня с двух до шести — сказал коротко: ты всё равно не спишь, вот и польза. Откуда знал — непонятно. Но знал.

Я ходил по казарме в темноте и слушал дыхание людей. Двадцать с лишним человек. Все живые. После вчерашнего это было важно — просто пройти и убедиться.

На третьем обходе остановился у окна.

Кабул за периметром спал. Редкие огни, силуэты домов, горы вдали — чёрные на чуть более светлом небе. Я протёр запотевшее стекло пальцем и смотрел в образовавшийся кружок.

За этим стеклом — город. Люди. Они не знали про нас ничего хорошего и ничего плохого, просто знали что мы здесь. Одни радовались — в Кабуле были люди которым советская власть была удобна. Большинство просто жили дальше, потому что жизнь не останавливается.

Через девять лет нас здесь не будет.

Это тоже было из учебника. Но сейчас стояло по-другому — не как исторический факт, а как личное. Что-то неловкое и тяжёлое.

У нар Фарида я задержался.

Он не спал — лежал на спине, глаза открыты, смотрел в потолок. Услышал шаги, повернул голову.

— Дежуришь?

— Дежурю.

— Садись.

Я сел на край нар. Некоторое время молчали — хорошее молчание, не тягостное.

— Назаров был из Ферганы, — сказал Фарид.

— Знаю.

— Я с ним немного говорил. Тихий. Держал фотографию на нарах — мать, сестра, огород. Клеил с краю, аккуратно. — Он смотрел в потолок. — Фотографию отправят с вещами.

— Да.

— Мать получит фотографию которую сама и сделала, — сказал Фарид. — Это странно.

Я не ответил.

— Мне говорили, — сказал он, — что на войне привыкаешь. Что первый раз тяжело, потом легче.

— Правду говорили.

— Ты уже привык?

— Нет. Но второй раз будет легче первого.

Фарид повернул голову, посмотрел на меня в темноте.

— Это хорошо или плохо?

— Не знаю, — сказал я честно.

Он кивнул. Закрыл глаза.

— Иди дежурь, — сказал он.

На пятом обходе у нар Бахтиёра — тот не спал тоже. Лежал, смотрел в потолок, тетрадь лежала рядом закрытая.

— Не пишется? — спросил я тихо.

— Нет. — Он помолчал. — Написал одну фразу и остановился.

— Что за фраза?

— «Назаров говорил что мать делает лучший плов в Ферганской долине». — Пауза. — И дальше не знаю что.

— Этого достаточно.

— Отец говорит — если написал одну фразу, пиши вторую. Третью. Пока не выйдет.

— Может отец прав.

— Может. — Бахтиёр взял тетрадь. — Или может некоторые вещи не надо писать. Просто — помнить.

— Это тоже вариант.

Он лежал с тетрадью в руках — не открывал, просто держал. Потом убрал под матрас.

— Ильясов.

— Да.

— Ты знаешь что будет дальше?

Я помолчал секунду.

— Нет, — сказал я.

— Я тоже. — Пауза. — Это странно — не знать. Я всегда знал что будет дальше. Политех, потом работа, потом что-нибудь ещё. А здесь — не знаю.

— Здесь мало кто знает.

— Колесов знает, — сказал Бахтиёр. — Верёвкин думает что знает. — Он помолчал. — А ты как будто тоже знаешь. Иногда.

— Просто думаю вперёд, — сказал я. — Привычка.

— Хорошая привычка.

— Иногда.

Он ещё немного помолчал, потом повернулся на бок — сигнал что разговор закончен. Я поднялся и продолжил обход.

Снаружи Кабул жил своей ночью. Редкие звуки — машина, голос, где-то собака. Одиночный выстрел, далеко. Никто в казарме не пошевелился.

Норма.

Утром, когда смена кончилась и Барсуков пришёл меня сменять, он остановился у двери.

— Ильясов.

— Да.

— Нормально отдежурил.

Это было всё. Он зашёл, я вышел.

Снаружи уже светало — серое декабрьское утро, холодный воздух, где-то кричала птица. Незнакомая птица, не казанская.

