Читать книгу: «Анахронизм»

Анахронизм.
Часть 1.

Глава 1.

Ему казалось, что он находится в самых отдалённых глубинах тёмной бездны, барражируя между жизнью и смертью. Иногда это тёмное, окутывающее и обволакивающее пространство, в котором он пребывал, взрывалось яркими багрово-лиловыми сполохами, приводя его в ужас и восторг одновременно. Когда всполохи затухали, он вновь погружался в состояние приятного спокойствия, сопровождавшееся каким-то странным, до этого ему не известным ощущением отрешённости. Он не знал: где он, кто он, и что с ним произошло и продолжает происходить, – и это нисколько его не волновало и тем более не интересовало в данную секунду.

Со временем сполохи стали появляться всё чаще. Сперва он реагировал на них также: с трепетом и восхищением, – но затем обратил внимание на некую закономерность в промежутках между их появлением, от которой ему стало страшно и неуютно. Промежутки между вспышками учащались и всё больше походили на некую пульсацию. И чем чаще была эта пульсация, тем сильнее в нём нарастало ощущение тревоги и дискомфорта.

Когда пульсация стала непрекращающейся, ощущение отрешённости пропало, а ему на смену пришло неприятное чувство тяжести собственного тела, размеры и массу которого, он скорее осознал, нежели почувствовал. Сделав вдох, он ощутил, как плотный, словно вода, воздух проник вовнутрь его тела. Лёгкие, мгновенно отбросив лишние примеси, выделили из этой плотности кислород и отправили его в кровь. Сердце мощным толчком погнало кровь, обогащённую кислородом, по венам к головному мозгу. Когда клетки головного мозга вдоволь насытились кислородом, его сознание окончательно вырвалось из странного для него мира и вернулось в грубую действительность.

Осознание того, кто он, и что с ним произошло, хлынуло на него потоком холодной воды, мгновенно вынув из памяти и кинув в воображение картины случившегося. Боясь поднять веки, под которыми беспорядочно бегали глазные яблоки, он аккуратно пошевелил сначала руками, а затем ногами. Странно, сильной боли, в переломанных и изувеченных сильным ударом конечностях, он не почувствовал, но ощутил, что они еле шевелятся, словно бы одеревенев от сильного мороза. «Наверное, действие наркоза ослабло, – подумал он, – и я очнулся на операционном столе во время, или уже после операции. Боль какая-то тупая, далёкая, или приглушённая, не знаю, как правильно сформулировать?»

Набравшись смелости, он открыл глаза. В помещении было темно и безумно холодно. Уловив боковым зрением свет, он хотел повернуть голову в направлении его источника, но ощутил, что она, как будто бы вросла в поверхность, на которой покоилась. Не поворачивая головы, он скосил взгляд в сторону источника света и увидел огромный зев оконного проёма, в который на него смотрел бледный диск луны. «Судя по тому, как здесь холодно, я нахожусь в морге. Странно, всегда думал, что холодильники в моргах расположены в подвальных помещениях, где нет окон, – испуганно подумал он про себя, заворожённо смотря на оконный проём, в котором, как ему показалось, отсутствовал стеклопакет. – К тому же, если я жив, почему тогда я нахожусь в морге, да ещё и в холодильнике? Ничего не понимаю? Бред какой-то!»

Он попытался встать, но почувствовав сильную боль, которая резко прострелила всё его тело, охнул и лёг обратно, стараясь, не шевелиться, чтобы она поскорее прошла. Когда боль немного утихла, он решил позвать на помощь:

– Помогите… кто-нибудь… – еле выговорил он, не узнав своего голоса.

По горлу, словно бы прошлись наждачной бумагой. Понимая, что его вряд ли кто-то услышит, потому что он не в состоянии, не то чтобы крикнуть, но даже тихо говорить, он решил преодолеть болевой порог и встать, иначе он здесь замёрзнет. Более не в состоянии терпеть холод, от которого тело начало бить сильной дрожью, он собрался с силами и начал вставать. Не смотря на то, что от сильного холода всё тело закоченело, как от местной анестезии, боль была настолько невыносимой, что он, застонав, свалился с кушетки на пол, ударился головой и потерял сознание.

Прейдя в себя, он открыл глаза, чувствуя, как боль, отступая, покидает его тело, но на её место приходит невыносимый холод. Кое-как поднявшись, он, шатаясь из стороны в сторону, подошёл к окну. Ему не показалось, оконной рамы и стеклопакета не было. Просто огромная дыра, через которую с улицы в помещение, где он очнулся, втягивало холодный морозный воздух. Бросив, быстрый взгляд на улицу, он увидел, что за окном земля белеет, от лежащего на ней снежного покрова, который хорошо было видно под бледным лунным светом. Более не в состоянии терпеть холодный морозный воздух, пронизывающий его насквозь, он отпрянул от проёма, чувствуя, как его промёрзшее до костей тело, уже не просто бьёт сильной дрожью, а сотрясает.

– Го… Гос… Господи, где я? – еле выговорил он, трясущимися губами. – Я чт… то в ад по… пал?

Он оглядел помещение, в котором находился. Кроме дыры вместо окна и стен с отбитой плиткой, единственное, что бросалось в глаза – это кушетка, на которой он лежал. С противоположной от окна стороны он увидел, темнеющий провал дверного проёма, и направился к нему. Выйдя из помещения, он оказался в тёмном коридоре. Посмотрев по сторонам, он наугад выбрал направление и пошёл по коридору.

Коридор был завален строительным мусором. Около стен было навалено огромное количество мешков, которые распирало от содержимого внутри них. С потолка свисали клубки проводов, напоминающие в полумраке паутину. Под ногами хрустели осколки битого кафеля, плитки и стекла, возможно, чего-то ещё, было трудно разглядеть в сумерках, от падающего в коридор лунного света, из многочисленных дверных проёмов. Он заглядывал почти в каждый из них, как с одной стороны коридорной стены, так и с другой, и везде видел одну и ту же картину – разруху и горы строительного мусора.

Дойдя до широкого проёма в стене, он заглянул в него, и увидел лестничный марш, спускающийся вниз, и поднимающийся вверх. «Нужно спускаться вниз, – подумал он, смотря на лестницу, – и выбираться из этого бедлама, иначе я здесь окочурюсь. Не может быть, чтобы здесь никого не было». Перед тем, как выйти из коридора, он обратил внимание на табличку, закреплённую на стене, и каким-то чудом уцелевшую в этом бардаке, на которой было написано «Центральная городская больница. Хирургия. Реанимационное отделение». Прочитав надпись на табличке, он на время, забыв о сильном холоде и боли, мучавших его несчастное тело, задумался.

      «Господи, что произошло с больницей?! Почему здесь всё разрушено?! – подумал он. – А главное – как я смог выжить после такого сильного лобового столкновения?! Ведь на мне ни царапинки, а после такой аварии руки и ноги должно наизнанку вывернуть! Я помню, как мучился после первой аварии, когда срастались переломы, и я заново учился ходить! Что вообще происходит?! Почему опять море вопросов, на которые я не в состоянии не то чтобы ответить, а даже не в состоянии предположить, хоть какие-то здравые и логичные ответы?! Когда же это всё закончится?! Мне даже кто-то или что-то умереть спокойно не дают! Нужно выбираться отсюда и искать людей, только они смогут помочь мне не замёрзнуть, и пояснить что происходит!»

Он помнил, что хирургия в центральной больнице города находится на пятом этаже. Достаточно было спуститься по лестнице в просторный холл, расположенный на первом этаже, а из него выйти на улицу, но, когда он спустился на четвёртый этаж, его взору предстала страшная картина. Вместо лестничного марша, ведущего на нижние этажи, зиял огромный провал. В темноте не было видно, какова его глубина, поэтому он сразу же понял, что нужно искать другой способ, чтобы спуститься. «Есть ещё один лестничный марш для эвакуации, при чрезвычайных ситуациях, – мелькнула у него мысль в голове, – нужно только вспомнить с какой стороны коридора он находится, чтобы не бродить туда-сюда лишний раз. Я от холода уже еле-еле руками и ногами перебираю, про пальцы можно даже не вспоминать, их как будто бы нет». Визуально прикинув в голове план больничного здания, он сообразил, где находится запасной эвакуационный выход, после чего вошёл в коридор четвёртого этажа. Здесь, так же, как и этажом выше царила полная разруха. Быстро оглядевшись, он пошёл по коридору в нужную ему сторону.

Каждый шаг давался ему с большим трудом, потому что ступни замёрзли настолько сильно, что он уже практически не чувствовал скрюченные холодом пальцы ног, которые ломило от мороза, непрекращающейся болью. Руки, со сжатыми в кулак кистями, он прижал к груди, стараясь тем самым, хоть как-то сохранить остатки тепла внутри тела, которые таяли с каждой секундой, как кусок рафинада в стакане с горячим чаем. Про гениталии он уже не думал, там и без его участия всё сначала скукожилось, а затем втянулось с такой силой, что уже было и не понять с первого взгляда принадлежность к полу. Тело сотрясало и било, сильной непрекращающейся дрожью. Лицо стянуло от мороза. Дыхание вырывалось изо рта с сильными сипами. Из-за сухого морозного воздуха, без конца мучал надсадный кашель. Голова кружилась от слишком частого дыхания. Ему хотелось упасть и умереть, но животный инстинкт сохранения жизни заставлял его двигаться вперёд.

Кое-как доковыляв до конца коридора, он, кинув взгляд на то место, где должен был находиться дверной проём, ведущий на запасной лестничный марш, чуть не взвыл от разочарования. Проём был завален от пола до потолка строительным мусором. Подойдя ближе, он попытался его разгрести, но мгновенно понял, что это бесполезно. «Что же делать?!» – подумал он обречённо. Во время сильного переохлаждения человеческий организм всеми возможными силами пытается сохранить главные жизненные органы, поэтому гонит кровь со всех уголков тела к головному мозгу. Именно поэтому конечности замерзают в первую очередь, а при отсутствии головного убора на сильном морозе, вне зависимости от того, как тепло одет человек, ему кажется, что он мёрзнет.

Сейчас, не смотря на то, что его тело промёрзло до костей и страдало от нехватки тепла, мозг работал чётко, стараясь, выдавать максимум, в сложившейся ситуации. «Хорошо! – подумал он. – Воспользуемся пожарной лестницей. Надеюсь, она на месте». Подойдя к окну, он высунулся из него и заглянул в бок от проёма. Увидев пожарную лестницу там, где она должна быть. Он вздохнул с облегчением. Подавив очередной приступ кашля, он с трудом влез на подоконник и попытался дотянуться до перекладины. Ему не хватало каких-то пары сантиметров. Если бы он не был настолько физически истощён, он бы с лёгкостью прыгнул с подоконника и зацепился руками за лестницу, но он даже не думал об этом, потому что знал, что мгновенно упадёт и разобьётся.

Встав на колени, он с трудом разжал, одеревеневшие пальцы, чувствуя, как по рукам от кончиков пальцев до плеча стегнуло неприятной болью.

– М-м-м! – промычал он, реагируя на боль в конечностях.

Дождавшись, когда боль немного стихнет, он зацепился пальцами одной руки за выступ проёма внутри здания, а второй потянулся к лестнице. Когда рука коснулась перекладины, ему показалось, что он опустил её в крутой кипяток. Так её сильно ожгло о промёрзший металл. Борясь с сильным желанием, отдёрнуть руку, он, как можно быстрее расцепил пальцы второй руки и перебросил её к лестнице, стараясь, схватиться за перекладину.

Когда обе руки оказались на перекладине, тело по инерции сползло с подоконника и повисло на пожарной лестнице, на высоте четвёртого этажа. Превозмогая нестерпимую боль в кистях, он кое-как нащупал ногами опору и встал на перекладину, высвободив руку. Забросив одну руку за перекладину, он, повиснув на её сгибе в районе локтя, быстро поднёс ладони к лицу и стал выдыхать на них тёплый воздух изо рта, стараясь, хоть немного согреть пальцы и ладони. Пока он пытался согреть руки, боль в ступнях стала невыносимой. Переминаясь с одной ноги на другую, он отметил для себя, что долго он так не продержится и нужно, как можно быстрее спускаться вниз, иначе он упадёт.

Скуля, как раненый зверь, он, изнемогая от сильной усталости и боли в конечностях, старался, как можно быстрее и в тоже время аккуратнее, спускаться по лестнице вниз. Каждый раз, меняя очередную лестничную перекладину, он чувствовал, как кожа рук сперва прилипала к ней, а затем, отделяясь от ладони, оставалась на ней. Пальцы, которые от обморожения опухли и стали похожи на варёные сардельки, уже не сгибались, поэтому он цеплялся за перекладины с большим трудом. О ногах, которые он уже не чувствовал, он старался не думать, опираясь на них, как на деревянные костыли.

Когда до земли оставалось совсем немного, снежный покров уже белел у него перед глазами, он оступился, промахнувшись ногой мимо перекладины, потерял равновесие и, не успев, схватиться рукой за лестницу, полетел вниз. Хоть высота была и небольшой, а снежный покров толстым удар был ощутимым. С большим трудом удержав сознание от того, чтобы оно не провалилось в беспамятство, он тяжело поднялся и, шатаясь из стороны в сторону, побрёл в сторону центрального входа в здание больницы.

Зайдя за угол, он увидел, что в небольшом здании контрольно-пропускного пункта на въезде на территорию больницы, горит свет. Глубоко в душе обрадовавшись и похвалив себя за то, что не сдался, он собрал все оставшиеся у него силы и побрёл в сторону КПП, разгребая ногами сугробы перед собой. Дойдя до КПП из последних сил, он, ввалившись в дверь, увидел испуганное лицо незнакомого ему мужчины и хотел сказать, что ему нужна помощь, но вместо слов из горла вырвался внутриутробный безобразный звук, после чего он потерял сознание.

Глава 2.

Когда сознание привело его в чувства, он ощутил сильный жар. Тело полыхало настолько сильно, что ему казалось, его как будто бы бросили в огонь. Глазные яблоки горели под тонкой оболочкой век. В уголках глаз скапливались слёзы. На грудь словно бы водрузили массивную наковальню, по которой беспрерывно стучали огромными молотами. Каждый вдох и выдох давались с большим трудом. Воздух с хрипом и сипом вырывался изо рта.

Он попытался пошевелиться, но ощутив сильнейшую слабость в теле, и простреливающую боль в спине, примерно в области лёгких, замер, ожидая, когда боль отпустит. Из-за того, что он дышал ртом, в горле пересохло, а в ротовой полости скопилась противная вязкая слюна. Попытавшись, сглотнуть, он ощутил, как по горлу, как будто бы прошлись наждачной бумагой. Услышав рядом с собой голоса, он хотел попросить воды, но всё, что смог выдавить из себя это нечленораздельное мычание.

– Мы-м-м.

– Уважаемый, вы точно вызвали «Скорую»? – спросил грубый мужской голос, скорее всего принадлежавший молодому и крепкому, пышущему здоровьем мужчине. – Что-то их долго нет?

– Конечно же, я в неотложку в первую очередь позвонил, – ответил второй голос, судя по звуковой окраске, принадлежавший мужчине преклонного возраста, – а только потом уже к вам.

– Странно, что их до сих пор нет?

– Может быть, где-то застряли по дороге? – с горечью в голосе предположил пожилой. – Вон сколько снега навалило, когда последний раз такое было? Я уже и не вспомню.

– Да, насыпало хорошенько, – согласился молодой. – Да и морозы в этом году, как никогда. Термометр за двадцатку перевалил. Я признаться, ещё ни разу не видел таких морозов у нас на юге. Обычно зимы: тёплые, влажные, слякотные.

– И не говорите, – согласился пожилой, – сам всю жизнь прожил на юге и не припомню таких морозов. Эх, точно фруктовые помёрзнут в этом году, да и не только. Мы с женой в этом году на даче новый сорт винограда посадили, так сказать экспериментальный…

Молодой перебил, не желая, слушать про фруктово-ягодные культуры:

– Так вы говорите, что он так и пришёл к вам? Голый?

– Всё верно! – ответил пожилой, забыв про виноград. – Я только зашёл в помещение после обхода. Промёрз до костей. Решил согреться и попить чайку. Только поставил чайник, как слышу, дверь скрипит за спиной. У меня от страха, чуть душа не ушла в пятки. Глядь, а в дверях мужчина стоит, в чём мать родила. Я даже спросить у него ничего не успел, как он упал без сознания прямо там, где стоял.

– Угу, – буркнул молодой, после чего добавил: – ещё один момент, который меня заинтересовал в вашем рассказе. Вы утверждаете, что он пришёл со стороны центрального здания. Как вы это определили?

Пожилой ответил сразу же, как будто ждал именно этого вопроса:

– Всё очень просто. Когда я перенёс своего нежданного гостя на лежак и укрыл одеялом, я сразу же позвонил в скорую и полицию. Понимая, что более я ему ничем помочь не смогу, я вышел на улицу, чтобы осмотреться. Ну, вы понимаете, о чём я говорю. Вдруг он был не один, либо…

Молодой вновь с нетерпением перебил:

– Я понимаю, что вы имеете в виду, прошу вас, ближе к делу.

– Да-да, извините, просто со мной впервые подобное, поэтому я немного волнуюсь, – спохватился пожилой, оправдываясь. – Так вот, когда я вышел на улицу, я увидел его следы в сугробе. Эти следы привели меня к пожарной лестнице с торца главного здания бывшей больницы.

Пожилой замолчал, видимо в ожидании, пока молодой «переварит» сказанное им. После паузы, молодой задал очередной вопрос:

– А других следов вы не видели: человеческих или автомобильных? Может быть, просто не обратили внимания? Не мог же он просто так с луны свалиться?

– Нет-нет, что вы?! Я сам был в недоумении, ведь получается, что он спустился по лестнице из главного здания, а как попал туда, ума не приложу. Я несколько раз вокруг здания обошёл, тщательно высматривая следы, а также выходил через КПП на дорогу. Их не было! Клянусь вам, что других следов, окромя тех, что у лестницы не было!

– Других следов не было, – задумчивым тоном повторил молодой.

– А самое интересное, – не унимался пожилой, войдя в азарт, – ведь только сегодня ещё в здании строители работали, а когда ушли, снежок обильно выпал и все их следочки присыпал. Вот как он оказался там, да ещё и на верхних этажах? Лестничного марша ведь нет, он ещё в прошлом году обвалился! Компания, почему и наняла сторожей, чтобы безмозглая молодёжь, ищущая на одно место приключений, не покалечилась здесь. До этого здесь целые собрания устраивали, пока мы их не стали гонять.

– Да уж, – сказал, соглашаясь молодой, – бред какой-то.

– Вот и я так же подумал, когда ходил вокруг здания, – поддакнул пожилой.

– Скажите, а может быть он из числа рабочих, – спросил с надеждой молодой, – которых согнали сюда на стройку века? Сдалась нашей администрации эта развалюха. Столько лет стояла, никому не нужная, а тут вдруг бросились марафет наводить, как будто других дел и объектов мало. Вон парк в центре города до сих пор до ума довести не могут.

– Нет, исключено по нескольким причинам, – категорично ответил пожилой, проигнорировав замечание молодого в адрес городской администрации. – Во-первых, я знаю всех работников в лицо. Их на самом деле не так уж и много, как многие полагают. А во-вторых, если бы взяли новенького, после трудоустройства и оформления его пропуск с фотографией находился бы на проходной, то есть у меня. Я вам ещё раз повторяю, что вижу этого мужчину впервые.

– Может у вас здесь неофициально люди подрабатывают, например: без трудовой или эмигранты?

– Исключено! Строительная компания серьёзная, давно на рынке, её объекты во многих городах страны стоят. Берегут репутацию!

– Понятно, – со вздохом сказал молодой, а после добавил озадаченным тоном, – что ничего не понятно.

Более не в состоянии слушать догадки незнакомых ему людей и терпеть жажду, которая сильно мучила его пересохшее горло, он кое-как облизал, потрескавшиеся губы и застонал, стараясь, привлечь к себе внимание:

– А-а-ах…

– Вроде бы приходит в себя? – неуверенно сказал пожилой.

– Скорее всего, доходит, – возразил молодой, – вы посмотрите, как он весь горит. На него можно джезву ставить и кофе варить. Где же этих коновалов черти носят? Пока приедут, у него кровь свернётся от жара.

В этот момент вдалеке послышался приглушенный вой сирены кареты «Скорой помощи».

– А вот и неотложка, – с радостью сказал пожилой, – пойду встречу.

Он попытался открыть глаза, но мгновенно почувствовав головокружение и дурноту, провалился в беспамятство.

Сквозь беспамятство, которое понемногу уходило на второй план, он услышал голоса, доносившиеся до него так, как если бы это было эхо в туннеле. Боясь, пошевелиться, он отметил, что дышать стало немного комфортнее, хотя тяжесть в груди и боль в районе лёгких, по-прежнему сохранялись. Неприятная сухость во рту пропала, а жар, как ему показалось совсем немного, но спал, потому что глаза, хоть и жгло, как прежде, но не с такой силой.

– Пульс? – услышал он мужской голос рядом.

– Сто тридцать, – ответил ему женский голос.

– Температура?

– Высокая.

– Я знаю, что высокая, – раздражённо сказал мужчина, – Сколько? Мне нужно отобразить значение в документах.

– Сорок и восемь.

– Многовато. Срочно делайте ему лошадиную дозу жаропонижающего.

– Уже.

– Отлично. И увеличьте подачу кислорода, судя по тому, как он тяжело дышит у него двухстороннее воспаление лёгких. Вовремя мы, ещё чуть-чуть и он сгорел бы.

Ещё один мужской голос, раздавшийся, как ему показалось у него за спиной, оправдываясь, сказал:

– Да вы видели, что на дорогах творится из-за этого снегопада? И это, не смотря на то, что всю снегоуборочную технику выгнали на борьбу со стихией. Нет, не приспособлен наш город к такой погоде. Я и так летел сюда, как мог.

– Саныч, да ты красава, – сказал мужской голос рядом с ним. – Шумахер по сравнению с тобой мальчонка, нервно курящий в сторонке с рулём от катка. Если бы не ты, у этого нудиста кровь бы закипела.

Саныч, польщённый похвалой в свой адрес, уже совершенно другим, более важным голосом сказал:

– Мне коллега из полиции сказал, что он так и пришёл к сторожу, как говорится, в чём мать родила.

– А-абалдеть! – раздался удивлённый женский голос около его уха. – На улице мороз уже за минус двадцать перевалил. Бедный! Наверное, его ограбили.

– Ага, – скептически сказал мужчина рядом, – и для забавы решили раздеть его догола и привезти к зданию бывшей центральной городской больницы. Это уже не грабители получается, а маньяки-извращенцы какие-то.

– Да ну, бред какой-то! – сказал Саныч. – Скорее всего, нажрался, как свинья до чёртиков в глазах, вот у него кукуха и поехала. Возможно, что этот морж из числа работяг, которые недавно приступили к восстановлению и ремонту здания бывшей больницы. Я слышал, что туда кого попало набирают.

– Логично, – согласился мужской голос рядом с ним.

– А может быть, он стал жертвой бандитских разборок? – предположил женский голос, воображение хозяйки которого разыгралось не на шутку. – Я недавно смотрела одно видео в инете про банды, орудовавшие в девяностые годы прошлого столетия. Так вот там показывали подобные случаи расправы с теми, кто встал на пути преступной деятельности этих банд. Как раз в таких вот безлюдных местах и в такое же тёмное время суток…

Саныч и парень, сидящий рядом с ним, не дав договорить девушке, громко расхохотались.

– Ты слышал, Макс, что интернет с людьми делает? Поколение тиктокеров! Ха-ха-ха! – сказал, судя по голосу Саныч, после чего, удовлетворённый своей колкостью в адрес девушки, захохотал ещё сильнее и громче.

– Да, Катюха, – сказал фельдшер, сидевший рядом с ним, которого Саныч назвал Максом, – ты другой раз такое отчебучишь, что хоть стой, хоть падай. Да какие бандитские разборки? Алкаш, которому белочка села на плечо, после того, как он перепёлку поймал.

– Да ну, вас обоих! – обиженно сказала Катюха. – Сколько с вами езжу, все у вас либо алкаши, либо наркоманы. По себе людей не судят, или вы у него уже анализ мочи взяли? И когда успели, я вроде бы не отлучалась?

– Да здесь и без анализа видно, что он алкаш и дебил, – авторитетно и категорично заявил Макс. – У него на лице всё написано. Я не первый год на «Скорой» работаю и таких кадров с сорока семью хромосомами сразу вижу. Скажи мне, нормальный человек будет в двадцатиградусный мороз с голой жопой по заброшенной стройке бегать? Вот и я думаю, что не будет! В такую погоду нормальные люди дома сидят, телевизер смотрють.

Чувствуя, как грудь, как будто бы вставили в огромные мощные тиски и сдавили со всей силы, а также нестерпимую боль в области лёгких, он застонал.

– Катюх, – сказал Макс, – добавь ему слегка кислорода, а то, что-то он совсем плох. Только смотри без фанатизма.

– Разберусь, – обиженным голосом сказала Катюха.

Почувствовав, как от прилива большой порции кислорода у него закружилась голова, он вновь провалился в беспамятство.

Он очнулся от сильного крика, который звоном отдавался у него в ушах, и сразу же ощутил сильный жар. Во всём теле была настолько сильная слабость, что он даже не мог пошевелить пальцами или губами. По телу растекалась неприятная боль, которая была особенно сильной и невыносимой в спине, там, где находились лёгкие.

– У нас вновь поступивший! – пронзительно закричал женский голос. – Сильное переохлаждение, обморожение конечностей, двустороннее воспаление лёгких! Врач его уже осмотрел, поэтому везите его на рентген, а затем в реанимацию!

Он почувствовал, ка его взяли и переложили на каталку, словно мешок с картошкой в багажник автомобиля. При этом боль стегнула в лёгкие с такой силой, что он застонал:

– А-а-ах…

Он ощутил, как его сначала повезли по бесконечно длинному коридору, а затем, когда каталка остановилась, ощущение движения вперёд сменилось ощущением подъёма вверх. Затем вновь был бесконечный коридор. Каталку при движении трясло, и эта тряска отдавалась болью в спине. Когда его вновь переложили, он, почувствовав резкую боль вновь застонал:

– А-а-ах…

– Он в сознании, – сказал приятный мужской голос, – попытайтесь узнать у него имя и фамилию, потому что после рентгена ему введут большую дозу обезболивающего, и он отключится. А в себя придёт не скоро.

– Если вообще придёт? – с сомнением сказал женский голос рядом.

– Ну-ну, – строго с укором сказал мужчина, – мы таких безнадёжных с того света возвращали в нашем отделении, а тут ничего серьёзного. Да и видно, что мужчина крепкий. Выкарабкается.

После короткой паузы, он ощутил слабое дыхание на своём лице и сладкий запах духов, а затем бархатный женский голос спросил:

– Мужчина, вы меня слышите? Постарайтесь назвать своё имя и фамилию.

Ему очень сильно хотелось потерять сознание, погрузившись в мир спокойного беспамятства и безразличия, в котором он находился до того, как очнулся в развалинах бывшей городской больницы. К тому же боль и жар становились просто невыносимыми. Собрав все силы, которые у него остались, он еле-еле произнёс:

– Савин…

– Сафин? – переспросила женщина.

– Савин, – с трудом повторил он, чувствуя, как начинает терять сознание.

– Мужчина! Мужчина! – позвала женщина, хлопая ему ладошками по щекам. – Не теряйте сознание! Потерпите! Я вас поняла! Через «в»! Савин! Имя?! Постарайтесь назвать имя!

– Слава…

– Слава?! Вячеслав?! Вячеслав Савин?!

– Угу, – утвердительно промычал он и провалился в пустоту, чувствуя, как его сознание погружается в бездонную тёмную бездну, где ему до этого было хорошо и спокойно.

Глава 3.

– Здравствуйте, Вячеслав! – сказал полицейский, вошедший в больничную палату, с натянутой на лицо дежурной улыбкой.

– Здравствуйте, – ответил он на приветствие, прекрасно зная, что за этой показной улыбкой, как правило, скрывается холодный расчёт и чаще всего недружественный к тому, кому она адресована.

Профессия накладывает отпечаток не только на того человека, который владеет ею, но и на его окружение. В особенности на семью. Он вырос в семье милиционера, ещё той старой, беспринципной, если можно так сказать патриотической закваски, когда честь мундира и верность данной присяге были не пустыми понятиями, а делом и образом жизни. Вот поэтому хорошо знал и понимал специфику работы правоохранительных органов. Он догадывался, что, как только ему станет лучше, обязательно появится сотрудник полиции, поэтому готовился к его визиту ещё со вчерашнего вечера, когда его из реанимационного отделения перевели в общую палату.

Он пролежал в реанимации три недели с тяжёлым двусторонним воспалением лёгких, практически всё это время, находясь в полузабытье от болезни, мучавшей его тело, и лекарственных препаратов, борющихся с ней. Когда болезнь, вдоволь поиздевавшись над ним, отступила, он понемногу начал приходить в себя, но был ещё очень слаб, чтобы хоть что-то разузнать о том, что с ним произошло. Да и персонал больницы: от санитарок, медсестёр и лечащего врача, – шёл на контакт с ним с большой неохотой, отвечая на его вопросы односложными дежурными фразами, каждый раз намекая ему на то, что сейчас нужно обязательно выздороветь, а всё остальное потом.

В палате он был не один, но поговорить было не с кем, потому что его немногочисленные соседи постоянно спали, а выйти из палаты в коридор он не мог, так как был ещё очень слаб. Утром, после того как ему вынули катетер для мочи, он попытался встать с кровати, чтобы самостоятельно сходить в туалет, но почувствовав сильное головокружение, свалился на постель и на короткий период времени потерял сознание. Более он этого не делал, справляя нужду в больничный мочеприёмник. Единственный, кто мог ему хоть что-то пояснить – это сотрудник полиции, которого он ждал с нетерпением всё утро. Но увидев эту слащаво-приторную улыбку, на холёном гладко выбритом лице, он сразу же понял, что ничего хорошего ждать не стоит.

– Как вы себя чувствуете? – поинтересовался полицейский, продолжая благодушно улыбаться.

– Спасибо, – ответил он на дежурный вопрос, вымучив дружелюбную улыбку на лице, – уже намного лучше, хотя болезненность и слабость ещё крепко держат моё измученное тело в своих объятиях.

Он решил вести диалог открыто, стараясь, не закрываться во время беседы, поэтому ответил так длинно с лёгким поэтичным налётом на простой дежурный вопрос. Тем самым он хотел показать своему собеседнику, что готов к открытой конструктивной беседе. К тому же, после длительного молчания и отсутствия собеседников, ему элементарно нужно было с кем-то пообщаться, ведь человек, хоть и животное в определённой степени, но уж слишком социальное.

– Понимаю, – с сочувствием произнёс полицейский, натянув на лицо скорбную маску с соответствующими ситуации эмоциям, – самому приходилось побывать в вашем положении, только не с воспалением лёгких, а с очень тяжёлым бронхитом.

Полицейский замолчал, внимательно смотря на него. «Скорее всего, врёт, – подумал он. – Старается подстроиться под оппонента. Мол, мы с тобой братишка, вроде как бы и одной крови, поэтому нам ли скрывать, что-то друг от друга? Видимо мои дела подходят под определение – так себе, – иначе бы он не начинал беседу в такой уж явно дружественной манере. Хотя с чего я это взял, что за подозрительность? Ведь я никого не убил и не ограбил, почему вдруг я решил, что мои дела плохи? Человек просто выполняет свою работу и старается делать это так, как умеет. Может ему удобно вести беседу именно таким образом, может он так привык. Что я цепляюсь к нему без причины? Просто я один и не знаю, чего мне ожидать в будущем. Неизвестность и непонимание ситуации, пугают и раздражают, поэтому я ощетиниваюсь в каждой ситуации, постоянно ожидая удар. Нужно успокоиться».

– Да уж, бронхит, да ещё и в тяжёлой форме ничем не лучше воспаления лёгких, – сказал он с пониманием, говоря всем своим видом, что между ним и полицейским устаканились дружественные отношения, поэтому можно продвигать беседу дальше, перейдя к её основной части.

– Вот и я про тоже! – согласился полицейский с его словами. – Понимаю, что вы сейчас чувствуете себя не лучшим образом и вам необходим покой, для скорейшего выздоровления, но вынужден задать вам несколько вопросов. Уж извините, но такая у меня работа.

– Да-да, конечно! Задавайте! Я если честно, с удовольствием на них отвечу. Устал за это время от молчания, а местные, как вы, наверное, заметили, не особо разговорчивы, – сказал он с усмешкой, показывая рукой, в сторону спящих соседей по палате.

Полицейский, кинул беглый взгляд в сторону других пациентов, скорее ради приличия, нежели из-за какого-то интереса, после чего, повернулся к нему и с улыбкой сказал:

– Сказать по правде, Вячеслав, весь наш отдел ждал вашего выздоровления, как христиане второго пришествия Спасителя. Даже чуть ссора не произошла между сотрудниками, когда начальство решало, кто будет проводить с вами беседу. Мне можно сказать очень сильно повезло.

Он в удивлении вскинул брови, хотя уже начал догадываться, куда клонит его собеседник, понимая, что дело не в везении отдельно взятого сотрудника, а в его личных профессиональных качествах. «Судя по всему дело действительно дрянь, – подумал он, – если к моей скромной персоне такой повышенный интерес со стороны правоохранительных органов. Первое впечатление меня не обмануло».

– Чем же я заслужил такой повышенный интерес со стороны полиции, вроде бы я никого не убивал и не грабил? Да и привлекался всего лишь один раз, но тогда всё закончилось миром.

Полицейский, услышав про то, что он некогда имел дело с правоохранительными органами, заинтересованно сказал:

– Дело не в этом, Вячеслав, но уж если вы упомянули о таком интересном случае из вашей жизни, не могли бы вы более детально рассказать о нём?

– Могу, конечно! Ничего особенного, обычная пьяная драка, или как говорят в ваших кругах – банальная бытовуха, – сказал он, упомянув инцидент из своей молодости, произошедший в японской забегаловке. – Подгуляли мы компанией в ресторане японской кухни «Сакура», что в центральном городском парке, ну и как водится, зацепились языками с другой компанией. Ну, а далее всё, как в дешёвых голливудских вестернах: разбитый мужские лица, женский визг и много битой посуды.

Полицейский всё это время молчал и жадно слушал его, ловя каждое сказанное им слово. Когда он замолчал, полицейский, словно бы выйдя из оцепенения, с задумчивым видом спросил:

– А не могли бы вы вспомнить фамилии и имена участников этого инцидента?

– Могу, конечно, – сказал он, после чего назвал фамилии Нади, Кристины, Коляна, Ангелины и двух уродов, с которыми подрался.

Полицейский быстро раскрыл блокнот и вписал в него, как он понял, названные им имена и фамилии. «Пусть роет носом землю, – подумал он, – вдруг, что-нибудь интересное наковыряет». Он неспроста упомянул о драке. Дело в том, что, как только он пришёл в себя, он, сразу же поинтересовался у лечащего врача, посещал ли его кто-нибудь за то время, пока он лежал в больнице? Когда он получил отрицательный ответ, он мгновенно смекнул, что, что-то не так.

Он ведь назвал свои имя и фамилию во время поступления в больницу, врачи в свою очередь должны были, сообщить его данные полиции, а правоохранители обязаны были отыскать его родных и близких, сообщив им о его госпитализации. Так почему же, никто им не заинтересовался за целый месяц: ни жена с детьми, ни мать, ни тёща, ни друзья, ни коллеги по работе, – одним словом – никто? Такое могло быть в одном случае – Вячеслава Савина, как личности просто не существовало! Он чувствовал, что это как-то связанно с теми временными казусами, в которые он попал, но не был в этом уверен. Он мало что понимал, например: почему не погиб во время аварии и как голышом оказался в здании бывшей больницы? Нужна была информация, и он рассчитывал, что предоставит её ему полицейский.

– Говорите, что миром всё закончилось? – с сомнением спросил полицейский. – В суде?

– Нет, что вы? До суда дело не дошло, не тот размах. Одна из сторон забрала заявление, после извинений и оплаты битой посуды, – он не стал упоминать отца, который, по сути, уладил весь конфликт без всяких извинений, посчитав, что это не имеет в данном случае никакого значения. – Я же говорю, что ничего серьёзного и интересного, обычные пьяные разборки, поэтому не понимаю, чем моя скромная персона могла заинтересовать ваше ведомство?

Договорив, он, как ни в чём не бывало, натянул на лицо скромную добродушную улыбку законопослушного гражданина и уставился на полицейского взглядом, в котором читалось полное непонимание происходящего. «Я тебе, дружок, дал задание, – злорадно подумал он, отметив не без удовольствия и гордости, что мельчает контора, если бы напротив сидел его отец, он бы не смог так легко и завуалировано навязать ему свои желания, – а ты теперь выполняй, а как справишься, сразу же доложишь. Ну, а сейчас вернёмся к началу разговора. Чем же это я заинтересовал вашу контору? Рассказывай».

– Да-да, Вячеслав, конечно, мы немного отвлеклись, – спохватился полицейский. – Как я уже сказал, дело не в том, что наш интерес связан с какой-либо противоправной деятельностью с вашей стороны, как вы подумали изначально. Дело в другом. В вашей личности.

– А что с ней не так? – спросил он, ощутив, как чувство предстоящей беды, начинает закрадываться ему под кожу.

– Подобного случая ни в моей практике, ни в практике сторожил министерства внутренних дел нашего города, и области ещё не было, – с неподдельным восхищением сказал полицейский. – Мы за месяц, так и не смогли установить вашу личность. Вы, как будто с луны свалились.

«Именно этого я и боялся, – печально подумал он, – предполагая подобное, поэтому меня за целый месяц, никто ни разу не навестил. Поздравляю вас, Вячеслава Савин, вас просто не существует!»

– Но я же назвал врачам во время госпитализации свои имя и фамилию, – с надеждой сказал он.

– Верно, – согласился полицейский. – Но, во-первых, людей с таким именем и фамилией в городе и области полным-полно, они ведь не редкие. Если бы вы представились, каким-нибудь Гостомыслом Рюриковичем, тогда да, а так ничего особенного. Мы их всех проверили. Все живы, здоровы и к вам никакого отношения не имеют. Во-вторых, мы проверили всех без вести пропавших по стране. Также ничего, вы к ним не относитесь. В-третьих, мы проверили, въехавших и выехавших в город и область. Опять ничего. И вишенка на торте мы проверили всех умерших и не нашли никаких совпадений. Кто же вы, Вячеслав Савин, и как очутились в нашем городе, да ещё и в таком интересном месте? Помогите нам, пожалуйста, разгадать эту загадку.

– Как я могу вам помочь? – спросил он с тяжёлым вздохом, понимая, что его опасения подтвердились. – Я понятия не имею, как оказался голым в том разрушенном здании.

Полицейский вновь натянул на лицо дежурную улыбку и сказал:

– Хотя бы постарайтесь вспомнить ещё какие-нибудь данные, удостоверяющие или подтверждающие вашу личность. Например: отчество, год, дату и место рождения, судимости, если они были. Хоть что-нибудь, чтобы мы могли от чего-то отталкиваться.

Догадываясь, что он вновь попал в один из временных отрезков, скорее всего будущее, он, понимая, что лучше не говорить лишнего, а именно про год, дату и место рождения, подумав, сказал:

– Савин Вячеслав Владимирович. Дату, год и место рождения не помню, но знаю, что мне около сорока лет. Более я вам ничем помочь не могу, потому что ничего не помню.

Полицейский, посмотрев на него с задумчивым видом, произнёс:

– Помнится, когда я учился в академии МВД, в главном учебном корпусе на первом этаже висел огромный стенд с фотографиями сотрудников, участвовавших в боевых действиях, и отмеченных различными государственными наградами. Так вот там была фотография одного подполковника ещё милиции. Не помню, где он воевал и за что получил награды, но хорошо помню его имя, фамилию и лицо.

Полицейский замолчал и пристально посмотрел на него. Понимая, что от него ждут реакции на сказанное, он, прекрасно помня, где воевал отец и за что получил свои ордена мужества, аккуратно спросил:

– И как звали этого героя?

– Савин Владимир Сергеевич. И вы, Савин Вячеслав Владимирович, похожи на него, как две капли воды. Такое же сильное волевое лицо.

– Думаете, я его сын? – осторожно спросил он, чувствуя, как от волнения вспотели ладони.

– Нет, что вы? Это я так к слову, как говорится, делюсь мыслями вслух, – улыбнувшись, сказал полицейский. – Вы по возрасту ему во внуки годитесь. И он, и его сын давно умерли. Если мне не изменяет память, сын погиб в автокатастрофе.

– А при каких обстоятельствах? – с жадным интересом спросил он.

Полицейский вздохнул и взял выразительную паузу, которая затянулась, отчего показалась ему вечностью.

– Разное рассказывают. Сами понимаете, что по прошествии длительного временного отрезка, многие исторические факты обрастают всё новыми и новыми подробностями, большая часть которых не имеет, никакого отношения к произошедшему. Обычные житейские истории, как правило превращаются в мифы и легенды. Официальная версия ДТП – водитель пошёл на обгон, не справился с управлением, вылетел на встречную полосу и врезался во встречный автомобиль. А неформальная… скажем так версия для любовных романов, телесериалов и очень впечатлительных людей – вроде как он ценою своей жизни спас свою семью от ДТП с той машиной, в которую сам же и врезался. Как по мне, так я в это не верю. На мой взгляд, явная попытка обелить виновника ДТП в его же безответственности и халатности.

Потеряв интерес к личному мнению полицейского, которое он высказал в конце рассказа, он, перебив его, спросил:

– А что стало с семьёй? Он её спас?

Полицейский, словно бы проглотив целый лимон, наморщил нос и с неохотой сказал:

– Спас… Хотя даже дураку понятно, что он, потеряв управление транспортным средством, сначала умудрился врезаться в машину, в которой ехали его жена и дети, а затем вылетел на встречку. При всём моём уважении к Владимиру Савину, как к офицеру правоохранительных органов, участвовавшему в боевых действиях, сын у него оказался тем ещё… ну, вы меня поняли. А всякие идиоты, которым заняться нечем, решили романтизировать его безответственное управление транспортным средством, приведшее к ДТП. Что уж говорить, если его жена с детьми ехала в другом авто, а не с ним в одной машине. Видимо супруга подозревала, что может случиться подобное и решила перестраховаться.

«Да много ты знаешь и понимаешь, бестолочь, – злобно подумал он, – привыкшая, думать и судить о поступках других людей, не выходя за рамки нормативно-правовых документов. Отец всегда мне говорил, что если заглянуть глубоко в душу любого преступника, всегда можно отыскать, нет, не оправдание, любое преступление должно быть наказано, но закономерность в его преступном деянии, которое выступает следствием, а не причиной. В большинстве случаев маньяки и террористы – это люди с очень тяжёлым сломанным детством или нелёгкой поломанной судьбой. А простые воры, грабители и хулиганы – выходцы из неблагополучных семей, где родители либо алкоголики, либо наркоманы. Это, конечно же, ни в коем случае не оправдание им. Украл, выпил – в тюрьму! Убил – отдай свою жизнь! Но в каждой ситуации нужно скрупулёзно разбираться, а не поверхностно судить. «А судьи кто?!» – вопрошал классик, намекая на то, что, мол, посмотрите на себя, ведь ни черта не лучше. Следствие, суды, экспертизы и многое другое ведь не для забавы и от нечего делать придумали. Все юристы знают и понимают, что каждая статья УК пишется кровью. Вот пример, когда искали Андрюшу Чикатило, расстреляли несколько преступников, не причастных к его жутким преступлениям. Безусловно, эти расстрелянные душегубы заслуживали смерти, потому как были ничем не лучше Чикатило, но ведь они не совершали эти преступления. Когда всех под одну гребёнку без суда и следствия – это уже беспредел.

Да я виноват в том, что угробил свою семью в прошлом. Мне нет прощения. Но я же и исправил свою ошибку, между прочим, ценою своей жизни. И не этому бестолковому полицаю судить о моём поступке. Как говорил Христос? Кто без греха в этой жизни, подними и брось камень. Вот поэтому, товарищ полицейский, засуньте своё субъективное мнение себе поглубже в задницу. Его у вас никто не спрашивал».

– Вячеслав, вы меня слышите? – задал вопрос полицейский, наклонившись в его сторону.

– Что? – переспросил он, выпрыгнув из мира ментальных проекций.

– Я спрашиваю вас, – раздражённым голосом спросил полицейский, – вам более нечего мне сказать?

– Нет! – спохватившись, ответил он. – Я вам сказал всё, что помню, более мне сказать нечего. Если я вспомню что-то ещё, я сообщу об этом лечащему врачу, чтобы он передал вам. Мне признаться и самому интересно, как я оказался в таком виде в том разрушенном здании.

Полицейский, поднявшись, сказал:

– Что же, как только мы, что-нибудь узнаем, сразу же постараемся поставить вас в известность. Ну, а пока выздоравливайте, набирайтесь сил и отдыхайте. Всего вам наилучшего. До свидания, Вячеслав Владимирович.

– Спасибо! – сказал он, вымучив добродушную улыбку, хотя уже давно потерял какой-либо интерес к полицейскому и погрузился в свои думы. – До свидания!

Когда полицейский ушёл, он произнёс шёпотом вслух:

– Из разговора я понял, что меня пнуло в будущее. В прошлом я погиб в автокатастрофе, но спас свою семью от гибели. Да и глупо бы было сомневаться в этом. Я помню, как такси занесло к обочине, где оно остановилось в безопасном месте, а моя машина врезалась во встречную. Но смущает совсем другое. Я прекрасно знал, что мне нужно было делать в прошлом – спасать семью, исправляя свою ошибку… Но зачем я в будущем?

Глава 4.

В следующий раз сотрудник правоохранительных органов появился почти через неделю. Он к этому времени уже окреп и семимильными шагами шёл на поправку. Так и не поняв, как и зачем он попал в будущее, он ввиду явного отсутствия какой-либо информации, смирился и стал ждать, полагаясь на случай, который помог бы расставить все точки над и.

В этот раз полицейский был другой. С ещё более холёным, идеально гладко, практически до блеска выбритым лицом, на котором играла противная слащавая ухмылка. Ему было глубоко плевать на внешний вид правоохранителя, но от этой ухмылки его всего коробило, а в душу закрадывалось неприятное чувство, приближающейся беды. Ещё он для себя отметил, что в отличие от первого полицейского, лицо которого было дежурной маской, надеваемой во время работы, у этого во взгляде угадывался недюжинный интеллект и острый ум. Это был взгляд настоящего охотника, смотрящего на жертву, которой в данном случае был он. По этому взгляду он моментально понял, что ничего хорошего ждать от беседы не стоит.

– Здравствуйте, Вячеслав Владимирович, – сказал полицейский, присев на стул рядом с ним, и не дожидаясь ответа на приветствие, продолжил. – Не спрашиваю вас, как вы себя чувствуете, потому что уже пообщался с вашим лечащим врачом, который мне сказал, что вы идёте на поправку. Поэтому, не отвлекаясь, давайте без ненужных прелюдий, сразу же перейдём к делу.

– Как скажете, – соглашаясь, сказал он, чувствуя себя не в своей тарелке от того, как полицейский начал разговор, буквально с места в карьер.

Демонстративно достав папку из кожаного портфеля, полицейский аккуратно раскрыл её и перелистал несколько страниц, внимательно всматриваясь и вчитываясь в них. Смотря на действия полицейского, он усмехнулся внутри себя, понимая, что если в этой папке и находится какая-то полезная или серьёзная информация о нём, правоохранитель наверняка знает её наизусть, а делает это специально для психического воздействия на оппонента. Смотри, мол, мы давно за тобой следим и знаем о тебе всё, контролируя каждый твой шаг. Да и организация у нас серьёзная, не в игры играем, а масштабными делами ворочаем, недаром едя свой хлеб. Приём хоть и был дешёвым и по-голливудски показным, тем не менее, действия полицейского, в совокупности с затянувшейся паузой, произвели на него должный эффект. Он, занервничав, поёрзал на больничной койке, чувствуя, как холод начинает забираться ему под кожу.

– Скажите, Вячеслав Владимирович, – не отрывая от папки внимательного взгляда, спросил полицейский, – люди, имена и фамилии которых вы назвали моему коллеге, вам известны?

Он догадывался, что полицейский заранее выстроил план беседы с ним и задаёт ему вопросы неспроста, надеясь получить на них, соответствующие ответы, которые впоследствии будет использовать в своих интересах. Он не знал, каковы эти интересы, даже не догадывался, но понимал, что от его ответов может зависеть его будущее, поэтому решил на подобные вопросы отвечать неоднозначно и расплывчато, пока не поймёт, что от него хотят и что ему делать, в сложившейся ситуации.

– Ну, в какой-то степени.

– В какой? – тут же спросил полицейский, как будто бы готовил заранее этот вопрос, зная, что он ответит именно так. При этом правоохранитель оторвался от папки, которую он перестал листать и посмотрел на него пристальным внимательным взглядом.

Замявшись, он ответил:

– Ну, Свириденко Николай служит в погранвойсках, где-то на востоке. Савина Надежда, насколько мне известно, работает учителем в школе. Королёва Кристина трудится в столице, кажется, в сфере образования. А про Всяких Ангелину я ничего сказать не могу.

– Почему не можете? – мгновенно спросил полицейский.

Вновь немного помявшись, он сказал:

– Я её очень давно не видел.

Полицейский, не сказав ни слова более, вновь опустил глаза в папку и принялся далее листать страницы, сосредоточенно во что-то вчитываясь на них. «Я понимаю, что называя этих людей, – подумал он, – я компрометирую в первую очередь себя. Ведь я в будущем, где меня не должно быть. Тем самым я подставляю этих людей, которые мне небезразличны и дороги, конечно же, кроме Ангелины. Но, что я могу сделать? Мне нужна хоть какая-нибудь информация о них, чтобы понять, как действовать далее».

Устав, ждать, когда полицейский оторвётся от своей бесценной папочки, в которой, судя по тому, как он её бережно держал в руках и перелистывал страницы, стараясь, не дышать на них, были изложены все тайны о его оппоненте и его родных и близких, он с нетерпением спросил:

– Скажите, с этими людьми что-то не так? Я уже говорил вашему коллеге в прошлый раз, что знаю этих людей. Если бы я их не знал, как бы я тогда назвал их имена?

Полицейский наконец-то, оторвавшись от папки, аккуратно закрыл её и бережно положил на тумбу рядом с больничной койкой. Улыбнувшись, он спокойный голосом сказал:

– В этом, Вячеслав Владимирович, и заключается вся соль дела. Представьте себе, я тоже очень хорошо знаю этих людей, как и мой предыдущий коллега. Скажу вам более того, большая половина граждан нашей страны знает этих людей. А Ангелину Всяких, так вообще вся страна знает и не только наша. Дело совершенно в другом, Вячеслав Владимирович.

Полицейский замолчал, внимательно всматриваясь в его лицо, на котором сейчас было полное замешательство.

– Я вас не понимаю? – сказал он, чувствуя раздражение от того, что: полицейский во время беседы тянет кота за все подробности, находящиеся у пушистого ниже пояса, и после сказанного, сверлит его взглядом, пытаясь по его реакции на услышанное, угадать ход мысли.

«Какой же дебил вас научил этому? – раздражённо подумал он. – Почему нельзя вести беседу нормально, без этих психологических приёмов вербального и невербального общения, как в голливудских фильмах про шпионов?»

Полицейский, добродушно улыбнувшись, выдержал выразительную паузу, наслаждаясь его замешательством и непониманием, после чего проигнорировав его вопрос, спросил:

– Вы лично, Вячеслав Владимирович, знакомы с этими людьми?

– Я же говорю вам, – ответил он, чувствуя, как раздражение нарастает в нём всё сильнее от того, что полицейский во время беседы ходит вокруг да около, не говоря ничего конкретного, – что подробно рассказал вашему коллеге про случай в ресторане…

Полицейский, перестав, улыбаться, резко перебил его и жёстко повторил вопрос:

– Вы лично знакомы с этими людьми?

– Да.

– То есть вы утверждаете, что лично знакомы: с генералом погранвойск Свириденко Николаем Павловичем, министром образования Королёвой Кристиной Михайловной, её замом Савиной Надеждой Наильевной и фотомоделью Всяких Ангелиной Георгиевной? Я вас, Вячеслав Владимирович, правильно понимаю?

Он опешил, услышав, какие высокие государственные должности занимают родные и близкие ему люди.

– И эти высокопоставленные государственные деятели, – продолжал полицейский своими вопросами вбивать в него гвозди всё сильнее и глубже, – конечно же, подтвердят, что лично знакомы с человеком, который голым, непонятно как оказался в здании бывшей городской больницы. Верно, я вас понимаю, Вячеслав Владимирович? Что же вы молчите?

– Не знаю? – еле выдавил он из себя, находясь в сильной растерянности. – Наверное. Думаете, что я вам вру?

Полицейский, откинувшись на спинку стула, забросил ногу на ногу и, вновь перейдя на благодушный тон, сказал с улыбкой:

– Допустим. Всякое ведь может быть. За много лет работы в полиции я, если честно, перестал уже чему-либо удивляться. Но есть один очень интересный момент в вашем повествовании, который ставит под сомнение вашу искренность.

– Какой? – мгновенно спросил он.

– Вы назвались именем, которое принадлежит погибшему мужу Савиной Надежды – это заместитель министра образования нашего государства, если вы не забыли. Почему? – задав вопрос полицейский, не дождавшись ответа, продолжил. – Более того, вы усердно интересовались подробностями аварии, в которой он погиб. Зачем?

«Ну, вот и всё! Тупик! – подумал он, не зная, что ответить полицейскому. – Зря я подумал, что контора измельчала на кадры. Это прошлый сотрудник был восторженным дураком, которому можно было вешать лапшу на уши. С этим подобное не пройдёт. Калач тёртый. По крайней мере, я узнал, чем занялась Надя после моей смерти – она полностью посвятила себя работе и любимому делу, став целым замом министра образования. Надо сказать, что у всех в будущем жизнь сложилась замечательно, если даже Лина с её жутким характером и полным отсутствием серого вещества в черепной коробке, так пристроилась. Хотя в этом, как раз и нет ничего удивительного, там много ума не надо, там другое надо и в другом месте, которое находится явно ниже головы. Надеюсь, что Алёнку и Руську Надя пристроила, и у них всё хорошо. Вопрос – что теперь делать мне?»

– Что же вы молчите, Вячеслав Владимирович? Или вы не Вячеслав Владимирович? – с ухмылкой спросил полицейский.

– Я не знаю, что вам ответить? – сказал он правду, тяжело вздохнув.

– Хорошо, Вячеслав Владимирович, – сказал полицейский, сверля его пристальным взглядом, – для удобства я буду обращаться к вам именно так, пока нам не удастся установить вашу личность. Если вам нечего мне ответить, тогда я постараюсь ответить за вас.

– Как это? – насторожился он.

– Да очень просто, – с улыбкой ответил полицейский. – У вас гражданин Савин очень тяжёлые формы амнезии и шизофрении. Вы не помните, кто вы, и каким образом, очутились нагишом в полуразрушенном здании на окраине города, без каких-либо документов, удостоверяющих вашу личность. Все попытки правоохранительных органов в лице полиции города установить вашу личность не увенчались успехом. То есть вы, Вячеслав Владимирович, никто и звать вас никак. Согласны?

– Допустим, – сдавленным голосом сказал он, чувствуя, как в горле пересохло после слов полицейского, – а что с шизофренией?

– Так же никаких проблем, – всё также беспечно улыбаясь, ответил полицейский. – У вас не просто шизофрения, а её очень тяжёлая форма. Не зная, кто вы и откуда, а, так же, не имея возможности, узнать это, вы взяли довольно-таки известную личность и полностью спроецировали её на себя. Ну, признаться, тут я немного погорячился, сказав, что Вячеслав Савин известная личность. Дело не в нём, а в его семье. Жена – замминистра. Сын пошёл по стопам деда, кстати, бывшего боевого офицера МВД. Сейчас внук начальник чего-то там, где-то в столице. Дочь научный сотрудник какого-то НИИ в северных широтах. Одним словом – колоритное семейство. Да даже Савин, если уж на то пошло, не так прост, как кажется. Дурак дураком и то про него такие легенды в интернете слагают, что слёзы на глаза наворачиваются, когда читаешь. Вроде бы, даже какой-то писака книжку про него нацарапал.

– С амнезией понятно, а это-то, зачем сюда приплетать? – понуро спросил он, подумав про себя, что в прошлом его детский психолог записала в неврастеники, а в будущем полицейский в шизофреники.

Может быть, так оно и есть, иначе, как ещё объяснить ту временную вакханалию, которая происходит с ним. Только, как тяжёлую форму психического отклонения.

– Как это зачем? – удивился полицейский, и по его лицу он понял, что попал под каток правоохранительной системы, которая приготовилась его пережевать вместе с костями, не подавившись. – Для полноты картины, чтобы не возникло никакого сомнения.

– У кого? – спросил он, понимая, каким будет ответ.

– У суда и общественности, Вячеслав Владимирович!

Посмотрев на полицейского недобрым взглядом исподлобья, он прошипел злобным голосом:

– Готовите меня для заклания на жертвенном камне, как козла отпущения?

Полицейский, поморщившись, возразил:

– Ну, зачем же так грубо, Вячеслав Владимирович? Просто мы предлагаем вам сотрудничество на взаимовыгодных для обеих сторон условиях.

– Да? И в чём же моя выгода, стесняюсь спросить? Бесплатная модная одежда, стильная причёска и путёвка на санаторно-оздоровительное лечение в экологически чистый район севера с трёхразовым питанием?

Полицейский, растянув рот в неподдельно-довольной улыбке, с воодушевлением произнёс:

– Прекрасно сказано, нужно запомнить. Приятно иметь дело с умным, понимающим человеком. Вы совершенно правы, Вячеслав Владимирович.

– А если я не соглашусь? – злобно сказал он.

Полицейский, от души рассмеялся:

– А у вас есть выбор?

– Выбор есть всегда!

– Это касаемо человеческой совести, – наморщив нос, сказал полицейский. – Вы, Вячеслав Владимирович, можете в глубине души послать меня в пешее эротическое путешествие, но за вас уже обо всём подумали и решили, вне зависимости от вашего выбора или позиции. Поэтому без вариантов. Я бы на вашем месте думал о другом.

– О чём же?

– В местах не столь отдалённых сотрудникам правоохранительных органов, всегда нужны свои глаза и уши.

Усмехнувшись, он спросил:

– Предлагаете заниматься доносительством?

Полицейский, изобразив глубокое удивление на лице вперемешку с испугом, воскликнул:

– Упаси Боже, Вячеслав Владимирович, что вы такое говорите?! Не доносить, а сотрудничать! Не следует равнять два этих понятия! Поверьте, каждый сиделец в определённой степени сотрудничает с администрацией. К тому же, это хорошо вознаграждается, вплоть до уменьшения срока.

– А доказательства у вас есть?

– Найдём, не переживайте за это. Одних только ваших отпечатков пальцев в этой палате на сотни преступлений хватит. Скажете, что в таком случае можно подставить любого в этой больнице? Безусловно! Но у них есть алиби, а у вас? Нет, конечно, ведь вы даже не помните и не знаете, кто вы.

Подумав, он сказал:

– Я не подпишу ни одного документа.

Полицейский, усмехнувшись, махнул рукой в его сторону и сказал:

– И не надо. Думаете, их кто-то подписывает из подозреваемых или арестованных. Нет, конечно. Вас ознакомят по факту.

– Вы сказали, что у меня тяжёлая форма шизофрении, – не сдаваясь, сказал он. – А если суд назначит медицинскую экспертизу или комиссию, которая признает меня невменяемым, что тогда?

– Так это же ещё лучше! – обрадованно сказал полицейский. – Поедете отбывать срок в специализированное медицинское учреждение. Там вас подлечат, да и общественность с пониманием отнесётся к вашей преступной деятельности, списав её на ваше психическое состояние.

Нахмурившись, он сказал:

– А если я во время следствия попрошу очную ставку с одним из тех людей, которых я назвал? Что тогда?

Полицейский, посмотрев на него, как на полного идиота, сказал:

– Как вы себе это представляете, Вячеслав Владимирович? Например, Возьмём Всяких Ангелину. Фотомодель с серьёзными претензиями на карьеру в шоу-бизнесе: поёт, танцует, снимается в фильмах, клипах и телепередачах. И эта знаменитая медийная личность бросит всё и помчится в суд для дачи показаний, лишь только потому, что этого попросил, какой-то психически больной человек, находящийся под следствием? Да я вас умоляю! Даже пальчиком не пошевелит, а если суд настоит на своём, пришлёт кучу адвокатов и представителей от своего имени, которые уладят все вопросы без её участия.

Ну, или возьмём Савину Надежду. Её муж погиб у неё на глазах несколько десятилетий назад. А тут вдруг неожиданно объявляется и даже не постарел за эти десятки лет. Чудеса! Согласны?

Понимая, что у него действительно нет никаких шансов перед системой, которая перемолола тысячи людей подобных ему, он понуро опустил голову, теряя к разговору всякий интерес. Полицейский, заметив это, ободряюще сказал:

– Да вы не расстраивайтесь, Вячеслав Владимирович, никто не собирается делать из вас душегуба. В нашем ведомстве к концу прошлого года скопилось большое количество мелких преступлений, которые, никогда не будут раскрыты. А начальство постоянно спрашивает за них, спуская три шкуры с сотрудников за показатели раскрываемости. Думаю, что вы меня понимаете?

Подняв на полицейского глаза, он усмехнулся и сказал:

– Ага, знаем, плавали. Не мы, мол, такие плохие и бессовестные, а жизнь тяжёлая. Только вы мне, уважаемый, кое-что не договариваете.

Полицейский, нахмурившись, сказал:

– Про жизнь это вы хорошо сказали, нужно обязательно запомнить, пригодится. А вот про «недоговариваете», хотелось бы поподробнее. Что вы имеете в виду?

Усмехнувшись, он отвёл взгляд в сторону и сказал:

– Это на бытовых алкашей и наркоманов, от которых устали родственники и соседи, вешают мелкие преступления. А на таких людей, как я: без роду и племени, без прошлого и будущего, – можно и нужно повесить сперва серьёзное преступление, чтобы оно своей тяжестью погасило более лёгкие и мелкие.

Полицейский на короткий миг, смутившись, пожевал губами, после чего сказал:

– Вы очень умный человек, Вячеслав Владимирович, и хорошо ориентируетесь в уголовно-процессуальных отношениях. Сидели?

– Вы всё равно мне не поверите, – безразличным тоном сказал он, – да и какая разница, если один действует, а другой лишь только дразниться? Вы разве забыли, кто я? Я же – Вячеслав Савин и мой отец Владимир Савин – подполковник милиции.

– Действительно, как же я это упустил? – улыбнувшись, сказал полицейский. – С вами приятно общаться, Вячеслав Владимирович, верю, что вы вполне нормальный человек. Это видно по вашему уму и чувству юмора, но, к сожалению, как говорится, вы оказались не в том месте, не в то время. Хотя это как посмотреть. Когда вас выпишут из больницы, куда вы пойдёте? У вас ни дома, ни родных, ни близких, ни документов, ни денег, – одним словом – ничего! Что будете делать? Бомжевать и бродяжничать, ковыряясь на помойках? Жизнь на улице очень трудная и короткая, а в тюрьме вам не нужно беспокоиться: о крыше над головой, о пропитании, о медицинском обслуживании и о многом другом, – чего на улице и в помине нет.

– Не боитесь, что я убегу? – спросил он, слушая проповедь полицейского в пол уха.

– Боюсь, Вячеслав Владимирович, – вставая, сказал полицейский грустным голосом, – поэтому поймите меня правильно, вынужден перестраховаться.

Подойдя к двери, он открыл её и кому-то кивнул за ней. В палату вошли два огромных санитара в масках на лицах и молоденькая медсестра. Санитары, подойдя к нему, схватили его за руки и ноги, чтобы он не сопротивлялся, а девушка достала из кармана халата заранее приготовленный шприц. Он даже не пытался сопротивляться, так как это было бессмысленно. После укола он почувствовал, как голова закружилась, а веки стали невыносимо тяжёлыми. Затем голова закружилась, и он провалился в глубокий сон.

Глава 5.

Придя в себя, он приоткрыл веки и долго не мог сконцентрировать взгляд. Перед глазами всё плыло, как после убойной дозы общего наркоза, когда лекарственный препарат начинает постепенно выводиться организмом из крови в выделительную систему. Чувствуя, как от невозможности сконцентрировать зрение на отдельно взятом объекте, голова начала кружиться, он закрыл глаза и стал ждать, когда действие препарата ослабнет ещё сильнее. Но, как только он прикрыл веки и успокоился, дыхание вновь стало размеренным и глубоким, и он почувствовал, как медленно начинает погружаться в сон.

Чтобы вновь не провалиться в забытье, от которого он устал за последний месяц, проведённый им на больничной койке, он заставил себя взбодриться и слегка приоткрыл веки. Перед глазами опять встала пелена, как будто он находился на вершине высокой горы, которую заволокло густым молочным туманом. Кончиками пальцев, потерев глаза, чтобы смахнуть с них поволоку, он с большим трудом поднялся и сел на кровати, чувствуя, как от головокружения к горлу подступила дурнота.

Спустив ноги с кровати, он положил локти на колени и опустил лицо на ладони, стараясь, перетерпеть тошнотворное состояние. Когда дурнота немного отпустила, а головокружение чуть спало, он как следует, растёр лицо и мочки ушей ладонями, чтобы к голове прилила кровь, и та стала соображать хоть немного лучше. Закончив растирание, он поднял голову и приоткрыл глаза, но вновь не смог сконцентрировать взгляд. Тогда полностью прикрыв один глаз, он прищурил второй и кое-как смог сфокусировать зрение, осмотревшись вокруг. Он увидел, что находится в больничной палате, но не той, в которой он лежал и лечился до этого, а более просторной.

Стены и потолок были выкрашены в белый цвет. На потолке, в некоторых местах краска облупилась от влаги и свисала безобразными лохмотьями. Пол был выстлан деревянными досками, выкрашенными в ядовитый ярко-коричневый цвет. Через огромное окно палата заполнялась ярким светом. Повернув лицо в сторону окна, он обратил внимание, что на окнах имеются решётки, которых нет в обычных палатах городских больниц. В палате помимо его койки находилось ещё с десяток, стоящих в несколько рядов. На каждой койке лежали спящие люди, укрывшиеся тёплыми одеялами, чуть ли не с головой.

С трудом встав с кровати, он почувствовал, как кровь резко ударила в голову, и та сильно закружилась. Ощутив, как тело повело в сторону, словно срубленное лесорубами дерево, он схватился за спинку кровати и еле-еле удержался на ногах. Переждав головокружение, он с сильно бьющимся сердцем, которое стучало в грудь, как массивный молот в исполинскую наковальню, шатаясь из стороны в сторону, прошёл по палате к окну. Около окна, он остановился и внимательно рассмотрел решётку, которая располагалась с внутренней стороны перед оконным стеклопакетом.

– Зачем решётка перед окном, а не за ним? – задал он себе вопрос вслух шёпотом, чтобы его никто не услышал. – Очевидно не для того, чтобы случайно выпасть, а для того, чтобы его никто не разбил и не поранил себя или окружающих. А зачем кому-то разбивать окно? Наверняка, либо для побега, либо от помутнения рассудка.

Увидев эти решётки, он сразу же понял, где он находится. В институтские годы у них с Коляном был дружок, который через знакомых в сфере медицины смог откосить от срочной службы в армии. Для этого ему пришлось несколько недель пролежать в психиатрической лечебнице, в которую они с Коляном ходили навещать его, нося ему нормальную человеческую еду, сигареты и алкоголь, чтобы он ненароком не свихнулся. Именно там он и увидел такие решётки, расположенные перед окнами, чтобы полностью заблокировать доступ к ним.

С грустью для себя он отметил, что на время предварительного следствия, которое продлится около трёх месяцев, может быть и меньше и больше, всё зависит от того, как быстро правоохранители сфабрикуют доказательства против него, его поместили в психушку. Молодцы. Грамотно работают. Он под постоянным наблюдением, поэтому точно никуда не сбежит. К тому же, за эти несколько месяцев интенсивного лечения ему не просто нарисуют нужный диагноз в документах, но и приложат максимум усилий, чтобы этот диагноз был не только на бумаге, но и в его мозгах.

Переведя взгляд с решётки на окно, он посмотрел на улицу. За окном он увидел просторный двор психиатрической лечебницы, который по периметру был огорожен высоким забором. На самом верху забора красовались витки колючей проволоки. Обратив внимание на проволоку, он понял, что его поместили не в обычную психушку, а в специализированное медицинское учреждение, где находятся не только простые психи, но и уголовники с явными психическими отклонениями.

– Час от часу не легче, – прошептал он, смотря в окно.

Приняв вертикальное положение и пройдясь от койки до окна, он, встряхнув все внутренности своего тела, почувствовал, как содержимое мочевого пузыря попросилось наружу. Более того, когда в кровь попадает большое количество лекарственных препаратов, организм, взяв из их химического состава всё необходимое, подключает максимум ресурсов для выделения ненужных остатков. А одним из главных ресурсов, конечно же, является – жидкость, которую организм гонит в выделительную систему вместе с ненужным химическим шлаком.

Оглянувшись, он увидел с противоположной от окна стороны проём, который служил выходом и входом в палату. Выйдя из палаты в коридор, он посмотрел по сторонам. Увидев справа от палаты в конце коридора пост, он побрёл к нему. Когда он подходил к посту, охранник, заметив его, вышел к нему на встречу.

– Что ты хотел? – спросил охранник, показывая всем своим видом, кто здесь главный.

– Мне нужно в туалет по малой нужде, – ответил он, чувствуя, как язык ещё заплетается от лошадиной дозы снотворного, которое ему ввели в больнице.

– Прямо по коридору до самого конца, а затем налево, последняя дверь справа.

– Спасибо.

Поблагодарив охранника, он хотел уже развернуться, чтобы уйти, но тот резко окликнул его, а затем грубо сказал:

– Эй, придурок, предупреждаю, если ты нассышь на пол мимо очка, я тебя лично заставлю языком всё вылезать до блеска. Понял?

– Понял, – вздохнув, ответил он и побрёл в сторону туалета.

Испражнив содержимое мочевого пузыря, которого хватило бы, наверное, на орошение бескрайних пустынь Центральной Африки, он почувствовал, как голова немного проясняется, но при этом сухость во рту становится совершенно невыносимой. Выйдя из туалетной кабинки, он подошёл к умывальнику и включил воду. Несколько раз, ополоснув лицо холодной водой, он набрал полные ладони и жадно напился из них.

К горлу моментально подступила тошнота, образовав в нём ком. Попытавшись, сглотнуть, он ощутил, как рот наполняется слюной, а диафрагму сжимает сильным спазмом. Раскрыв рот с характерным, рыкающим звуком, он схватился за края раковины и нагнулся, готовясь к тому, что содержимое его желудка сейчас вывернет наизнанку. Но вместо рвоты изо рта полезла тягучая слюна, растянувшись от губ до самого дна раковины. Откашлявшись, он хотел вытереть слюни, повисшие на подбородке, но громко икнув, вновь почувствовал сильный спазм, который согнул его тело пополам. Схватившись за раковину, он раскрыл рот и ткнулся лицом в мойку с характерными рвотными звуками.

Спазмы повторились ещё несколько раз, и каждый раз изо рта лезла вязкая тягучая слюна. Тошнота не отпускала. Он чувствовал, что если его, наконец, не вырвет, он либо потеряет сознание от сильной режущей боли в груди в районе солнечного сплетения, либо сдохнет прямо в сортире. Набрав полный рот воды, он кое-как через силу протолкнул её по пищеводу в желудок, а затем, затолкав в рот пятерню, чуть ли не целиком, коснулся кончиками пальцев малого язычка. Из глаз брызнули слёзы. Диафрагму сдавило в сильнейшем спазме. Грудь свело от резкой боли. Он почувствовал, как мощный поток из глубин его желудка рванул вверх по пищеводу, словно гейзер из подземного колодца.

Его вывернуло наизнанку с такой силой, что он, изогнувшись в три погибели, повис на металлической раковине, вцепившись руками в её края. Откашляв и отхаркав остатки рвотных масс из ротовой полости, он, отвалившись от раковины, на трясущихся ногах, подошёл к стене и сполз по ней на пол.

– Фу-у-у-х, – с облегчением выдохнул он, размазывая липкую противную слюну по лицу, которое, вмиг осунувшись, стало похоже на маску мертвеца.

Тело начало бить слабой, но в тоже время неприятной дрожью. Сердце безудержно колотилось в груди, стараясь проломить грудь и вырваться наружу. В висках непрерывно стучало. В грудь отдавало ноющей болью. Перед глазами вновь всё поплыло. Чувствуя, что он вот-вот может потерять сознание, он лёг на пол, свернулся в позу эмбриона, подогнув коленки, чуть ли не до подбородка, закрыл глаза и моментально провалился в сон.

– Эй, придурок, – услышал он знакомый ему голос сквозь сон, – ты живой?

Он хотел ответить, что живой, но вместо слов из гортани вырвался стон:

– А-а-ах…

– Какого хрена ты тут разлёгся, придурок? Забыл, где твоя шконка? В палату пришёл врач с утренним обходом, а тебя нет. Вставай и бегом на осмотр. Ходи, ищи вас идиотов по всему отделению. Была бы моя воля, я бы вас трутней, живущих на наши налоги, всех сгноил на каторжных работах.

Открыв глаза, он увидел злое лицо охранника, нависшее над ним. С трудом поднявшись, он сел, облокотившись на стену.

– Ты тупой или да? Я тебе русским языком говорю, что тебя врач ищет, чтобы провести утренний осмотр. Встал! – заорал охранник и пнул его ногой. – Встал и бегом в палату, пока я прямо здесь тебя не урыл!

Упираясь руками в стену, он тяжело поднялся, чувствуя, как трясутся ноги и, шатаясь, побрёл в палату. Выйдя в общий коридор, он услышал истеричный крик, отскакивающий эхом от больничных стен. Дойдя до палаты, он вошёл в проём и увидел санитаров, которые скручивали молодого парня, стараясь, надеть на него смирительную рубашку. Парень истошно орал во всё горло и изо всех сил сопротивлялся.

– Суки! Твари! Отпустите меня! Вы не имеете права! Я буду жаловаться! Всё равно вы не заставите меня глотать эту отраву! Жрите сами свои таблетки! Уроды! Как только я выберусь отсюда, я вам всё припомню, вы горько пожалеете обо всём! Ублюдки!

Один из пациентов – зрелый мужчина, койка которого располагалась рядом с его, услышав крик молодого парня, закрыл уши ладонями и стал орать во всё горло. Ещё один мужчина, показывая на него пальцем, стал заливаться весёлым смехом, ухахатываясь до слёз. Остальные пациенты, либо смотрели на всю эту вакханалию равнодушным бараньим взглядом, либо не проявляли к происходящему никакого интереса.

Санитары, наконец-то, надев на парня смирительную рубашку, уложили его на койку и пристегнули ремнями, затолкав в рот резиновую грушу, чтобы тот не орал. Молоденькая медсестра, быстро подойдя к койке, сделала укол парню, и тот успокоился, перестав извиваться. Какое-то время он ещё злобно рычал, но затем замолчал и равномерно засопел. Один из санитаров подошёл к мужчине, который орал и, сунув ему огромный кулак под нос, злобно прорычал:

– Заткнись!

Мужчина замолчал, но руки не убрал, продолжая, зажимать ладонями уши. Санитар, взяв, что-то у медсестры с металлического столика, который та возила за собой по палате, злобно сказал:

– Рот открыл!

Когда мужчина открыл рот, санитар затолкал ему в зев, как он понял лекарство, после чего ударил пальцами ему по подбородку.

– Фу-у-у! Вонища, как из помойки! Чавкало закрой! – сказал санитар голосом похожим на раскат грома в ненастную погоду и направился к весельчаку, который продолжал хохотать, показывая на всех пальцем.

– Весело?! Заткнулся и открыл рот!

Хохотун, мгновенно успокоившись, замолчал и открыл рот. Санитар проделал тот же алгоритм действий, что и до этого, после чего прогрохотал:

– Свалил, урод, чтобы я тебя не видел и не слышал!

Врач – старый высохший дед, с которого уже должен был сыпаться песок, осматривал других пациентов, не торопясь, что-то записывая в документах. Когда врач всех осмотрел, а санитары с медсестрой накормили всех лекарственными препаратами, очередь дошла до него. Один из санитаров, посмотрев на него тяжёлым взглядом, сказал зычным голосом:

– А ты, что встал, как обосранный или тебе особое приглашение нужно?

Подойдя к своей койке, он остановился и стал ждать, когда его осмотрят. Врач, закончив, что-то писать, поднял на него свои, выцветшие от старости глаза, спрятанные под толстыми линзами роговых очков, и спросил, старческим клокочущим голосом, как у ворона:

– Вячеслав Славин?

– Да, – ответил он, чувствуя, что его ещё немного трясёт после похода в туалет.

– Как себя чувствуете?

– Плохо.

– Будьте добры, подробнее.

– Головная боль, головокружение, тошнота, слабость…

– Ясно, – перебил его врач, принявшись, что-то писать в документах, – типичный набор симптомов. Варенька, голубушка, этому стандартный комплекс процедур и подбор препаратов.

– Хорошо, Арнольд Исаакович, – сказала молоденькая медсестра, принявшись, перебирать упаковки и бутылочки на столике.

Выбрав нужные препараты, медсестра протянула ему таблетки и стакан с водой. Взяв таблетки, он посмотрел на них, и сразу же решил, что глотать их не будет, а просто сделает вид, как будто бы он их проглотил, как в фильмах про психбольницы. Положив в рот таблетки, он демонстративно сымитировал глотательные движения, засунув языком препараты между щекой и десной. После этого он раскрыл рот, показывая, что проглотил таблетки.

В этот момент один из санитаров грубо схватил его сзади за руки и заломил их за спину. Второй санитар разжал ему челюсть и влил туда новую порцию воды, а затем, зажав ему нос и рот одной рукой, второй сильно надавил на щёки, как раз в том месте, где были таблетки. Чувствуя, что ему не хватает кислорода, он непроизвольно сделал глотательные движения, после чего санитар разжал руки, освободив нос и рот. Нажав сильно ему на челюсть, санитар раскрыл ему рот и тщательно высветил его ротовую полость фонариком.

– Готов, – сказал он своему напарнику, и тот отпустил ему руки.

– Ай-ай-ай, – сказал врач, с укором посмотрев на него. – Вячеслав Владимирович, вы вроде бы взрослый мужчина, поэтому должны понимать, куда и зачем вы попали. Во-первых, эти препараты необходимы для вашего лечения, а во-вторых, если вы не хотите принимать лекарства перорально, мы можем вводить их вам ректально. Согласны?

– Нет-нет, я всё понял, извините, больше такого не повторится, – обречённо ответил он, осознав, что он не в голливудском блокбастере, а в грубой и жёсткой реальности, называемой – жизнь, – где каждый его шаг знают наперёд, поэтому у него никаких шансов.

– Вот и хорошо, – добродушно сказал врач, – поэтому прекращайте валять дурака. Обмануть нас вам всё равно не удастся, у нас, знаете ли, богатый опыт. Мой вам совет – сосредоточьтесь на лечении и постарайтесь, как можно быстрее адаптироваться к местному распорядку дня, чтобы и мы не отвлекались лишний раз на вас, ведь вы здесь не один, и вам было проще и комфортнее в нашем дружном коллективе. Готовьтесь к завтраку, Вячеслав Владимирович.

Лекарство ударило в голову ещё до завтрака, полностью введя его в состояние изменённого сознания, а если быть более точным, в состояние наркотического опьянения. Мозг моментально превратился, в застывающий студень, полностью отказавшись соображать и фиксировать происходящее. Ноги стали ватными. Движения сделались вялыми и заторможенными. Появилось устойчивое чувство безразличия ко всему и ко всем. Перед глазами всё поплыло, как в розовом тумане, навевая ему навязчивые образы, мысли и идеи.

Завтрак принесли в палату. Он уловил, как воздух в помещении наполнился ароматами еды. Запах был знакомым, но он не мог вспомнить продукт. Единственная ассоциация, мелькнувшая в его голове, характеризующая этот запах, – это типичный аромат столовки. Неважно какой: школьной, институтской, армейской, заводской или больничной, – всё одно. Он с полным равнодушием наблюдал за тем, как один из санитаров раскладывал еду по тарелкам, а второй раздавал эти тарелки пациентам.