Я постоял минуту. Потом пошёл в казарму спать — до подъёма оставалось полтора часа.

Лёг, закрыл глаза.

Подумал про Бахтиёра и его фразу про плов в Ферганской долине. Про Фарида который спросил — это хорошо или плохо. Про Довлета который смотрел на ящики не отворачиваясь и сказал что так надо.

Каждый нашёл свой способ. Я пока не нашёл.

Но, наверное, найду.

Второй раз легче первого — я сам так сказал. Надо бы в это поверить.

Заснул быстро, без снов.

— — —

Через два дня после штурма Колесов собрал роту.

Не по строевому — просто: подойдите. Встали кружком у стены казармы на холодном ветру. Колесов прошёлся взглядом по лицам — медленно, каждого.

— Операция закрыта, — сказал он. — Потери зафиксированы, донесения поданы. Дальше — служба. Кто не готов служить — скажите сейчас. Кто готов — разойдись.

Никто ничего не сказал.

— Разойдись, — повторил он.

Разошлись.

Я шёл обратно и думал что Колесов сказал ровно что нужно. Ни утешения, ни пафоса, ни речи про долг. Просто — дальше служба. И это было правильно — не в смысле красиво, а в смысле точно. Понятно что делать дальше.

Рядом шёл Фарид.

— Колесов нормальный, — сказал я.

— Он воюет, — сказал Фарид.

— В смысле?

— В смысле — воюет, а не изображает. Разница видна.

Я посмотрел на него.

— А Верёвкин?

Фарид помолчал.

— Верёвкин делает свою работу, — сказал он наконец. — Его работа — чтобы мы правильно думали. Это другое.

— И как — получается?

— Не знаю. — Он пожал плечами. — Я думаю как думаю. Он пишет что-то в журнал. Наверное, получается.

Он свернул к своим нарам. Я остановился у двери и смотрел ему в спину.

Человек который знает зачем каждый шаг. Это было спокойно и немного пугало — в хорошем смысле. Как смотришь на что-то устойчивое в ненадёжном месте.

За воротами лагеря Кабул жил своим вечером. Дым, огни, где-то музыка — далёкая, незнакомая. Жизнь шла.

Война шла тоже — тихо, буднично, как идут все долгие вещи.

Я зашёл в казарму.

Глава 5

Глава 5

Январь пришёл с морозом.

Не таким как в Казани — там мороз был влажный, с ветром, пробирал насквозь. Здесь другой — сухой, плотный, как будто просто убрали воздух и оставили холод. Дышишь — и внутри всё стягивается.

Батальон вошёл в обычный ритм. Развод, занятия, наряды, снова развод. Война шла где-то рядом — по ночам иногда слышались выстрелы, днём над Кабулом висел дым в одном или двух местах. Но в лагере это пока было фоном, не передним планом.

Первую неделю января я разбирался с тем что такое быть рядовым мусбата.

Это оказалось сложнее чем казалось.

Не физически — физически я справлялся. Память Рината давала рефлексы, тело было молодым и тренированным, армейский распорядок я знал лучше большинства. Сложность была другая — социальная. Рота была устроена не так как написано в уставе.

Официальная иерархия выглядела просто: офицеры, сержанты, рядовые. Внутри рядовых — деды, черпаки, духи, по призыву. Всё понятно.

Реальная иерархия была сложнее.

Поверх призывной лежала этническая — и они не совпадали. Узбеки из Самарканда держались отдельно от узбеков из Ферганы. Ферганские — от ташкентских. Таджики — отдельно от всех, внутри у них тоже было своё деление которое я ещё не разобрал. Туркмены — Довлет и ещё двое — стояли немного в стороне, их было мало и делиться было не на что.

Я не вписывался ни в один кластер.

Татарин в мусульманском батальоне — это был примерно такой же нонсенс как кот в собачьей стае. Формально свой — мусульман, тюркский язык в основе, похожая культура. Практически чужой — не узбек, не таджик, не туркмен, русский для всех по сути.