Когда санитар сунул ему тарелку с едой, он посмотрел на неё без особого интереса. Есть не хотелось, но он, тем не менее, взял в руки ложку, зачерпнул ей содержимое и поднёс к глазам, внимательно рассматривая. Так как перед глазами всё расплывалось, он так и не понял, что перед ним. Засунув ложку в рот, он ощутил вкусовыми рецепторами, на которые никогда не жаловался, совершенно безвкусную, тягучую массу, не вызывающую у него в голове никаких ассоциаций, кроме ощущений, как будто бы ему набили полный рот соплей. Чувствуя, что он не сможет проглотить это гастрономическое чудо, иначе его вывернет наизнанку, он вывалил содержимое ротовой полости обратно в тарелку. Готовясь, поставить тарелку на тумбочку рядом с койкой, он почувствовал, как его, кто-то грубо схватил за руку.

– Ещё раз так сделаешь, урод, и я тебе эту кашу через клизму в задницу запихаю. Понял?

С черепашьей скоростью повернув голову, он увидел лицо одного из санитаров, который до этого разносил еду пациентам. Он хотел ему сказать, что он не голоден и его очень сильно мутит, поэтому не хочется есть, но санитар, вырвав у него из рук тарелку, схватил его уже привычным ему способом за челюсть и сильно её сжал. Натолкав ему полный рот каши, санитар злобно прорычал:

– Вас кормят бесплатно с ложечки нормальной человеческой едой, а вы рыла свои недовольные воротите. А потом приезжают такие же дибилоиды, как и вы из Здравоохранения и мозги нам парят, что мы вас не кормим, что вы все худенькие и чахленькие.

Он не мог ни прожевать, ни проглотить то, что санитар натолкал ему в рот. Выплюнуть, или на худой конец вытолкать языком кашу, он также не мог, потому что тот зажал ему одной рукой нос, а другой рот. Кое-как протолкнув кашу в пищевод, он с огромным трудом подавил рвотный рефлекс, чувствуя, как из глаз брызнули слёзы.

– Только попробуй мне обрыгаться, урод, – злобно сказал санитар, заталкивая ему в рот новую порцию каши, – я тебя твоей же блевотиной накормлю. Вон другие едят, аж за ушами трещит от удовольствия и аппетита, а ты, ну прямо неженка.

С трудом проглотив новую порцию каши, он ощутил, что тошнота становится невыносимой. Открыв рот, он, растягивая слова, еле выговорил, заплетающимся языком:

– Пожалуйста… хватит… мне плохо… пить…

Санитар, улыбнувшись, сказал своему напарнику, стоящему на раздаче:

– Говорит, что очень вкусно, поэтому просит добавки! Как тут откажешь?!

Он изо всех сил торопился в туалет, стараясь, переставлять, заплетающиеся ноги, как можно быстрее. Рыготина уже подступала к горлу. Из-за действия лекарственных препаратов, от которых его долбило, как от тяжёлых наркотиков, он еле передвигался, опираясь руками о стенку. Уже перед самой дверью туалета, он не в силах сдержать тошноту, почувствовал, как рот против его воли заполняется рвотными массами. Зажав рот руками, он плечом толкнул дверь и влетел в сортир.

В этот раз ему не пришлось пить воду и засовывать руку в рот, потому что он вывернул в туалетное очко всё, что напихал в него санитар. Проблевавшись, он с трудом подошёл к раковине и включил воду. Умывшись, он прополоскал рот и сказал вслух:

– И это только первый день… И он только начался…

Глава 6.

После завтрака санитары занялись исполнением должностных обязанностей, не связанных с пациентами, поэтому на какое-то время его оставили в покое. После того, как он вывалил в канализацию переработанные блюда высокой больничной кухни, тошнота немного отпустила. Тем не менее, лекарственные препараты и не собирались ослаблять своего действия на мозг и нервную систему. Его по-прежнему долбало по голове с такой силой, что перед глазами стояло марево, а движения и мыслительный процесс были заторможены.

Почувствовав, как веки начинают наползать на глазные яблоки, словно жалюзи на окно, он решил прилечь на кровать и немного поспать. Но, как только он прилёг на койку и закрыл глаза, сразу же голова закружилась с такой силой, что он вновь почувствовал, как его начинает мутить. У алкашей такое состояние, после того, как они перепьют, называется – «вертолёты». Он часто видел в своей институтской       молодости последствия этих «вертолётов», когда опьяневший, ложась спать, выворачивает на подушку всю закуску вперемешку с желудочным соком и желчью.

Сейчас он испытывал такое же состояние, как и его дружки, поймавшие перепела, над которыми он смеялся в молодости. Открыв глаза, он не смог собрать их в кучу, чтобы сконцентрировать взгляд. Поднявшись с постели, он сел на кровати, опустив ноги на пол, и стал ждать, когда голова перестанет кружиться. Как только головокружение стихло, вновь появилась сонливость, и веки начали закрывать глаза. Сомкнув глаза, он почувствовал, как голова вновь начинает кружиться, но не так сильно, как в лежачем положении. Он не заметил, как начал проваливаться в сон, но, как только тело расслабилось, его повело в сторону, от чего он вздрогнул и проснулся. Понимая, что он не сможет спать лёжа из-за головокружения и тошноты, он подстелил себе под спину подушку и облокотился на неё. В таком сидячем положении он промучился до самого обеда: засыпая, вздрагивая, просыпаясь, – и так по кругу.

В очередной раз вздрогнув, он проснулся и ощутил в воздухе запах, от которого он почувствовал, как страх, окутав его тело с головы до ног, начал проникать под кожу, сковывая внутренности ледяным ужасом. В воздухе, как и утром, угадывался стойкий аромат столовки, но более насыщенный. Ещё не успев, открыть глаза, он задним умом сообразил, что подошло обеденное время и в палату принесли еду. Он, словно подопытные собаки академика Павлова, исходящие слюной во время сирены, возвещавшей им о кормёжке, рефлексируя на запах, открыл глаза и со страхом осмотрелся.

– Уроды, пора жрать! – заорал один из санитаров.

Учитывая печальный утренний опыт, в этот раз он давился сам, без помощи санитара. На первое был отвратительный суп, в котором не было даже намёка на наваристость и специи. Пресный кипяток с небольшой кучкой варёных безвкусных овощей и мясных хрящей и жил, которые невозможно было разжевать, поэтому приходилось их проглатывать целиком. Если жидкое он кое-как смог в себя затолкать, отделавшись, как говориться всего лишь лёгким испугом, со вторым пришлось совсем туго. Картофельное пюре, в котором от корнеплода было только название, а по факту сухой крахмальный концентрат, разведённый либо пресным суповым бульоном, либо обычным кипятком. Пюре было полито подливой, которая и по цвету и по запаху напоминала содержимое прямой кишки.

Тут уже не обошлось без помощи санитара, который в несколько этапов запихал этот гастрономический шедевр в него, приговаривая после каждой ложки с довольной улыбкой:

– За маму! За папу!

В этот раз он не успел добежать до сортира, заблевав весь коридор от самой палаты до входа в туалет. Санитары сначала долго на него орали, подсовывая ему под нос свои огромные кулачища, а затем принесли швабру, тряпку, ведро и заставили вымыть полы во всём отделении. Борясь с ужасным самочувствием, он справился с уборкой ближе к вечеру.

Когда его оставили в покое, он вошёл в палату и устало опустился на стул. Ему нужно было подумать о том, как и зачем он попал в будущее, ведь он догадывался, что всё это не просто так. Но из-за препаратов, которыми его напичкали во время утреннего осмотра, он не мог сконцентрироваться на отдельно взятой мысли. Транквилизаторы подавляли умственную деятельность, превратив мозг, в застывший студень, поэтому в голове была полная каша. Помимо этого транквилизаторы, действуя на нервную систему, совершенно подавляли его волю, поэтому он не мог заставить себя, что-либо сделать, кроме тупых примитивных действий, основанных на однообразных алгоритмах.

Так и не сумев, сосредоточить мысли, он услышал, как его, кто-то позвал. Медленно повернув голову, он посмотрел безразличным взглядом в ту сторону, откуда доносился настойчивый шёпот. Взгляд упал на молодого парня, который устроил истерику рано утром, отказавшись принимать лекарства. Парень смотрел на него пристальным взглядом, в глубинах которого читалось безумие. Видимо действие препарата, который ему вкололи утром, ослабло, и он понемногу пришёл в себя. У него изо рта вынули грушу, чтобы его накормить, но развязывать не стали.

– Эй, братишка, да-да, ты, – сказал парень полушёпотом, когда он обратил на него внимание. – Слышишь меня, братишка?

– Угу, – буркнул он без особого интереса.

– Знаешь, почему эти твари заставляют меня принимать эти таблетки? – спросил парень. – Я тебе расскажу, но только обещай мне, что это останется между нами. Обещаешь?

– Ага, – промычал он.

Парень, воровато оглянувшись, убедился, что его, никто не слышит, после чего произнёс заговорщическим тоном:

– Я сотрудник особо засекреченного тринадцатого отдела КГБ СССР, занимающегося проблемами контактов с внеземным разумом, а также несанкционированного проникновения внеземных форм жизни на территорию нашей планеты, как с других планет, так и галактик.

«Ну, я так и понял!» – подумал он, теряя к собеседнику всякий интерес, которого и до этого было с гулькин нос.

– Вижу, братишка, по твоему скептическому взгляду, что ты мне не веришь, – с улыбкой сказал парень, – но я тебя, прошу, не делай поспешных выводов. Сначала послушай, что я тебе расскажу. Поверь мне, то, что ты услышишь, не оставит тебя равнодушным. Будь готов к тому, что твои взгляды на фундаментальные и привычные для тебя и многих вещи, которые ранее не вызывали сомнений, кардинально изменятся. Ты готов это услышать?

Не желая, отвечать вслух, он безразлично кивнул головой. Парень, поняв его кивок, как знак согласия, облизнул губы, нервно покрутил головой в разные стороны, после чего сказал:

– Кстати, ты извини меня, но в целях конспирации, а также своей и твоей безопасности, я не могу тебе назвать своего имени. Для удобства обращайся ко мне Агент. Понял?

– Да, – ответил он.

Парень, вновь обернувшись, ревниво посмотрел на других пациентов, пытаясь, уличить их в подсушивании. Убедившись, что на них никто не обращает внимания, он повернулся в его сторону и начал рассказ:

– Всё началось в конце восьмидесятых годов прошлого века, братишка. Наш отдел при помощи мощного высокочастотного радиоволнового телескопа, аналогу которого не было во всём мире, засёк один очень подозрительный объект в космосе. В чём хочешь спросить была его подозрительность? А в том, что этот объект с большой скоростью приближался к Земле. Сначала наши специалисты забили тревогу, решив, что это астероид, но затем, тщательно изучив его, они пришли к выводу, что размеры этого объекта слишком малы, чтобы причинить нашей планете какой-либо вред. По всем показателям он, как и большинство мизерных небесных тел должен был сгореть в атмосфере Земли. Но…

Парень резко оборвал свой рассказ, взяв паузу, чтобы он мог переварить сказанное им. А он, смотря на парня, подумал: «Либо он уже в миллионный раз рассказывает эту историю, либо его организм привык к препаратам. Шпарит, как под копирку, в то время как я двух слов связать не могу, мыча, как телок».

– Что но? – спросил он.

Парень, лукаво улыбнувшись, продолжил:

– Но этого не произошло. Объект не сгорел в земной атмосфере. Более того, после её прохождения, уже обычные военные радары засекли этот объект, установив место его приземления. И знаешь, что самое интересное? То, что это приземление совершенно не было похоже на падение какого-нибудь небесного тела, например, метеорита. Скорее это походило на приземление летательного аппарата. Понимаешь, о чём я?

– Нет, – усмехнувшись, ответил он.

Парень, улыбнувшись, подмигнул ему и продолжил далее:

– Это был космический корабль, предположительно разведчик, прилетевший на нашу планету из другой галактики. Да-да, прямо как в фантастических фильмах. Представляешь? При помощи высоких технологий, о которых, тогда ещё даже не догадывались, но которыми уже на тот момент пользовался наш отдел, удалось установить точное место приземления этого корабля-разведчика, его размеры и многое другое. Место, где он приземлился, находилось в очень труднодоступных северных районах с жуткими климатическими условиями. Высшим руководством страны было принято решение, снарядить экспедицию для выяснения подробных обстоятельств появления этого космического корабля на нашей планете. В состав экспедиции вошёл цвет тринадцатого отдела КГБ СССР: учёные, боевые спецподразделения, подразделения технического обслуживания, ну и так далее. К тому же, в известность был поставлен генералитет Министерства обороны, которое также подготовило специальные подразделения. Словом размах я тебе скажу, был впечатляющим…

Парень вновь замолчал, нервно подобрав слюни, которые у него лезли изо рта во время рассказа. Подобрав слюну, он продолжил:

– Пройдя специальное обучение по ускоренной программе, а также бесчисленное количество инструктажей, экспедиционный корпус приготовился к походу. Но…

Смотря, на связанного ремнями парня, он прекрасно осознавал, что то, что он ему рассказывал – это, конечно же, бред сумасшедшего. Но делал он это настолько увлечённо и заразительно, что ему стало интересно, чем закончится эта история. Вместе с тем, он подумал, что сам не в лучшем положении. Ведь если он постарается рассказать здесь кому-нибудь про свои путешествия во времени, его сразу же запишут в душевно больные с тяжёлой формой шизофрении.

– Но? – спросил он заинтересованно.

Он видел, как лицо парня изменилось после его вопроса. В глазах помимо безумия и азарта, появились искорки лютой ненависти и злобы.

– К сожалению, Союз развалили, и экспедиция, так и не была отправлена. Вся структура государственной безопасности рассыпалась, как карточный домик. Высшее руководство комитета, так же как и высшее руководство страны, совершенно, потеряв интерес к тому, чем занимался наш отдел, да и ко многим другим важным и насущным проблемам и вещам, занялось шкурными делами, набивая свои карманы. Тем не менее, костяк нашей организации, который состоял из настоящих патриотов страны, которой они давали присягу, смог выжить и сохранить дееспособность, с большим трудом влившись во вновь образованную структуру органов госбезопасности.

Парень, задумавшись, замолчал, видимо переживая в душе то, о чём говорил, а именно развал государства, о котором он мог лишь слышать или читать на сайтах в интернете.

– Ну и? – нарушил он, затянувшееся молчание.

– Что и? – выйдя из оцепенения, переспросил парнишка.

– Состоялась в итоге экспедиция? – еле выговорил он, растягивая гласные в словах.

Парень, посмотрев на него печальным взглядом, сказал:

– Самая главная проблема заключалась в том, что было потерянно время. Большое количество времени. Плохое финансирование, нехватка грамотных и опытных кадров и многие другие проблемы, конечно же, тоже внесли свою лепту. Но, пойми, главное – это время. И руководство страны его полностью профукало. В принципе, также как и наш отдел. Ещё, когда только установили тот факт, что этот небесный объект является космическим кораблём. Нужно было сразу действовать. Прорабатывать все возможные варианты развития событий и готовиться к худшему из них. Но, к сожалению, время было упущено. Эти гады, воспользовавшись моментом, в короткие сроки пробрались в самую верхушку власти, взяв в свои руки основные административные ресурсы и рычаги.

– Кто они? – устало спросил он, догадываясь, что ему ответит парень.

Парень, посмотрев на него, как на полного идиота, пояснил:

– Как кто? Инопланетяне, пришельцы, марсиане, зелёные человечки, рептилоиды с планеты Небиру, – короче говоря, пассажиры того самого космического корабля, который приземлился на нашей планете. Из-за халатности и безответственности нашего правительства, хотя я с самого начала предполагал, что развал Союза – это их рук дело, – они теперь среди нас. И главная их задача – это порабощение и уничтожение человеческой расы.

Глубоко вздохнув, он помассировал кончиками пальцев виски, чувствуя, как голова начинает закипать от того бреда, который потоком лился ему в уши.

– Я понимаю, – тем временем продолжал парень, – что в это трудно поверить, потому что пришельцы маскируются, мимикрируя под обычных людей. Но, тем не менее, это правда, они среди нас.

– Стоп, погоди, – сказал он, чувствуя, как благодаря беседе он потихоньку начинает думать, а значит приходить в себя. – Как ты можешь быть гэбэшником, если тебе от силы двадцать лет, а этой структуры, также как и страны, в которой она функционировала, нет уже около ста лет. И откуда ты знаешь, что они среди нас, если сам утверждаешь, что они маскируются?

Парень, улыбнувшись, ответил:

– Это правильный вопрос. Я ждал, что ты мне его задашь. Дело в том, что всё, что мы видим, а точнее всё, что вы видите, и ты в том числе – это иллюзия. Да-да, именно иллюзия. Пришельцев очень мало, но они умны и обладают технологиями, о которых мы можем только мечтать. Каждому человеку при появлении на свет в родильных домах вживляют в мозг специальный чип, который на протяжении всей его жизни формирует его представление об окружающем его мире, создавая иллюзию. Таким образом, пришельцы контролируют всё и всех.

– И у тебя есть этот чип? – с сомнением спросил он.

– Нет! – категорично заявил парень. – Иначе бы эти сволочи не давали мне препараты, предназначенные для подавления воли. Понимаешь, наш отдел разработал специальную технику и способ удаления этих чипов. Если ты поможешь мне сбежать из этого места, я помогу тебе вынуть, этот чёртов чип из головы, и ты наконец-то сможешь освободиться от зелёных очков, взглянув на мир совершенно другим взглядом, свободным от чужих навязчивых идей. Согласен? Помоги мне, развяжи ремни, пока эти прихвостни инопланетян не видят.

Он понимал, что парень серьёзно болен, и его нельзя развязывать, иначе он может причинить себе и окружающим вред. Но с другой стороны ему стало его жалко, ведь он весь день пролежал в одной позе, связанный по рукам и ногам, которые вероятно затекли так, что тот их уже не чувствовал. Он обратил внимание, как парнишка мучается, без конца вращая, онемевшими конечностями. Он, конечно же, не собирался его развязывать полностью, но решил немного ослабить ремни, чтобы к конечностям, хоть немного прилила кровь, и было не так тяжело. Встав, он хотел подойти к парню, но в этот момент мужчина, который зажимал руками уши и кричал во время утреннего осмотра, предостерегающе сказал с глазами полными ужаса:

– Нет! Нельзя! В угол! Не надо! В угол!

– Не слушай этого придурка, – сказал парень, шикнув на мужчину, – он один из них. У него тоже есть чип. Развяжи меня скорее, и тогда мы сбежим из этого дурдома. Быстрее, пока кто-нибудь из санитаров не услышал нас и не пришёл сюда. Время, между прочим, уже подходит к ужину, скоро жратву принесут. Быстрее!

Борясь внутри себя со здравым смыслом и совестливостью, он замешкался, не зная, как поступить. Рассудок ему говорил, что если санитары увидят, как он развязывает буйного пациента, ему несдобровать, его точно накажут. А жалость его просила помочь человеку, который мучается. «Я просто ослаблю ремни, чтобы он не мучился. И всё, – подумал он, посмотрев на синюшные кисти парня. – Я это сделаю быстро, никто меня не увидит, как и не заметит то, что ремни ослабли на пару делений». Он хотел приблизиться к парню, но в этот момент у него за спиной раздался мужской голос:

– Я бы не делал этого на твоём месте, парень.

Обернувшись, он увидел пожилого мужчину, лежавшего на кровати недалеко от выхода из палаты.

– Это касается и того, чтобы освободить этого агента спецслужб, – сказал мужчина, – и того, чтобы в дальнейшем не слушать тот бред, который он несёт. Освободишь его, и тогда всем будет плохо. В особенности тебе.

– Заткнись, – злобно прошипел, связанный буян, в сторону пожилого мужчины, а затем, повернувшись к нему, сказал. – Не слушай этих прихвостней пришельцев, они находятся под воздействием чипа, который подавляет их волю.

– Я не собираюсь его освобождать, – оправдываясь, сказал он. – Просто хотел немного ослабить ремни, чтобы они не так сильно перетягивали ему конечности.

– Не стоит утруждать себя, – спокойным тоном сказал мужчина. – Этот псих заслуживает того, чтобы мучатся. Он тебе рассказал очень интересную и красивую историю, хоть телесериал снимай или книгу пиши. Только всё это: спецслужбы, пришельцы, чипы, – плод его больного воображения. Парнишка в детстве фантастических книжек перечитал и фильмов пересмотрел, вот у него крыша и поехала. Чтобы у тебя в будущем не возникло сомнений по поводу него, я тебе расскажу, за какие заслуги он попал сюда.

Буян, оскалившись, зарычал:

– Нет, не смей! Заткнись инопланетный прихвостень. Не слушай его. Это клевета…

– Да замолчи ты уже, Джеймс Бонд, – махнув рукой в сторону буяна, сказал мужчина, – надоели твои инопланетные истории. А если будешь мешать мне, я позову санитаров и тебе опять воткнут грушу в рот. Понял?

Буян, надувшись, как мышь на крупу, замолчал и демонстративно отвернулся в сторону.

– Ты уже понял, на почве чего у этого секретного агента крыша потекла? – обратился мужчина к нему. – Сперва этот придурок выловил всех кошек и собак в округе, препарируя им головы в поисках инопланетных чипов, а затем, когда четвероногого материала стало мало, он решил перейти на людей. На его благо рядом оказалась пожилая мать, которая и произвела это чудо на свет. Бедная женщина так орала, что соседи, не выдержав криков несчастной, вызвали полицию, которая, выбив двери в квартиру, сняла этого придурка с неё. Полицейские успели во время, мать спасли, но этот дегенерат успел снять ей скальп от затылка до самого лба. Эдика осудили за покушение на убийство, но адвокат добился в суде назначения медицинской комиссии. Комиссия признала Эдика невменяемым, и суд отправил, или точнее будет сказать, изолировал его, назначив ему принудительное лечение в специальном учреждении для душевно больных. Вот такая вот история про то, как Эдуард, чуть не угробил свою мать.

– Заткнись! Она мне не мать! Слышишь! Мерзкий прихвостень инопланетян! – вдруг заорал Эдик с такой силой, что зазвенели стёкла на окнах. – Не мать! Этот чип, который ей вживили в роддоме, убил её ещё в младенчестве, превратив в безвольного киборга, исполняющего волю инопланетян! Я всего лишь хотел спасти её! Слышишь! Спасти! А они не дали мне этого сделать! Не дали! Я их ненавижу за это! Ненавижу! А-а-а-а-а!

Эдик от крика весь покраснел, словно варёный рак. Затем резко замолчал, после чего его глаза закатились, изо рта пошла пена, а тело, приподнимаясь и опускаясь, начало сильно выгибаться и извиваться на кровати. Когда в палату вбежали санитары, Эдик, задыхаясь, хватал раскрытым ртом воздух, как рыба, выброшенная на берег.

– Срочно зови Варю с лекарством, – заорал один из санитаров своему напарнику, – у этого урода припадок!

Второй санитар без лишних слов убежал за медсестрой, а первый, подбежав к Эдику, достал что-то из кармана халата и вставил тому в рот. Как он понял для того, что бы не запал язык, и не произошло асфиксии. Мужчина, стоявший рядом с ним и Эдиком, также как и утром закрыл ладонями уши и принялся кричать на всю палату. Ещё один, показывая на Эдика, начал весело хохотать. Остальные наблюдали за происходящим, кто с полным равнодушием, а кто и с нескрываемым интересом.

Санитар, держа Эдика, заорал так, что у него подломились ноги в коленях:

– Заткнитесь, уроды, иначе я клянусь вам, что поубиваю вас!

В палату вбежала медсестра, за нею следом второй санитар. Санитар бросился помогать коллеге, удерживать, извивающегося Эдика, а медсестра, подбежав, воткнула готовый шприц Эдику в плечо и ввела лекарство. Через несколько секунд Эдик перестал биться в истерике и спокойно равномерно задышал.

«А я идиот за руки его переживал, – подумал он со страхом, смотря на происходящее перед его глазами, – и хотел ремни ослабить! А он этими руками чуть мать на тот свет не отправил, и неизвестно что бы натворил сейчас! Он же припадочный! А главное – судя по тому, с каким спокойствием и даже интересом на всё это смотрят остальные, они уже привыкли к этому, потому что здесь это происходит каждый день! А я ещё и дня здесь не пробыл, а уже котелок закипает! Господи, куда я попал?! Дай мне сил!»

Глава 7.

Примерно через четверть часа после истерики Эдика в палату вошли санитары, вкатив следом за собой тележку для раздачи еды. Палата мгновенно наполнилась ароматами столовых харчей. Когда запах, дойдя до него, с силой ударил ему в нос, он почувствовал, как желудок, жадно квакнув, злобно зарычал, требуя, кинуть в него, что-нибудь съестное. Из-за действия лекарств, его на протяжении всего дня мутило и рвало, поэтому в желудке со вчерашнего дня, если что-то и побывало, то настолько быстро, что тот даже не успел этого понять, так как всё моментально возвращалось назад.

– Пора жрать, уроды! – зычным голосом объявил санитар, открывая кастрюли, стоящие на тележке.

После открытия тар с едой запах стал ещё резче. Он почувствовал, как рот наполняется голодной слюной. На ужин были макароны с жареной рыбой. Макароны были ужасными. Видимо больничные повара даже не догадывались, что макаронные изделия во время варки выделяют большое количество крахмала и после приготовления их нужно в обязательном порядке промывать водой. Здесь же в чане была однородная масса, похожая на комбикорм залитый клейстером.

Рыба также не вызывала симпатии и аппетита: две полудохлые мойвы, скорее всего отбитые рыболовами у чаек, после того, как их выбросило на берег к верху брюхом после естественной смерти. Рыбёшки были выжарены до такой степени, что их можно было грызть, как сухари. Ну и бонус-код, так сказать комплимент от больничного шеф-повара – горсточка зелёного горошка, скромненько расположившаяся на краю убогой жестяной тарелки. Всё это гастрономическое великолепие предлагалось заесть двумя кусочками хлеба, которыми можно было забивать гвозди, и запить «ленинским» чаем, который был настолько крепок, что через лупу на свету в кипятке можно было при сильном желании рассмотреть несколько чаинок.

Когда санитар протянул ему тарелку, он, посмотрев на её содержимое, вспомнил армейский принцип во время срочной службы: лучше не будет, поэтому жри то, что дают, иначе сдохнешь с голоду. Взяв еду, он подошёл к кровати, поставил тарелку со стаканом на тумбе, сел и принялся есть. Голод сделал своё дело, хоть еда и была отвратительной, но он проглотил всё до последнего кусочка. После ужина в палату вошла медсестра, и второй раз за день раздала всем лекарства.

Взяв таблетки, он посмотрел на них с сомнением, после чего бросил украдкой взгляд в сторону санитаров. Оба смотрели на него требовательным и пристальным взглядом, словно волкодавы на бирюка. Глубоко вздохнув, он бросил таблетки в рот и проглотил, запив водой.

– Проверь этого урода, – сказал один из санитаров своему напарнику.

Второй санитар, подойдя к нему, злобно сказал:

– Учти, урод, если ты, как и прошлый раз зажал таблетки между щекой и десной, я тебе их в глотку забью вместе с зубами. Уяснил?

– Да, – ответил он, раскрывая рот и показывая санитару, пустую ротовую полость.

– Молодец, – с улыбкой сказал санитар, постучав ему ладонью по щеке, – и съел всё, не облевавшись, и лекарства выпил.

Когда приём лекарств закончился, один из санитаров громко сказал:

– Так, уроды, говорю вам один раз, повторять не буду, поэтому слушайте меня внимательно. Сейчас у вас вечерний туалет: чистите бивни, умывайте рыла, мойте копыта. Затем все до одного по шконкам. Сразу говорю, увижу кого-то шатающимся по отделению после отбоя, накажу. Сами знаете как. Вот поэтому выссыкайте и высирайте из себя всё, что выпили и нажрали за день. Ясно?

Все молчали, понуро опустив головы.

– Я спрашиваю, – повышая голос, сказал санитар, – ясно!

– Да, – нехотя ответила половина пациентов.

– Не слышу! – чуть ли не заорал санитар.

– Ясно, – чуть громче ответили пациенты.

– Не жалуйтесь потом, уроды, что я вас не предупреждал.

После того, как все пациенты улеглись, и санитары выключили освещение, он, лёжа в постели, почувствовал, как усталость навалилась на него тяжёлым грузом, сковав тело и нервную систему железными тисками. Хотелось перед сном подумать о насущном, но он ощутил, как глаза склеиваются против его воли. «Наконец-то, этот ужасный день закончился и можно, хотя бы на короткое время расслабиться!» – последнее, о чём он успел подумать, перед тем, как провалиться в сон.

Сквозь сон до него донеслись звуки, которые ему показались знакомыми. Сначала он подумал, что рядом с ним мяукает котёнок. Затем по мере просыпания ему показалось, что это скулит щенок. Но когда он, вынырнув из сна, открыл глаза, он мгновенно понял, что рядом с ним, кто-то тихонько стонет и плачет. При этом плач был настолько жалобным, что ему спросонья почудилось в темноте, что рядом с его кроватью стоит и плачет маленький ребёнок.

Смахнув с глаз остатки сна, он потёр лицо, чтобы голова быстрее проснулась и начала соображать. Привстав на локтях, он прислушался и понял, что плач доносится со стороны кровати, на которой спал мужчина, вечно закрывающий ладонями уши во время истерик Эдика. Он не видел мужчину, так как тот был укрыт одеялом с головой, но хорошо его слышал.

– Эй, друг? – позвал он тихо мужчину. – Ты в порядке? Может тебе чем-то помочь?

Мужчина, услышав, что его зовут, умолк. Некоторое время он всматривался в темноту и вслушивался, в наступившую тишину. Ничего не услышав, он лёг и закрыл глаза. Когда перед сомкнутыми веками стали появляться образы, навеянные предстоящим сном, он вновь услышал плач, который был ещё жалобнее предыдущего. На этот раз, открыв глаза, он полностью поднялся и спросил:

– Эй, друг, что-то случилось? Тебя что-то беспокоит?

Мужчина вновь умолк. Решив, не ложиться, он выждал время и вновь услышал жалобный плач под одеялом. Понимая, что это так и будет продолжаться, и этот плач не даст ему спокойно спать, он встал с кровати и подошёл к мужчине. Нагнувшись, он аккуратно дотронулся до мужчины и тихо спросил:

– Эй, друг, у тебя что-то болит? Тебе плохо?

Мужчина после его прикосновения вздрогнул, а после слов замолчал. Некоторое время он лежал молча и не шевелился, но затем вновь начал жалобно подвывать. Более не в состоянии терпеть этот скулёж, он взялся за край одеяла и аккуратно откинул его с головы мужчины в сторону. Из-под одеяла резко пахнуло острым запахом фекалий. С трудом перетерпев зловонный запах, он посмотрел на мужчину, который лежал на спине и закрывал ладонями лицо, жалобно подвывая и всхлипывая, и понял, что у того проблемы с пищеварением.

– Что случилось, друг? – в очередной раз спросил он. – Тебе плохо? Может позвать санитаров?

Мужчина, услышав про санитаров, мгновенно убрал руки от лица и заплаканным голосом умоляюще сказал:

– Нет. Не надо. Я не хочу в угол. Не надо санитаров. Пожалуйста. Я не хочу…

– Хорошо-хорошо, успокойся, – сказал он, стараясь, успокоить мужчину. – Я тебя понял. Никаких санитаров.

– Правда? – недоверчивым голосом спросил мужчина. – Я не хочу в угол.

– Даю тебе слово, что не позову санитаров, ты главное не переживай и успокойся.

Мужчина, немного успокоившись, вновь закрыл лицо руками и начал всхлипывать, жалобно подвывая после каждого всхлипа, как маленький ребёнок, который долго плакал без остановки. Чувствуя жалость к мужчине, он, чтобы его не расстроить, осторожно спросил:

– У тебя что-то болит?

– Да, – жалобно ответил мужчина, не убирая рук от лица.

– Что болит? Живот?

– Да. Сильно болит.

– Может быть, ты просто хочешь в туалет по большому? – спросил он, чувствуя тяжёлый запах, исходящий от мужчины.

– Нет, – всхлипнув, ответил мужчина, после чего неуверенным голосом добавил. – Не знаю? Сильно болит.

– Точно не хочешь в туалет? – спросил он в очередной раз. – Может, всё же сходишь?

– Нет, – ответил мужчина и замотал головой в разные стороны.

– Хорошо, как скажешь. Возможно, у тебя болит живот из-за метеоризма или несварения…

Мужчина, убрав руки от лица, перебил его и спросил тревожным голосом:

– Какой метеорит?

– Не метеорит, а метеоризм. Ты не знаешь, что это такое?

Мужчина отрицательно замотал головой.

– Ну, это когда у человека в результате неправильного усваивания пищи происходит вздутие живота, сопровождающееся выделением газов…

Он не договорил, так как мужчина, резко перебив его, спросил испуганным голосом:

– У меня надуется живот и лопнет? Я умру?

«Господи, у него же интеллект пятилетнего ребёнка, – устало подумал он. – Вот, что с ним делать? Он же явно хочет в туалет по большому, но боится или стесняется мне об этом сказать».

– Как тебя зовут? – спросил он.

– Игорь, – ответил мужчина, продолжая, смотреть на него испуганными и заплаканными глазами.

– Послушай, Игорь, – сказал он, стараясь, говорить, как можно убедительнее, – ничего у тебя не лопнет, и ты не умрешь. Но, чтобы перестал болеть живот, тебе нужно, либо сходить в туалет по большому, либо выпить таблетку. Если ты не хочешь по большому, давай я схожу к санитарам и возьму у них лекарство. Хорошо?

Вновь услышав о санитарах, Игорь испуганным голосом сказал:

– Нет, ты же обещал, что не будешь говорить санитарам. Ты меня обманул. Ты плохой.

С сожалением глубоко вздохнув, он сказал, уставшим голосом:

– Игорь, успокойся, я тебя не обманывал, и поверь мне, что даже не собирался. Я не буду ничего говорить санитарам про тебя, обещаю. Я схожу к ним на пост и попрошу таблетку для себя, а отдам её тебе. Понимаешь?

– Нет. Не надо, – умоляющим голосом сказал Игорь. – Не ходи к ним. Нельзя вставать с кровати и ходить ночью по отделению. Они разозлятся и поставят тебя в угол.

«Всё ясно, – горестно подумал он, смотря, уставшим взглядом, на испуганного мужчину, который вырос, но так и не повзрослел. – Этот пятилетний Игорь в теле пятидесятилетнего мужчины, банально хочет срать, но не может встать и пойти в туалет, потому что боится санитаров, которые, скорее всего сейчас дрыхнут без задних ног на посту. Что же делать с ним? Ведь он так и будет лежать, и скулить всю ночь, пока не нагадит под себя. А потом ещё и истерику закатит, когда его увидят санитары с ног до головы в говне. Надо его как-то уговорить».

– Послушай, Игорёк, – сказал он, стараясь, говорить, как можно мягче, но в тоже время убедительно, – тебе просто нужно покакать и всё. Если ты боишься вставать, и не хочешь, чтобы я сходил к санитарам за таблеткой, давай я принесу тебе утку, и ты сходишь в неё. Хорошо? Договорились?

– Какую утку? – не понимая его, спросил Игорь.

«Господь Всемогущий, дай мне сил и терпения, иначе я сойду с ума!» – подумал он горестно, понимая, что с этим переросшим ребёнком предпенсионного возраста нужно общаться, как с маленьким мальчиком.

– Ты не знаешь, что такое утка? Это специальный горшок, в который пациенты писают и какают, если не могут или не хотят вставать с кровати. Понимаешь? Я принесу тебе горшок, ты в него сходишь по большому, не вставая с постели, а затем я его унесу. Договорились?

Игорь, успокоившись, сказал заинтересованным голосом:

– Я такого здесь не видел, а где ты его возьмёшь?

Он хотел сказать, что спросит у санитаров, но затем, спохватившись, чтобы не пугать и не расстраивать Игоря, соврал:

– Пойду и поищу.

– Нет. Не ходи. Если они увидят, что ты встал и ходишь, они поставят тебя в угол.

– Ну, что значит, не ходи? – раздражённо спросил он. – А если я в туалет хочу? Вот приспичило мне среди ночи. Что мне теперь в штаны какать, что ли? Бред какой-то. Не переживая я быстро.

Игорь, видимо осознав, что он действительно готов выйти из палаты, вновь заскулил и поспешил накрыться с головой. Поднявшись, он, аккуратно ступая, чтобы никого не разбудить, пошёл к выходу. Когда он находился перед самым выходом, он услышал мужской голос:

– Не делай этого, парень. Это чревато печальными последствиями для тебя.

К нему обратился мужчина, рассказавший ему историю Эдика, после чего у того случился припадок. Остановившись у выхода из палаты, он шёпотом спросил:

– Почему?

– Санитары спят, но там сидит охранник, очень неприятный тип, поверь мне. Если он увидит, что ты бродишь по отделению среди ночи, он разбудит санитаров, и тогда тебе несдобровать.

– А если я хочу в туалет? – спросил он, чувствуя, как раздражение продолжает нарастать в нём со скоростью геометрической прогрессии.

Мужчина спокойным голосом ответил:

– Тебе дадут сходить в туалет, но затем пристегнут ремнями к кровати, а если будешь сопротивляться, либо уколют успокоительное, либо поставят в угол. Тебе повезло утром сходить в сортир, потому что ты новенький и ещё не знаешь местных порядков. Поэтому лишний раз лучше перетерпеть. Увы, такие здесь правила, парень.

Раздражённо выдохнув воздух через нос, он сказал:

– Не мне надо в туалет, а тому мужчине, который постоянно закрывает уши ладонями. Он представился мне Игорем. У него несварение, и судя по неприятному запаху, он хочет по большому.

– Не бери в голову, – безразличным тоном сказал мужчина. – Ложись в кровати и спи.

– Что значит не брать в голову, ложиться и спать? – злобно возмутился он, чувствуя, как от сильного раздражения его начинает трясти. – Да он срать хочет, но боится встать, поэтому лежит, скулит, как щенок и ветра пускает, от которых вонь стоит на всю палату. Что теперь, ждать пока он обосрётся, чтобы мы все здесь задохнулись от говна?

– Да, – спокойным голосом ответил мужчина.

– Да что же это за идиотизм? Вы что с ума здесь, что ли все посходили? – сказал он, тяжело дыша, от переполняющей его злобы. – А если на его месте окажусь я, мне тоже нужно будет срать в штаны, а вы все в это время будете говно моё нюхать, как ни в чём не бывало.

– Эй-эй, парень, полегче, – забеспокоившись, сказал мужчина. – Успокойся и дыши глубже.

В это время в коридоре со стороны поста послышались шаги.

– Это охранник, – испуганным голосом сказал мужчина, – видимо он услышал нас. Бегом ложись в кровать, иначе он поднимет санитаров и плохо будет всем. Быстрее.

Долго не раздумывая, он на цыпочках подбежал к своей кровати и лёг, укрывшись одеялом с головой. Он слышал, как охранник, войдя в палату, принялся ходить по рядам между кроватями. Стараясь не шевелиться , он, ощущая всем телом каждый толчок сердца в грудь, подумал, что данная ситуация напоминает ему школьные годы. Когда во время контрольной работы учительница ходила между рядами, и весь класс боялся пошевелиться, чтобы она не заметила, как они списывают со шпаргалок.

Когда шаги охранника удалились, а затем стихли, он осторожно приоткрыл одеяло и осмотрелся. Охранника в палате не было. Откинув одеяло полностью, он осторожно встал с кровати и подошёл к Игорю.

– Эй, ты как, в порядке?

Он хотел убрать одеяло у Игоря с головы, но тот, вцепившись в него, жалобно завыл и сказал, плачущим голосом:

– Нет. Не надо. Он их сейчас приведёт, и они поставят меня в угол.

– Парень, – позвал его мужчина, лежавший у выхода, – оставь его в покое и ложись в постель. Ты всё равно ничем не сможешь ему помочь.

– Почему? – удивлённо спросил он. – Это же больница, пусть и психиатрическая, что здесь нет элементарной утки, чтобы сделать в неё свои дела? Пусть сходит, я даже вымою её за ним. Что санитары настолько нелюди, что не понимают того, как он мучается? Он терпит уже из последних сил.

– В этом всё и дело, парень, – вздохнув, сказал мужчина. – Это непростая психиатрическая больница, а специализированная. И люди соответственно в ней находятся непростые, а преимущественно с уголовным прошлым. И санитары здесь, те же вертухаи, поэтому не жди с их стороны понимания и сострадания. Смекаешь?