Это создавало неловкость с обеих сторон.

— — —

Рустам Юлдашев подошёл на пятый день января.

Подошёл в курилке — там решались неофициальные вопросы. Встал рядом, закурил, не предложил. Смотрел на периметр.

Рустам был узбеком из Самарканда, черпаком — то есть выше духов но ниже дедов по призыву. По этнической логике — почти дед среди самаркандских. Широкий, спокойный, с привычкой говорить медленно.

— Татарин, — сказал он.

— Татарин, — согласился я.

— Откуда?

— Набережные Челны.

— КамАЗ, — сказал он. Все говорили это.

— Он.

— У нас в Самарканде тоже КАМАЗы. Много. — Он помолчал. — Ты в штурме был?

— Был.

— Барсуков тебя в рапорте отметил.

— Слышал.

Рустам докурил, бросил окурок, придавил ботинком.

— Слушай. Здесь не любят когда новый выделяется. Особенно чужой.

— Я не выделялся, — сказал я. — Просто сделал что нужно.

— Это и есть выделяться. — Он наконец посмотрел на меня. — Я не угрожаю. Просто говорю как есть. Чтобы ты понимал.

— Понимаю, — сказал я.

— Хорошо.

Он ушёл.

Я стоял в курилке и думал что Рустам — не враг. Он был системой которая проверяла новый элемент на совместимость. Нормальная реакция нормальной системы.

— — —

Барсуков вызвал меня отдельно — сразу после развода.

Каптёрка, ящик, шило и дратва на столе. Он чинил ремень — методично, без спешки.

— Садись.

Я сел.

— Ильясов. Ты как тут?

— Нормально.

— Нормально — это не ответ. — Он не отрывался от ремня. — Рустам к тебе подходил?

— Подходил.

— Что сказал?

— Что не любят когда новый выделяется.

— Правильно сказал, — кивнул Барсуков. — Ты выделяешься. — Он посмотрел на меня. — Не потому что плохо. А потому что непонятно. Непонятный — значит под вопросом.

— Что мне делать?

— Ничего особенного. Делай что все. Не умничай без нужды. — Пауза. — Ты уже делаешь. Просто дай им время привыкнуть.

— А ты привык?

Барсуков помолчал.

— Я наблюдаю, — сказал он наконец. — Пока. — Снова взял шило. — В штурме ты действовал правильно. Голову не потерял, команду услышал. Это не мало. — Он помолчал. — Но ты слишком много знаешь для рядового который читал книжки.

— Уже говорили.

— Говорили, — согласился он. — Говорю снова потому что это важно. Здесь особисты работают. Верёвкин — это одно, он политрук, его дело — убеждения. Особисты — другое. Им интересен человек который не вписывается.

— Я вписываюсь.

— Пока. — Барсуков отложил ремень, посмотрел на меня внимательно. — Слушай. Я не знаю кто ты и откуда у тебя это всё. Мне, если честно, неважно. Ты воюешь нормально — это главное. Но ты должен понимать что на тебя смотрят. По-разному.

— Понял.

— Хорошо. — Он снова взял ремень. — Иди.

Я встал.

— Барсуков.

— Что.

— Спасибо.

Он пожал плечами — коротко, без слов. Это тоже был ответ.

— — —

На третий день января пришло письмо.

Барсуков раздавал после обеда. «Ильясов» — я встал, взял конверт. Аккуратный, адрес материнским почерком. Отошёл к окну.

«Дорогой Ринатик. Получили твоё первое письмо, очень рады. Папа говорит — служи честно, он в тебя верит. Дед Хасан спрашивал о тебе каждый день пока не получили — теперь спокойнее. Он говорит что молится. На КамАЗе папу поставили старшим мастером на новую линию, он очень доволен, ходит гордый. Зима ранняя, снег уже в ноябре лёг. Пиши чаще, мы скучаем. Тётя Гульнара прислала чак-чак, оставила тебе в комнате — когда вернёшься поешь. Целуем. Мама.»

Я стоял с письмом у окна.