– И Игорь уголовник? – с сомнением спросил он. – Я вижу, что он психически не здоров, но ведь, как ребёнок. Мухи не обидит.

– Все, парень все. И Игорь, и я, и ты в том числе. Ведь ты же не просто так сюда попал? Верно?

Пропустив вопрос мужчины, он спросил:

– А он, что натворил?

– Игорёк? – переспросил мужчина. – У Игорька подпольная кличка Достоевский. Был такой писатель в лохматые годы, то ли прошлого века, то ли позапрошлого, не помню. Книжку нацарапал про то, как один идиот бабку зарубил топором…

– Да-да, Раскольников я знаю, – перебил он мужчину, не желая слушать сюжет романа «Преступление и наказание» Достоевского, который он знал ещё со школьной скамьи. – Он её не зарубил, а ударил по голове обухом. Это разные вещи. Что Игорь тоже?

– Нет, – махнув рукой в сторону Игоря, сказал мужчина. – Игорёк безобидный, он на такое не способен. Там другое.

– Что же? – жадно спросил он.

– Родители Игорька разбились на машине, когда тот был ещё совсем маленький, – начал рассказ мужчина, – он их даже не помнит, скорее всего. Его на воспитание взяла бабка. Надо сказать отвратительная была женщина, именно из-за неё у Игорька поехала крыша. Я вот только одного так и не понял, почему эта старая калоша не отдала его в детский дом? Возможно, ей доставляло удовольствие издеваться над собственным внуком?

Мужчина, задумавшись, замолчал, а он почувствовал, как к горлу подступил ком. Кое-как проглотив его, он сдавленным голосом спросил:

– Что она делала?

Мужчина, выйдя из задумчивого состояния, продолжил:

– Ну, как и все маленькие дети, Игорёк гадил в штанишки, чем очень сильно расстраивал любимую бабушку, которая сначала ругала его за это, пока он был маленьким, а затем, когда он подрос, принялась безжалостно его лупить. Уже потом выяснилось, что у ребёнка недержание мочи, но бабку это не остановило. Она запугала внука тем, что если тот продолжит писаться, она просто отрежет ему его мужское достоинство. Каждый раз, когда Игорёк просыпался ночью или под утро в мокрой постели, бабка хватала ножницы и демонстративно приставляла их к его орудию преступления. У ребёнка на фоне постоянного страха развился психоз, который со временем перерос в тяжёлую форму шизофрении, своего рода фобию. Игорёк патологически боится справлять нужду, как малую, так и большую.

– Господи, какой ужас, – сказал он, чувствуя жалость к Игорю, – бедный ребёнок.

– Да, – согласился мужчина, – его бабка та ещё сволочь, думаю, если бы не она, он бы вырос нормальным человеком и не попал сюда.

– Он её убил?

– Нет, – сказал мужчина, а затем добавил с сомнением, – не совсем так. Игорь вырос неуверенным в себе парнем, который без разрешения бабушки боялся даже в носу поковырять. Стерва держала его в ежовых рукавицах, полностью сломав ему нервную систему. Полное отсутствие воли, характера, самостоятельности, вечный страх и боязнь сделать, что-то неправильно. Ни семьи, ни друзей. Но бабушка не вечна. Стерва стала совсем стара, и её хватил инсульт.

Мужчина вдруг резко замолчал, прислушиваясь к звукам в коридоре. Он, мгновенно среагировав, подбежал к своей кровати и лёг на неё, накрывшись одеялом. Кто-то прошёл мимо палаты, а затем через пару минут обратно. Видимо, кто-то из персонала: либо санитары, либо охранник, – ходили по нужде в сортир. Когда шаги утихли, он осторожно встал и подошёл к мужчине.

– На чём я остановился? – спросил мужчина.

– Инсульт.

– Ах да, точно. Так вот, когда стерву парализовало, она так и осталась лежать там, где упала. Игорёк, смекнув, что она ничего не сможет ему сделать, потому что не в состоянии самостоятельно двигаться, просто забыл о ней.

– Как это забыл? – спросил он в недоумении.

– Да вот так, – ответил мужчина, – просто перестал обращать на неё внимание. А чтобы стерва не доставала его своими просьбами помочь ей, Игорёк затолкал ей в рот её же собственные шерстяные носки.

– Понятно, – сказал он, пребывая в шоковом состоянии, от услышанного, – его осудили за неоказание помощи или оставление в беде, вроде бы, как-то так статья называется. Но как нашли труп? Он сам сообщил?

– В этом и дело, что нет. В полицию сообщили соседи, когда вонь в подъезде стала невыносимой. Когда полицейские попали в квартиру, труп уже частично разложился. Представляешь, как он всё это время жил там? Экспертиза установила, что стерва умерла не от инсульта, а от обезвоживания. Игорьку впаяли статью и отправили на принудительное лечение. Вот так.

Когда мужчина закончил рассказ, он, чувствуя, как от услышанного, у него шевелятся волосы на спине, подумал: «Теперь я понимаю отца, когда он уговаривал меня не идти по его стопам. Для такой работы нужны стальные нервы и кожа толще, чем у слона. Ужас! Бедный человек».

– Господи, какой ужас, – сказал он, до сих пор не в состоянии прийти в себя.

– Ты ещё другие истории не слышал, – значительно сказал мужчина важным голосом, – там такое, что история про Игорька – это лёгкий анекдот на ночь.

– А вы их все знаете?

– Не все, – усмехнулся мужчина. – Твою не знаю, но спрашивать не буду, сам расскажешь, если захочешь. А вот свою расскажу, но не сейчас. Скоро подъём, а мы ещё и не ложились. Меня, кстати, Семёном зовут.

Мужчина протянул руку.

– Вячеслав, – назвал он своё имя и пожал руку мужчине.

– Давай спать, Вячеслав, – сказал Семён, – а за Игорька не переживай, такое уже не в первый раз. Он псих и не мы с тобой в этом виноваты. И помочь ему мы не в состоянии. А если за всех здесь переживать и обо всех думать, стараясь каждому помочь, сам быстро чокнешься. Спокойной ночи.

Мужчина развернулся лицом к стене и укрылся, чуть ли не с головой.

– Спокойной ночи, – сказал он и пошёл к своей кровати.

Сев на койку, он хотел проверить, как там Игорь, но прислушавшись, различил в тишине его спокойное сопение и понял, что тот спит. Успокоившись, он лёг и мгновенно уснул.

Глава 8.

Игорь, промучавшись полночи, обгадился во сне под самое утро, незадолго до утреннего подъёма и осмотра. Он проснулся от громких криков, раздававшихся в палате, которые, отскакивая от больничных стен, разносились эхом по всему отделению. Когда мозг, вынырнув из мира сновидений, начал принимать и обрабатывать информацию, поступавшую в него извне, он мгновенно уловил в воздухе тяжёлый зловонный запах продуктов жизнедеятельности кишечника. По ругани, рыданиям и вони он в одночасье сообразил, что произошло.

Подняв веки, он хотел осмотреться, но из-за утреннего света, резко ударившего в воспалённые бессонной ночью глаза, сощурившись, не смог этого сделать. Давая глазам возможность привыкнуть к свету, он проморгался, а затем счистил кончиками пальцев с уголков глаз и ресниц продукты слёзных желез. Когда глаза адаптировались к окружающей среде, он, наконец-то, вскинул взгляд и посмотрел на происходящее. Картина, представшая его взору, была удручающей, вызвав в нём одновременно смешанные чувства жалости и отвращения.

Посреди палаты, со спущенными до колен штанами, стоял Игорь и плакал навзрыд, пытаясь, что-то сказать санитару. Санитар, смотря на Игоря глазами полными отвращения и ненависти, орал так, что тряслись окна. Второй санитар, зажав одной рукой нос, второй стягивал с матраса, обгаженную простынь. При этом крик и вонь в палате стояли невыносимые.

– Достоевский, мать твою, опять ты обосрался во сне?! Как мне это надоело! Я тебя предупреждал, урод, что если ещё раз это повторится, я тебя поставлю в угол?! Предупреждал!

Игорь, после слов санитара, заверещал, как маленький ребёнок и пошёл в его сторону, протягивая к тому руки.

– Стой, где стоишь, придурок! – заорал санитар, так, что у него на шее вздулись вены. – И так вся постель в говне, не хватало ещё, чтобы оно вывалилось из штанов на пол!

Игорь остановился и через нечеловеческие рыдания, размазывая руками по лицу слёзы и сопли, всхлипывая, с большим трудом еле выговорил:

– Нет… Не на… надо в у… у… угол!

– Заткнись, урод! – заорал второй санитар, бросив в лицо Игоря, обгаженное постельное бельё. – Ты думаешь, что нам доставляет удовольствие каждый раз ковыряться в твоей жопе, вымывая из неё твоё говно?! Почему ты не срёшься в другие смены, а именно в нашу?!

– Видимо в других сменах разрешают без проблем по ночам ходить в туалет, – сказал он, отвечая на тупой вопрос не менее тупого санитара, – не заставляя люде терпеть и мучиться всю ночь, под страхом физической расправы.

Санитар, бросив на него, недоумевающий взгляд, удивлённым голосом прорычал:

– Не понял, урод, это что сейчас было?!

Чувствуя, как гормональная система вбросила в кровь лошадиную дозу адреналина, от чего сердце забилось в груди сильнее и быстрее, нагнетая запредельное давление в малом и большом круге кровообращения, он, тем не менее, спокойным голосом ответил:

– Это было напоминание тому бессовестному скоту, как он запретил Игорю ночью вставать в туалет под страхом наказания, чтобы вместо исполнения своих обязанностей, иметь возможность дрыхнуть всю ночь.

Санитар после его слов, чуть не задохнулся от, распиравшего его нервную систему гнева. С налитыми кровью глазами, тяжело дыша, санитар, сжав кулаки, ринулся в его сторону, как бык на красную тряпку. Чувствуя, как волосы на затылке начинают подниматься, словно шерсть на загривке бешеной собаки, он, сжав кулаки, вскочил с кровати, готовясь принимать удары. Он понимал, что у него нет никаких шансов перед этим медведем в человеческом обличье, но равнодушно смотреть на то, как два здоровых бугая на его глазах издеваются над беспомощным больным человеком, не мог.

Когда санитар, обогнув кровать Игоря, готов был уже ломануться на него, его коллега, что стоял в стороне, понимая, что словесная перепалка может закончиться дракой, а точнее избиением пациента, резко сорвался с места и преградил путь. Санитар, врезавшись в преграду на своём пути, попытался отстранить своего коллегу в сторону, не отводя от него пристального взгляда полного дикой животной ненависти.

– Лёха-Лёха, успокойся! – заорал санитар, еле сдерживая, своего взбесившегося коллегу.

– Отпусти меня, Пашок! – заорал Алексей, так что посыпалась побелка с потолка. – Я сейчас этому уроду его же слова вместе с зубами в глотку вобью!

– Не сейчас, Лёха! Не сейчас! – заорал Павел, обхватив руками Алексея. – Посмотри на время! Скоро смена и ты знаешь, что мы её не сдадим, пока Достоевскому жопу не отмоем от говна и постель не перестелем!

Алексей, согласившись с доводами своего коллеги, немного придя в себя, начал потихоньку успокаиваться. Он всё это время стоял со сжатыми кулаками, готовый к драке и исподлобья злыми глазами смотрел на санитаров. Постепенно восстанавливая дыхание, Алексей, смотря на него тяжёлым ненавидящим взглядом, прорычал:

– Тебе повезло, урод, но не думай, что мы закончили. Через несколько дней мы продолжим. И я тебе обещаю, что ты пожалеешь о своей выходке.

– Пфффф! – фыркнул он, демонстративно закатив глаза и отведя голову в сторону.

Санитары посмотрели на него, как волки на ягнёнка, затем один из них поднял обгаженное бельё, а второй схватил Игоря за шиворот, после чего они вышли из палаты, волоча последнего за собой. Проводив их пристальным тяжёлым взглядом, он, наконец-то, расслабившись, чувствуя, как у него дрожат ноги, с огромным облегчением выдохнул.

– Да, Слава, зря ты это сделал, – сказал Семён, смотря на него печальным взглядом, как на покойника. – Они теперь из тебя душу вынут.

– Посмотрим, – буркнул он, понимая, что Семён прав, а он всего лишь на второй день пребывания в психушке уже нажил себе лютых врагов.

В палату вошла медсестра, вкатив перед собой тележку с медикаментами, а следом за нею вошли два новых санитара, которых он до этого не видел. Парни были такими же крепкими, как и Алексей с Павлом из предыдущей смены. Медсестра принялась поочерёдно подходить к каждому из пациентов и давать ему, предписанные врачом лекарства. При этом она, что-то спрашивала у пациентов, после чего записывала их ответы в какие-то документы. Санитары с каменными невозмутимыми лицами ревностно следили за тем, чтобы пациенты принимали лекарства, заставляя, открывать рот и вываливать язык, демонстрируя пустую ротовую полость.

Он сразу же отметил для себя, что санитары не стараются демонстрировать своё превосходство и силу, упиваясь, данной им властью, как это делали санитары предыдущей смены, а просто выполняют свою работу. Он мгновенно сообразил, что нужно пользоваться моментом и попытаться не принимать препараты, которые ему предписал врач. Нужно было хорошенько подумать над тем, как и зачем он попал в будущее, а для этого нужна незамутнённая лекарствами светлая голова.

– Савин, как вы себя чувствуете? – подойдя к нему, спросила медсестра, застыв с шариковой ручкой и бумагами в руках в ожидании его ответа.

– Не очень, – ответил он.

– Что вас беспокоит? – тут же задала вопрос медсестра, быстро сделав пометки в бумагах.

– У меня от препаратов, которые мне давали вчера тошнота и головокружения, а ещё невыносимый зуд по всему телу.

Медсестра быстро записала его ответ в больничную карточку, как он догадался, после чего сказала:

– Ничего страшного. Это первичная реакция организма на препараты. Потерпите, через пару дней организм адаптируется, и данные симптомы пропадут, либо значительно ослабнут.

Ему не понравилось слово «адаптируется» и то, с какой безразличной интонацией медсестра его произнесла. Это больше походило на то, если бы она сказала, что, мол, не переживай, скоро твой организм привыкнет к ним и будет просить их, как еду. Наморщив от недовольства лоб, он спросил:

– Скажите, пожалуйста, а зачем вообще мне эти препараты? От чего они? Я ведь не буйный и не чудаковатый, веду себя спокойно.

Медсестра, закончив, что-то писать в карточке, не поднимая на него взгляд, сказала:

– Это предписание вашего лечащего врача. По всем интересующим вас вопросам вы можете, не стесняясь обращаться к нему.

Выбрав нужные препараты, медсестра протянула их ему вместе со стаканом воды.

– Но я бы на вашем месте, Савин, – сказала медсестра, посмотрев ему в глаза, – не отказывалась от приёма препаратов. Если вам прописали курс, его нужно обязательно пропить. Через несколько недель вы заметите, как вам станет лучше.

– Да мне и до препаратов было хорошо, – усмехнувшись, сказал он. – По крайней мере, я вашему старшему коллеге не жаловался на недомогания. Как он определил, что я себя плохо чувствую и мне нужны именно эти препараты? По тем двум словам, которые я вчера успел сказать ему во время утреннего осмотра? Так мне какую-то дрянь укололи в больнице, от которой я сознание потерял, а очнулся уже здесь с тяжёлым отходняком.

Медсестра, не перебивая его, внимательно дослушала и пафосно сказала:

– Арнольд Исаакович один из лучших высококвалифицированных специалистов не только в регионе, но и во всей стране. Он, между прочим, кандидат медицинских наук, поэтому может поставить диагноз, даже не общаясь с пациентом…

Перебив медсестру, он сделал, как можно серьёзное выражение лица и с иронией произнёс:

– Ага, на расстоянии по фотокарточке? Получается, что он у вас кандидат не медицинских, а эзотерических наук. Не врач, а экстрасенс. Ему бы с такими феноменальными способностями в шоу-бизнесе работать, а не сидеть в этой дыре, ставя диагнозы чокнутым пациентам с уголовным прошлым.

Медсестра, не перебивая его, дождалась, когда он договорит, после чего закончила свою мысль:

– Я хотела сказать, что ему достаточно визуально осмотреть пациента. Ваши лекарства, Савин. Глотайте и запивайте. А по поводу вашего вопроса, Арнольд Исаакович примет вас после завтрака в своём кабинете. Я его предупрежу.

Взяв у медсестры таблетки и стакан с водой, он, растянув рот в улыбке, сказал:

– Спасибо.

Бросив таблетки в рот, он сделал демонстративный обманный глоток, затолкав их под язык. После этого он открыл рот и высунул язык, показывая ротовую полость санитару, который сверлил его пристальным подозрительным взглядом.

– У нас в отношении тебя, дружок, – зычным жирным басом сказал санитар, – предписание от руководства и предупреждение от предыдущей смены, что ты не хочешь принимать лекарства и пытаешься обмануть персонал. Будь добр, рот открой шире и подними язык вверх.

Он понял, что обмануть санитаров у него не получится, потому что он среди пациентов, оказывается, на специальном контроле у администрации учреждения. Убрав язык и закрыв рот, он протянул пустой стакан медсестре и сказал:

– Красавица, плесни водички, пожалуйста, что-то у меня в горле пересохло, после слов этого милейшего человека.

Когда медсестра налила ему новую порцию воды, он проглотил таблетки и запил их водой. После этого он открыл рот и вывалил язык, сперва опустив его вниз, а затем подняв вверх. Санитар внимательно осмотрел его ротовую полость и сказал:

– Давай договоримся, дружок, чтобы в будущем у нас с тобой не было никаких проблем. Я не буду лезть тебе в рот, у меня нет к этому никакого желания, я брезгую, а ты не будешь пытаться меня обмануть. Хорошо?

– Да, – вздохнув, ответил он.

– Вот и замечательно, – улыбнувшись, сказал санитар и похлопал его по плечу.

«Ну, хоть с таблетками и не получилось, – подумал он с досадой, – по крайней мере, на меня не воздействуют грубой силой и не обзывают, стараясь унизить, а это уже хорошо. Я бы даже сказал, что это просто замечательно, учитывая то, каким был вчерашний день».

На завтрак был отвратительный «Геркулес»: пресный, переваренный, как клейстер, без единого намёка, хотя бы на малюсенький кусочек сливочного масла. В довесок к овсянке шли кисель и сдобная булочка. Поковырявшись в тарелке с кашей, как проктолог в своём рабочем месте, он осторожно посмотрел на санитаров. В отличие от садистов предыдущей смены, которые заталкивали в пациентов этот комбикорм для свиней, получая удовольствие от того, как те давились и рыгали, этим было совершенно безразлично, едят пациенты или нет.

Чувствуя, как от действия препаратов голова начинает кружиться и к горлу подступает ком, он отложил тарелку в сторону, взяв кисель и булку. Когда он расправился с булкой и запил её киселём, к нему подошёл санитар и спросил:

– Доедать будешь?

– Нет, не лезет. Мутит от лекарства.

– Вот и хорошо, – довольным голосом ответил санитар, забрав тарелку и вывалив её в кастрюлю с пищевыми отходами, – собачкам больше достанется. У них как раз приплод.

После завтрака в палату вошла медсестра и сказала:

– Савин, идёмте к врачу, он вас ждёт.

Поднявшись с кровати, он вышел из палаты и проследовал за медсестрой. Когда они подошли к посту, к ним присоединился один из санитаров, который, строго посмотрев на него, сказал:

– Только без глупостей. Шаг вправо или влево – расстрел. Понял?

– Понял, – ответил он, утвердительно кивнув головой.

После того, как охранник открыл массивную металлическую дверь, на которой огромными красными буквами было написано «Спец. корпус», санитар пропустил медсестру вперёд, а затем вывел его в широкий длинный коридор. В коридоре было полно народу. В основном это были пациенты, которые, либо бесцельно слонялись взад-вперёд, либо общались между собой. Среди пациентов находился персонал больницы: кто-то следил за больными, а кто-то занимался исполнением других обязанностей. В отличие от их отделения, где напрочь отсутствовало понятие личного пространства, и пациенты находились под постоянным присмотром персонала, здесь жизнь кипела и била ключом.

Пройдя примерно половину коридора, они вышли на лестничный марш и поднялись на второй этаж. На втором этаже они прошли по такому же коридору, где пациентами были преимущественно женщины, в самый конец и остановились напротив деревянной двери. На двери висела табличка, на которой было написано, что заведующим специализированной психиатрической лечебницей является – Таунберг Арнольд Исаакович. Прочитав надпись, он отметил, что фамилия и имя заведующего ему знакомы, и он их уже где-то слышал, но не мог вспомнить, где именно.

Медсестра, постучав в дверь, приоткрыла её и сказала:

– Арнольд Исаакович, к вам Савин.

– Да-да, Варенька, спасибо, – послышался, клокочущий старческий голос из-за двери, – я его жду, пусть заходит.

Медсестра отошла в сторону и, приглашающим жестом, указав ему на дверь, сказала:

– Проходите, Савин.

– Благодарю вас, Варенька, – ответил он медсестре, копируя голос Таунберга, – вы свободны.

Санитар, отреагировав на его выходку, толкнул его в спину и прорычал:

– Входи клоун!

Когда он вошёл в кабинет, следом за ним вошёл санитар и встал с ним рядом.

– Антон, – обратился к санитару Таунберг, – будь добр, оставь нас одних.

Санитар, посмотрев на него тяжёлым недружелюбным взглядом, перевёл взгляд на заведующего и сказал:

– Арнольд Исаакович, Алексей и Павел сегодня во время смены рассказывали, что он утром устроил потасовку, стараясь спровоцировать драку с персоналом, может быть, я останусь в целях безопасности.

– Я в курсе утреннего инцидента, Антон, – сказал, каркающим, словно ворон, голосом Таунберг, – мне уже обо всём доложили. Оставь нас одних, если что я тебя позову.

Санитар, вновь бросив на него неприязненно-враждебный взгляд, произнёс:

– Смотри без глупостей, дружок, я за дверью начеку. Понял?

– Да, – ответил он.

Глава 9.

Когда санитар вышел, прикрыв за собой дверь, Таунберг посмотрел на него своими, выцветшими от старости глазами за толстыми линзами роговых очков и сказал, указав ему рукой на свободный стул рядом со своим рабочим столом:

– Здравствуйте, Вячеслав Владимирович, присаживайтесь.

– Здравствуйте, Арнольд Исаакович, благодарю вас, – ответил он на приветствие и сел на предложенный ему стул.

– Я вас слушаю, Вячеслав Владимирович. Что вас интересует или беспокоит?

– Многое! – неопределённо сказал он.

– Очень интересно, – улыбнувшись, сказал Таунберг, – хотелось бы поподробнее. Если вас не затруднит, Вячеслав Владимирович, начните с чего-нибудь. Не суть важно с чего. С любого интересующего или волнующего вас вопроса.

Он знал, что Таунберг, как и любой психолог, сейчас начнёт подстраиваться под пациента, пытаясь вызвать его на откровенную беседу. Делается это для того, чтобы пациент проникся доверием к врачу и начал ему изливать свою душу, наговорив тому кучу всего, из чего потом врач возьмёт то, что его интересует и подладит под нужную ему ситуацию, поставив необходимый ему диагноз. Учитывая это, он решил вести беседу таким образом, чтобы она протекала в дружелюбном доверительном ключе, но без явного преимущества со стороны врача. Для этого ему нужно, как можно чаще задавать Таунбергу неудобные или провокационные вопросы, под предлогом якобы мнения компетентного специалиста, заставив того в итоге проговориться и сказать ему то, что его интересует. А интересовали его в данный момент только два вопроса: как и зачем он оказался в будущем, и какова его дальнейшая судьба в этом учреждении, – и Таунберг мог ответить на один из них.

«Лучше сесть в тюрьму и находиться в одной камере с зэками, – подумал он, смотря, на улыбающегося Таунберга, – чем в этом дурдоме с психами-уголовниками и с санитарами-садистами. В этой дурке даже конченый псих повторно сойдёт с ума. Я здесь вторые сутки, а котелок уже закипает так, что хоть в петлю лезь. Надо выяснить у этого старого пердуна надолго ли я здесь и какова моя дальнейшая судьба?»

Сделав серьёзное выражение лица, он с прищуром посмотрел требовательным взглядом на Таунберга и задал ему вопрос в лоб:

– Арнольд Исаакович, скажите мне, как высококвалифицированный специалист, как светило отечественной психиатрии, я псих?

Таунберг видимо ожидал от него другого вопроса, скорее всего, связанного либо с утренним конфликтом, либо с препаратами, на которые он жаловался медсестре, поэтому на короткий промежуток времени стушевался. Ему было достаточно этого мгновения, чтобы заметить секундное замешательство Таунберга. Он понял, что первым же вопросом попал точно в цель, застав заведующего психиатрической лечебницей врасплох.

– Сказать честно, Вячеслав Владимирович, я не ожидал от вас именно этого вопроса, – откровенно признался Таунберг, мозг которого работал в усиленном режиме, ища подходящий ответ на его вопрос, – поэтому не могу ответить на него категорично. Мне нужно более основательно понаблюдать вас, чтобы поставить вам конкретный диагноз.

«Вот ты и попался, дружочек, – довольно подумал он, – проговорившись, что ты заодно с тем полицейским, который упрятал меня сюда. Судя по твоему ответу, выпускать вы меня отсюда не собираетесь. По крайней мере, в самое ближайшее время. Напротив, у тебя есть конкретная задача – нарисовать мне страшный психический диагноз, который бы подтверждал мою склонность к совершению преступлений. Интересно, какой тяжести? Хоть полицейский и обещал, что не собирается делать из меня душегуба, я ему не верю. Всё это печально. Очень печально».

– Ага, то есть диагноз будет в любом случае, – задал он мгновенно следующий вопрос, не давая Таунбергу перехватить инициативу в беседе, – это лишь вопрос времени? Я вас правильно понял, Арнольд Исаакович, вы точно уверенны в том, что я психически не здоров, но не готовы сказать мне степень моего безумия?

Таунберг, перестав улыбаться, взял со стола карандаш и начал его мять в руках, обдумывая ответ на его новый вопрос. Сделав серьёзное лицо, заведующий посмотрел на него строгим внимательным взглядом и спросил:

– А как бы вы, Вячеслав Владимирович, ответили на ваш вопрос?

– На какой из двух? – спросил он, понимая, что заведующий начинает юлить, уходя от его вопроса.

– На первый, – уточнил Таунберг.

– Да всё очень просто, Арнольд Исаакович, – как можно доброжелательнее улыбнувшись, сказала он, – я, как тот сомневающийся из бородатого анекдота. Рассказать?

– Конечно, Вячеслав Владимирович, потешьте старика, – вновь заулыбавшись, сказал Таунберг, – было бы интересно послушать.

– Так вот! – начал он. – Каждый нормальный человек знает, что дважды два ровняется четырём. Шизофреник железобетонно уверен, что дважды два – это пять. А вот неврастеник согласен с большинством, что дважды два – это четыре, но постоянно сомневается, а почему не пять.

Таунберг рассмеялся, своим клокочущим голосом, более напоминающим карканье вороньих персонажей из советских мультфильмов. Он поддержал заведующего, рассмеявшись с ним за компанию. Со стороны это походило на беседу двух давних друзей, встретившихся после длительной разлуки. Но атмосфера напряжённости висела в воздухе, и он ощущал её всем телом от макушки до кончиков пальцев ног. Таунберг, отсмеявшись, приподнял очки и вытер, якобы выступившие от смеха слёзы на глазах, после чего сказал:

– Надо сказать, Вячеслав Владимирович, я очень давно работаю в сфере психиатрии, поэтому, как и любой специалист, любящий своё дело, которому я посвятил жизнь, стараюсь объять профессию с разных сторон. Юмор не исключение. Но такое слышу впервые, хотя за свою длительную практику, слышал всякое. Обязательно расскажу эту хохму коллегам.

– Ой, Арнольд Исаакович, и не говорите, – демонстративно соглашаясь с Таунбергом, сказал он, – в нашей жизни без юмора никак. А уж в вашей профессии, которая основана на работе с людьми, а это самая тяжёлая и неблагодарная работа, так и вообще без юмора можно с ума сойти.

– Тут вы правы, Вячеслав Владимирович, – согласился Таунберг, – тяжело с вами не согласиться.

– И не надо!

– И не буду!

Они вновь дружно рассмеялись.

– И всё-таки, Вячеслав Владимирович, – после небольшой паузы, вызванной смехом, сказал Таунберг, – отбросим шутки в сторону. Вы не считаете себя психом, но согласны с тем, что у вас имеются некие отклонения от нормы? Я вас правильно понял?

– Да, как и у всех, Арнольд Исаакович! – беззаботным голосом ответил он, давая понять Таунбергу, что в том, что он ему сказал пару минут назад нет ничего необычного и предосудительного. – Как и у всех! У каждого свои тараканы в голове и заскоки – это же не значит, что все кругом психи или неврастеники? Вот вам элементарный пример. Я терпеть не могу алкогольную и табачную продукцию. Мой организм очень болезненно на неё реагирует, поэтому я её практически не употребляю, в отличие от моих знакомых и друзей, для которых это в порядке вещей, как естественная нужда организма. Я для них псих, потому что не вписываюсь в их нормы поведения, а они в свою очередь психи для меня, но это не мешает нам находить точки соприкосновения при общении.

Таунберг, усмехнувшись, сказал:

– Всё верно, Вячеслав Владимирович, каждый человек по своему уникален, и как вы правильно выразились со своими тараканами в голове, но нужно не забывать, что мы живём в социуме. Иногда эти тараканы уж очень не вписываются в общественные нормы поведения социума, нанося его субъектам вред и подвергая опасности их жизнь и здоровье. Понимаете?

– Конечно, я понимаю то, о чём вы говорите, Арнольд Исаакович, и полностью с вами солидарен, – согласился он, демонстративно поддакивая Таунбергу. – Людей, психическое здоровье которых представляет опасность для общества, нужно изолировать, и если того требует ситуация лечить или перевоспитывать. Для этого и существует система правоохранительных органов и специализированные учреждения, как это.

– Верно, Вячеслав Владимирович, именно этим наше учреждение и занимается. Человек, совершивший противоправное деяние, должен понести за него соответствующее наказание, предусмотренное нормативно-правовыми актами. Но мы с вами должны понимать, был ли человек на момент совершения преступления психически здоровым, или же он осуществлял противоправные действия, будучи невменяемым.

– Мне кажется, если человек склонен к совершению преступлений или совершил их, уже можно говорить о том, что у него явные проблемы с психикой. Нет?

– В какой-то степени, вы правы, Вячеслав Владимирович, – согласился Таунберг, – и наша задача, как раз и заключается в том, чтобы определить эту степень.

– Понятно, – улыбнувшись, сказал он. – Меня сюда поместили для того, чтобы вы определили состояние моего психического здоровья, в смысле вменяемость. Верно?

– Всё правильно, Вячеслав Владимирович, очень хорошо, что вы всё понимаете.

«Врёт. На этом можно заканчивать разговор, – подумал он, теряя к беседе интерес, – этот старый лис, так и будет ходить вокруг да около, рассказывая и объясняя то, что даже ребёнку понятно. Он проговорился в самом начале беседы, не ожидав, с чего я начну, но сейчас подстроился под разговор, и навряд ли скажет ещё что-то интересное. Ясно одно. Меня сюда поместили не только для того, чтобы изолировать на время следствия и фальсификации доказательств, но и для того, чтобы сделать психом, оставив здесь надолго. Возможно, даже навсегда.

Вообще история с переживаниями полицейского, что я сбегу – это полная чушь. Ему достаточно было привести меня к следователю, тот бы оформил мне арест и отправил в изолятор временного содержания. Пока бы я сидел в ИВС под присмотром, полицейский подготовил бы все необходимые документы, думаю, что у него всё на мази, для помещения меня в следственный изолятор. Ну, а дальше дело техники, уверен, что у них отработанная схема. Здесь, что-то другое и явно полицейский с этим светилом судебной медицины заодно.

К тому же, чтобы вывести этого старого лиса на чистую воду, нужно продолжать беседу, имея светлую голову, а меня от этих чёртовых препаратов накрывает всё сильнее и сильнее. Ещё чуть и я начну перед ним слюни пускать».

– Вячеслав Владимирович? Вы меня слышите? – позвал его Таунберг. – Вячеслав Владимирович?

– Да-да, – вынырнув из раздумий, отозвался он, – извините, Арнольд Исаакович, до сих пор не могу привыкнуть к действию препаратов. Такое чувство, что вместо мозга, застывающий студень, не приспособленный к умственной деятельности.

Таунберг, сделав серьёзное лицо, сказал:

– Ко мне рано утром заходила, Варвара – это в вашем отделении, – так вот она мне сказала, что вы жаловались на препараты. Я и ждал вас именно с этим вопросом.

– Да, – сказал он, чувствуя, что голова начинает кружиться всё сильнее, а слова Таунберга долетают до него, как будто бы издалека. – Если честно, Арнольд Исаакович, я не понимаю, зачем они мне нужны? Вы ещё не поставили мне точный диагноз, но уже назначили курс, каких-то препаратов, от которых меня постоянно мутит.

На этот раз Таунберг не стал тянуть с ответом, потому что был готов к его вопросу:

– Поймите, Вячеслав Владимирович. В документах, переданных нам, во время вашего поступления из больницы, где вы проходили лечение от воспаления лёгких, указанно, что у вас устойчивая амнезия. Вы ведь не можете пояснить, как оказались на стройплощадке ночью в такой жуткий мороз совершенно голым?

– Нет, – ответил он, понимая, что если расскажет правду, сомнения в том, что он псих отпадут сами собой.

– Помимо этого, – продолжил Таунберг разъяснения, – у полиции есть все основания подозревать вас в совершении противоправных деяний, за которые уголовным кодексом предусмотрено наказание в виде лишения свободы.

– Каких?

– Извините, Вячеслав Владимирович, но я не имею права говорить вам этого. Вы это обсудите с представителем правоохранительных органов, с которым у вас обязательно состоится беседа.

Подумав, он спросил:

– Ну, хорошо, а препараты-то тут причём? Разве нельзя обойтись без них? У меня от них головокружения и тошнота.

– Увы, – разведя руки в стороны, сказал Таунберг, – это побочный эффект. Не переживайте, через несколько дней организм подстроится под препараты, и это пройдёт. Что касается вашего вопроса – можно ли обойтись без них? Отвечаю – нет, нельзя. Вы, Вячеслав Владимирович, подозреваетесь в совершении преступления, а учитывая, выше сказанное, есть основания полагать, что у вас могут быть проблемы с психикой. Вы не единственный в отделении. С вами в палате находятся другие пациенты и персонал, и я не вправе подвергать их опасности.

– Да я вроде бы не буйный, – сказал он, чувствуя, как веки, наливаясь свинцом, начинают потихоньку наползать на глазные яблоки.

– В этом всё и дело, Вячеслав Владимирович, что вроде бы, – многозначительно сказал Таунберг. – Вы здесь всего лишь вторые сутки, а на вас уже поступила жалоба от персонала. Предыдущая смена санитаров пожаловалась, что вы создали конфликтную ситуацию, мешая им исполнять их служебные обязанности. Что вы на это скажете, Вячеслав Владимирович?

Сделав удивлённое лицо, на котором можно было прочесть, что он понятия не имеет, о чём идёт речь, он сказал:

– Понятия не имею, о чём вы, Арнольд Исаакович? Алексей и Павел – это два замечательных человека с добрыми отзывчивыми душами. Разве с такими можно поссориться? При всём желании не получиться.

Таунберг, нахмурившись, сказал строгим голосом:

– Я понимаю, Вячеслав Владимирович, что вы утрируете в данном случае, потому что хорошо знаю вспыльчивый характер Алексея. Но хочу вам сказать, что просто так он конфликтовать ни с кем никогда не будет. Вообще санитары давно работаю в лечебнице и оба на хорошем счету. Как руководитель учреждения я обязан реагировать на подобные происшествия. С санитарами я обязательно проведу разъяснительно-профилактическую беседу, а вот вас я должен наказать за нарушение режима в специальном отделении учреждения. Учитывая то, что вы здесь новенький, на первый раз ограничимся предупреждением, но впредь, я прошу вас, чтобы подобного не повторялось. Вы меня поняли, Вячеслав Владимирович?

– А что с Игорем? – не ответив на вопрос Таунберга, спросил он. – Этот дегене… в смысле санитар, который у вас здесь на хорошем счету, обещал его наказать. Он разве имеет на это право?

Таунберг, нахмурив свои кустистые старческие брови, недовольно произнёс:

– С Игорем всё в порядке. После того, как его вымыли и переодели, ему сделали необходимые процедуры и вернули в палату. А наказать его, как и любого другого пациента, никто не вправе без моего ведома и приказа. Как мне передали, именно из-за него и произошёл конфликт. Это правда?

– Угу, – буркнул он.

Таунберг, вздохнув, сказал:

– Поймите, Вячеслав Владимирович, при лечении пациентов, психическое здоровье которых находится в тяжёлом состоянии, как например, у Игоря, приходится искать к каждому индивидуальный подход, иногда нестандартный. С кем-то нужно грубее, с кем-то нежнее. Кого-то похвалить, кого-то раскритиковать. Это очень сложный и трудоёмкий процесс. Человеку, который никогда не принимал в этом участия, может показаться, что действия персонала не логичны, вредны или даже опасны в отношении пациентов, но это не так.

Посмотрев на Таунберга, как на идиота, несущего откровенную ахинею, он усмехнулся и сказал:

– Ну, если издевательства в отношении пациентов – это методы лечения, а садисты – это лучшие работники, в таком случае мне можно не переживать и спать спокойно, ведь моё психическое здоровье в надёжных и опытных руках.

Вячеслав Владимирович, вы преувеличиваете.

– В чём именно, Арнольд Исаакович? – раздражённо сказал он. – В том, что парень промучился всю ночь, боясь сходить в туалет, и обгадился под утро в постель? Так эти Лёша и Паша, два дегенерата made in Russia, и запретили ему вставать и идти в туалет, пугая наказанием с постановкой в какой-то страшный угол. Страдания больного человека – это и есть ваш передовой прогрессивный метод?

– Вячеслав Владимирович, ещё раз повторяю, что вы преувеличиваете, – скептическим тоном сказал Таунберг. – Я уверен, что всё было не так, как вы здесь обрисовали в жутких тонах. Вы знаете, на почве чего у Игоря развилась шизофрения?

– Нет-нет, Арнольд Исаакович, – подняв руки вверх и, выставив ладони перед Таунбергом, воскликнул он, – увольте! Я не хочу вновь слушать эту жуткую историю.

– Так вы с ней знакомы? – удивлённым голосом сказал Таунберг. – Быстро же вы адаптировались к местным источникам информации. Тогда вы должны знать, что нам приходится добавлять Игорю в еду слабительное, чтобы заставить его сходить в туалет. Поймите, вне зависимости от того разрешали или не разрешали санитары вставать ему ночью в туалет, он всё равно бы продолжал терпеть. У него фобия, он в принципе боится ходить в туалет, как по маленькому, так и по большому. Он отказывался принимать пищу, падая в голодные обмороки, поэтому мы кормили его с ложечки, буквально заталкивая в него еду, чтобы он не умер с голоду. Он больше месяца не ходил в туалет по большому, терпя до слёз из последних сил, от чего у него несколько раз было отравление крови продуктами переработки кишечника. Несколько раз приходилось удалять из анального отверстия ссохшуюся пробку, мешавшую проходу фекалий. Игорь – это наша давняя проблема. Если бы не мы, Вячеслав Владимирович, его вообще уже бы не было на этом свете.

Слушая то, что ему рассказывал Таунберг, он в очередной раз испытал жалость к Игорю, и очень слабое, еле-еле заметное чувство вины перед санитарами, которым приходилось смотреть на весь этот ужас и участвовать в нём почти каждый день. Он вновь с горечью подумал, что лучше бы он находился в обычном СИЗО, чем в этом дурдоме, где каждый день его психическое здоровье всё ближе и ближе подходит к краю бездонной пропасти.

– Извините, Арнольд Исаакович, – сказал он сдавленным голосом, – я не думал, даже не догадывался, что всё может быть настолько серьёзно. Я постараюсь, чтобы такого больше не повторилось.

– Вот и хорошо, Вячеслав Владимирович, что вы осознали то, что были не правы, – наставительным тоном произнёс Таунберг. – При этом со своей стороны я вам обещаю, что ещё раз проведу беседу воспитательного характера со своими подчинёнными.

– Хорошо, – сказал он, понимая, что разговор окончен.

– Раз у вас более нет ко мне вопросов, Вячеслав Владимирович, – вставая, сказал Таунберг, – разрешите мне заняться насущными проблемами этого учреждения и его обитателей. Если вы, конечно, не против?

– Нет-нет, что вы? – сказал он, поднимаясь со стула.

– Не переживайте по поводу препаратов, Вячеслав Владимирович, – сказал напоследок Таунберг, провожая его до двери, – через пару дней действие побочки завершиться, и вы почувствуете себя намного лучше.

– Надеюсь, – сказал он, вымучив на лице улыбку.

Открыв дверь, Таунберг позвал санитара:

– Антон!

Глава 10.

Когда он вышел из кабинета, Таунберг закрыл за ним дверь, подошёл к своему рабочему столу и задумался. Побарабанив, пальцами по поверхности стола, заведующий лечебницей вынырнул из мира ментальных проекций и произнёс вслух:

– Ладно!

Достав из кармана больничного халата сотовый, Таунберг набрал номер и приложил телефон к уху.

– Борис Андреевич, Здравствуйте… А, так вы уже в больнице? Очень хорошо… Да-да, только вышел от меня… Хорошо жду.

Убрав телефон от уха, Таунберг положил его на стол и сел за него. Достав из стола личное дело Савина, он раскрыл его и принялся в нём, что-то писать. Через несколько минут в дверь громко постучали, после чего дверь отворилась, и в кабинет вошёл рослый мужчина в полицейской форме. Таунберг, встав из-за стола, вышел навстречу мужчине.

– Доброе утро, Борис Андреевич, – сказал Таунберг и протянул руку для пожатия, растянув при этом рот в улыбке чуть ли не до ушей. – Рад вас видеть в наших больничных пенатах.

– Здравствуйте, Арнольд Исаакович, – ответил на приветствие полицейский, пожимая руку Таунберг. – Как ваше здоровье?

– Вашими молитвами, Борис Андреевич, – ответил Таунберг, продолжая пожимать руку полицейскому. – А вы как? А то может быть к нам на лечение?

Полицейский рассмеялся, похлопав Таунберга по плечу:

– Приму за честь ваше приглашение, Арнольд Исаакович, сами знаете, что с моей работой можно не только потерять физическое здоровье, но и умом тронуться. Честно говоря, ума не приложу, как вы умудряетесь сохранять такую физическую форму и светлый ум, работая в подобном месте? Вам ведь уже девятый десяток пошёл! Не поделитесь в чём ваш секрет?

Таунберг, польщённый словами полицейского, с достоинством ответил:

– Просто, Борис Андреевич, я занимаюсь своим любимым делом, которому посвятил жизнь. Психиатрия – это моё призвание. Это моя жизнь. Это моё всё.

– Тут я с вами полностью согласен, – разведя руки в стороны, пафосно сказал полицейский, – вряд ли у нас в стране найдётся ещё такой же медицинский светило, как вы?

– Ну, уж и не найдётся? – демонстративно нахмурившись, сказал Таунберг, тем не менее, польщённый комплиментом в свой адрес. – Вы мне льстите, Борис Андреевич, сами знаете, что у нас в стране много прекрасных специалистов. Как ваша семья: жена, дети?

– Спасибо, Арнольд Исаакович, всё хорошо. А как ваша дочь? Я слышал она защитила кандидатскую в столице. Не собирается возвращаться, а то может, заменит отца на его поприще?

– Не думаю, Борис Андреевич, у неё совершенно другое направление. Она занимается психическим здоровьем детей.

– Слава Богу, что не уголовниками, как мы свами.

– Поверьте, Борис Андреевич, этого «добра» там тоже хватает с лихвой. Ну, не мне вам рассказывать

– Это точно, Арнольд Исаакович, и куда только мир катится?

После непродолжительной паузы, Таунберг, спохватившись, сказал виноватым голосом:

– Присаживайтесь, Борис Андреевич, Кофейку?

– Спасибо, Арнольд Исаакович, но кофе у меня уже скоро из ушей полезет. Давайте ка лучше чаю и если можно покрепче.

– Как скажете, Борис Андреевич.

Таунберг подошёл к столу и нажал кнопку на стационарном телефоне:

– Слушаю вас, Арнольд Исаакович? – раздался приятный женский голос.

– Верочка, голубушка, – сказал Таунберг приторно-слащавым голосом, – принеси нам чайку покрепче, ну и что-нибудь к чаю: бутерброды, конфеты или пирожные.

– Хорошо, Арнольд Исаакович.

После того, как Таунберг убрал палец с кнопки и посмотрел на полицейского, тот спросил:

– Вы уже успели, Арнольд Исаакович, пообщаться с Савиным?

– Два раза, – ответил Таунберг. – Один раз вчера во время утреннего осмотра, но так вскользь, и второй раз сегодня, уже более детально. Буквально несколько минут назад его увели в палату.

– Что скажете о нём? Я вас спрашиваю, как специалиста? – спросил полицейский, внимательно смотря на Таунберга.

– Вас интересует его психологический портрет? – уточнил Таунберг.

– Меня интересует всё, Арнольд Исаакович. Психологический портрет, его психическое здоровье, ну и главное, конечно же – можно ли с ним работать?

Таунберг, выдержав паузу, сказал:

– Могу сразу сказать вам с уверенностью, Борис Андреевич, что Савин полностью здоров и вменяем. У него нет никаких патологий и девиаций, связанных с умственной деятельностью головного мозга и нервной системы. Он не псих и не шизофреник.

Полицейский, выслушав Таунберга, сказал разочарованным голосом:

– Жаль, хотя я тоже был такого же мнения, когда провёл с ним беседу в больнице. А что с психологическим портретом?

В этот момент в дверь постучали, после чего она открылась и на пороге показалась молоденькая симпатичная девушка, которая осторожно вкатила в кабинет тележку, накрытую кипельно-белым полотенцем. Полицейский, вскочив с кресла, подбежал к девушке и помог ей.

– Что-нибудь ещё, Арнольд Исаакович? – спросила девушка, бросив заинтересованный взгляд на полицейского.

– Пока нет, Верочка, спасибо, – с улыбкой на лице ответил Таунберг. – если нам с Борисом Андреевичем, что-то понадобиться я тебе сообщу.

– Хорошо, Арнольд Исаакович, – сказала девушка и вышла, аккуратно прикрыв за собой дверь.

Полицейский проводил её жадным хищным взглядом, после чего развернулся в сторону Таунберга, который, подойдя к тележке, аккуратно убрал полотенце. На тележке стоял небольшой заварочник из носика, которого шёл пар, и пара чашек. В одной из вазочек были конфеты, а в другой сахарное печенье. На двух блюдцах лежали дольки лимона, присыпанные сахарным песком и бутерброды.

Таунберг, разлив чай по чашкам, одну из них протянул полицейскому и сказал:

– Угощайтесь, Борис Андреевич, так сказать, чем богата наша бюджетная столовая, тем и рады. Для хороших людей ничего не жалко. Благодаря вам мы и получаем львиную долю дотаций из государственной казны.

– Спасибо, Арнольд Исаакович, – поблагодарил полицейский Таунберга, принимая у того из рук чашку.

Таунберг, взяв свою чашку, аккуратно положил на донышко дольку лимона, после чего налил в неё горячий чай. Сев на кресло рядом с полицейским, он, не торопясь, размешал чай и сделал несколько осторожных глотков, боясь, обжечься. Убрав чашку от губ, Таунберг осторожно поставил её на тележку и обратился к полицейскому, который беспощадно поглощал бутерброды, запивая их чаем:

– Так на чём мы остановились? На психологическом портрете Савина! Ну, про психическое здоровье я вам сказал, с этим всё понятно. Надо отметить, Борис Андреевич, что субъект очень интересный и непростой. Умён, сообразителен. Быстро сходится с людьми разных темпераментов. Легко находит общий язык с собеседником, подстраиваясь, практически под любого оппонента. Обладает тонким чувством юмора, что говорит о наличии хороших интеллектуальных способностях.

Полицейский, жуя бутерброды и запивая их чаем, внимательно, не перебивая, слушал Таунберга, жадно ловя, каждое сказанное им слово.

– Я, знаете ли, Борис Андреевич, не верю современным, да и вообще любым тестам, которые созданы псевдоучёными для определения интеллектуальных способностей человека. Интеллект – это тот же инстинкт, только доведённый до совершенства. И ни одним прибором или тестом нельзя определить в цифровом, либо процентном соотношении степень этого совершенства. Вы уж извините, что я отвлекаюсь от темы.

Полицейский, подняв руки, выставил их ладонями вперёд и сказал:

– Нет-нет, Арнольд Исаакович, не извиняйтесь. Напротив, буду вам признателен, если вы подробно мне всё разжуёте и положите в рот, как вы это всегда делаете. Мне нужно знать об этом человеке всё в самых мельчайших деталях. Так что с его чувством юмора и интеллектуальными способностями.

Отпив чай, Таунберг многозначительно сказал, упиваясь своей значимостью и вниманием со стороны собеседника:

– Понимаете, Борис Андреевич, я определяю степень интеллектуальных способностей человека не по каким-то тестам на iq, как я уже сказал ранее, а двумя способами. Во-первых, я смотрю на то, как быстро человек приспосабливается к окружающей среде или действительности. В этом плане у Савина нет проблем, он уже успел адаптироваться к больничной обстановке: режиму, питанию, пациентам, даже к препаратам, которые мы ему даём, – а это очень сильные транквилизаторы. И это, Борис Андреевич, за сутки! Всего лишь за сутки! Ещё вчера, во время утреннего осмотра он был подавлен, с глазами, в которых читались страх и обречённость, бродил по отделению, не понимая, что происходит. А уже сегодня утром явился ко мне в кабинет и беседовал со мной так, как будто мы с ним сто лет знакомы. Вы можете себе такое представить?

– А второй способ? – спросил полицейский, проигнорировав возмущение Таунберга поведением Савина.

Таунберг, взяв с тележки чашку, сделал внушительный глоток, после чего сказал:

– Второй способ – это чувство юмора у отдельно взятого индивида. У Савина хорошее чувство юмора. Он умеет пошутить и оценить шутку оппонента по достоинству, посмеявшись вместе с ним, если она действительно стоящая. А если ещё учесть тот факт, что он моментально подстраивается под собеседника, он в каждом коллективе быстро найдёт общий язык со всеми, невзирая на возраст, умственные способности и род деятельности. Про таких, Борис Андреевич, говорят, что он «свой в доску».

Полицейский, выслушав Таунберга, потёр пальцами подбородок и спросил:

– А что скажете насчёт его амнезии? Это, правда или он прикидывается, пытаясь ввести нас в заблуждение?

– Думаю, что, правда, иначе бы он всеми возможными способами попытался бы избежать попадания в психиатрическую лечебницу, да ещё и с уголовной специализацией. Зачем ему это, если он адекватный человек со здоровой психикой?

– А если он не чист на руку? – не сдаваясь, предположил полицейский.

– Вы имеете в виду уголовщину? – задал уточняющий вопрос Таунберг.

– Да, – утвердительно ответил полицейский, – например, за ним числится какое-то тяжкое преступление, которое он хочет скрыть подобным образом, посредством амнезии. Мол, уважаемые правоохранительные органы я не виноват, потому что ничего не помню. Как вам такой расклад?

Таунберг, нахмурив брови, сказал:

– Всякое может быть, Борис Андреевич, но мне кажется, что он не из уголовной среды, поэтому вряд ли? Уголовников, как и психов видно сразу. Они выдают себя: повадками, привычками, какими-то, устоявшимися в их среде фразами или выражениями. Здесь же ничего подобного я не заметил.

– Не скажите, Арнольд Исаакович, – с нотками недоверия в голосе возразил полицейский, – во время нашей с ним беседы я обратил внимание на то, что он хорошо ориентируется в уголовно-процессуальных понятиях. Что вы на это скажете?

Таунберг, подумав, сказал:

– Здесь я с вами согласен, Борис Андреевич, что Савину знакомо уголовное право, но поверхностно, хотя надо признать, что выше знаний среднестатистического обывателя, понимание которого не заходит далее осознания того, что уголовщина – это плохо, потому что могут привлечь к ответственности. С одной стороны чувствуется, что он не сидел в местах не столь отдалённых, а с другой, что он не из ваших. Скорее всего, он вырос в семье, где близкие родственники работали в системе правоохранительных органов. Предполагаю, что это был отец, потому что в традиционных семьях, как в нашей стране именно мужчина является главой семьи и оказывает воспитательное влияние на характер детей во время становления их личности. Особенно это влияние сказывается на мальчиках. Именно по этой причине людей, родители которых имели уголовное прошлое, не берут в полицию и другие силовые правоохранительные структуры.

Полицейский, задумавшись, сказал:

– Интересное замечание, Арнольд Исаакович. И знаете, что именно в нём примечательно? То, что этот Савин представился именем другого человека, отец которого был офицером ещё той старой милиции.

– Совпадение, Борис Андреевич, – махнув рукой, сказал Таунберг. – Сами понимаете, что при любом желании идентифицировать этого Савина с тем Савиным, который погиб много лет назад, у нас с вами ничего не получится. Виною всему разные временные отрезки длинною в несколько десятков лет.

– Это понятно, Арнольд Исаакович, – соглашаясь с Таунбергом, сказал полицейский, – но меня постоянно мучает вопрос, почему он назвал именно эту фамилию? Вы как думаете?

– Понимаете, Борис Андреевич, на этот вопрос можно ответить, только зная и понимая, как устроена и функционирует человеческая психика, – начал ответ издалека Таунберг. – Психика человека устроена таким образом, что весь негатив, с которым приходится сталкиваться человеку в повседневной жизни, прячется ею в такие дальние и тёмные уголки нервной системы, что мозг не всегда в состоянии отделить реальность от выдумки, когда они оттуда выбираются при определённых обстоятельствах. Делается это для того, чтобы не травмировать нервную систему человека и не запустить необратимые процессы её разрушения. Я не знаю, каким образом Савин оказался голышом на заброшенной стройке в такой лютый мороз, но думаю, что неспроста. Видимо в жизни человека произошли настолько страшные события, что нервная система посредством психики включила защитную реакцию в виде амнезии, чтобы пробки не перегорели окончательно. Ну, а то, что он назвался именем другого человека – это уже следствие, а не причина. Как говорится, что пришло на ум, то он и выдал.

– Но ведь вы в начале разговора сказали мне, что он психически здоров, – с недоверием сказал полицейский, – а сейчас утверждаете, что у него проблемы с психикой.

Таунберг, улыбнувшись, ответил:

– Вы меня неверно поняли, Борис Андреевич. То, что у Савина имеются проблемы психического плана, в этом нет сомнений. Я вам скажу так, они есть у каждого человека. У каждого! Даже у нас с вами. Элементарный стресс и усталость уже можно потенциально рассматривать, как проблему, связанную с психикой, потому что идёт нагрузка на нервную систему. То есть, когда я вам говорил о психическом здоровье Савина, я имел в виду то, что он не является психом, шизофреником и уж тем более идиотом. Напротив это умный, хитрый и сообразительный человек. Поверьте мне, Борис Андреевич, это крепкий орешек, с которым придётся повозиться.

– Я вас услышал и понял, Арнольд Исаакович, – сказал полицейский, лицо которого вмиг стало задумчивым и усталым, – и хочу, чтобы вы услышали и поняли меня, ведь от этого будет зависеть наше будущее. Вы не против, если я закурю?

– Нет-нет, Борис Андреевич, только у меня к вам будет небольшая просьба. Не сочтите за грубость, но не могли бы вы отойти к окну и приоткрыть его, мне категорически противопоказан никотин.

– Извините, Арнольд Исаакович, – оправдываясь, сказал полицейский, – я забыл, что у вас слабое сердце. Просто с этой работой нервы ни к чёрту. Может и правда полежать у вас в стационаре с недельку, попить каких-нибудь седативных препаратов?

– Ничего страшного, – доброжелательным тоном сказал Таунберг, улыбнувшись полицейскому, – я не против того, чтобы вы закурили.

– Уверены? – с сомнением спросил полицейский.

– Конечно, Борис Андреевич, курите на здоровье, как бы парадоксально это не звучало.

      Полицейский, встав из кресла, подошёл к окну, немного приоткрыл створку и закурил. Глубоко затянувшись, он выпустил через щель сизую струю дыма и сказал:

– В этот раз, Арнольд Исаакович, всё очень серьёзно и ошибиться нам с вами нельзя ни в коем случае. От того, как мы с вами сработаем, будет зависеть моё повышение по службе и финансовое благополучие вашего учреждения. У нас есть серия, взаимосвязанных друг с другом убийств, характер совершения которых говорит о том, что совершил их человек с явными отклонениями в психике. Сумасшедшим одним словом. Учитывая то, что вы мне сейчас рассказали о Савине, охарактеризовав его, как специалист со всех, интересующих меня сторон, я, честно говоря, Арнольд Исаакович, в больших сомнениях.

– В чём именно вы сомневаетесь, Борис Андреевич? – спросил с вызовом Таунберг, готовый ответить на любой вопрос полицейского.

Полицейский, глубоко затянувшись в очередной раз, выдохнул дым и сказал:

– Я сомневаюсь в том, Арнольд Исаакович, сможем ли мы подготовить Савина к тому, чтобы всё прошло, как по нотам. Вы ведь понимаете, что там будут и очные ставки, и следственные эксперименты, и судебные экспертизы и многое другое. Вдруг он с самого начала заартачится, либо, согласившись, в последний момент всё испортит, включив задний ход. Повторяю, дело очень серьёзное, и я боюсь подумать, что с нами будет, если что-то пойдёт не так. Вот поэтому, Арнольд Исаакович, я в сомнениях, а стоит ли рисковать? Стоит ли игра свеч?

Таунберг, внимательно выслушав полицейского, сделал предельно серьёзное лицо и сказал:

– Понимаю ваши опасения, Борис Андреевич. Понимаю, что ставки, безусловно, велики, но думаю, даже уверен, что рисковать стоит. Савин – это серьёзный соперник, с которым, как я уже говорил, придётся повозиться, но и мы с вами не пальцем деланные. Извините, за столь грубое выражение.

Полицейский, резко нахмурив брови, нервно затушил окурок и достал ещё одну сигарету. Размяв её пальцами, он закурил и после глубокой затяжки, выпустив мощную струю дыма, сказал:

– Мне бы вашу уверенность, Арнольд Исаакович. Сами знаете, какое сейчас неспокойное тяжёлое время. Кругом сплошные аудиты, бесконечные проверки. Вздохнуть спокойно не дают, не то чтобы работать. Уже даже ввели проверки после проверок, в отношении самих проверяющих. Вы не представляете, как я от всего этого устал?

Таунберг, усмехнувшись, сказал:

– Представляю, Борис Андреевич, потому что сам принимаю проверки с Минздрава уже даже не раз в квартал, а каждый месяц. А вы сами знаете, как бы вы не были готовы к этой проверке, всё равно эти министерские бездельники найдут к чему придраться, поэтому приходится всю эту ораву кормить, поить и ублажать.

Полицейский, выкурив вторую сигарету в несколько глубоких затяжек, прикрыл окно и сел в кресло. Разлив чай по чашкам, он прополоскал рот после табака и сказал:

– Вот-вот, Арнольд Исаакович, вы меня прекрасно понимаете. А с появлением этого Савина и перспективой продвинуться по служебной лестнице я совершенно перестал спать и есть. Нервы вообще ни к чёрту! Что делать, Арнольд Исаакович? Спрашиваю у вас совета, как у более опытного, умудрённого жизнью человека, а так же, как у высококвалифицированного специалиста.

Полицейский замолчал, смотря на заведующего больницей глазами, в которых читались мольба и просьба о помощи. Таунберг в свою очередь, польщённый словами полицейского, приосанился для пущей значимости и наставительным голосом с нотками отеческого снисхождения сказал:

– Думаю, Борис Андреевич, что вы зря терзаете свою нервную систему. Поймите, что главное для нас с вами – подавить волю Савина, указав ему, где его место. Мы это сделаем благодаря сильнейшим транквилизаторам, которые ему начнут давать с завтрашнего дня. Эти препараты превратят его в овоща, практически не способного вообще ни к какой самостоятельности и серьёзной умственной деятельности. Одни примитивные животные инстинкты и простейшие алгоритмы.

– А если это не поможет? – спросил полицейский.

Таунберг, брезгливо поморщившись, после слов полицейского, который посмел усомниться в его словах, жёстко сказал:

– Подавление воли – это только первый этап, Борис Андреевич, который займёт несколько дней. Скажем так, этот этап будет подготовкой.

– А что дальше? – с жадным интересом спросил полицейский.

Таунберг, проигнорировав вопрос полицейского, встал и подошёл к столу. Сняв трубку стационарного рабочего телефона, он нажал кнопку и приложил трубку к уху:

– Минуточку, Борис Андреевич, – сказал Таунберг. – Алло? Варенька? Зайдите, пожалуйста, ко мне в кабинет. Жду.

Положив трубку, Таунберг посмотрел на полицейского и в хищной улыбке оскалил рот, обнажив съеденные временем и пожелтевшие от старости зубные пеньки, после чего злобным голосом сказал:

– А далее мы его сломаем, и я уже знаю как. Он сам сегодня утром пришёл ко мне в кабинет и подсказал, каким образом нам это сделать.

– Очень интересно, Арнольд Исаакович! – жадно сказал полицейский, облизнув зубы в сладостном предвкушении того, что ему поведает заведующий больницей. – Поделитесь со мной своим планом?!

– Безусловно! – сказал Таунберг и придвинулся поближе к полицейскому.

В этот момент в дверь еле заметно постучали, после чего она приоткрылась, и в кабинет протиснулось миловидное личико молоденькой медсестры специального корпуса психбольницы.

– Вызывали, Арнольд Исаакович? – пропищала медсестра тоненьким голоском.

– Варенька, голубушка, – сказал Таунберг слащаво-приторным голосом, – с завтрашнего утра начинайте давать Савину другие препараты. Рецепт я прописал в его медицинской карточке. Держите.

Медсестра взяла из рук Таунберга документы и сказала:

– Хорошо, Арнольд Исаакович, что-то ещё?

– Нет, Варенька, – улыбнувшись, сказал Таунберг, – вы свободны.

Медсестра, бросив быстрый взгляд на полицейского, который пожирал её стройное тело жадным хищным взглядом, развернулась и вышла из кабинета, осторожно притворив за собой дверь. Полицейский проводил медсестру глазами, в которых читалось дикое желание, жадно и глубоко вдохнул запах её духов, после чего повернулся в сторону Таунберга и сказал:

– Арнольд Исаакович, вы прямо ближневосточный султан, собравший вокруг себя, прекрасный цветущий горем.

– Не о том думаете, Борис Андреевич. Первым делом самолёты, ну а девушки потом, – рассмеявшись, сказал Таунберг, вспомнив слова старой советской песенки. – Сначала сделаем дело, а затем пустимся во все тяжкие.

– Согласен! – рассмеявшись, сказал полицейский.

Когда заведующий психбольницей закончил изложение своего плана, полицейский в восторге произнёс:

– Арнольд Исаакович, вы самый страшный человек, которого я встречал в жизни. Ваш план – это сущий ад. Такого не выдержит ни один человек, какой бы устойчивой не была его психика, и как бы он не был мотивирован.

– Польщён, Борис Андреевич!

Таунберг и полицейский, посмотрев друг на друга, довольно и звонко рассмеялись.

Глава 11.

Выйдя от заведующего, он прошествовал с санитаром, который ревностно следил за каждым его движением обратно в палату. Пройдя процедуру осмотра при входе в специальный корпус больницы, где проходили лечение, а по сути, отбывание срока пациенты с уголовным прошлым, он вошёл в палату. Войдя, он увидел Игоря и сразу же подошёл к нему.

– Игорь, ты как? – спросил он, положив руку Игорю на плечо.

Игорь не видел, как он вошёл в палату, поэтому при его прикосновении от неожиданности вздрогнул и поднял на него испуганный взгляд.

– Не бойся, я тебя не обижу, – сказал он дружелюбно, попытавшись при этом, улыбнуться.

Действие препаратов с каждой минутой усиливалось, и каждое движение и слово давались ему с большим трудом и неохотой. Хотелось просто лечь там, где стоишь, закрыть глаза и забыться долгим беспечным сном. Но как только он закрывал глаза, перед опущенными веками мгновенно вспыхивали и мелькали огни, а голова начинала кружиться так, как будто бы он вращался на карусели со скоростью, с которой планеты летят в космическом пространстве вокруг Солнца. После чего к горлу моментально подступала тошнота.

– Всё хорошо, – тихим голосом сказал Игорь, стараясь не смотреть ему в глаза.

– Они тебя мучили?

– Нет, – сказал Игорь, стараясь не смотреть ему в глаза.

– Точно? – переспросил он с недоверием. – Если они били тебя, или ещё как-то издевались над тобой, говори, не бойся. Я пожалуюсь на них заведующему больницей, и он их накажет.

Игорь бросил на него испуганный взгляд и с мольбой в голосе сказал:

– Не надо! Прошу тебя, не говори ничего врачу! Пожалуйста, не надо!

– Почему? – с удивлением спросил он.

– Он плохой! Он такой же, как они! Он скажет им, и они поставят меня в угол! – сказал Игорь, чуть ли не плача. – Пожалуйста, не говори ему ничего!

– Пойми, Игорь, они так и будут издеваться над тобой, – сказал он, стараясь убедить Игоря в своей правоте. – Единственный человек в этом учреждении, который может прекратить это безобразие – заведующий больницей. Если мы ему пожалуемся на санитаров, он накажет их и возможно переведёт в другое отделение, и тогда тебя никто не будет мучать.

Игорь, резко встав с кровати, схватил его руками за одежду и заорал на всю палату:

– Нет! Я прошу тебя, пожалуйста, не говори ему ничего! Я умоляю тебя, не говори ничего! Он плохой! Он такой же, как они! Они поставят нас в угол!

Переживая, что Игоря могут услышать санитары или медсестра, он попытался убрать его руки и как можно спокойным голосом сказал:

– Игорь, пожалуйста, успокойся, я ничего никому не буду говорить.

Но Игорь и не собирался успокаиваться. Напротив, он, вцепившись в него, как клещ в свою жертву, заорал с такой силой, что с потолка чуть не посыпалась побелка.

– Ты врёшь! Врёшь! Ты плохой! Ты такой же, как они! Что вам всем от меня нужно?! Что я вам сделал?! Оставьте меня в покое?! Оставьте меня?!

– Игорь, успокойся, – растерявшись, сказал он, не ожидая от Игоря подобной реакции. – Я обещаю, что ничего никому не скажу.

Игорь, отпустив его, зажал ладонями уши и стал истерически орать, как он это делал в прошлые разы. Понимая, что у Игоря истерика, и он не сможет его успокоить без помощи санитаров или медсестры, он повернулся в сторону выхода из палаты и закричал:

– Позовите санитаров!

Через пару секунд после его крика в палату вбежали санитары и скрутили Игоря, который не переставал орать, плача при этом крокодильими слезами. Вслед за санитарами вбежала медсестра и сделала Игорю укол. Тело Игоря обмякло, и санитары уложили его на кровать. После этого один из санитаров, которого Таунберг называл Антоном, подошёл к нему и грубым требовательным голосом задал ему вопрос:

– Что ты сделал?

– Ничего, – растерянным голосом ответил он. – Я ничего не делал.

– Тогда почему он орёт, что ты плохой? – задал следующий вопрос санитар, кивнув головой в сторону Игоря, который, успокоившись, размерено сопел в две дырки. – Что ты ему сказал?

Санитар подошёл к нему вплотную и схватил его за ворот больничной одежды. Чувствуя, что дело пахнет жаренным, и у него могут быть серьёзные проблемы, ведь с момента его конфликта с санитарами предыдущей смены прошло не больше часа, он поднял руки к верху и сказал:

– Спокойно-спокойно, я говорю правду! Я ничего ему не сделал и не сказал плохого! Ты сам знаешь, что я только вошёл в палату!

– Ты хочешь сказать, что он просто так от нечего делать взбесился и стал орать, что ты плохой? – спросил санитар, сверля его тяжёлым подозрительным взглядом. – За идиота меня держишь?

– Нет, – сказал он, не зная, что ответить санитару.

– Олег, – развернулся санитар, обратившись к своему напарнику, – принеси смирительную рубашку, чувствую, что без неё разговор у нас не получится.

– Стойте-стойте, ребята! – чуть ли не заорал он, понимая, что санитар не шутит. – Я говорю вам правду! Я зашёл в палату, буквально несколько минут назад. Подошёл к нему и просто поинтересовался, как у него дела! Всё!

Второй санитар, которого Антон назвал Олегом, посмотрев на него подозрительным взглядом, недоверчиво сказал:

– И ты хочешь, что бы мы в это поверили? Мы знаем этого психа не первый год, просто так орать и плакать он не будет, если его кто-то не напугает. Ты знаешь, что бывает с пациентами, которые ведут себя агрессивно по отношению к другим обитателям больницы? Сейчас ты это узнаешь!

После этих слов Олег вышел из палаты, и он мгновенно осознал, что санитары не шутят и один из них пошёл за смирительной рубашкой.

– Ребята, не надо! – обеспокоенным голосом сказал он. – Вы же знаете от предыдущей смены, что Игорь обгадился под утро, поэтому они кричали на него и обещали наказать! Затем его, куда-то вывели из палаты, а меня по моей просьбе отвели к заведующему больницей! Когда я вернулся от Арнольда Исааковича, я увидел Игоря в палате и подошёл к нему, чтобы узнать у него, как его дела! Всё! Я говорю правду!

Антон, не веря ни единому слову, сказанному им, продолжал прожигать его тяжёлым подозрительным взглядом. В этот момент к ним подошёл Семён, который стоял до этого в стороне и молча наблюдал за тем, что происходит в палате. Подойдя, Семён, чтобы не разозлить санитара, осторожно сказал:

– Он говорит правду.

– Тебе, что здесь надо? – грубо спросил Семёна санитар, продолжая держать его за ворот одежды. – Тоже хочешь в смирительную рубашку? Легко! Сейчас организуем.

– Нет-нет, – поспешно сказал Семён.

– Тогда не лезь не в своё дело, без твоей помощи разберёмся, кто здесь, в чём виноват, и кто говорит правду, а кто врёт.

Попятившись назад, Семён поднял руки ладонями вверх, заискивающе улыбнулся и сказал примирительным тоном:

– Всё-всё, я понял, уже ухожу.

В палату вошёл Олег, неся в руках смирительную рубашку. Подойдя к ним, он расправил одежду для буйных психов и сказал ему грубым требовательным тоном:

– Выставил руки вперёд!

– Ребят, не надо, я ведь не сделал ничего плохого, – сказал он обречённым голосом, глубоко в душе надеясь на то, что санитары, пожурив его, отстанут от него.

– Если не выставишь руки, скрутим и натянем рубашку силком, – злым голосом сказал санитар, ткнув одёжу ему в лицо.

Осознав, что ему не миновать неизбежного, он обречённо выставил руки вперёд. Санитары, набросив ему на руки смирительную рубашку, туго затянули специальные шнурки на спине. Он ощутил, как верхнюю часть тела, словно бы вставили в тиски и сжали их с огромной силой. После этого санитары уложили его на койку и пристегнули ремнями к ней.

– Вот так, дружок, – сказал санитар, похлопав его по плечу, – спокойно полежишь и вкрадчиво подумаешь о своём безобразном поведении.

«Сволочи! – злобно подумал он про себя. – А я себя уже убедил в том, что если меня каждую минуту не обзывают уродом и не заталкивают в рот столовские помои, значит можно немного расслабиться. Санитары этой смены, хоть и не имеют ярко выраженных садистских наклонностей, как два дегенеративных увальня из предыдущей, но так же, как и те озлоблены на всё, что движется и шевелится в этих стенах. Я для них не просто объект их служебных и должностных обязанностей, за которые они получают денежное вознаграждение. Я для них самый настоящий враг: как неизлечимая болезнь для врачей, как опасный преступник для правоохранителей, как чужеродный захватчик для военных.

Нельзя расслабляться ни на минуту, а главное, как можно меньше контактировать с психами. Я, словно мать Тереза переживал за этого Игоря, ввязался из-за него в конфликт с санитарами, а учитывая то, как здесь относятся к пациентам, я уверен, что мне это ещё аукнется. А этот, срущийся под себя придурок, подставил меня, и плевать, что у него было тяжёлое детство, из-за которого он сошёл с ума. Теперь у меня будет тяжёлая зрелость, из-за которой сойду с ума я, и возможно, сам начну сраться под себя. Второй день в этой клоаке, а приключений уже столько, что хоть жопой жуй».

В палату вошла медсестра, неся в руках какие-то медицинские приспособления. Он обратил внимание, что это были скрученные гибкие трубки, чем-то похожие на трубки от капельницы. Забеспокоившись, что медсестра появилась неспроста, а скорее всего по его душу, он нервно заёрзал на кровати, следя за ней пристальным взглядом.

Медсестра подошла к нему и положила медицинский поднос на тумбочку. Взяв с подноса скрученные трубки, медсестра принялась демонстративно их расправлять. Когда она, расправив систему, подсоединила к ней мягкую пластиковую ёмкость, похожую на ту, в которую производится забор крови, он с волнением спросил:

– Что это такое?

– Катетер, – безразличным голосом ответила медсестра.

У него в голове мелькнула страшная мысль, от которой он почувствовал, как ледяной ужас начал заползать ему под кожу, сковывая внутренности лютым холодом. Отогнав эту мысль, он облизал, в мгновение пересохшие губы, ощутив, как кончик языка прошёл по ним, словно наждак по металлу.

– Вы хотите поставить мне капельницу? – взволновано произнёс он.

– Нет, – спокойным тоном ответила медсестра.

Чувствуя, как от железобетонного спокойствия и безразличия медсестры в совокупности с её односложными ответами и непонятными ему манипуляциями раздражение и злоба начинают нарастать в нём с каждой секундой всё сильнее, он раздражённо сказал:

– Что вы собираетесь делать? Взять у меня кровь на анализ?

– Нет, – вновь спокойным и безразличным голосом односложно ответила медсестра, надевая на концы трубок какие-то пластиковые приспособления, о назначении которых он непросто страшился думать, а боялся даже предположить.

Этот ответ медсестры стал последней каплей терпения в огромном океане гнева, бушевавшем в его нервной системе с неистовой силой. Чувствуя, что напряжение нарастает в нём с геометрической прогрессией, подойдя к критическому уровню, он более не в состоянии себя сдерживать, посмотрел на медсестру, налитыми кровью глазами, в которых стояла лютая ненависть и что было сил, заорал.

– А какого хрена ты тогда делаешь мать твою кукла с приклеенными ресницами?! Почему я должен из тебя клещами вырывать то, что ты и так обязана мне сказать?!

Медсестра, видимо уже привыкшая к подобному поведению со стороны пациентов, даже не обратила внимания на его крики и оскорбления. Бросив в сторону санитаров беглый взгляд, она взяла с подноса ампулу, разломила её и принялась медленно набирать её содержимое в шприц. Санитары, как охотники во время травли зверя, принялись обходить его койку с разных сторон.

– Сволочи! – заорал он, понимая, что ему сейчас введут успокоительное, и он отключится на неопределённый срок. – Зачем вы это делаете?! Вам доставляет удовольствие смотреть на то, как мучается другой человек?! Я же вам русским языком сказал, что ничего не говорил и не делал этому, срущемуся под себя идиоту! Откуда я знаю, что у него в башке, и почему он назвал меня плохим?!

Один из санитаров, схватив его за ноги, крепко прижал их к койке, чтобы он не мог брыкать ими. Хоть ремни и были крепко стянуты, всё равно у него была небольшая возможность двигаться. Второй, сжав его челюсти до невыносимой боли, отвёл его голову в сторону и навалился на него своим многопудовым весом, вжав его верхнюю часть тела в койку, словно мощный гидравлический пресс, расплющенный кусок металла.

– Шволащи! – с лютой ненавистью прошипел он сквозь узкую щель губ.

Он почувствовал, как ему спустили штаны и оголили пах. Затем он ощутил в воздухе резкий запах спирта и почувствовал неприятный холодок в области своего мужского достоинства, от которого по телу побежали мурашки.

– Р-р-р! – зарычал он, вмиг осознав, для чего медсестре понадобился катетер и что это за пластиковая ёмкость, в которую будет собираться содержимое его мочевого пузыря, пока он будет находиться в отключке. – Шуки! Шволащи!

Когда медсестра, обработав головку его полового члена спиртом, ввела ему в уретру катетер, он, ощутив резкую боль и унижение от собственного бессилия, понял, что медперсонал больницы делает это специально, чтобы насладиться его мучениями и уничижением. Ведь они могли это спокойно сделать в момент, когда бы он находился в отключке, но они это делают сейчас, наслаждаясь его истерикой, сопротивлением, бессилием. Упиваясь своей силой и властью.

«Они все садисты! – мелькнула у него мысль в голове.– Все до единого! Это больные люди, потому что нормальный человек, никогда не будет работать в таком ужасном месте! Я понимаю, что кто-то должен выполнять эту грязную работу! Но единственное, чем эти садисты отличаются от психов и уголовников в этом дурдоме, так это тем, что последние сорвались, преступив красную линию, а эти до сих пор держаться! Интересно насколько хватит меня, думаю, что ненадолго!»

Закончив с катетером, медсестра сделала ему укол успокоительного, и он мгновенно ощутил, как перед глазами всё поплыло, а голова закружилась со скоростью волчка. Последнее, что он услышал, перед самой отключкой: слова одного из санитаров, пожелавшего ему спокойной ночи и весёлый смех его коллег.

Глава 12.

Вынырнув из сна, он резко открыл глаза. Зрачки глазных яблок, зафиксировав изображение перед собой, передали по сложной цепочке нервных связей сигналы в мозг, который мгновенно расшифровал полученную информацию и выдал готовый результат. Тьма! Вокруг было темно, хоть глаза коли. Он постарался осторожно пошевелиться и с удивлением для себя отметил, что делает это легко. Ремней и смирительной рубашки не было. Вспомнив про катетер, он осторожно потрогал руками пах и с удовольствием отметил, что его тоже нет.

Видимо, санитары убрали всё, после того, как он отключился. Отбросив одеяло, он сел на кровати и спустил ноги на пол. Положив локти на колени, он опустил лицо в ладони и замер, стараясь прийти в себя после того, что ему пришлось пережить утром. Он ощутил, как в дальних уголках его сознания начинает рождаться неприятное ощущение дискомфорта. Ещё не понимая, с чем это связано, он поднял голову и всмотрелся в темноту. По мере того, как его мозг, выйдя из автономного режима, понемногу возвращался к действительности, он почувствовал, как ощущение дискомфорта потихоньку начинает перетекать в устойчивое состояние тревоги.

Он с усилием напряг извилины головного мозга, стараясь заставить серое вещество соображать и думать более интенсивно и продуктивно. Просидев так около минуты, он сообразил, что его беспокоит и откуда эти ощущения дискомфорта и тревоги. Как известно – самая лучшая связь у головного мозга с той точкой человеческого тела, которая находится ниже спины, особенно у детей. Через эту точку, которую именуют «пятой», информация, минуя все препятствия и фильтры, напрямую моментально попадает в мозг.

Кровать! Всё дело в ней. Он ощутил задницей, что сидит не на привычной ему больничной панцирной койке, которая прогибалась и противно скрипела под весом его тела, а на добротной кровати с удобной жёсткой поверхностью. Проведя по поверхности кровати рукой, он отметил, что простынь мягкая и нежная на ощупь, в то время, как в больнице простыни после санитарной обработки жёсткие и хрустящие. Нащупав подушку, он взял её в руки и помял. В отличие от больничного безобразия набитого старой, свалявшейся ватой, которое ему приходилось скручивать в три погибели, чтобы голова ощутила, хоть что-то под собой, эта подушка была приятной на ощупь и по ощущениям принимала форму поверхности, к которой прикасалась.

Львиная доля информации, поступающей к человеку, из так называемого внешнего мира, фиксируется зрением. И не только потому, что глаза ближе всего расположены к мозгу, и соответственно соединены с ним на прямую. Всё дело в том, что понятия человека об окружающем его мире строятся в первую очередь на образах. Человек сначала присматривается, а затем уже начинает более детальное знакомство и изучение. Когда зрение по каким-то причинам не может фиксировать информацию извне, организм компенсирует это остальными четырьмя чувствами.