Чак-чак в комнате которой у меня нет. Дед который молится за человека которого больше нет. Мать которая скучает.

Я сложил письмо, убрал.

Надо написать ответ. Про службу, про то что всё нормально, про папину линию. Про деда — что рад что он здоров. Написать так чтобы она не беспокоилась.

Это была моя обязанность теперь — перед ней, перед Ринатом, перед этой жизнью в которую я попал.

— Хорошие новости? — спросил Бахтиёр.

— Нормальные. Дома всё в порядке.

— Хорошо. — Он посмотрел на конверт в моей руке. Потом отвернулся.

— Тебе пишут?

— Пока нет. — Пауза. — Отец занятой. Напишет когда будет время.

— Или уже написал и идёт.

— Наверное, — сказал Бахтиёр. — Наверное да.

Он произнёс это с той интонацией с которой говорят когда не очень верят но хотят верить. Я знал эту интонацию. Сам так говорил — до всего этого, в прошлой жизни.

— — —

Строевые занятия проводил Барсуков — по плацу, в холод, по сорок минут.

Казалось бы — чего сложного. Строевой шаг, повороты, перестроения. Это умеет каждый кто прошёл учебку.

Но Барсуков гонял по регламенту как будто готовил нас к параду на Красной площади. Раз, ещё раз, ещё. Угол ноги при подъёме. Положение рук. Синхронность.

На третьем кругу я понял что делаю это лучше остальных.

Не потому что специально старался — просто пять лет академии, каждый семестр строевые смотры, Харченко орёт что твои руки болтаются как тряпки на верёвке. Тело помнило.

Барсуков это заметил — я видел по тому как он покосился. Но ничего не сказал. Прошёл мимо, поправил кого-то другого.

После занятия Рустам подошёл снова — теперь без сигареты, просто встал рядом.

— Ты строевую хорошо знаешь, — сказал он.

— Учился.

— Где?

— В учебке хороший сержант был. Гонял.

Рустам смотрел на меня. Потом кивнул — коротко, оценивающе. Повернулся и ушёл.

Это был другой кивок чем в прошлый раз. В прошлый раз — предупреждение. Теперь — что-то другое. Не принятие ещё, но уже не отторжение.

— Ты его заинтересовал, — сказал Бахтиёр.

— Рустама?

— Он любит людей которые умеют что-нибудь. — Бахтиёр поправил воротник. — Это его система ценностей. Умеешь — уважаемый. Не умеешь — нет.

— Простая система.

— Рабочая. — Бахтиёр посмотрел ему вслед. — Мой отец говорил что самые устойчивые системы — самые простые. Всё что сложнее необходимого — ломается.

— Твой отец говорил много полезного.

— Много, — согласился Бахтиёр. — Жаль я слушал через раз.

— — —

Спор с кладовщиком случился на шестой день.

Кладовщик звался Мухамедов — высокий таджик с постоянно кислым выражением лица, как будто его разбудили и не дали доспать. Он сидел в маленькой каморке за решёткой и выдавал всё что было на складе — с таким видом как будто выдавал своё личное.

Бахтиёр пришёл за сапогами — его старые расползлись по шву окончательно, левый хлюпал на каждом шагу.

— Размер? — спросил Мухамедов.

— Сорок второй.

— Нет сорок второго.

— Совсем нет?

— Совсем.

— А что есть?

— Сорок четвёртый.

Бахтиёр посмотрел на него.

— Я не смогу носить сорок четвёртый, — сказал он. — У меня сорок второй нога.

— Набивай портянку, — сказал Мухамедов.

— Я не могу набить портянку на два размера.

— Другие набивают.

— Я не другие.

Разговор зашёл в тупик. Мухамедов смотрел на Бахтиёра с видом человека который уже всё сказал. Бахтиёр смотрел на Мухамедова с видом человека который понимает что так просто не уйдёт.

Я стоял сзади и слушал.

— Мухамедов, — сказал я. — Сорок второй есть на складе?

— Я сказал — нет.

— Я слышал. — Я подошёл к решётке. — А сорок первый есть?