В кромешной темноте его слух и обоняние усилились в разы. Принюхавшись, он уловил, что в помещении, а он уже начал сомневаться в том, что находится в больничной палате, нет привычных ему запахов, свойственных таким учреждениям. Напротив, пахло чем-то очень приятным, напоминающем женскую косметику, которой пользовалась его жена перед сном. Различные крема и масла для всевозможных подтяжек, утяжек, разглажек и так далее. Данные запахи у него ассоциировались с домашним уютом и нежностью. Глубоко втянув воздух, который ворвался в его ноздри, словно газ в печные сопла, раздражая слизистую носа, он окончательно понял, что находится не в палате и даже не в больнице.

В этот момент он ощутил, что рядом с ним, кто-то находится. Прислушавшись, он различил в пространстве размеренное спокойное дыхание, как у крепко спящего человека. Не веря своим ушам и головному мозгу, которые недвусмысленно дали ему понять, что на соседней половине кровати рядом с ним лежит человек, он протянул руки в его сторону. Руки коснулись тела, укрытого одеялом. Аккуратно убрав одеяло, он ощутил, как его ладони прикоснулись к нежной тёплой коже. Базовый инстинкт продолжения рода, заложенный в сущность человека природой, моментально перекрыл всю деятельность головного мозга, и он ощутил страстное желание обладать этим нежным и тёплым существом, тихо сопевшим рядом с ним.

Не отдавая отчёт своим действиям, забыв обо всём на свете, полностью доверившись примитивным алгоритмам, которые по привычке всё делали за него, он запустил руку под ночную рубашку и сжал упругую плоть голых ягодиц. Желание стало ещё сильнее. Он ощутил его мощь всем телом, которое в секунды, собрав всю кровь в организме, погнало её в чресла. Чуть не задохнувшись, от переполнявшей его страсти, он раскрыл рот и задышал глубоко и часто. Продолжая одной рукой, сжимать ягодицы, он, облокотившись на другую руку, засунул её под подушку, на которой покоилась женская голова, после чего прильнул к женскому телу. Ему хотелось схватить его и удушить в объятиях, а затем, подмяв под себя, жёстко и грубо овладеть им, но еле-еле пересилив себя, он осторожно поцеловал её в плечо.

– М-м-м… – тихо застонала она, недовольная тем, что её разбудили, после чего нехотя развернулась в его сторону.

Чувствуя, как его всего трясёт от страсти и желания, он более не в состоянии сдерживаться, вскочил, развёл её ноги в стороны и навис над ней, как исполинский утёс над рекой. Запустив обе руки под ночную рубашку, он высоко задрал её, оголив грудь, после чего обхватил ладонями оба полушария, аккуратно сжав соски кончиками пальцев. Она томно застонала и обхватила руками его шею, стараясь притянуть его к себе. Он, поддавшись её желанию, прильнул к ней всем телом и, найдя в темноте её губы, жадно впился в них, как пиявка в свою жертву.

Через несколько минут, тяжело дыша, он обнял её тело и поднял, крепко прижав к себе. Завалившись на спину, он притянул её к себе и ощутил, как копна густых волос водопадом упала на его лицо. Глубоко вдохнув запах её волос, он убрал их и вновь впился ей в губы. Он заметил, как она, подстроившись под него, поймала его ритм и начала двигаться в такт с ним. Он ощутил её страстное желание каждой клеточкой своего тела и каждым нервным окончанием своей нервной системы. Слившись воедино, они, словно один большой организм, начали действовать в унисон, помогая друг другу, и дополняя друг друга.

Чувствуя приближение кульминационного момента, он, зарычав, от переполнявших его чувств, грубо схватил её за ягодицы, и что было сил, прижал к её себе. Когда всё завершилось, она в бессилии прильнула к нему, и он нежно обнял её хрупкое стройное тело. Когда она положила голову ему на грудь, он, ощутив её интенсивное дыхание на своей коже, и принялся нежно гладить её по голове, аккуратно расправляя волосы.

– Слава, какой же ты у меня ненасытный, – томным голосом сказал она, после того, как её дыхание немного успокоилось и выровнялось. – Вчера перед сном ты такое вытворял, что я даже не помню, как заснула. И всё тебе мало.

Его словно бы ударило током, когда он услышал её голос. Голос человека, который если и не сломал ему жизнь, с себя он никогда не снимал главной ответственности, но частично поспособствовал этому. Оттолкнув её тело от себя, он вскочил с кровати, как ужаленный и попятился в сторону.

– Слава, что с тобой? – испуганно спросила она, не ожидав от него подобной реакции на свои слова.

«Это, наверное, сон?! – подумал он испуганно, продолжая стоять в темноте посреди комнаты, как он понял спальни. – Мне укололи какую-то дрянь, и я, отключившись, вижу сон, потому что её не может быть здесь! Кто угодно, но только не она! Господи, что же происходит?! Когда же всему этому кошмару наступит конец?!»

– Слава, что с тобой, почему ты молчишь? – задала она повторный вопрос, обеспокоенным голосом.

Он молчал, не зная, что ей ответить, стараясь всеми силами, понять, что происходит, и как он и она оказались вместе в этом помещении, да ещё и в одной кровати. В темноте со стороны кровати раздался шорох, а далее небольшой ночник, стоявший на тумбочке около кровати, тускло вспыхнул и осветил спальню слабым светом. Тем не менее, ему пришлось сощуриться и выставить перед собой руки, чтобы прикрыть глаза, которые ещё не успели привыкнуть к свету.

– Слава, что с тобой? Тебе не понравилось? – вновь спросила она обеспокоенным голосом.

Когда его глаза привыкли к тусклому свету ночника, он, перестав, щуриться, убрал руки и посмотрел на неё. В глубине души у него теплилась надежда, что он ошибается, но сейчас в тусклом свете ночника, он отчётливо увидел её лицо. Он не ошибся, сразу же узнав её голос.

– Где я? – спросил он, смотря на неё, словно волк на ягнёнка.

– Как где, Слава? – удивлённо спросила она, смотря на него испуганными глазами. – В спальне?

– Я и без тебя вижу, что в спальне, – с сильным раздражением сказал он. – Какого хрена я здесь делаю?

Он видел, как забегали из стороны в сторону её глаза после его вопроса. Взволнованным голосом он сказал:

– Слава, я не понимаю твой вопрос?

– Что ты мать твою не понимаешь? – повышая голос, прорычал он. – Какого хрена я делаю в этой спальне? Как я здесь оказался?

– Слава, ты здесь живёшь, – удивлённым голосом ответила она. – Это твой дом и твоя спальня. Ты в ней каждую ночь спишь.

С трудом проглотив подступивший к горлу ком, он сказал, сдавленным голосом:

– Так хорошо. Если этой мой дом и моя спальня, в которой я сплю… какого тогда рожна здесь делаешь ты?

Смотря на него испуганными глазами, в которых без труда можно было увидеть непонимание происходящего, она сказала:

– Как это что? Я… я тебя… я тебя не понимаю, Слава? Это наша с тобой квартира, в которой мы вместе с тобой живём. Это наша спальня, наша кровать, в которой мы вместе спим. Что происходит, Слава? Что случилось?

Проигнорировав её вопросы, он спросил:

– И как давно мы с тобой живём? Напомни, пожалуйста, а то я, что-то запамятовал.

– Да уже скоро пятнадцать лет будет, как мы с тобой живём вместе, – ответила она таким голосом, по которому он должен был понять, что говорит она очевидные вещи, – тринадцать из которых в законном браке.

– Что?! – удивлённо спросил он. – Мы женаты?!

– Ну, конечно, Слава!

– Этого не может быть. Я в это не верю, – произнёс он, чувствуя, как от волнения ноги вмиг стали ватными. – Это какой-то бред. Я сплю. Мне всё это снится. Всё хватит. Я хочу проснуться. Хватит.

Она, видя, что он действительно не верит ни одному слову, сказанному ей, встала с кровати и быстро подошла к комоду, стоящему в комнате рядом с небольшим односекционным шкафом. Сев на корточки перед комодом, она открыла дверцы и, порывшись в нём, что-то достала. Он всё это время пристально следил за ней, не проронив ни единого слова. Встав, она подошла к нему и протянула ему какой-то альбом.

– Что это? – спросил он, не торопясь брать то, что она ему протягивала.

– Доказательство того, Слава, что мы с тобой муж и жена, – ответила она, держа перед ним альбом.

Осторожно взяв у неё из рук альбом, он отошёл на пару шагов в сторону и открыл его. То, что он увидел на первой странице, не просто повергло его в шок, а заставило его волосы на затылке шевелиться. Альбом оказался свадебным, на первой странице которого он стоял в костюме, а она в свадебном платье. Он, обняв её за талию одной рукой, другой придерживал свадебный букет в её руках. Оба счастливо улыбались. Облизав языком, пересохшие губы, он схватил следующую страницу и рывком быстро перелистнул её. На следующей странице было тоже самое – свадебные фотографии, где они были главными действующими лицами.

Чувствуя, как его всего начинает бить мелкой дрожью, он закрыл альбом и бросил его на подоконник, а затем на ватных ногах еле-еле дотащился до кровати. Рухнув на кровать, он обхватил руками голову и шёпотом проговорил:

– Но этого же просто не может быть. А как же Надя?

Она, услышав имя другой женщины, сорвавшееся с его губ, спросила с нотками недовольства и ревности в голосе:

– Слава, кто такая Надя?

– Это моя жена, – сказал он, понимая, насколько это звучит абсурдно в данную минуту.

Она снисходительно улыбнулась, и по её улыбке он понял, что она ему не верит. Более того она всерьёз не воспринимает то, что он ей только что сказал.

– Слава, родной, ну, что же ты говоришь? – ласково сказала она, подойдя к нему. – Ты не был женат до нашей свадьбы, и никакой Нади никогда не было. Мы с тобой знакомы со школьной скамьи. Я первый раз слышу от тебя это имя, откуда ты его взял?

«Спокойно, Слава, главное не паникуй, – попытался он успокоить себя. – Этого всего нет, потому что ты спишь и видишь сон. Вся эта жуть в твоей голове из-за этого проклятого лекарства, которое тебя заставляют глотать и которым тебя обкалывают. Действие этой отравы закончится, и ты проснёшься.

Стоп! – испуганно подумал он. – Сколько раз, просыпаясь за последние пару месяцев, я себя убеждал в том, что всё, что со мной происходит – это сон? А вдруг то, что сейчас происходит – это очередной временной выверт? Где гарантии того, что это не так?»

Задумавшись, он не обратил внимания, как она подошла к нему и присела рядом с ним на кровать. Обняв его, она обвила руками его шею, словно виноградная лоза ствол дерева, и сказала ласковым голосом, смотря на него влюблёнными глазами:

– Слава, родной, я же говорила тебе, что нельзя прерывать курс лекарств, которые тебе прописал доктор. Он ведь предупреждал тебя, что ты ещё не до конца выздоровел, и могут быть серьёзные последствия.

Вздрогнув, после её слов о болезни и лекарствах, он поднял голову и посмотрел в её серые глаза, которые с первой их встречи гипнотизировали и притягивали его, словно магнит железо.

– О каком лекарстве ты говоришь? – спросил он, завороженно смотря в её глаза. – Какой доктор? Чем я болен? Что ты вообще несёшь?

– Слава, ты разве не помнишь? – удивлённо спросила она. – Авария два года назад. Ты тогда здорово разбился на выезде из города. Какой-то лихач вылетел на встречную полосу и врезался в тебя на большой скорости. Ты чудом остался жив. Если бы не доктор Таунберг, который оперировал тебя, мне даже страшно представить, чтобы могло быть. У тебя была очень тяжёлая травма головы, Арнольд Исаакович, проделав ювелирную работу, удалил большую гематому, давившую на мозг. Но, к сожалению, без последствий не обошлось. Провалы в памяти, нарушение умственной деятельности, психические расстройства, – всё это последствия той страшной аварии. Вот поэтому, мой хороший, ни в коем случае нельзя прерывать курс лекарственных препаратов, который тебе прописал Таунберг.

Убрав её руки, он вскочил с кровати, как ужаленный и заметался по комнате, словно взбесившийся зверь по клетке. Остановившись, он чуть ли не заорал:

– Всё хватит! Я больше не хочу слушать весь этот бред! Про нашу женитьбу, про совместную счастливую жизнь в браке, про аварию, про чудо-доктора Таунберга! Я не верю в это, потому что этого не может быть! Поняла?! Ты меня поняла?!

– Славушка, родной, но это правда, – возразила она, дрожащим голосом. – Почему ты мне не веришь? Давай я принесу лекарства. Ты их примешь, и тебе станет лучше.

– Не смей, называть меня Славушкой, поняла?! – заорал он. – Так меня может называть только Надя! Моя родная, единственная, законная жена! А волшебные лекарства засунь замечательному доктору Таунбергу в его задницу!

– Слава, я прошу тебя, успокойся, – взмолилась она со слезами на глазах, – ты же разбудишь детей. Я умоляю тебя, прими лекарства, тебе сразу же станет лучше.

– Заткнись! – заорал он так, что зазвенели стёкла. – У нас с тобой не может быть детей! Ты мне, сука, всю жизнь сломала! Я до сих пор не могу разгрести последствия нашего с тобой знакомства!

Замолчав, он краем уха уловил плач за дверью.

– Это дети! – испуганным голосом сказала она. – Ты их разбудил. Слава, родной мой, я прошу тебя, прими лекарства!

– Дети говоришь?! – злобно прорычал он. – Сейчас мы проверим, что там за дети!

Она вскочила и преградила ему путь.

– Слава, пожалуйста, не ходи к ним в таком состоянии. Я сама их успокою, а ты пока прими лекарства. Я умоляю тебя.

– Ещё раз скажешь мне про лекарства, и я тебя убью, – злобно сказал он и, схватив её за руку, отшвырнул в сторону.

– Слава, пожалуйста, не надо, – плача сказала она, поднимаясь с пола. – Я прошу тебя.

Открыв дверь, он вышел в коридор и услышал детские голоса за дверью в соседнюю комнату. Подойдя к двери, он рванул её на себя и увидел двух детей, которые бросили на него испуганные взгляды. Мальчик лет восьми сидел на краю кровати и успокаивал девочку младше его на пару лет, которая, хныкая, лежала на кровати рядом с ним.

Увидев детей, он стушевался, не зная, что делать и как себя вести в их присутствии. Она, оттеснив его в проходе, вбежала в комнату и, подойдя к детям, обняла их и стала успокаивать и целовать, приговаривая, что всё будет хорошо.

– Изольда, это, правда? – спросил он, упавшим голосом, чувствуя, как к горлу вновь подступает ком размером с кулак.

– Да, – сказала она, плачущим голосом.

Чувствуя, как в душе у него всё перевернулось с ног на голову, он, на негнущихся ногах, прошёл в ванную комнату. Зайдя в ванную, он закрыл за собой дверь на щеколду и включил воду. Умывшись, он взглянул на своё отражение в зеркале.

– Неужели она говорит правду? – спросил он вслух у своего отражения. – Получается, что вся моя предыдущая жизнь – это плод моего воображения, или как она выразилась последствия тяжёлой аварии? Получается, что никогда не было Нади, Алёнки, Руслана? Получается, что не было ничего. Вся моя прошлая жизнь, всё, что мне было дорого – вымысел. Господи, да это же бред сумасшедшего. Такого просто не может быть. Нет. Нет. Нет. Я в это не верю. Я просто в край шизонулся. Я окончательно и без поворотно сошёл с ума. Я псих. Чокнутый.

Раздражение нарастало в нём всё сильнее и сильнее. Задыхаясь от злости, которая, переполняя его, уже чуть ли не лезла из ушей, он заорал, что было сил:

– Всё! Хватит! Я устал! Мне это всё надоело! Я хочу проснуться! Проснуться!

Не контролируя свой гнев, он сжал кисти в кулаки и с силой ударил ими в своё отражение. Зеркало разлетелось вдребезги на мелкие осколки. Почувствовав резкую боль, он поднял руки и посмотрел на окровавленные кулаки. Вид собственной крови пробудил в нём звериную лютую ненависть и хищный азарт. Оскалив зубы, он злобно зарычал и со всей силы ударил кулаками по раковине. Вместе со звуком треснувшей сантехники, он услышал хруст ломающихся костей. Подняв руки, он увидел окровавленные переломанные кисти на обрывках, кожи которых висели полу отрезанные пальцы.

– Ха-ха-ха! – весело рассмеялся он и принялся молотить руками по всему, что попадало ему на глаза. – А-а-а!

Дверь в ванную открылась, и на пороге показались Олег и Антон. Увидев их, он весело заорал:

– О! Ребята, вы как раз вовремя! Самое веселье началось! Присоединяйтесь!

Олег и Антон, не слушая его, с каменными лицами подошли и заломили окровавленные культи ему за спину. Когда они выводили его из ванной, он бросил победный взгляд в сторону детской комнаты и увидел, улыбающихся детей и Изольду. Дети восторженно хлопали в ладоши, аплодируя своему отцу, а Изольда, смотря на мужа счастливыми влюблёнными глазами, подняла большие пальцы рук к верху. Он радостно улыбнулся, подмигнув детям, а Изольде послал воздушный поцелуй.

Глава 13.

Придя в себя, он открыл глаза, в которые ударил электрический свет ламп и что было сил, заорал голосом, показавшимся ему чужим.

– Всё! Хватит! Я устал! Мне это надоело! Я хочу проснуться! Проснуться!

Когда глаза адаптировались к свету, он увидел перед собой, двух суетящихся санитаров, один из которых громко сказал:

– У него тяжёлый припадок! Нужно срочно вколоть ему успокоительное! Зови быстрее Варю!

Когда один из санитаров, в котором он узнал Олега, убежал за медсестрой, второй повернулся в его сторону, и он увидел бледное лицо Антона. Услышав про успокоительное, он сразу же представил себе, как после отключки ему вновь будут сниться кошмары, в которых вся его жизнь будет перевёрнута с ног на голову, и он не будет понимать, что происходит, и иметь возможность, отделить сон от реальности. Понимая, что укола этой отравы, сводящей его с ума, не избежать, он заорал так, что у него потемнело в глазах.

– Сволочи! Зачем вы мне колите эту заразу?! – орал он, чувствуя, как его собственный голос, отдаёт сильным звоном ему же в уши. – Она сводит меня с ума! Просто оставьте меня в покое! Отстаньте от меня! Пошли на хрен отсюда! Уйдите! Во-о-он!

Антон, видимо, забеспокоившись, почему так долго нет напарника, не обращая внимания на его крик, подошёл к выходу из палаты, выглянул в коридор и громко крикнул:

– Олег, что так долго?! Он совсем плохой, ещё чуть, и могут быть тяжёлые последствия!

– Варя была у Таунберга! – раздался голос Олега из коридора. – Я позвонил ему в кабинет напрямую, они вдвоём бегут сюда!

– Твою же мать! – выругался он Антон. – Ладно, встречай их, а я пока пригляжу за ним!

Антон, вернувшись, посмотрел на него обеспокоенным взглядом. Он, чувствуя, как злоба и ненависть рвут его нервную систему в клочья, не в состоянии контролировать свои эмоции, продолжал орать, ругая матом всё и всех, что было связанно с психбольницей. Когда в палату вбежали заведующий и медсестра, он уже, задыхаясь, надсадно хрипел, полностью сорвав голос.

– Арнольд Исаакович, у него сильный припадок, – жалобным голосом сказал Антон, увидев заведующего, – ему нужно срочно сделать укол успокоительного.

Таунберг, бросив на него профессиональный взгляд, мгновенно оценил его критическое состояние и сказал сердитым голосом:

– Вам бы только уколы в задницы делать! На это ведь много ума не надо! За неделю месячную норму лекарств перевели! Сколько раз я вам говорил и учил, как нужно правильно работать с пациентами! Ничего не слушаете, ничему не хотите учиться! Дал в задницу укол, привязал к койке и занимайся своими делами! Бездари! Всех выгоню на улицу к чёртовой матери!

– Но, Арнольд Исаакович, – промычал виноватым голосом Олег, – мы же действуем строго по инструкции.

– Тот, кто действует строго по инструкции, – злобно сказал Таунберг, – либо полный идиот, не понимающий тонкости своей работы, либо трус, боящийся, взять на себя ответственность, если ситуация требует выйти за рамки этой самой инструкции.

Санитары, опустив глазки в пол, молча насупились. Таунберг, повернувшись к медсестре, сказал:

– Никаких уколов, пока я его не осмотрю.

– Хорошо, – послушно ответила медсестра.

Подойдя к нему, Таунберг нагнулся к его лицу и вкрадчиво спросил, чеканя каждое слово:

– Вячеслав Владимирович, вы меня слышите?

Узнав голос Таунберга, он злобно зарычал и посмотрел на него налитыми кровью глазами, в которых была лютая ненависть и отвращение. Преодолевая сильную боль в горле, по которому, как будто бы прошлись фрезерным станком, он, тяжело дыша, с трудом сказал:

– Это всё ты виноват, старый ворон. Всё, что здесь происходит с твоей подачи. Прав был Игорь, когда говорил мне, что ты такой же, как и они. Сволочи. Садисты.

Таунберг, более его не слушая, поднял голову и развернулся к санитарам.

– Он не в себе. Укол успокоительного ничем ему не поможет. Как только он очнётся, всё повторится вновь. Антон, Олег, отвязывайте его, перекладывайте на каталку и везите в процедурную, – после этого Таунберг повернулся к медсестре и сказал. – Варенька, отправляйтесь в процедурный кабинет и готовьте аппарат к работе.

– Хорошо, Арнольд Исаакович, – сказала медсестра и вышла из палаты.

Пока Олег ходил за каталкой, для транспортировки не ходячих пациентов, Антон начал его развязывать. Собравшись, он застыл в ожидании и приготовился. Как только ремни ослабли, и он почувствовал, что ноги свободны, подловив момент, он изловчился, и со всей силой, которая у него была, ударил ногами Антона. Санитар не ожидал от него подобного, поэтому был не готов к сильному и неожиданному удару, который пришёлся тому точно в грудь и опрокинул его на пол.

Чувствуя, как организм вбросил в кровь лошадиную дозу адреналина, он забился на койке с бешеной силой, пытаясь ослабить ремни и высвободить туловище. Когда ему практически удалось высвободиться, в палату вошёл Олег, везя перед собой каталку. Увидев, лежащего на полу напарника, и бьющегося в истерике пациента, он бросился к последнему, чтобы не дать ему встать с койки. Когда Олег подбежал к нему, он попытался уже проверенным приёмом, сбить его ударом с ног, но тот, угадав его намерение, увернулся и схватил его за ноги, прижав их к кровати.

Чувствуя, как ноги сковали, словно бы стальными оковами, он, высвободившись от ремней, которыми было стянуто его туловище, резко вскинул тело вверх. Олег, ощутив неладное, продолжая удерживать его ноги, попытался развернуться к нему лицом. Он, понимая, что у него есть, хоть и маленькое, но преимущество, исхитрился и с силой ударил головой санитару в лицо. Тот, не ожидав атаки, отпустил его ноги и схватился за лицо, завалившись навзничь.

Вскочив с кровати, он зарычал, чувствуя, как свирепая ненависть и неудержимая злоба охватили его сознание и нервную систему. Увидев рядом с собой Антона, который после сильного удара в грудь пришёл в себя и начал медленно подниматься с пола, он, долго не раздумывая, со всей силы ударил его ногой в голову, попав точно в лицо. Антон, получив сильный удар, рухнул обратно на пол, как подкошенный, глухо замычав от боли.

– Нравится, сволочь? – злобным голосом прорычал он и ещё несколько раз ударил Антона ногой по туловищу.

Тяжело дыша, он резко развернулся в сторону Олега и, не давая тому прийти в себя, сильно ударил его ногой в голову.

– А тебе нравится, ублюдок? – злорадствуя, прошипел он. – Твоему дружку очень нравится. Слышишь, как он стонет от удовольствия.

С наслаждением посмотрев, на валяющихся в крови санитаров, он ещё несколько раз ткнул их ногой, после чего обвёл палату удовлетворённым взглядом победителя. Все пациенты смотрели на него со страхом и восхищением, кроме Игоря, который, укрывшись одеялом с головой, абстрагировался тем самым, от происходящего в палате.

– Красава, Славян! – с нескрываемым восторгом сказал Эдик, смотря на него восхищёнными глазами.

– Слава, – с испугом еле выговорил Семён тревожным голосом, – ты представляешь, что с тобой теперь будет? Ты же нажил себе непримиримых врагов уже в двух сменах!

Он хотел ответить Семёну, что ему уже всё равно, но в этот момент в палату вбежала медсестра. Увидев, лежащих на полу в крови санитаров, и стоящего посреди палаты пациента, который бросил на неё взгляд налитых кровью глаз, словно бык на красное полотно, она завизжала и бросилась прочь. Он, чувствуя азарт, как хищник на охоте во время преследования жертвы, сорвался с места и бросился за ней. Выбежав в коридор, он наткнулся на охранника, про которого совершенно забыл. Охранник, среагировав, схватил его и повалил на пол, подмяв под себя. Он попытался высвободиться, но охранник достал шокер и ударил его током. Перед глазами всё поплыло, и он обмяк.

Хоть он и отключился, но не потерял сознание, продолжая, хоть и не в полном объёме, но фиксировать происходящее вокруг. Услышав голоса санитаров, он почувствовал, как его подняли и положили на ровную жёсткую поверхность. Затем он ощутил, как его, куда-то повезли. Более или менее в чувство он пришёл, когда его вкатили на каталке в какое-то помещение. Туман перед глазами рассеялся, и он увидел побитые лица санитаров, которые смотрели на него, с леденящей душу ненавистью.

– Перекладывайте его на кушетку, – строгим голосом сказал Таунберг, – и привязывайте к ней, только держите крепче, а то он вам ещё наваляет.

Санитары, подстрекаемые заведующим, грубо схватили его и перебросили его тело с каталки на кушетку, словно мешок с картошкой, после чего один из них навалился на него всем телом, крепко держа за руки и за ноги, а второй быстро привязал к каркасу больничной мебели. Он попытался сопротивляться, но, до сих пор ощущая слабость и дрожь во всём теле после удара током, понял, что это бесполезное занятие.

– Варенька, голубушка, подсоединяй аппарат к пациенту, – приказал Таунберг медсестре.

После команды Таунберга медсестра принялась подсоединять к его голове какие-то провода. Он мгновенно сообразил, какие процедуры его ожидают, и что с ним собираются делать. Понимая, что у него нет никаких шансов перед системой, и электрошоковая терапия неизбежна, он сказал, обращаясь к Таунбергу:

– Думаешь, я тебя не узнал, старый козёл? Думаешь, я не знаю, кто ты?

– Ну, это не секрет, Вячеслав Владимирович, – сказал Таунберг с усмешкой, – многие это знают.

– Верно, – согласился он со словами заведующего, а затем добавил: – поэтому передай привет Пауле-Иръаид и скажи ей, что её диагноз не подтвердился, она ошиблась.

Таунберг нахмурил брови, после упоминания им имени его дочери. Посмотрев на него серьёзным взглядом, заведующий сказал:

– Не спрашиваю вас, Вячеслав Владимирович, откуда вы знаете мою дочь, потому что она довольно известный детский психолог, но о каком диагнозе идёт речь, поинтересуюсь.

Улыбнувшись, он сказал:

– Много лет назад твоя бестолковая дочь, которая понимает в психологии меньше, чем твои дегенеративные холуи в микрохирургии глаза, поставила одному человеку диагноз – деперсонализация. Так вот передай ей, старый пердун, что она лопухнулась.

– Очень интересно, Вячеслав Владимирович, – сказал Таунберг с отвращением, – но непонятно, причём здесь вы? Моя дочь работает с детьми, а не с душевнобольными уголовниками.

– Ну, это ты поторопился, старый хрыч, назвав меня уголовником, – сказал он. – Когда твоя дочь работа детским психологом в образцово-показательной школе города, она поставила ошибочный диагноз мужу зауча и зятю директора этого общеобразовательного учреждения. Смекаешь?

– Если честно, Вячеслав Владимирович, – сказал Таунберг, лицо которого приобрело глубокомысленный вид, – я вас не понимаю? Моя дочь действительно работала в школе, о которой вы упомянули, но про то, что она в ней ставила кому-то какой-то диагноз, да ещё и взрослому человеку, я слышу впервые. Хотя дочь всегда и полностью посвящала меня в свою работу, поэтому я бы знал о данном факте.

Рассмеявшись, он сказал:

– Старый наивный дурак! Сразу видно, что яблоко от яблони недалеко укатилось. Твоя дочь, так же разбирается в людях, как и ты. Принцип работы любого психолога в том и заключается, чтобы подогнать отдельно взятого человека под уже готовый шаблон, по уже готовым меркам, не вдаваясь в подробности. Ведь, так проще!

– Это ваше субъективное мнение, Вячеслав Владимирович, – спокойным тоном сказал Таунберг, но по тому, как задвигались желваки на лице заведующего, он понял, что его слова задели того, – и если честно мне на него глубоко начхать.

Не обращая внимания на слова Таунберга, он продолжил:

– Мне хватило нескольких минут, чтобы понять, что собой представляет твоя дочь, опираясь на свой ум и жизненный опыт. Всего лишь один внимательный взгляд. В то время как она при нашей встрече, сразу же натянула на лицо дежурную улыбку и начала говорить заученными шаблонными фразами, даже не стараясь понять, что за человек сидит перед ней.

Таунберг, выслушав его, усмехнулся и спросил:

– И что же вы, Вячеслав Владимирович, позвольте полюбопытствовать, увидели и поняли, посмотрев на Паулу?

– Да всё просто, профессор, тут и думать нечего, – сказал он наставническим тоном, как будто перед ним стоял не старый умудрённый жизнью человек, а бестолковый юнец, у которого под верхней губой только-только начал появляться пушок. – Явно в семье долго не было детей, и пара очень болезненно это воспринимала. В подобных случаях даже семейные легенды сочиняются, которые родня умело, подгоняет под ситуацию. Мол, всё это: порча, проклятие, сглаз, ну и так далее, – тут у кого, на что фантазии хватит.

И о чудо! В один прекрасный день силы зла отступают, и с божьего благословения на свет появляется долгожданная дитятка. Каким бы косым, хромым и горбатым не был ребёнок, родители в нём души не чают, полностью растворяясь, в его формирующейся с годами личности. Девочке с рождения уделялось чрезмерное повышенное внимание, а также внушалась идея, что она не такая как все, а особенная. Именно это и сформировало характер ребёнка, определив его судьбу.

В школе девочка, привыкшая к тому, что она центр мироздания, столкнулась с непониманием и безразличием со стороны сверстников, поэтому первоначально замкнулась в себе. Но добрые и умные родители, в кавычках, конечно же, объяснили ребёнку, что всё дело в том, что окружающим его людям не дано понять и осознать тонкую душевную структуру его личности, а также запредельную степень гениальности, в очередной раз, указав на то, что он особенный.

Когда девочка созрела, она столкнулась с полным равнодушием противоположного пола к ней. А надо сказать, профессор, что там смотреть не на что, типичная безликая моль, которой даже косметика не поможет…

В этот момент один из санитаров, не выдержав его оскорблений в адрес дочери своего начальника, грубо схватил его за грудки и прорычал:

– Если ты сейчас же не заткнёшься…

Не дав договорить санитару, он, бросив на того злобный взгляд, с вызовом сказал:

– И что ты сделаешь, увалень? Бить меня будешь? Вы только и умеете толпой на одного, да ещё и беспомощного. Я, будучи связанным, обоих вас уделал так, что матери родные не узнают.

– Мы не были готовы, – обиженно прорычал санитар, потрогав разбитое лицо.

– Ха-ха-ха! – рассмеялся он от души. – А что мне нужно было сделать? Официальное заявление в микрофон сделать или письменное уведомление вам прислать?! Иди ка ты, Антоша, маме своей это расскажи, она точно поверит и пожалеет.

– Ты об этом пожалеешь, – с ненавистью в голосе прошипел Олег.

– Единственное о чём я жалею, так это о том, что вмешался охранник, – пафосно заявил он, задним умом понимая, что живым он уже отсюда точно не выйдет, потому что санитары в покое его теперь не оставят, – иначе бы я из вас инвалидов сделал.

– Хватит! – строго рыкнул Таунберг, топнув ногой. – С вами я ещё проведу воспитательную беседу на тему того, что произошло в палате несколько минут назад, а сейчас вы свободны.

– Но, Арнольд Исаакович?! – обиженно пробубнил один из санитаров.

– Ни каких но! – строгим голосом возразил Таунберг. – Привязали его? Больше вам здесь делать нечего. Свободны. Как только понадобитесь, я вас позову.

Санитары, бросив на него, прожигающие насквозь взгляды, нехотя вышли из помещения, плотно прикрыв за собой дверь. Он, проводив их победным взглядом, показал им вслед язык.

– Хватит паясничать, Вячеслав Владимирович, – с отвращением сказал Таунберг, – вы не закончили.

– Так, на чём я остановился? – демонстративно задал он вопрос самому себе, натянув на лицо глубокомысленное выражения. – Ах, да, на безразличие парней к вашей дочери. С годами мы становимся умнее и даже мудрее, поэтому с пониманием относимся к своим неудачам, но в детстве и юношестве каждая неудача, даже ничтожно мелкая, может серьёзно травмировать психику ребёнку или подростку, оставив у него в душе, не заживающие раны. И ты, старый пердун, лучше меня это знаешь.

После неудачных попыток, хоть как-то заинтересовать парней, девочку перестали устраивать сказки родителей про: её особенность, гениальность, тонкую душевную организацию и непонимание окружающих. Паула вновь, замкнувшись на самой себе, начала заниматься самоковырянием, выворачивая наизнанку своё же собственное грязное бельё. Надо сказать, что это очень любимое занятие любого психолога или психиатра, поэтому не сложно догадаться, что приложил к этому руку, конечно же, любимый папочка.

Преодолев, как ей казалось, свои страхи и комплексы, которые ей внушили её же родители, она решила с уверенностью, что посвятит себя психологии и будет помогать нуждающимся. Отсюда и желание работать именно с детьми. Больше всего травм ребёнку причиняют именно родители, в большинстве случаев неумышленно, но тем не менее.

Единственное, чего не учла Паула, так это то, что не всем дано быть специалистами и профессионалами. Желание – это очень хорошо и замечательно, буквально полдела, но иногда и его мало. Её ошибка в том, что она идёт от ситуации к человеку, подстраивая шаблон под него, но не наоборот, а это неправильный подход.

После того как он замолчал, Таунберг, поиграв желваками на лице, обратился к медсестре:

– Варенька, аппарат готов к работе?

– Готов, Арнольд Исаакович, – сказала медсестра, утвердительно кивнув головой.

– Давай заряд.

Он мгновенно ощутил, как в голове словно бы разорвалась атомная бомба. Боль была резкой и нарастающей. Тело, против его воли, начало извиваться на кушетке, сильно выгибаясь в пояснице. Чувствуя, что он может в любой момент потерять сознание, он собрался с последними силами и с трудом сказал:

– Знаешь, почему она не рассказала тебе об этом случае… старый выживший из ума дурак? Потому что я ей сказал об этом… при нашей встрече. Не так прямолинейно и развёрнуто, как тебе, но… видимо, она меня поняла тогда, раз не рассказала об этом своему любимому папочке…

– Варенька, усильте мощность!

– Насколько, Арнольд Исаакович?

– На пару делений.

– Хорошо.

Когда аппарат противно и монотонно зажужжал, он почувствовал невыносимую головную боль, как будто ему на живую вскрыли черепную коробку и пытаются вырвать из неё мозг. Тело начало выгибаться ещё сильнее, а конечности забились в судорогах.

– У тебя нет внуков, и никогда не будет… – еле выговорил он, заплетающимся языком. – Именно ты, старый дурак, лишил её счастья материнства и семейной жизни… Всё из-за тебя…

– Варя, увеличь мощность ещё на несколько делений, – злобно сказал Таунберг, тяжело дыша.

– Но, Арнольд Исаакович, это почти предел… он может не выдержать…

– Вон отсюда! – заорал Таунберг, неожиданно сорвав на медсестре свою злобу.

Медсестра, испугавшись крика заведующего, замерла на месте, словно замороженная. Таунберг, подойдя к пульту управления аппаратом ЭСТ, отстранил медсестру в сторону и увеличил мощность ещё на несколько делений.

– Арнольд Исаакович, что вы делаете? – испуганным голосом спросила медсестра, смотря на то, как он изгибается на кушетке.

– Пошла вон отсюда! – заорал Таунберг, брызгая слюной. – Будет всякая мелочь в моей больнице указывать мне, что делать! Во-о-он!

Медсестра, бросив на заведующего испуганный взгляд, с сожалением посмотрела на его мучения и вышла из помещения.

– Что… правда глазки… колит? – прохрипел он, чувствуя, как от нарастающего давления в голове, у него вот-вот лопнут глаза.

Таунберг, трясущимися от злости руками, схватился за пульт и увеличил мощность аппарата, который загудел громче и протяжнее. Его тряхнуло и выгнуло с такой силой, что тело чуть не переломилось пополам в пояснице. В мозг словно бы воткнули тысячи раскалённых игл. В зобу спёрло дыхание.

– А-а-ах… – застонал он, не в силах терпеть боль. – Мы-м-м…

Таунберг, подойдя к нему, впился в него ненавидящими глазами, под которыми набухли фиолетовые синяки и злобно прошипел, брызгая слюной:

– Да что ты знаешь и понимаешь, щенок сопливый! У моей жены было несколько выкидышей, перед тем, как появилось наша девочка, наша Паула. Мы справились с этим семейным проклятием, которое преследовало наше семейство много лет, но всё равно боялись дышать на неё, стараясь дать ей всё, что можем и больше. Да! Да! Да! Она у нас особенная. Она не такая, как все. И ей никто не нужен кроме нас: женихи, мужья, дети. Слышишь, никто! Мы её семья! Мы! И не тебе судить о её профессиональных качествах и способностях, потому что ты никто. Слышишь меня, ничтожество?! Я сгною тебя в этих стенах за твои слова и проницательность, ты уже не выйдешь отсюда!

Он почувствовал, как из него уходит жизнь. Перед тем, как провалиться в беспамятство, он услышал крик, который, донёсся до него откуда-то издалека.

– Арнольд Исаакович, остановитесь, у него уже пена со рта пошла! Арнольд Исаакович!..

Затем темнота нахлынула на него со всех сторон, и он потерял сознание.

Глава 14.

Тёплая тёмная субстанция окружала его со всех сторон. Он буквально плавал в ней, как в околоплодных водах внутри материнской утробы, наслаждаясь бездумным счастливым существованием. Затем пространство вокруг него завибрировало, и он ощутил, что блаженное состояние уюта, начинает постепенно переходить в раздражающее состояние дискомфорта.

Забеспокоившись, он постарался сжаться в плотный комок, надеясь, что темнота укроет его от этих вибраций. Но, как только он согнул ноги в коленях и подогнул их к груди, обхватив руками, пространство разорвало противным звуком, доносящимся, откуда-то издалека. Опустив лицо в колени, он закрыл ладонями уши, чтобы не слышать этот мерзкий звук, напоминающий ему человеческий голос.

Сначала звук исчез, но затем продолжил нарастать, и сквозь ладони он различил слово «Слава». Это слово мгновенно заставило его вспомнить, что оно является его именем. Убрав ладони от ушей, он поднял голову и открыл глаза. Перед ним в пространстве вспыхнул свет, со стороны которого раздавалось его имя. Его кто-то настойчиво звал. Протянув руку к свету, он нехотя коснулся его и мгновенно ощутил тяжесть и объёмность своего тела.

– Слава, проснись, – раздался знакомый голос у самого его уха. – Слава, ты слышишь меня? Проснись.

Как только он пришёл в себя, и мозг начал фиксировать окружающую его действительность, он почувствовал сильную боль в голове, которая при малейшем движении неприятно отдавала в виски и затылок. Отрыв глаза, он обратил внимание на то, что в помещении стоит полумрак, а слабое освещение есть только со стороны коридора. Увидев, перед собой мужчину, он отметил, что ему знакомо его лицо, но он упорно не мог вспомнить, кто это.

– Слава, ты как себя чувствуешь? – спросил мужчина шёпотом, бросив настороженный взгляд в сторону коридора.

Он попытался ответить, что ему очень плохо, но ощутив, неприятную сухость в ротовой полости и горле, по которому словно бы прошлись наждачной бумагой, зашёлся в сухом кашле.