— Есть.

— И сорок третий?

— Есть.

— Тогда сорок второй тоже должен быть. Это средний размер, самый ходовой. Он заказывается в первую очередь и поступает в первую очередь. Посмотри ещё раз.

Мухамедов смотрел на меня.

— Ты кто такой?

— Рядовой Ильясов. — Я не отводил взгляда. — Посмотри ещё раз.

Долгая пауза. Потом Мухамедов встал, вздохнул с видом мученика, пошёл в глубину склада. Гремел там чем-то, ворчал. Вернулся с сапогами.

— Сорок второй, — сказал он. — Нашёлся.

— Спасибо, — сказал я.

— Умник, — сказал он нам в спину.

На улице Бахтиёр нёс сапоги и молчал. Потом сказал:

— Они там были?

— Наверное, — сказал я. — Или он их перепутал с другими. Или просто не хотел искать.

— Откуда ты знаешь про заказы?

— Логика, — сказал я. — Если есть соседние размеры, средний тоже должен быть.

— Логика, — повторил Бахтиёр. — Хорошее слово. — Он посмотрел на сапоги. — Спасибо.

— Ничего страшного.

— Нет, серьёзно. — Он помолчал. — Ты знаешь что меня удивляет? Ты один из немногих людей здесь которому не всё равно что происходит с другими. Просто — не всё равно. Без причины.

— Ты преувеличиваешь.

— Может. — Он надел один сапог прямо здесь, на улице, проверил. Снял. — Подходит.

— Хорошо.

— Хорошо, — согласился он.

— — —

Вечером Довлет заварил чай.

Последний мешочек — зелёный, материнский. Горелка из жестяной банки, дырки пробиты гвоздём, сухой спирт внутри. Всё это он достал с той же невозмутимостью с какой делал всё остальное.

— Садитесь, — сказал он.

Сели — я, Бахтиёр, и Фарид который проходил мимо и остановился.

Довлет разлил чай в четыре кружки. Маленькие, жестяные, армейские. Чай был другой чем из термоса — прозрачный, светлый, с каким-то запахом который я не умел назвать.

— Последний? — спросил я.

— Последний, — сказал Довлет.

— Жалко.

— Нет. — Он взял кружку. — Мать говорила — хороший чай надо пить, а не беречь. Если беречь — засохнет.

— Мудро, — сказал Бахтиёр.

— Она мудрая.

Фарид держал кружку двумя руками, грел пальцы. Смотрел на горелку.

— Мать тебе писала? — спросил он Довлета.

— Писала. Ещё в ноябре. Говорит — братья здоровы, отец нашёл хорошую работу на новом заводе. — Довлет отпил. — Хорошее письмо.

— У тебя пятеро братьев?

— Пятеро. Я старший.

— Трудно — старший?

— Нет, — сказал Довлет. — Просто — старший. Это не трудно и не легко. Это просто так.

— Мой отец старший в семье, — сказал Бахтиёр. — Говорит что это накладывает обязательства на всю жизнь.

— Твой отец думает много, — сказал Довлет.

— Он профессор.

— Это не оправдание, — сказал Довлет совершенно серьёзно.

Бахтиёр засмеялся — неожиданно, искренне. Даже Фарид чуть улыбнулся.

Мы сидели и пили материнский чай Довлета в декабрьской казарме под Кабулом. Горелка догорала. Снаружи мороз, тихо, где-то далеко — одиночный выстрел.

— Довлет, — сказал я.

— Да.

— Почему ты нас позвал? Мог бы сам выпить.

Он подумал.

— Хороший чай лучше вчетвером, — сказал он.

— А если бы нас не было — один бы пил?

— Тогда один, — сказал Довлет. — Но вы есть.

Это был полный ответ. Я не стал уточнять.

Горелка догорела. Чай кончился.

Довлет убрал снаряжение — аккуратно, по местам. Лёг на нары, закрыл глаза.

Через две минуты дышал ровно.

Глава 6

Глава 6

Первый выход в город назначили на десятое января.

Не боевой — патрулирование. Маршрут через южные кварталы Кабула, три часа, вернуться до темноты. Колесов объяснил коротко: смотреть, запоминать, не нарываться. Если что непонятное — докладывать, не геройствовать.

Вопросов не было.

Перед выходом — подшивание.

Это была обычная процедура, два раза в неделю. Белая хлопковая лента, игла, нитка. Свежий воротничок пришивается к гимнастёрке — это называется подшиваться, и это должен уметь каждый солдат. Теоретически.

На практике выяснилось что Бахтиёр шить не умеет совсем.

— Как это можно не уметь, — сказал он, глядя на иглу с таким выражением как будто та была виновата.

— Ты никогда не шил?

— Зачем мне было шить? У меня мать шила.

— Теперь матери нет.

— Теперь нет, — согласился Бахтиёр. — Это несправедливо.

— Что именно?

— То что армия требует навыков которым нигде не учат. Шить, варить кашу из консервов, определять направление по солнцу. — Он попробовал вдеть нитку в иглу, промахнулся. — У нас в политехе был курс военной кафедры. Там этого не было.

— Что было?

— Теория. Много теории. — Он промахнулся снова. — Почему игла такая маленькая.

— Потому что воротничок тонкий, — сказал Довлет.

Довлет шил молча, быстро, ровными стежками — как человек который делал это всю жизнь. Закончил свой воротничок, посмотрел на Бахтиёра. Забрал у него иглу без слов. Сел рядом, начал шить за него.

— Я сам, — сказал Бахтиёр.

— Потом сам, — сказал Довлет.

— Когда потом?

— Когда научишься.

Бахтиёр смотрел как Довлет шьёт. Потом достал тетрадь и начал записывать.

— Что ты делаешь, — спросил Довлет.

— Записываю. Шаг первый — вдеть нитку в иглу. Шаг второй...

— Не надо записывать, — сказал Довлет.

— Почему?

— Руки надо учить, не голову. Потом пришьёшь сам.

— Ладно. — Бахтиёр убрал тетрадь. — Но теорию я всё равно записал.

— Теория шитья, — сказал Довлет. Без иронии, просто констатировал.

— Систематизация, — сказал Бахтиёр. — Отец говорил — любое знание нужно систематизировать.

— Твой отец шьёт?

— Нет.

— Тогда не знает, — сказал Довлет, и это тоже было без иронии.

Фарид рядом пришивал свой воротничок — аккуратно, небыстро, каждый стежок на своём месте. Я шил сам, справлялся — в академии был банно-прачечный день, там учили заодно.

— Ильясов, — сказал Фарид, не поднимая взгляда.

— Да.

— Ты нитку слишком длинно отрезал.

— Заметно?

— Путается. — Он кивнул на мою работу. — Сантиметров тридцать — оптимально.

— Спасибо.

Он кивнул и вернулся к своему воротничку.

Это была длинная фраза для Фарида. Что-то вроде речи.

— — —

Нас было восемь — отделение Барсукова плюс Колесов.

БТР довёз до южного въезда в квартал, дальше пешком. Я шёл третьим в цепочке, за Довлетом, перед Бахтиёром. Автомат на груди, глаза по сторонам.

Кабул вблизи был другим чем из-за периметра.

Из-за периметра он выглядел как декорация — глинобитные стены, плоские крыши, дым. Вблизи он был живым и плотным. Узкие улицы — два человека разойдутся, три уже нет. Запах дыма, навоза, жареного масла, кожи, ещё чего-то — горьковатого, незнакомого. Стены по обе стороны высокие, без окон снаружи, только двери — низкие, деревянные, с железными ручками. За каждой дверью — двор, жизнь, люди.

Люди смотрели.

Не все и не открыто. Скорее боковым зрением, из-за угла, из-за полуприкрытой двери. Мальчишки смотрели прямо — с любопытством, без страха, с тем детским вниманием когда видишь что-то новое и ещё не решил как к этому относиться. Женщины исчезали — как растворялись, я не успевал даже разглядеть. Старики смотрели долго, с выражением которое я не умел читать. Не злость, не страх. Что-то другое.