– Погоди, я тебе воды дам, – сказал мужчина и, поспешно встав, куда-то отошёл.

Попытавшись проглотить то, что даже с натяжкой нельзя было назвать слюной, он закрыл глаза и начал медленно проваливаться в сон. Когда перед глазами вспыхнули яркие огни, он услышал мужской голос, позвавший его по имени, и почувствовал, как хозяин этого голоса, прикоснувшись к нему, осторожно его трясёт.

– Тебя обкололи какой-то дрянью, – сказал мужчина, осторожно приподняв его голову и поднеся к его губам стакан, – поэтому много не пей, а то будет тошнить. Просто чуть-чуть пригуби, чтобы слегка промочить горло и сбить неприятную сухость во рту.

Сделав пару маленьких глотков, он отвалился на подушку, чувствуя, хоть и небольшое, но облегчение.

– Где я? – спросил он хриплым голосом, ощущая, как неприятная сухость во рту, медленно начала сменяться слабым, но неприятным ощущением тошноты. – Что со мной произошло?

– Что совсем ничего не помнишь? – спросил мужчина.

– Очень смутно… фрагментами… – ответил он, стараясь собрать в кучу свои последние воспоминания. – Состояние, как после грандиозной попойки… тут вроде бы помню, а здесь уже нет.

Мужчина, усмехнувшись, сказал:

– Такое частенько бывает после ЭСТ.

– Что это?

– Электросудорожная терапия, – ответил мужчина, – или электрошоковая. Называют по-разному, разницы никакой. После интенсивной терапии может наблюдаться временная потеря памяти, но ненадолго, думаю, что к середине завтрашнего дня память к тебе вернётся.

Услышав про электрошок, он ощутил, как в голове мелькнуло несколько сцен, ранее пережитых им, быстро сменяя одна другую. Он вспомнил, как какой-то крепкий парень, повалив его на пол, ударил его шокером, а также помещение, в котором старый мужчина в халате, злобно кричал на него и бил его током через провода, подсоединённые к его голове.

– В голове каша, ничего толком не помню, – с досадой сказал он. – Где я вообще, и что со мной произошло? Почему мне делали шоковую терапию? Ничего не понимаю?

– Ты в психиатрической лечебнице, Слава, на принудительном лечении, – ответил мужчина. – Вчера вечером ты тут такое устроил… Избил санитаров, погнался за медсестрой, сцепился с охранником… Одним словом наделал ты дел. Я если честно впервые такое вижу, а я не первый год здесь нахожусь, всякого повидал. Но такого…

– Я в дурдоме? – удивлённо спросил он, перебив мужчину. – Господи, как я сюда попал?

– Этого я, к сожалению, тебе не скажу, потому что не знаю, как ты сюда угодил? – сказал мужчина, характерно разведя руки в стороны. – Слышал только, как медперсонал говорил, что тебя нашли голым на стройплощадке в бывшем больничном комплексе города. Говорят, что ты и сам не знаешь, как там очутился?

У него в голове вновь мелькнули сцены, где он находится голым в каком-то заброшенном здании, борясь с сильным холодом, а затем, спускаясь по железной лестнице, выходит к небольшому жилому помещению. Он напряг извилины серого вещества, стараясь, хоть что-нибудь вспомнить, но почувствовав, как голова разболелась ещё сильнее, отдавая ноющей болью в затылок, он отогнал мысли, стараясь расслабиться, чтобы боль ушла.

– Мелькают фрагменты каких-то воспоминаний в голове, – сказал он, морщась от боли, – но обрывками. Всё как будто бы в тумане. Твоё лицо мне знакомо, я понимаю, что знаю тебя, но не могу вспомнить, кто ты.

Мужчина, улыбнувшись, произнёс:

– Меня зовут Семён, вспомнил?

Нахмурившись, он попытался воссоздать в памяти моменты, ассоциирующиеся у него с этим именем, но всё тщетно. В отличие от лица мужчины, которое он точно знал, имя ему ни о чём не говорило.

– Если честно, то нет, – ответил он.

– Ничего вспомнишь, – похлопав его по плечу, сказал ободряюще мужчина, представившийся ему Семёном. – Как только мозги отойдут от шоковой терапии, сразу же вспомнишь. У меня тоже так было. Сперва всё было как в тумане, а затем резко прояснилось и встало на свои места.

– Скорее бы, а то до жути неприятное чувство. Вроде бы и знаешь, что должен знать и помнить, а в голове такая мишура, что как не напрягай извилины, а всё одно без толку. Дай ещё воды?

Семён, спохватившись, поднёс ему стакан и помог приподнять голову.

– Спасибо, – поблагодарил он, после того, как сделал несколько мелких глотков. – Значит, говоришь, что мы в психушке? Ну, ладно я ничего толком не помню, да и набедокурил с твоих слов не хило здесь, но ты вроде нормальный.

Семён, глубоко вздохнув, сказал:

– В этом всё и дело, Слава. Это не простая психиатрическая лечебница, а профильная. Мы с тобой находимся в специальном корпусе, где проходят принудительное лечение пациенты с уголовным прошлым. Короче говоря, это та же тюрьма.

После слов Семёна об уголовном прошлом и тюрьме, у него в голове мелькнуло воспоминание, где он беседует с каким-то полицейским.

– Получается, что я уголовник? – озадаченно спросил он и вопросительно посмотрел на Семёна.

– Ну, получается, что так, – ответил ему Семён.

– Господи, что же я натворил? – спросил он тревожным голосом.

– Ты не помнишь?

– Нет.

– Даже предположений нет? – задал уточняющий вопрос Семён.

– Нет.

– Странно, конечно, – сказал Семён озадаченным голосом, почесав затылок, – обычно первое совершённое преступление запоминается так же, как первый секс. Я своё прекрасно помню.

– Что же ты натворил?

Семён, махнув рукой, сказал:

– Да по малолетке с таким же балбесом, как и я, обкурились дури, отжали у одного мужика тачку и разбили её в хлам. Нас в тот же день менты приняли. Давно было, а помню всё так хорошо, как будто это пару часов назад произошло.

– А сюда за что попал? – спросил он. – Ведь явно не за разбитую машину.

– Да ну, – усмехнулся Семён, – нет, конечно. Сюда чтобы попасть нужно очень постараться. Я вообще из неблагополучной семьи. Мать с отцом пили так, что свиньи бы ужаснулись. Я их с рождения ни разу трезвыми не видел. В итоге их обоих лишили родительских прав и отправили меня в детский дом. Там я и вырос. Понимаешь, жизнь, как-то с самого начала не задалась. Как обычно в таких ситуациях бывает: неблагополучная семья, плохая компания, алкоголь, наркотики, тюрьма, – всё банально, как в том фильме. Украл, выпил – в тюрьму! Романтика!

Посмотрев на Семёна с недоверием, он сказал:

– И всё равно странно, ты не производишь впечатление, как человек с психическими отклонениями, способный совершить тяжкое преступление. Или я ошибаюсь?

Семён, отведя взгляд в сторону, взял паузу. Глубоко вздохнув, Семён взял с тумбочки стакан, из которого до этого поил его и залпом опрокинул содержимое. Подержав воду во рту, Семён проглотил её, после чего поднёс руку к носу и вдохнул, смотря при этом сосредоточенным, не мигающим взглядом перед собой. По этому характерному жесту он понял, что перед ним не просто сильно пьющий человек, а законченный алкоголик. Привычка – это вторая натура, влияющая на поведение человека.

– Веришь или нет, Слава, я много ошибок совершил в жизни… – сказал Семён сдавленным голосом, после длительного молчания. – Полжизни за решёткой провёл. За что только не сидел: кражи, грабежи, наркотики, хулиганство, – но мокрухи всегда сторонился.

Семён замолчал и достал из кармана пачку сигарет. Достав из пачки сигарету, он долго разминал её в руках, не решаясь закурить. Затем, поднеся сигарету к носу, он вдохнул едкий аромат табака, после чего убрал руку от лица, так и не закурив. Всё это время Семён смотрел перед собой отрешённым взглядом, как человек, который, забыв о насущном, полностью ушёл в себя, с головой погрузившись в свой мир. Он, чувствуя душевное состояние собеседника, смотрел на него в ожидании, не нарушая тишину.

– Я только недавно откинулся после очередной отсидки, – начал Семён свой рассказ, после длительного молчания. – Пару раз отметился в отделении у участкового, даже работёнку на первое время нашёл. Получив первый заработок, решил с друзьями отпраздновать своё освобождение. Купив всё необходимое для весёлого застолья, наша компания вписалась на хату к моей женщине, с которой я пытался строить любовь до посадки. Ну и началось, собственно говоря, веселье, со всеми вытекающими из него последствиями: выпили, закусили, потанцевали, пообнимались, позажимались, – и так далее.

Как только Танька – подруга моя – почувствовала, что я поймал конкретного перепела, решила сука такая проучить меня. Стала к дружку моему Ваське клеиться. Ну, я и ей и ему сделал несколько замечаний. Вижу, не доходит до неё. Мне бы сразу понять, что она играется с нами, но, куда уж, если голова от пойла дурная. Короче говоря, взъерепенился я не на шутку. Слово за слово, одним место по столу, чуть дело до серьёзной драки не дошло, хорошо собутыльники наши разняли нас, а Танька, испугавшись, присмирела. Ну, гулянка продолжилась…

Семён резко замолчал, и он понял, что тот дошёл до самого интересного момента своей истории, поэтому замер в ожидании, боясь дышать, чтобы не смущать рассказчика. Семён глубоко вздохнул, а затем звучно проглотил, подступивший к горлу ком.

– А на утро, когда я продрал пьяные глаза, смотрю, а по квартире менты ходят, как у себя дома, – продолжил Семён после паузы. – Я хоть и был пьян, но сразу почуял нутром, что случилась беда. Глядь, а у меня руки по локоть в крови и вся одежда. Я мгновенно понял, что произошло. На меня надели наручники и в обезьянник. Когда я протрезвел, оперативники, дай Бог им здоровьица, устроили мне такой допрос с пристрастием, что я потом несколько дней кровью ссался под себя.

Экспертиза установила, что кровь на мне Васькина, а ещё в квартире нож нашёлся в его же крови с моими отпечатками. Ну, а далее, как в сериале: арест, СИЗО, следствие и суд. На суде мои собутыльники и Танька, все подтвердили в один голос, что Ваську порешил я из-за бабы, то бишь из-за неё…

Семён замолчал и вновь принялся разминать сигарету, периодически поднося её к носу и нюхая. Понимая, что это конец истории, он аккуратно спросил:

– Ты не помнишь ничего?

Семён, тяжело сглотнув, сказал сиплым голосом:

– Как я, Слава, не пытался, хоть что-то вспомнить, так и не смог. Бухло, напрочь, отключило мои мозги и память. Хоть убей, но ничего не помню, даже смутно.

– Понятно, – сказал он, сочувствуя Семёну, – состояние опьянения – это отягчающее вину обстоятельство, да ещё и улики. Никаких шансов.

– Верно, – согласился Семён. – Всё верно, Слава, хотя ты ещё забыл про рецидив, ведь я не погасил предыдущую статью. Но! Было одно обстоятельство, которое мне до сих пор покоя не даёт.

– Какое? – мгновенно спросил он, заинтересованным голосом.

– Труп, Слава, – сказал Семён, и он услышал в его голосе нотки оправдания и надежды, что он его поймёт, или хотя бы постарается это сделать. – Точнее его внешний вид. На нём места живого не было от ножевых ранений. А главное – на лице следы от ударов, при том многочисленные и сильные, как будто его било несколько человек. Понимаешь, я был настолько пьян, что даже слово выговорить не мог и еле-еле на ногах стоял, куда уж там драться и орудовать ножом. К тому же Васька на две головы выше меня и сильнее во много раз.

– Думаешь, ты его не убивал? – осторожно спросил он.

Семён встал и нервно заходил из стороны в сторону около его койки.

– Не знаю, Слава?! Не знаю?! – с отчаянием в голосе произнёс Семён. – Если размышлять логически – я его не убивал, потому что физически я бы никак не смог этого сделать. Но есть показания свидетелей и улики.

– Ну, это бабушка надвое сказала, – усмехнувшись, сказал он. – Много ума и сил не надо, чтобы человека, находящегося в бессознательном состоянии, обмазать чужой кровью и вложить ему в руку нож.

– Я думал об этом, Слава! Думал! – сказал с азартом Семён, смотря на него с надеждой. – Но нет мотива. Конфликт у Васьки был именно со мной из-за этой потаскухи, с остальными у него всё было ровно, да и у меня тоже.

– Пф-ф-ф, – фыркнул он. – Ты сам сказал, что отключился, поэтому не можешь знать, что было после. Может быть, они продолжили выпивать, и твой дружок ещё с кем-то поконфликтовал. Произошла ссора, драка и расправа, а на тебя решили всех собак повесить. Предлог ты сам дал им в руки.

– Думаешь? – с надеждой спросил Семён, смотря на него глазами, в которых застыла мольба.

– Как вариант – запросто! – ответил он. – Почему бы и нет? Пока ты сопел в две дырки, они сговорились, обставили всё, ну и собственно подставили тебя.

– Дай Бог, Слава, чтобы так оно всё и было, – сказал Семён, взяв сигарету в рот. – Понимаешь, мне плевать, что меня осудили и отправили за решётку, мне не привыкать. У меня нет семьи, не ничего, чтобы связывало меня с миром вне зоны. Человек я пропащий, так и сгнию в этих стенах, но брать на душу такой тяжкий грех не хочу. Не мог я Ваську порешить, не мог. Да я плохой человек, способный на подлость и преступление, но не на убийство.

Внимательно выслушав Семёна, он с подозрением спросил:

– Понятно, за что тебя осудили, а сюда ты как попал?

– Да всё просто, Слава, – махнув рукой, сказал Семён. – Во время следствия, находясь в следственном изоляторе, я пару раз пытался свести счёты с жизнью. Первый раз вены себе вскрыл. Спасло меня то, что предмет, которым я вскрывал вены, тупой был хуже некуда. Я их, по сути, не порезал, а расковырял.

Семён, замолчав, задрал рукав рубашки и показал ему внутреннюю сторону предплечья, на которой от безобразных шрамов не было живого места. Увидев чудовищные увечья, он почувствовал, как его всего передёрнуло от отвращения.

– Кошмар, – сказал он с сочувствием, отведя взгляд в сторону, – а второй раз?

– Второй раз был после того, как меня выписали из госпиталя, – сказал, нахмурив брови Семён. – Я попытался повеситься, но у меня опять ничего не получилось. После второй попытки суицида мне назначили медицинское освидетельствование, и специальная комиссия признала меня невменяемым. Так я и попал сюда. Сперва чётко решил, что покончу жизнь самоубийством, не смотря ни на что, но затем успокоился. Всё равно я уже отсюда не выйду, если только вперёд ногами на кладбище.

Семён, окончив рассказ, замолчал. Подойдя к своей койке, он достал из тумбочки бутылку с водой и приложился губами к горлышку. Напившись, Семён закрыл бутылку и подошёл к нему.

– Ну, а ты сюда как угодил, если не секрет? – спросил Семён, протянув ему бутылку. – Помнишь, хоть что-нибудь?

Взяв бутылку, он сделал пару глотков и сказал, протянув бутылку обратно Семёну:

– Честно, Семён, не знаю? В голове такая каша, что хоть волком вой. Всплывают какие-то фрагменты, но я не могу увязать их в общую картину.

– Тебя, когда привезли после процедур и положили на койку, – сказал Семён, быстро сделав несколько глотков из бутылки, – ты бредил во сне.

– Что я говорил? – жадно спросил он.

– Постоянно просил прощение у какой-то Нади, – ответил Семён, смотря на него пристальным внимательным взглядом. – Возлюбленная твоя?

После того, как он услышал женское имя, которое его мозг мгновенно идентифицировал, как что-то для него родное, в голове моментально мелькнули воспоминания. Перед внутренним взором встали картины страшной аварии, в которой погибла вся его семья.

– Слава, что с тобой? – тревожно спросил Семён, смотря на него изумлёнными глазами. – На тебе лица нет, что-то вспомнил?

Очнувшись, как после спячки, он вздрогнул и поднял на Семёна испуганные глаза, а затем, дрожащим голосом, сказал:

– Думаю, что я виноват в гибели нескольких человек, двое из которых дети.

Глава 15.

Остаток ночи он не сомкнул глаз, напрягая все извилины своего мозга, стараясь вспомнить, недостающие фрагменты мозаики, чтобы собрать всё в кучу, для вырисовывания полноценной, понятной картины. Прилагая неимоверные усилия, ему удалось вспомнить практически всё, за исключением некоторых моментов, не влияющих, как он считал, на общую картину в целом. Заснул он под самое утро, когда его мозг от перегрузки просто отключился, войдя в автономный режим, а голова раскалывалась от нестерпимой боли.

Проснулся он от шума в палате. Нехотя открыв глаза, он увидел санитаров и медсестру, раздающих препараты пациентам. С трудом поднявшись после бессонной ночи, он сел на кровати и спустил ноги на пол. Первое, что зафиксировал его мозг после пробуждения – санитары и медсестра были новыми, ранее он их не видел. Медсестра – молоденькая симпатичная девушка – подкатила к нему тележку.

– Савин? – спросила его медсестра.

– Да, – утвердительно ответил он усталым заспанным голосом.

Медсестра взяла с тележки препараты и протянула их ему. Взяв у неё из рук таблетки, он кинул на них обречённый взгляд, после чего глубоко вздохнул и бросил их в рот. Медсестра с готовностью протянула ему стакан с водой. Взяв стакан, он проглотил таблетки и запил их водой. К нему сразу же подошёл санитар с требовательным взглядом. Открыв рот, он показал санитару пустую ротовую полость, после чего тот ещё какое-то время прожигал его свирепым взглядом, а затем удовлетворённый отошёл в сторону.

Через пару минут препараты ударили в голову с такой силой, какую он ещё не знал. Ноги вмиг, став ватными, начали подкашиваться под ним. Чтобы не упасть, он решил сесть на кровать, но, как только попытался приблизиться к ней, ощутил, что каждое движение даётся ему с большим трудом. Не смотря на ощущения ватной лёгкости, ноги как будто бы были внутри налиты свинцом, поэтому он не мог оторвать их от пола. Кое-как приблизившись к кровати, до которой было несколько, даже не шагов, а мелких шажков, он с трудом опустился на неё. Облокотившись на грядушку, он, прилагая нечеловеческие усилия, как ему казалось, забросил ноги на кровать.

Взор начала застилать пелена, от чего очертания предметов перед ним сперва смазались, а затем расплылись. Из-за невозможности сконцентрировать взгляд, глаза начали разбегаться в стороны, а голова кружиться. Чувствуя, как его начинает мутить, он закрыл веки. Перед глазами мгновенно вспыхнули огни, переливаясь различными цветами, и переходя из одного образа в другой.

Когда дыхание выровнялось, а мышцы полностью расслабились, он потерял ощущение тяжести и объёмности своего тела. В голову начала закрадываться навязчивая идея, что его сознание начинает покидать тело. Испугавшись, он попытался открыть глаза, но со страхом ощутил, что не может этого сделать. Ему что-то мешало, и что именно он не мог понять. Он пытался пошевелиться, но тело его не слушалось. Хотел открыть глаза, но не получалось. Желал закричать, что было сил, но рот, не повинуясь ему, оставался нем, как рыба. Ощущение было похоже на то, как во время сна, когда, убегая в сновидении от опасности, понимаешь, что не можешь сдвинуться с места, чтобы не делал.

Борясь и сопротивляясь, сам не зная и не понимая чему, или кому, он собрался с силами и заставил тело подчиниться ему. Осознав вес и размеры своего тела, он с облегчением отметил, что может шевелиться, но как только он попытался открыть глаза, мгновенно ощутил сильную усталость и против воли закрыл их. Сонливость с бешеной силой хлынула на него, как волны, бушующего в шторм моря на скалы. Вновь появилось неприятное ощущение отрешённости чужеродности своего тела, которое начало обволакивать его, парализуя волю и движения. Его вновь охватил животный страх, готовый в любую секунду перерасти в дикий первобытный ужас. Он снова принялся сопротивляться изо всех сил.

Он не знал, как долго это продолжалось, потому что потерял чувство течения времени, но проваливался в сон и пробуждался он большое количество раз. В конец измучавшись, он перестал сопротивляться и провалился в какое-то странное, непонятное пограничное состояние между сном и бодрствованием.

– Слава, ты слышишь меня? – раздался знакомый родной голос рядом с ним, который он узнал бы из тысячи голосов, кричащих разом в унисон.

Открыв глаза, он увидел Надю, стоящую перед его кроватью.

– Надя, что ты здесь делаешь? – удивлённым голосом спросил он. – Как ты сюда попала?

– Славушка, это неважно, – нежным голосом сказала Надя, улыбнувшись ему ласковой открытой улыбкой, как в тот майский тёплый день, когда он впервые увидел её в парке, – тебе сейчас нужно думать о другом?

– Да-да, Наденька, – согласился он, – прости меня, пожалуйста, я виноват перед вами. И перед тобой и перед детьми. Очень сильно виноват. Я совершил ошибку, из-за которой…

Надя, не дав ему договорить, села на край кровати и приложила свои тонкие пальчики к его губам.

– Не говори так, любимый, – с укором сказала Надя, смотря на него влюблёнными глазами, – ты исправил свою ошибку, пожертвовав собой ради нас. Я говорю о другом.

– О чём же? – удивлённо спросил он, не понимая жену.

Надя, загадочно улыбнувшись, встала и молча прошлась по палате. Он хотел встать следом и подойти к ней, но тело было словно чужое: с большой неохотой слушалось его, слабо реагируя на команды, и еле-еле шевелилось.

– Появление Изольды в твоей жизни неспроста, – сказала Надя серьёзным голосом, остановившись посреди палаты. – И её появление – это не причина твоих бед, а следствие, или если хочешь ответная реакция на что-то. Это что-то и есть главная причина.

Нахмурившись, он сказал:

– Наденька, о какой другой причине ты говоришь? Что ещё за ответная реакция? Я тебя не понимаю? Причина в том, что я, как телок повёлся на её фигуру и закрутил с ней роман…

Он даже не заметил, как после его последних слов Надя в мгновение ока оказалась перед ним лицом к лицу. Ему в глаза смотрело искажённое гневом лицо с безумными, налитыми ненавистью глазами, от взгляда которых у него по коже пробежал мороз. Он впервые увидел у Нади такое выражение лица, даже не предполагая ранее, что оно может быть настолько ужасным.

– Наденька, солнышко, можешь верить мне… можешь не верить… – сглотнув комок, вставший у него в горле, сказал он хриплым голосом, думая, что Надя ревнует. – Я с ней не спал, всё ограничилось несколькими поцелуями и… ну… хватанием за… ты меня поняла…

Лицо Нади исказилось ещё сильнее. Ему показалось, что в нём вообще не осталось ничего человеческого, кроме лютого космического холода вперемешку с ненавистью и отвращением внеземного происхождения. В этот раз страх пробрался под кожу и начал сковывать внутренности.

– Замолчи! Слышишь?! Чтобы я этого больше не слышала! Понял?! – прошипела Надя ему в лицо.

Не в силах от страха выговорить слово, он закивал головой, давая понять, что больше подобного не повториться.

– Мне плевать, чем вы занимались, где и как! Затрахай эту потаскуху хоть до смерти, но выясни: кто она, откуда и почему из миллиона мужчин в нашем городе ей понадобился именно ты?! Ты обязан это выяснить!

– Но как, Надя?! – взмолился он, чуть ли не плачущим голосом.

Безобразные глубокие складки на лице Нади стали разглаживаться, и оно вновь стало приобретать нежный и ласковый вид, светясь красотой и молодостью. Улыбнувшись, Надя встала и подошла к выходу из палаты.

– Вспомни, Слава, – сказала Надя ласковым голосом, – как она рассказывала тебе, что приехала в наш город с севера.

– Да-да, из какого-то ЗАТО, – поспешно сказал он, подтверждая Надины слова. – Утверждала, что она то ли проходила практику, то ли работала на каком-то местном предприятии или НИИ, я точно не помню.

– Ты должен выяснить, Славушка, что это за НИИ, и чем там занималась Изольда, только тогда ты узнаешь первопричину, которая поможет ответить тебе на все вопросы.

– Но как, Надя? Как я могу это узнать? – возмущённо спросил он.

В этот момент со стороны коридора он услышал детские голоса и смех, от которых у него защемило сердце. Бросив в сторону выхода из палаты взгляд, он уловил, мелькнувшие в проходе детские фигуры, которые мгновенно узнал. Забыв о разговоре, он с жадным ожиданием уставился в проход, надеясь, что дети покажутся вновь, и он сможет как следует разглядеть их.

– Тебе нужно найти Анатолия Герасимова, – сказала Надя, стоя в проходе, – он сможет помочь тебе. Ты ведь помнишь, что он учёный, занимавшийся вопросами квантовой физики? К тому же, он её дедушка. Я на тебя надеюсь, Слава.

Договорив, Надя медленно вышла в коридор. Он, не желая отпускать её, напрягся, что было сил, и с трудом заставил своё тело подняться с кровати. Еле-еле переставляя, негнущиеся ноги, он доковылял до выхода из палаты. Перед самым выходом он закричал:

– Подожди, Наденька! Прошу тебя, не уходи! Как я смогу найти Герасимова, если он с женой уехал, в этот чёртов ЗАТО?!

– Думай, Славушка, думай, – раздался удаляющийся голос Нади из коридора, – ты ведь умный у меня.

Выйдя в коридор, он повернул голову в ту сторону, откуда доносился голос и увидел, как Надя, держа детей за руки, лица их он так и не увидел, выходит с ними из специального корпуса в центральный коридор больницы. Поспешив за ними, насколько это ему удавалось, он с мольбой в голосе произнёс:

– Наденька, но даже если я придумаю, где и как мне найти Герасимова, всё равно я не смогу с ним поговорить, ведь я нахожусь в психиатрической лечебнице, да ещё и в специальном корпусе для уголовников. Как мне быть? Что делать?

– У тебя всё получится, мой хороший, – раздался, удаляющийся голос Нади. – Мы в тебя верим.

– Да! Да! Папа! – раздались в унисон детские голоса Алёнки и Руслана, подтверждающие слова Нади. – Мы верим в тебя! Верим!

Он находился уже практически у выхода из специального корпуса, когда его грубо схватили за руки с двух сторон. Не ожидав подобного, он, испугавшись, вскрикнул и оглянулся по сторонам. С обеих сторон за руки его держали Павел и Алексей, с которыми он повздорил из-за Игоря. Оба смотрели на него недружелюбными взглядами, как волки на ягнёнка, довольно скаля рот в презрительной улыбке.

– Далеко собрался, урод? – злобным голосом спросил Алексей.

– Скорее всего, на тот свет, – ответил за него Павел.

– Поможем? – раздался голос сзади него.

Обернувшись, он увидел побитые лица Антона и Олега, мгновенно сообразив, что вопрос был адресован не ему.

– А как же? Хорошим людям надо помогать, – ответил Олег.

После слов Олега все санитары дружно расхохотались.

– А я вас предупреждал, Вячеслав Владимирович, что сгною вас в этих стенах, – услышал он, каркающий, как у ворона голос за спиной.

Резко обернувшись, он увидел довольное лицо Таунберга, который, подойдя к нему, оскалил рот в презрительной усмешке, оголив пеньки жёлтых зубов. Попытавшись высвободиться, он забился в цепких объятиях санитаров, но попытки оказались тщетными, потому что санитары зажали его с двух сторон, словно в тиски.

– Ты отсюда не выберешься, – сказал Таунберг, постучав старческой ладонью с безобразными пигментными пятнами ему по лицу, а затем добавил, – никогда!

Все вновь весело и дружно расхохотались.

– Вячеслав Владимирович, вы меня слышите? – услышал он, каркающий голос рядом с собой, чувствуя при этом слабые шлепки по щекам. – Вячеслав Владимирович, очнитесь.

– Матерь Божья, Арнольд Исаакович, – раздался изумлённый голос с нотками возмущения, где-то сбоку от него, – это и есть действие ваших чудо транквилизаторов, подавляющих волю? Как с ним беседовать, он же в полной отключке?

– Доверьтесь мне, Борис Андреевич, – с раздражением сказал Таунберг. В том, что это был заведующий больницей, он не сомневался, сразу же узнав его вороний каркающий голос, – сейчас я приведу его в чувства, и он нам расскажет всё, что нас интересует.

– Надеюсь, – с недоверием ответил мужской голос, который был ему знаком, но он упорно не мог вспомнить, кому он принадлежал. – У него слюни от подбородка до самого пола висят.

Таунберг, проигнорировав замечание, вновь обратился к нему:

– Вячеслав Владимирович, вы меня слышите? Очнитесь.

Он с трудом разлепил, склеивающиеся против его воли веки, но сконцентрировать взгляд не смог. Перед глазами всё плыло, а очертания предметов были настолько размыты, что он мог видеть только их общий контур, догадываясь об их размерах и форме. Он хотел попросить Таунберга, чтобы тот не кричал, потому что голос сильно отдавался в ушах и давил, как ему казалось, на мозг, из-за чего голова раскалывалась от сильной боли, но почувствовал, что не может этого сделать. Губы и язык не слушались, а рот был полон тягучей вязкой слюны, которую он не мог сглотнуть, от чего её излишки вытекали изо рта и свешивались с подбородка.

– Воды… Пить… – еле выговорил он.

– Что он говорит? – спросил мужчина, которого Таунберг назвал Борисом Андреевичем.

– Воды просит, – ответил Таунберг безразличным тоном.

– Господи, Арнольд Исаакович, ну так дайте ему воды, а то на него смотреть без слёз и отвращения нельзя. Это не человек, а овощ.

– Обойдётся, – возмущённо фыркнул Таунберг. – Утром деньги, вечером стулья. Сначала пусть ответит, на интересующие нас вопросы, а затем получит воды. И то, только в том случае, если эти ответы нас устроят.

– Арнольд Исаакович, я прошу вас, давайте только без фанатизма, не хватало, чтобы он ещё копыта здесь откинул. И без него проблем столько, что хоть в петлю лезь.

Он слышал, как раздражённо и злобно задышал Таунберг, потому что сразу почувствовал из его рта противный запах, гниющего старческого кишечника, с трудом справляющегося со своей функцией, от чего к горлу подступил рвотный ком. Икнув, он с большим трудом подавил рвотные позывы, от которых из глаз потекли слёзы, а слюна изо рта полезла с ещё большей интенсивностью.

– Борис Андреевич, – с сильным раздражением и призрением прошипел Таунберг, – санитары привезли его сюда не для того, чтобы мы с вами ухаживали за ним, а для беседы, или, как это называется в вашем ведомстве – для допроса. Так может быть, приступим, если вы не против, или сперва чаем его напоим с кренделями?

После короткой паузы Борис Андреевич, оправдываясь, сказал:

– Хорошо-хорошо, Арнольд Исаакович, я вас понял, не кипятитесь. Просто мне ещё не приходилось вести допрос человека в таком ужасном состоянии. Мы всегда даём задержанным наркоманам возможность отойти, чтобы действие наркотика ослабло, и он понемногу начал выветриваться с организма, а затем проводим допрос. Конечно, если того требуют обстоятельства, например, попытка раскрытия преступления по горячим следам, допрос проводится и в состоянии наркотического опьянения, но как правило толку от такого допроса нет.

– Он не в наркотическом опьянении, – с прежним раздражением в голосе сказал Таунберг. – Состояние по принципу, похоже, но всё же отличается. Его нервная система сейчас подавлена, от чего он не в состоянии принимать волевые решения. Вот поэтому, Борис Андреевич, он ответит на любые ваши вопросы. Единственное условие – вопросы нужно ставить жёстко и категорично, без всяких «но». Ну, не мне вас учить. Приступим, задавайте ему ваш первый вопрос.

Борис Андреевич, подойдя к нему вплотную, нагнулся и жёстко спросил:

– Вы меня слышите?

– Слышу, – ответил он, чувствуя, как звук грубого мужского голоса, проникая в уши с огромной скоростью, ударяется в его мозг, вызывая невыносимую боль.

– Назовите вашу фамилию, имя и отчество?

Он попытался разглядеть мужчину, который задавал ему вопросы, но так и не смог этого сделать. Перед глазами всё было словно в тумане, поэтому он видел только очертания фигуры. Ему не хотелось в данную минуту, ни с кем общаться, в особенности на предмет того, кто он и откуда взялся. Хотелось, чтобы от него отстали, оставив его в покое, и он просто закрыл глаза и уснул, желательно навсегда. Но он не мог сопротивляться голосу, который грубо требовал от него ответа на заданный вопрос. С трудом разлепив непослушные губы, он еле выговорил:

– Савин Вячеслав Владимирович.

– Дата и место вашего рождения?

– Март восемьдесят седьмого… СССР…

Борис Андреевич, разочарованно вздохнув, перевёл взгляд на Таунберга и сказал:

– И как это понимать, Арнольд Исаакович? Какой СССР? Он мог родиться в СССР только в том случае, если бы был вашим ровесником, а ему даже сорока нет. Да что говорить, я ему почти в отцы гожусь, а я уже не застал, этот чёртов Совок. Говорю вам, я хоть и не врач-психиатр, но вижу, что он в ужасном состоянии непригодном для беседы.

Таунберг задышал ещё интенсивнее. Он поверхностью кожи ощутил, как от заведующего в его сторону полетели отрицательные флюиды ненависти.

– Дайте, я попробую, Борис Андреевич, – сказал со злобой Таунберг, отстранив Бориса Андреевича в сторону, – нужен другой подход.

– Попробуйте, – скептически сказал полицейский.

Нагнувшись, Таунберг с ненавистью и отвращением взглянул ему в лицо, а затем, схватив за уши, со злобой громко и требовательно задал вопрос:

– Дата и место рождения?!

«Господь всемогущий, эти два идиота, своими экспериментами над моей нервной системой, либо сведут меня с ума, либо подтолкнут на самоубийство, – печально подумал он, борясь с сильной головной болью. – Я как попал в этот концентрационный лагерь, так этот идиотизм ни на секунду не прекращается: бесконечное наркотическое опьянение лекарственными препаратами, от которых постоянно тошнит, кружится голова и тянет в сон, привязывание к кровати, электрошоковая терапия, а теперь ещё и допрос с пристрастием под воздействием сыворотки правды. И как назло эта зараза действует, я не могу сопротивляться, когда эти идиоты задают мне вопросы и говорю им правду, только они не знают, что я не из этого времени, поэтому думают, что я, либо несу чушь, либо вру им. Нужно ответить так, чтобы их хотелки удовлетворить и не врать».

– Мне тридцать пять лет… Я родился в Средней Азии… Я говорю правду… Пожалуйста, отпустите уши… мне больно…

Таунберг, сжав его уши ещё сильнее, стал их выкручивать в разные стороны. От боли, которая ударила в голову с неимоверной силой, он застонал и стал выгибаться в кресле, в котором сидел.

– А-а-ах… Пожалуйста, не надо… Мы-м-м…

– Я тебя заставлю говорить правду, – прошипел ему в лицо Таунберг.

– Арнольд Исаакович, да что на вас нашло в последнее время? – обеспокоенным голосом спросил полицейский. – Вы же ему сейчас уши оторвёте. Он же сказал, что ему полных тридцать пять лет, не сложно вычислить год его рождения. Месяц тоже назвал, спросите число.

– Какого числа ты родился? – злобно спросил Таунберг, продолжая держать его за уши, трясущимися от гнева руками.

– Седьмого… седьмого марта… Больно…

– Вот видите, Арнольд Исаакович, уже что-то, – сказал полицейский. – Дата рождения уже есть, да и с местом всё более или менее ясно. Средняя Азия. Учитывая то, что он вначале упомянул Совок, я так понимаю, он имел в виду одну из бывших братских республик Союза. Что там у нас? Таджикистан, Узбекистан, Кыргызстан и так далее. К тому же это объясняет факт отсутствия у него документов, удостоверяющих личность, судя по всему, он гастарбайтер. Видимо, что-то не поделил с побратимами, или же работодатель отобрал у него документы и выгнал, чтобы не платить заработную плату. Такое сейчас сплошь и рядом. У нас этот людской мусор из бывших республик Могучего и Нерушимого за людей не считают.

Таунберг, нехотя отпустил его уши, и тяжело дыша, отошёл в сторону. По звуку льющейся воды, он понял, что заведующий налили себе воды, чтобы утолить жажду. С трудом открыв глаза, он попытался сконцентрировать взгляд, но у него в очередной раз ничего не получилось, перед глазами по-прежнему стояло марево. Закрыв глаза, он откинул голову на спинку кресла и стал медленно погружаться в беспамятство.

– Ему нельзя давать засыпать, – сказал Таунберг, обращаясь к полицейскому, – нужно продолжать допрос. Вы получили информацию от своего человека?

– Арнольд Исаакович, да что с вами происходит? – с удивлением и укором спросил полицейский. – Я вас не узнаю! Вы всегда спокойны, рассудительны и хладнокровны, а сейчас вас всего трясёт от злобы. Мы же с вами профессионалы, зачем вы при нём вслух говорите об… вы меня поняли!

– Хватит, Борис Андреевич! – закричал Таунберг, жёстко отреагировав на замечание полицейского. – Мне надоело это животное, из-за которого у меня в больнице, пользующейся непререкаемой репутацией, творится чёрте что! Уволилась моя лучшая медсестра из специального корпуса, избиты санитары одной из смен, а моё душевное спокойствие и равновесие пошатнулись и продолжают каждый день всё глубже падать в пропасть! Хватит игр, нужно жёстко решать вопрос с этим чудовищем, наплевав на мораль, профессионализм, этику и другую подобную мишуру. Сейчас это всё неуместно. Эта свинья заслуживает не просто тюрьмы и пожизненного заключения, а электрического стула за то, что она совершила. Вы вообще в курсе?

– Да, Арнольд Исаакович, поэтому я и здесь, – утвердительно ответил полицейский, немного ошарашенный поведением заведующего.

– Так почему вы до сих пор стоите, а не выясняете подробности у этой свиньи с человеческими чертами на рыле? – вновь возмущённо заорал Таунберг.

– Успокойтесь, Арнольд Исаакович, прошу вас, – примирительным тоном сказал полицейский. – Я ещё толком ничего не успел спросить у него, потому что вы мне не дали…

– Хорошо, Борис Андреевич, я с вами согласен, – успокаиваясь, сказал Таунберг. – Я погорячился, прошу простить меня. Он в вашем распоряжении. Я вам более не мешаю. Ещё раз приношу свои извинения за своё недостойное поведение.

      Борис Андреевич кивнул головой Таунбергу в знак примирения, после чего поставил рядом с ним стул, сел напротив него и спросил жёстким требовательным тоном:

– Вы когда-нибудь убивали людей?

– Из-за меня погибли… Я не хотел… Стечение обстоятельств… – с трудом выговорил он, наконец-то вспомнив человека, который сидел перед ним.

– Кто эти люди?

– Женщина и двое маленьких детей…

– Как они погибли?

– Я был за рулём… Не справился с управлением… Авария… Они погибли…

– Ясно, он стал виновником ДТП, в котором погибли люди, – сказал полицейский, обращаясь к заведующему, а затем, повернувшись к нему, задал следующий вопрос. – Как вы оказались в заброшенном здании бывшей городской больницы?

– Не знаю… После аварии меня выбросило в будущее…

– В какое будущее? – удивлённо спросил полицейский.

– Я исправил свою ошибку… Спас этих людей от гибели… Подставил свою машину… Думал погибну, но оказался в будущем…

Таунберг, не выдержав напряжения, подбежал к нему, схватил его за уши и с силой вывернул их. Нагнувшись к нему, заведующий притянул его лицо к себе и громко заорал:

– Какое будущее, мать твою?! Ты убийца! Тебя обвиняют в убийстве женщины и двух несовершеннолетних детей! Я добьюсь у суда разрешения на освидетельствование твоего психического состояния, признаю тебя невменяемым и сгною в этих стенах в нечеловеческих муках! Ты сдохнешь здесь под моим неусыпным присмотром! Слышишь, мразь?! Сдохнешь!