На рынке — небольшой, на перекрёстке двух улиц — Колесов дал знак: стоим, смотрим.

Я смотрел.

Лук, морковь, незнакомые плоды. Ткань сложенная стопками. Металлические чайники. Живая курица в клетке — сидит, смотрит на меня одним глазом. Продавцы — кто в чалме, кто в обычной шапке, один в советской ушанке поверх традиционного халата. Покупатели приходили, торговались, уходили.

Обычный рынок. Обычный день.

В дальнем углу сидел старик — белая борода, тёмный халат, товар перед ним: сухофрукты в мешочках. Разговаривал с покупателем — неспешно, с жестами, с паузами. Торговались. Улыбались. Покупатель ушёл с покупкой, старик проводил взглядом.

Потом посмотрел на нас.

Спокойно. Без злобы, без приветствия. Как смотрят на погоду.

Фарид встал рядом со мной.

— Его дед торговал на этом месте, — сказал он тихо. — И его отец. И он. — Пауза. — Мы придём и уйдём. Он останется.

— Ты откуда знаешь про деда?

— Не знаю, — сказал Фарид. — Просто — видно.

Я смотрел на старика. Потом на Фарида.

— Ты думаешь об этом часто?

— Да. — Он не отводил взгляда от старика. — Здесь трудно не думать.

— И что с этим делаешь?

— Ничего. — Пауза. — Служу. Приказ есть приказ.

Он сказал это просто, без пафоса и без горечи. Просто факт.

Вдруг с противоположного конца рынка к нам двинулся афганец — немолодой, в длинном халате, с корзиной в руках. Шёл целенаправленно. Остановился передо мной.

— Мусульман? — спросил он по-русски, с сильным акцентом.

— Да, — сказал я осторожно.

Он расцвёл. Начал говорить быстро, мешая русские слова с фарси — я разбирал через слово. Что-то про то что хорошо, что мусульмане пришли, что он рад, что у него есть хорошие финики, свежие, специально для мусульман. Полез в корзину, достал горсть — тёмные, мягкие, пахло сладким.

— Бери, — сказал он. — Для брата бери.

Я посмотрел на Барсукова. Тот наблюдал — молча, без выражения.

— Спасибо, — сказал я афганцу. — Не нужно.

— Бери, бери. Братья должны угощать братьев.

— У меня нет денег, — сказал я.

— Зачем деньги? Брат — бесплатно!

Бахтиёр за моим плечом тихо хмыкнул.

Я взял один финик. Поблагодарил. Афганец просиял, что-то сказал ещё, ушёл довольный.

— Брат, — сказал Бахтиёр.

— Я слышал.

— Это хорошо или плохо — быть братом?

— Пока не знаю, — сказал я. — Спрошу потом.

Финик оказался действительно хорошим.

— — —

Неприятность случилась в переулке за рынком.

Узкая улица, стены вплотную. Мы шли цепочкой, тихо, только наши шаги. Над головой кричала птица.

Хлопок — резкий, неожиданный.

Я упал и развернулся — рефлекс сработал раньше мысли. Краем глаза — все делают то же самое. Стволы в разные стороны. Тишина.

Ничего.

Бахтиёр стоял прижавшись к стене — лицо белое, автомат наведён в пустоту.

— Что это было? — тихо и зло — Барсуков.

— Не знаю, — сказал кто-то.

— Я знаю, — сказал Довлет.

Он стоял и смотрел вверх. Я проследил за взглядом — на плоской крыше слева стоял мальчик. Лет десяти, не больше. Держал камень. Смотрел на нас сверху с выражением которое я видел у детей когда они сделали что-то и ещё не решили что будет.

Первый камень лежал у стены в двух метрах от меня.

Барсуков смотрел на мальчика. Мальчик — на Барсукова.

— Уйди оттуда, — сказал Барсуков по-русски, ровно.

Мальчик не понял или не хотел. Стоял.

— Уйди.

Мальчик постоял ещё секунду. Потом отступил назад и исчез с крыши.

— Двигаемся, — сказал Барсуков. — Не оглядываться.

Мы пошли.

Бахтиёр шёл рядом со мной и молчал. Потом сказал тихо:

— Я чуть не выстрелил.

— Знаю.

— Я видел движение на крыше и чуть не нажал. — Пауза. — В ребёнка.

— Но не нажал.

— Но чуть.

Я посмотрел на него. Лицо уже не белое — розовое, злое. Злость на себя, не на мальчика.

— Это нормально, — сказал я. — Реакция на угрозу — нормально. Ты не выстрелил — значит голова сработала правильно.

— Нормально, — повторил он. — Ты часто говоришь это слово.

— Потому что часто правда.

Он помолчал.

— Мне нужно думать быстрее, — сказал он. — В следующий раз — быстрее.

— Придёт, — сказал я. — Само.

— Ты знаешь?

— Знаю.

Бахтиёр посмотрел на меня — тот самый аналитический взгляд.

— Ты говоришь так уверенно, — сказал он.

— Читал.

— Про это тоже читал?

— Про всё читал.

Он принял это — или сделал вид.

— — —

Обратно шли другим маршрутом — Колесов решил не повторять.

Новая улица шире, менее жилая — лавки, мастерские, народу больше. Кузнец бил молотом, ритмично, не глядя на нас. Мужчина вёл осла гружёного мешками. Дети у стены играли в какую-то игру с камушками — совсем маленькие, остановились посмотреть, потом снова начали.

Где-то за стеной — музыка. Тихая, незнакомая, на струнном инструменте.

Довлет замедлил шаг.

— Слышишь? — сказал он.

— Да.

— Рубаб. — Он слушал несколько секунд. — У нас в Мары один дед играл на похожем. Другое, но похожее.

Мы шли, музыка становилась тише. Потом пропала.

— Странно, — сказал я.

— Что?

— Что они играют. Сейчас.

Довлет пожал плечами.

— Люди всегда играют. Когда хорошо — играют. Когда плохо — тоже. — Пауза. — Это не меняется.

Я думал об этом пока мы шли к БТРу. Про то что в декабре 1979-го, через две недели после штурма дворца, в каком-то доме в Кабуле кто-то играл на рубабе. Потому что жизнь не останавливается. Потому что музыка не останавливается.

Через девять лет мы уйдём. Музыка останется.

— — —

Вечером Барсуков устроил разбор.

Собрал отделение в углу казармы, сел на ящик.

— Камень, — сказал он. — Кто что думает?

Молчание.

— Мальчик лет десяти бросил камень. Никто не ранен. Ваши действия были правильные или нет?

— Правильные, — сказал кто-то.

— Почему правильные?

— Залегли, оценили угрозу, не открыли огонь по гражданскому.

— Хорошо. — Барсуков посмотрел на Бахтиёра. — Ты что думаешь?

— Я думаю что следующий раз может быть не камень, — сказал Бахтиёр.

— Именно. — Барсуков кивнул. — Поэтому в переулках — дистанция, крыши держим. Замыкающий смотрит вверх и назад. Ясно?

— Ясно, — сказал строй.

— Ещё. — Он посмотрел на всех по очереди. — Вы сегодня нормально прошли. Первый раз в городе — это всегда сложно. Запомните сегодняшний день. Следующий выход будет другим.

Он встал и ушёл.

Мы сидели ещё немного. Никто не спешил.

— Следующий будет другим, — сказал Бахтиёр.

— Будет, — согласился Довлет.

— Как другим?

Довлет подумал.

— Не знаю, — сказал он. — Другим. Всегда другой.

Фарид встал, потянулся.

— Спать, — сказал он.

И пошёл к нарам.

— Логично, — сказал Бахтиёр. — Он прав.

Мы разошлись.

Я лёг и думал про старика с сухофруктами. Про мальчика с камнем. Про рубаб за стеной. Три разных Кабула в одном дне.

Барсуков был прав — следующий выход будет другим.

Он знал что говорит.