От громкого пронзительного крика и выворачивания ушей голову пронзило настолько сильной болью, что у него потемнело в глазах. В нос ударил противный запах, застоявшихся продуктов жизнедеятельности кишечника. На лицо, в частности на губы, попала слюна из каркающего беззубого рта заведующего. Чувствуя сильное отвращение и рвотные позывы, он попытался отвернуться и вытереть губы, но было поздно. Громко икнув, он почувствовал мощный спазм в районе диафрагмы, после чего ему показалось, что его тело неведомая ему сила пытается вывернуть наизнанку. Таунберг, стоя в его соплях и слюне, которые полезли из него через нос и рот вместо рвоты, заорал в гневе так, что зазвенели стёкла на окнах. Свалив его с кресла на пол, заведующий стал, что было сил, топтать его ногами. Сперва он пытался прикрываться, но, когда боль стала понемногу притупляться, он провалился в беспамятство, потеряв сознание.

Глава 16.

Очнувшись, он открыл глаза и увидел, что лежит в своей койке в палате. Привстав, он окинул взглядом помещение, отметив, что за время его отсутствия, никаких изменений не произошло. Все пациенты спали, как и прежде, лёжа в своих кроватях. Разбудил его мочевой пузырь, просивший хозяина освободить его от излишних продуктов жизнедеятельности. Поднявшись, он сел на кровати, чувствуя, как всё тело ломит тупой неприятной болью.

Встав с кровати, он, шатаясь, вышел в коридор и, не обращая внимания на охранника, пошёл в туалет. Слив в унитаз излишки, он подошёл к раковине и включил воду. Умываясь, он заметил, что ему больно прикасаться к лицу. Видимо Таунберг попал ему несколько раз по физиономии, оставив там боевые отметки. Умывшись, он постоял некоторое время около умывальника, приходя в себя, а затем пошёл в палату.

В палате пациенты только начали просыпаться, ожидая обхода, во время которого будут раздавать препараты. Семён, увидев его, входящим в палату, встал с кровати и пошёл ему на встречу.

– Слава, ты как себя чувствуешь? – спросил его Семён. – Тебя вчера в бессознательном состоянии привезли и бросили на кровать…

Не дав Семёну договорить, он прошёл мимо него, бросив в его сторону безразличным тоном ответ:

– Всё нормально.

– Что они с тобой делали? – задал Семён вопрос ему в след.

– Чаем с кренделями угощали, – буркнул он.

Более не обращая внимания на Семёна, который, что-то ещё у него спрашивал, он лёг на кровать и через непродолжительное время задремал.

Проснулся он от фразы, которая заставила его волосы на затылке шевелиться. Он узнал голос ещё тогда, когда находился в пограничном состоянии между сном и бодрствованием, поэтому мгновенно проснулся и сбросил с себя сонливость, сразу догадавшись, что за смена санитаров заступила на суточное дежурство.

– Утро доброе, уроды! Соскучились? – взревел, словно медведь Алексей, войдя в палату.

Вслед за Алексеем в палату вошли Павел и новенькая медсестра, занявшая место, уволившейся пару дней назад Варвары. Он вмиг встал с постели и весь напрягся, понимая, что последствия ссоры с этими увальнями, которая произошла три дня назад, ему не миновать. Санитары и медсестра, не обращая на него внимания, как обычно обошли всех пациентов, раздавая им препараты и проверяя, чтобы они их глотали.

Когда процесс раздачи и приёма препаратов завершился, санитары по-прежнему полностью его, игнорируя, удалились из палаты. Не понимая, что происходит, он, тем не менее, не спешил радоваться. Возможно, что эти два увальня, что-то задумали, а сейчас не трогают его, чтобы лишний раз пощекотать ему нервы. Вот поэтому нужно быть начеку и не расслабляться. Единственное, что его сильно смутило, так это то, что ему не дали препараты впервые за время его нахождения в лечебнице. Не может быть, чтобы Таунберг сжалился над ним, напротив, он его ненавидит, каждый раз напоминая, что живым он его отсюда не выпустит.

Подойдя к медсестре, которая, раздав препараты, делала отметки в медицинских картах пациентов, он осторожно спросил:

– Извините, а почему мне не дали препараты?

– Вам, Савин, – ответила медсестра, не поднимая на него взгляд, – нужно пройти со мной в процедурную.

– Зачем? – спросил он настороженно.

– Мне нужно обработать вам синяки и ссадины на лице, а также поставить капельницу.

– Может быть, не надо? – спросил он, чувствуя, что-то неладное. – Я нормально себя чувствую, у меня ничего не болит, а синяки и ссадины сами рассосутся и заживут. Шрамы украшают мужчину.

– Это не обсуждается, Савин, – непреклонно сказала медсестра. – Общие процедуры делают всем без исключения каждую неделю, они прописаны в вашей карте заведующим больницы. Поэтому пройдёмте со мной.

– Хорошо, – обречённо сказал он, догадываясь, что если он сейчас не согласится, медсестра позовёт санитаров, а контактировать с ними ему не хотелось от слова «совсем».

Медсестра проводила его в процедурный кабинет, где обработала ему раны на лице, а затем заставила лечь на кушетку, после чего поставила ему капельницу. Всё это время он ждал появления санитаров, вздрагивая и оглядываясь от малейшего движения и шороха, но санитары не появлялись. Когда медсестра сменила очередной бутыль, он немного успокоился.

– Как только закончится раствор, позовёте меня, я не буду закрывать дверь в кабинет, – сказал медсестра, и вышла из помещения в коридор.

– Хорошо, – ответил он ей в след.

Оставшись один в кабинете, он вновь весь напрягся, как гитарная струна, в ожидании смотря на открытые двери, но никто не появлялся. Бутыль с медицинским раствором закончился, примерно через двадцать минут. Он видел в дверном проёме, как за это время мимо кабинета несколько раз в одну и в другую сторону проходили санитары, и каждый раз напрягался в ожидании беды, но те продолжали вести себя спокойно, не обращая на него внимания.

– Может, я зря накручиваю себя? – спросил он у себя шёпотом вслух. – Может они остыли или забыли о ссоре? Возможно, Таунберг переговорил с ними по поводу меня, он ведь обещал? Во всё это трудно поверить, потому что это скоты, а не люди, поэтому расслабляться не стоит. Надо позвать медсестру. Сестра! Сестра-а!

Через пару минут в кабинет вошла медсестра. Бросив быстрый взгляд на пустой бутыль, она подошла к нему и вместо того, чтобы вытащить катетер из вены, резким профессиональным движением пристегнула его ремнём к кушетке. Он даже не успел среагировать на произошедшее. Чувствуя, что верхняя часть тела скованна, он, что было сил, замахал ногами, стараясь высвободиться и не дать себя пристегнуть полностью к кушетке. В этот момент в кабинет забежали санитары. Схватив его за ноги, они прижали их к кушетке, а медсестра быстро пристегнула его ремнями, полностью обездвижив его тело.

– Сука! – успел выговорить он в адрес медсестры, смотря на неё ненавидящим взглядом, после чего один из санитаров сдавил ему челюсть, а второй вставил в рот резиновую грушу.

– А ты думал, урод, что мы забыли о том случае? – спросил, довольно улыбаясь, Алексей. – Нет, мы скучали по тебе, считая дни до встречи. Готов к незабываемым ощущениям?

Понимая, что этот увалень ждёт от него реакции на свои слова, чтобы насладиться его беспомощностью и мучениями, он перестал реагировать на происходящее, полностью смирившись со своей участью.

– Вижу, что готов, – сказал Алексей, не дождавшись от него реакции, – тогда приступим.

– Наталья, сколько ты ему влила? – спросил Павел, обращаясь к медсестре.

– Ну, как договорились, – ответила медсестра, – две полные бутыли физиологического раствора.

– Отлично, – сказал Павел, потерев ладони, друг об друга, – через десять минут его мочевой пузырь раздует так, что он обоссыться с ног до головы, захлебнувшись собственной мочой.

– Ты нам ещё кое-что обещала, – сказал с улыбкой Алексей, подмигнув медсестре, – принесла?

– Конечно, – улыбаясь, ответила медсестра и протянула санитару какой-то небольшой пузырёк. – Только, ребятки, убирать здесь будете сами, как договаривались.

– Разумеется, Наталья, – сказал Павел и взял у медсестры пузырёк. – С тобой приятно иметь дело.

– Согласен, – поддержал коллегу Алексей, – это у Вари ничего не допроситься, каждую ампулу и таблетку под запись и заведующему под отчёт. Хорошо, что она уволилась. Кстати, Антон мне говорил, что это заслуга этого придурка. Хоть какая-то от него польза.

– Ладно, ребятки, – сказала медсестра, – развлекайтесь, а мне пора работать. Вы его не жалейте, говорят он мать с двумя малолетними детьми убил. Сволочь такая.

– Да сразу видно, что упырь ещё тот, а прикидывается защитником сирых и убогих, – злобно прорычал Алексей, смотря на него ненавидящими глазами. – Ничего сейчас мы его накажем, да так, что он на всю жизнь этот день запомнит.

Когда медсестра вышла из помещения, Алексей, улыбаясь, произнёс:

– Время завтрака, урод. Нужно тебя, как следует накормить. Что там у нас сегодня?

Открыв небольшую кастрюлю, стоящую рядом с кушеткой на тележке, Павел сказал:

– Овсяная каша! М-м-м, а запах какой, аж слюнки потекли!

После этих слов Павел втянул через нос воздух с характерным, клокочущим звуком в горле, когда втягивают сопли из носа вовнутрь носоглотки, а затем демонстративно и громко отхаркнул их из горла в ротовую полость и сплюнул в кастрюлю. Алексей, найдя выходку коллеги забавной, звонко расхохотался и последовал его примеру. Подойдя к кастрюле, Алексей нагнулся и, поочередно закрывая пальцами ноздри, высморкал содержимое носа в кашу. В этот раз весело заржал Павел.

– Не переживай, урод, – сказал, улыбаясь Алексей, – это витамины и биологически активные добавки, которые тебе доктор прописал, чтобы выздоровление шло быстрее.

Санитары вновь дружно расхохотались, довольные своими остротами в его адрес. Успокоившись, Павел вытер, выступившие от хохота слёзы с глаз, показывая ему пузырёк, который дала медсестра.

– Но это не всё, урод, чтобы завтрак был вкусным, питательным и сбалансированным, нужно добавить волшебный ингредиент, – заговорщическим тоном сказал Павел.

– Это какой же? – с наигранным удивлением спросил Алексей, демонстративно нахмурив брови.

– Лечебно-оздоровительный комплекс «Пурген», – с серьёзным видом ответил Павел. – Для тех, кто беспокоится и заботится о своей фигуре.

– А-а-а, так ты о лекарстве от кашля, – сказал Алексей, после чего его складки у бровей расправились, и он вновь заулыбался.

Вылив часть содержимого пузырька в кастрюлю, Павел, не торопясь размешал содержимое и сказал, обращаясь к коллеге:

– Приступим?

– Да!

Алексей взял его за голову и, крепко сжав, жёстко зафиксировал её, чтобы у него не было возможности пошевелить ею. Павел в это время расстегнул грушу и перед тем как вынуть её из его рта, сильно сдавил ему челюсть. Когда Павел вынул грушу и поднёс к его рту воронку, он успел выговорить:

– Шволощи, я вашу маму…

Более он ничего не успел сказать, так как Павел вставил ему в рот воронку, протолкнув её к самому горлу. Почувствовав, как посторонний предмет с силой больно упёрся в горло, он ощутил рвотные позывы и приступы кашля. Из глаз брызнули слёзы. Алексей, удерживая его голову, заткнул ему нос, а Павел, крепко держа воронку, принялся перекладывать в неё кашу из кастрюли.

– За маму! За папу! – приговаривал Павел после каждой ложки каши.

Овсянка хлынула в горло нескончаемым потоком. Не имея возможности дышать носом, он вынужденно стал совершать глотательные движения, чувствуя, как склизкая масса, минуя горло, по пищеводу полезла в желудок. Периодически Алексей убирал пальцы с носа, открывая ноздри, и он делал жадные глотки воздуха.

После первых порций каши, он почувствовал сильнейшие спазмы и рвотные позывы, после чего вся масса, не достигнув желудка, полезла по пищеводу в обратном направлении. Санитары прекрасно видели, что его начало рвать, но не отпустили его голову и не убрали воронку изо рта. Рвотные массы, с силой хлынув в ротовую полость, не найдя себе выхода, полезли обратно в воронку, а часть вылезла из ноздрей с соплями.

Его буквально выворачивало наизнанку. Он задыхался, совершая непроизвольные глотательные движения, из глаз потоком лились слёзы, из ноздрей лезли сопли вперемешку с блевотиной. Павел, аккуратно собирая ложкой, вылезшую из ноздрей рвоту с соплями, накладывал её обратно в воронку, приговаривая с улыбкой на лице:

– Нет-нет-нет, дружок, разве мама тебе не говорила в детстве, что нужно доедать всё до конца, ведь на дне тарелки твоя сила.

Санитары вновь захохотали, а он вконец измученный, хрипя и сопя от нехватки воздуха, почувствовал, как голова пошла кругом, и он вот-вот потеряет сознание.

– Надо дать ему передохнуть, – сказал Алексей, отпуская его голову, – иначе он захлебнётся и сдохнет.

Почувствовав, что его голова свободна, он отвернул её в сторону и за несколько рвотных толчков выблевал на пол из себя всё, что натолкали в него санитары. Проблевавшись, он откашлялся и стал жадно, как рыба, выброшенная на берег, втягивая ртом воздух, стараясь, как можно быстрее насытить лёгкие кислородом.

А компот? – обиженным голосом спросил Алексей, обращаясь к Павлу.

– Обязательно, – сказал Павел, после чего взял с тележки стакан и медленно вылил содержимое ему на лицо. – Думаю, что завтрак в целом удался. Вон, с каким аппетитом всё слопал.

– Хороший аппетит – признак скорого выздоровления! – компетентно заявил Алексей, соглашаясь со своим коллегой. – Значит, с ингредиентами мы угадали.

Довольные собой, с чувством полного удовлетворения санитары вставили ему в рот резиновую грушу, и вышли из кабинета. Через несколько минут дверь открылась, и в кабинет санитары заволокли испуганного Игоря, в руках у которого было ведро и швабра.

– Пять мину, Достоевский, на то, чтобы ты всё здесь вылизал до блеска, – сказал Алексей Игорю. – Иначе поставим тебя в угол.

– Нет… Не… не надо, – испуганным голосом сказал Игорь и кинулся убирать заблёванный пол.

Когда Игорь закончил, санитары схватили его за шкирку и пинками вытолкали из процедурного кабинета, а затем вышли следом. Примерно через десять минут после того, как санитары покинули помещение, он почувствовал первые позывы мочевого пузыря разгрузить его содержимое. Ещё через десять минут позывы переросли в жесткое требование. Понимая, что терпеть бессмысленно, всё равно чудо не произойдёт, и здесь ему суждено провести целые сутки, он расслабился и обмочился в штаны, ненадолго ощутив мимолётное облегчение.

Время до обеда тянулось бесконечно долго. Обездвиженное тело, которым он не мог полноценно и нормально двигать, затекло, принося ему ощутимый дискомфорт. Организм за это время, стараясь вывести из тела избытки жидкости, заставлял в усиленном режиме работать выделительную систему, поэтому он обоссался с ног до головы. Сначала моча впиталась в штаны и простынь, но затем, пропитав кушетку насквозь, нескончаемым потоком полилась на пол. От бессилия, унижения и ненависти хотелось убивать, калечить и увечить всё, что двигалось, шевелилось и вообще находилось в стенах этой лечебницы, вне зависимости от возраста, пола и причастности к его страданиям. Но сделать он ничего не мог, кроме как терпеть и ждать. В обед в дверь громко постучали, затем она распахнулась, и на пороге показались счастливые лица санитаров.

– Тук-тук-тук! А кто у нас в теремочке живёт? – ехидно улыбаясь, спаясничал Алексей, специально растягивая гласные в словах.

После этого санитары вошли в палату, вкатив перед собой тележку с едой, и плотно прикрыли за собой дверь. Глумясь, хохоча и показывая пальцем на лужу под ним, санитары, чтобы не наступить в мочу, аккуратно подвинули кушетку в сторону.

– Ну, что, урод, готов ко второй серии своего незабываемого приключения? – спросил Павел, смотря на него, как на ведьмака, приговорённого к сожжению на костре, глазами христианского инквизитора.

Далее всё повторилось, также как и утром, с двумя небольшими дополнениями, от которых санитары были на седьмом небе от счастья, восхищаясь своей находчивостью и остроумием. В этот раз первое жидкое блюдо толкали ему в глотку через воронку не напрямую из кастрюли, а сперва налили суп в судно, предназначенное для справления естественных нужд не ходячих пациентов, а всю блевотину, которая вылезла из него, аккуратно собрали совком с пола и вновь влили в него.

Когда от усталости и нехватки кислорода, он стал закатывать глаза в предобморочном состоянии, санитары, приведя его в чувство, дали ему немного отдохнуть, после чего затолкали в него второе блюдо. С трудом проглотив второе, он от бессилия отключился на короткий промежуток времени. Придя в себя, он открыл глаза и увидел довольные лица санитаров, стоящих рядом с ним.

– Я же говорил, что с ним всё в порядке, – сказал Алексей, обращаясь к коллеге. – Мы что мучаем его что ли?

– Нет, конечно! – возмущённо возразил Павел. – Да он здесь, как в санатории: лежит, отдыхает, кормят ресторанной едой с ложечки, и ещё говно за ним подтирают.

Санитары дружно расхохотались. Окинув усталым взглядом помещение, он увидел Игоря, который ползая по полу с тряпкой, убирал за ним мочу и блевотину. Павел, подойдя к Игорю, пнул его ногой и сказал:

– Достоевский, заканчивай. Нет смысла натирать пол до блеска, всё равно тебе его ещё сегодня вечером и завтра утром мыть. Забирай ведро, тряпку и пошёл вон отсюда.

Игорь, схватив тряпку, поспешно бросил её в ведро и быстрее пули вылетел из помещения. Взявшись за тележку с кастрюлями, Павел покатил её к выходу. Алексей, открыв коллеге дверь, выпустил Павла из помещения, а сам, обернувшись в его сторону, злобно сказал:

– Не расслабляйся, урод, у нас с тобой ещё ужин вечером. Советую тебе хорошенько посрать, чтобы освободить для него место.

Договорив, Алексей вышел из кабинета и закрыл за собой дверь. В голове мысли, сменяя друг друга, мелькали с бешеной скоростью. Человеку с богатым воображением это бы показалось похожим на улей, разорённый медведем, вокруг которого кружило несметное количество озлобленных пчёл, старающихся купировать последствия нападения. Соответственно, ульем была голова, а пчёлы – мыслями.

Сначала он представлял себе, как после освобождения он зверски убьёт заведующего лечебницей, с подачи которого весь этот ужас творится, затем, издевающихся над ним санитаров, не забыв в конце о медсестре. После шли сцены расправы над Игорем, из-за которого он ввязался в этот конфликт, последствия которого ему теперь приходится расхлёбывать. Он рисовал в своей голове жуткие картины расправы. Устав, он вспомнил про Изольду и полностью переключился на неё, обзывая её всеми известными ему ругательствами, попутно обвиняя её во всех своих неудачах.

Когда голова, уставшая от всего этого ментального мусора, готова была взорваться от перенапряжения, он постарался успокоиться и заставить себя думать о чём-то действительно серьёзно. Но как только он, освободившись от ненужного ему ментального хлама, начал прокручивать в голове свой последний сон, в животе угрожающе и предостерегающе зарычало. Он, сразу же, откинув все мысли, со страхом и горечью подумал, что это первый звоночек от того пузырька со слабительным, которое вскоре даст о себе знать, как следует. Когда санитары толкали в него утром завтрак, а днём обед, он подумал, что демонстрация пузырька со слабительным была больше для его устрашения, нежели реальностью. Зачем спрашивается добавлять препарат в еду, тем самым переводя его, если он всё равно всё выблюет назад подчистую?

Но сейчас, ощутив в животе первые позывы, неоднозначно намекающие на серьёзные проблемы со стулом в недалёком будущем, он понял, что ошибался. Хоть он и выблевал всё подчистую, всё равно какая-то маленькая часть слабительного успела всосаться в стенки желудка, не предвещая ничего хорошего. Обмочиться под себя это даже не проблема, ведь это высохнет, а вот сходить под себя по большому – это уже беда. Поэтому он сразу же настроился терпеть до последнего.

Бросив в сторону окна взгляд полный надежды, он отметил, что на улице начинает понемногу смеркаться, это было заметно и по тому, как в кабинете стало значительно темнее. Нужно было дотерпеть до следующей смены. Он помнил, что с санитарами последующей смены у него тоже конфликт, более того с Павлом и Алексеем он просто повздорил, а Антона и Олега он избил, поэтому они в отличие от этих не будут над ним издеваться, а просто его изобьют. И он верил в это и надеялся на это. Принцип его размышлений зиждился на армейском опыте: лучше физическое наказание, чем уставное; лучше получить по роже и отсидеться в каптёрке, чем чалиться на губе, или до смерти маршировать на морозе, под дождём, либо пока все спят. Лучше ходить избитым, всё равно синяки рассосутся, а раны заживут, чем лежать обосранным с ног до головы, дыша своим говном целые сутки. Просто нужно дотерпеть, как угодно, но дотерпеть.

Когда дверь в процедурную открылась, и на пороге показались, улыбающиеся санитары, живот уже довольно прилично крутило, а позывы в туалет стали намного ощутимее.

– Слушай сюда, урод, – сказал Алексей, приблизившись к нему, – у нас нет времени и желания кормить тебя ужином, потому что нам ещё нужно выполнить кое-какие служебные обязанности и как можно быстрее. Мы хотим выспаться этой ночью.

– Но это не значит, что мы тебе ничего не принесли. Вот! – усмехнувшись, сказал Павел и поставил на стол перед кушеткой бутылку с жёлтой жидкостью внутри. – Целый день собирали, как целебную росу с листочков.

Санитары, увидев его испуганное недоумевающее лицо, дружно расхохотались. Вынув из его рта грушу, санитары быстрыми профессиональными движениями вставили ему в рот воронку и влили первую порцию из бутылки. Когда жидкость попала в рот, и вкусовые рецепторы зафиксировали её вкус, мгновенно передав информацию в мозг, он с облегчением для себя отметил, что это обычный компот из сухофруктов.

– Что, урод, испугался, что мы заставим тебя глотать нашу мочу? – злобно прошипел Алексей. – Нет, дружочек, так просто ты не отделаешься, поэтому мы приготовили тебе кое-что намного страшнее слабительного и мочи. То, от чего ты взвоешь, и тысячу раз пожалеешь, что это была не моча.

Достав из кармана маленькую колбочку, Алексей со злобным оскалом поводил им перед его носом.

– Знаешь, что это? – улыбаясь, спросил Павел. – Это кишечные бактерии. Их дают пациентам с серьёзными проблемами кишечника и пищеварительной системы. От слабительного тебе просто днище прорвёт, а от этого…

Павел, замолчав, посмотрел на своего коллегу загадочным взглядом, а тот в свою очередь поднял взгляд на Павла. Когда глаза санитаров встретились, они злобно и громко рассмеялись. Открыв колбочку, санитары вылили её содержимое в воронку и заставили его сглотнуть, после чего добавили новую порцию компота.

– От этого его просто разорвёт изнутри! – закончил Алексей мысль своего напарника, после чего санитары заржали ещё громче и злее.

«Вот теперь мне точно конец!» – горестно подумал он, давясь компотом из сухофруктов.

Глава 17.

Примерно через полчаса после ухода санитаров, вливших в него кишечные бактерии, он со страхом почувствовал, как живот начинает раздувать от газов и сводить резкой болью. Изнемогая от метеоризма и рези в животе, он промучавшись, кое-как дотерпел до середины ночи, после чего, как не старался и не сопротивлялся, почувствовал, как сфинктер, устав от перенапряжения, расслабился против его воли, и кишечник через прямую кишку принялся изрыгать наружу излишки продуктов пищеварения. В нос сразу же ударил отвратительный тяжёлый запах фекальных масс. Одновременно со сфинктером расслабились мышцы паха, и он ощутил, как через уретру в штаны хлынула очередная порция мочи.

Ощутив в штанах неприятную тяжесть и дискомфорт, он от злости и гнева сначала забился в истерике, а затем, понимая, что не в состоянии, что-либо сделать, от безысходности и унижения взвыл, как волк на полную луну. Слёзы, прорвав плотины глазных впадин, водопадом хлынули по щекам вниз, попадая в ушные раковины, от чего те неприятно зачесались, раздражая его ещё сильнее. Скуля, как раненый зверь, и воя, как пёс на привязи, он в очередной раз прокрутил в голове жестокие сцены убийства всех, кто причастен к его страданиям и унижению.

Когда голова готова была расколоться от перенапряжения, а от обилия соплей в носу дышать стало тяжело, он успокоился, уговорив себя тем, что всё, что естественно, то не безобразно. Маленькие дети и дряхлые старики, ведь как-то живут с обосранными жопами и ничего не умерли. Да неприятно. Да унизительно. Да санитары – редкие твари. Но ничего не поделаешь, отчасти сам виноват, сунув свой нос туда, куда не просили. Вот поэтому нужно успокоиться и жить дальше, рано или поздно это закончиться, а пока надо подумать, как отсюда сбежать.

Чувствуя сильную усталость во всём теле, а также полное моральное и психическое опустошение нервной системы, ближе к утру он забылся тревожным чутким сном, периодически вздрагивая и бормоча во сне. Проснулся он от того, что дверь в процедурный кабинет открылась, и на пороге показались заспанные лица санитаров. С трудом разлепив воспалённые тяжёлой бессонной ночью глаза, он кинул на санитаров безразличный усталый взгляд и закрыл их.

– Достоевский, десять минут времени тебе, чтобы всё здесь убрать, – услышал он недовольный голос одного из санитаров. – И открой окно, а то вонь такая, как будто здесь сдох кто-то.

Подойдя к нему, тот же санитар спросил:

– Ну что выспался, урод? Судя по устойчивому запаху говна и, отвисающей до пола штанине, ночка у тебя выдалась весёлой.

Открыв глаза, он увидел лицо Алексея, который стоял, смотря на него весёлым взглядом, и улыбался в ожидании его реакции, на сказанные им слова. Проигнорировав слова санитара, он вновь закрыл глаза и отвернулся в сторону. Алексей, более не говоря ни слова, расстегнул ремни, которыми он был привязан к кушетке, а затем вынул из его рта резиновую грушу.

– Вставай с кушетки, урод, и снимай с себя обосранную одежду, – произнёс Павел, которого он узнал по голосу.

Попытавшись пошевелиться, он почувствовал, как его тело, пролежавшее без движения на жёсткой поверхности около суток, буквально одеревенело и превратилось в камень, не слушаясь хозяина.

– Ты глухой или да?! – раздражённо крикнул Павел. – Долго мы тебя ждать будем, дыша твои говно?! Бегом встал и снял с себя обосранную одежду!

– Не могу… тело затекло… – сказал он, заплетающимся от усталости и недосыпа языком.

– Да нам насрать с большой колокольни, куда и что там тебе затекло, – грубо сказал Алексей. – Если сейчас же не встанешь и не разденешься, останешься здесь ещё на сутки. Понял?

– Не надо, – устало сказал он, – я уже встаю.

Превозмогая сильную боль, прострелившую его измученное тело, он, кряхтя, как старый больной дед, с большим трудом поднялся с кушетки. Как только его тело приняло вертикальное положение, кровь молниеносно ударила в голову с такой силой, что в глазах потемнело, и он, не успев среагировать и схватиться за что-нибудь, завалился на пол. Он не потерял сознание, но мозг, отключившись на короткий промежуток времени, перестал фиксировать происходящее. Когда мозг начал соображать, а глаза фиксировать картинку перед собой, он понял, что санитары, подняв его, лупят ему по щекам ладонями, стараясь привести его в чувства.

– Вставай, придурок, – орал Алексей, – всю ночь валялся на кушетке, устал что ли?! Мне бы так уставать, лёжа на спине, ни хрена ничего не делая! Вставай мать твою, скоро смена, а нам ещё жопу твою обосранную мыть!

Собравшись с силами, он кое-как поймал равновесие, стоя на ногах, и принялся снимать с себя обгаженные штаны. Как он не старался, аккуратно снять не получилось, говно через штанины вывалилось на пол.

– Фу, какой же ты урод! – заорал Павел. – Сука, как я вас уродов ненавижу! Достоевский, какого хрена ты стоишь и смотришь, как вкопанный?! Убирай, что бы здесь всё блестело!

Игорь, сорвавшись с места, кинулся убирать за ним говно, выпавшее из обосранных штанов. Сняв штаны, он вопросительно посмотрел на санитаров, уставшими воспалёнными глазами.

– Полностью раздевайся, урод, догола, – раздражённо сказал Алексей, – или ты в рубашке собираешься купаться? Дебил!

Раздевшись догола, он вышел из кабинета и на негнущихся ногах пошёл в сторону душевой. Идя нагишом по общему коридору, с обосранными ягодицами, а также с руками и ногами, вымазанными в собственном говне, он испытал сильнейшее чувство унижения, какого ещё не знал до этого. Навстречу ему, ухмыляясь, прошли санитары следующей смены. Медсестра, уверенная в том, что он убийца, посмотрев на него с отвращением, демонстративно отвернулась. Большая часть пациентов, привыкшая к подобному зрелищу, смотрела на него без особого интереса. Подумаешь, очередного сумасшедшего уголовника медперсонал подверг экзекуции, эка невидаль. Один Семён, посмотрев на него печальным взглядом, опустил глаза, стараясь не встречаться с ним взглядом. Таунберг, проводивший утренний обход и осмотр пациентов, увидев его, удовлетворённо заулыбался.

«Специально заставили меня раздеться догола и пройтись обосранным, выставив на всеобщее обозрение, – борясь со стыдом и унижением, подумал он. – Себе на потеху, пациентам в назидание, а мне для унижения. Сволочи. Нелюди. Нужно пережить весь этот ужас и позор, и в дальнейшем приложить максимум усилий, чтобы сбежать из этого концлагеря, а если не получиться, тогда повеситься. На хрен эту Изольду, Герасимова и их долбанный НИИ. Я устал».

Войдя в душевую, он зашёл в кабинку и хотел уже включить воду, как ощутил сильный удар в спину, пригвоздивший его к стене. Сразу же за ударом последовал громогласный хохот, после чего он ощутил, как тело обожгло ледяной водой. Санитары, размотав пожарный рукав, направили мощную струю холодной воды на него, которой его отбросило на стенку душевой кабинки. Не справившись с силой напора, он, задыхаясь от низкой температуры воды, упал на пол и сжался в комок, прикрывая руками лицо, чтобы не захлебнуться, от попадающей в него воды.

Он не знал, сколько времени санитары поливали его, но, когда напор стих, тело било настолько сильной дрожью, что зуб не попадал на зуб. Ему казалось, что его опустили в ледяную прорубь в сорокаградусный мороз, и он, не вылезая, пробыл в ней целый день, промёрзнув до костей.

– Ну, хватит, парни, а то у него уже губы синие, – сказал Антон, он узнал его голос.

– Ага, а потом вы на нас пожалуетесь заведующему, сказав, что мы вам сдали его по смене в говне? – возмутился Алексей.

– Ой, да ладно, когда мы на вас жаловались? – с вызовом спросил Олег.

– Было-было и не раз, – подтвердил Павел, выключив воду, и начав сворачивать пожарный рукав.

– Ладно, парни, он чистый, смену мы у вас приняли, поэтому давайте закругляться, – примирительным тоном сказал Антон, – не хватало, чтобы он простыл или заразу, какую-нибудь подцепил. Таунберг с нас тогда три шкуры спустит.

– А мне показалось, что Исаакович даже не против, а только за, – с воодушевлением сказал Алексей.

– Ты прав, Лёха, он его ненавидит, но всё равно надо знать меру, – произнёс Антон, настаивая на своём.

– Хочешь сказать, что вы ничего ему не сделаете за то, что он вас так отделал? – задиристо спросил Павел.

– Посмотрим, это уже наше дело, – неопределённо ответил Антон спокойным голосом. – У нас ещё вся смена впереди, целые сутки.

– Ладно, дело ваше, но если бы это чучело, хотя бы пальчиком до меня дотронулось, я бы его на этом же самом месте, где это произошло, в тот же миг бы и похоронил, – высокопарно сказал Алексей, кичась своей решимостью и настроем.

По-прежнему лежа на полу, не в состоянии шелохнуть даже мизинцем, он услышал, как дверь в душевую открылась и из помещения вышли Алексей и Павел, довольно смеясь и что-то друг другу рассказывая. Затем дверь хлопнула, и их голоса стали приглушёнными, постепенно удаляясь и утихая. В душевой наступила тишина, нарушаемая только звуками его тяжёлого сиплого дыхания и каплями воды, падающими с кончиков гусаков.

– Вставай, – сказал зычным голосом Антон, голос которого, отскочив от стен душевой, эхом прокатилась по помещению.

Он сейчас не мог, не то чтобы встать, а элементарно пошевелить мизинцем, настолько тело было измученно и истощенно, пробыв весь прошлый день и ночь в обездвиженном положении, а сегодня утром получив серьёзную дозу переохлаждения. «Не могу пошевелиться, тело, словно окаменело, – отстранённо подумал он, находясь в пограничном полуобморочном состоянии. – Не встану, пусть бьют лежачего. Надеюсь, потеряю сознание и отключусь на продолжительное время, а ещё лучше – сдохну».

Санитары, понимая, что он не в состоянии самостоятельно подняться на ноги, более не говоря ни слова, подошли к нему и, грубо его, схватив, подняли с пола. Ощутив, что его тело приняло вертикальное положение, он попытался встать на ноги, но те, не слушаясь его, предательски подкосились, и он повис на руках санитаров. Санитары, поддерживая его за локти, выволокли его из душевой и потащили по общему коридору, при этом его ноги, словно оторванные миномётным огнём противника культи, тащились по полу. Протащив его мимо палаты и процедурного кабинета, санитары остановились около двери какого-то помещения, назначение которого он не знал.

Когда перед ним открылась загадочная дверь, он испытал дикий ужас, которого ещё не знал в своей жизни, мгновенно сообразив, что в стенах этого медучреждения означает выражение «поставить в угол», и почему все пациенты его так боятся. Взору предстала маленькое помещение, по размерам напоминающее односекционный шкаф или миниатюрную кладовую. Около полуметра в длину и ширину и около двух в высоту. Увидев размеры этой коробки, он со страхом, который мгновенно пробрался ему под кожу и сковал ледяным ужасом все внутренности, осознал, что сесть на пол не получиться, если, конечно, ты не индийский йог, умеющий оборачивать свои ноги вокруг шеи, словно зимний шарф, поэтому всё время придётся стоять.

– Нет-нет-нет, пожалуйста, не надо, – с трудом выговорил он, заплетающимся языком. – Прошу вас не надо. Лучше забейте меня до смерти, переломайте все кости, вновь привяжите на сутки к кушетке, накачав лекарствами, но только не сюда…

Не слушая его, санитары с каменными, безэмоциональными лицами, как заправских десантников вовремя прыжка с парашютом, принялись заталкивать его вовнутрь коробки. Он, собравшись с последними силами, стал сопротивляться, умоляя санитаров не делать этого. Чтобы он не сопротивлялся и не мешал, Олег, подловив его, с силой ударил ему кулаком в живот. Он не был готов к подлому удару исподтишка, поэтому задохнувшись, закашлялся и схватился за живот, скрючившись при этом в три погибели. Санитары, воспользовавшись моментом, быстро скрутили его и затолкали в коробку.

– Посидишь здесь сутки и подумаешь о своём поведении, – злобно прорычал Антон, тяжело дыша.

Это последнее, что он услышал от санитаров через дверь, после чего замок снаружи издал характерный щёлкающий звук. Оказавшись в темноте, он сжал кулаки и принялся со всей силы, которая у него осталась, барабанить в закрытую дверь и орать, обзывая санитаров всеми матерными словами какие знал. Когда он почувствовал, что-то липкое и тёплое на руках, он поднёс их ко рту и слизал с них кровь. Во рту в одночасье отдало привкусом сырого железа, как при употреблении Нарзана. Облизав разбитые костяшки, он сиплым, сорванным голосом, прохрипел, тяжело дыша:

– Я не продержусь, сутки в этом карцере… Я здесь либо сдохну, либо сойду с ума… Скорее всего первое…

Он попытался сесть на пол, но, когда стал наклоняться, колени упёрлись в стену, мешая ему опуститься. Руки тоже некуда было деть: либо опустить вдоль тела по швам, либо прижать к груди. Настоящий гроб, только в вертикальном положении. В очередной раз, с ужасом осознав, что в таком положении ему предстоит провести в этом гробу сутки, он, чувствуя к себе безмерную жалость, всхлипнул и расплакался, как маленький ребёнок, которого несправедливо наказали, поставив в угол.

– Господи, ну за что мне всё это? – всхлипывая, произнёс он шёпотом. – Ну, кому я в жизни причинил зло, сопоставимое по размерам с тем, что со мной происходит сейчас. Да-да-да, мать твою. Да! Я угробил семью по своей дурости, но я же её и спас, заплатив за это своей жизнью. Ну, так за что? За то, что не хочу брать на себя преступления, которых я не совершал? Или за то, что заступился за беззащитного паренька с поломанной жизнью, над которым постоянно издеваются два дегенеративных идиота? За что мать твою? За что?

Выплакав всё, на что были способны его слёзные железы, он, чувствуя, как остывшее, после сопротивления санитарам тело, начинает бить озноб, а также невыносимую боль и тяжесть в голове, которые преследовали его всё то время, что он находился в лечебнице, он постарался взять себя в руки и успокоиться, насколько это было возможно и принялся топтаться на месте, чтобы немного согреться.

Через несколько часов, как ему показалось, в помещении, если его можно было так назвать, стояла кромешная темнота, поэтому о ходе времени у него складывалось относительное представление, он почувствовал сильную усталость в ногах. Нижние конечности гудели, тряслись и просили об отдыхе. Сперва он переминался с ноги на ногу, перенося вес тела с уставшей ноги на отдохнувшую. Ещё через несколько часов, оперевшись спиной на стену, он упёрся локтями в противоположную сторону и подогнул ноги под себя, полностью расслабив их. Руки и спина устали быстро, но и этого было достаточно, чтобы на короткий промежуток дать ногам блаженный отдых.

Он потерял счёт времени, не зная день на улице или ночь, а, потому, не понимая, сколько ему ещё предстоит мучиться. Ног он уже практически не чувствовал, кое-как держась на волевых, уговаривая и воодушевляя себя всеми возможными способами. К сильнейшей физической усталости и нервному истощению добавились ещё и невыносимая жажда. Во рту было суше, чем в самых жарких пустынях мира, язык буквально прилипал к нёбу, а слюну, которая похожа была на пенку для ванны, невозможно было сглотнуть. Он попытался стучать в дверь и кричать, чтобы ему дали воды, но, несколько раз слабо ударив, еле прошептал в бессилии:

– Воды… ради всего святого… дайте попить…

Понимая, что ему никто не откроет, даже если он будет орать во всё горло и выламывать двери, он опёрся одной рукой в стену, а другую опустил вниз в район паха. Поднатужившись, он выдавил из себя немного мочи и аккуратно, чтобы её не пролить поднёс ко рту. Превозмогая отвращение и тошноту, он заставил себя выпить всё до последней капли, а затем ещё раз повторил эту же процедуру. Последнюю порцию он через силу заставил себя подержать во рту, сбив тем самым невыносимую сухость в ротовой полости.

– Ничего… жить захочешь и говно своё жрать будешь, – выговорил он вслух, давясь от отвращения. – От уринотерапии ещё никто не умирал… говорят, что даже полезно…

Как говорится, вспомни… а вот и оно. Тело, вспомнив о бактериях, которые влили в него прошлым вечером, напомнили об этом кишечнику, и тот возмущённо зарычал, готовясь вывести их из организма подчистую. Борясь с сильными резями в животе и дискомфортом в кишечнике, который раздувало с неимоверной силой, он терпел до последнего, сколько ему позволило его измученное обессиленное тело. Понимая, что силы на исходе, и он измучен в край, он, чувствуя, как по щекам побежали слёзы, расслабился и сходил под себя. Помещение вмиг наполнилось невыносимым тяжёлым запахом фекальных масс. Не обращая внимания на запах, он, стоя ногами, которые тряслись и подламывались от усталости, в куче собственного говна, разбавленного его же мочой, уткнулся лбом в стену и плакал навзрыд от мук и унижения.

Когда утром санитары открыли дверь, их взору предстала угнетающая картина. Пациент Савин, сложившись в три погибели, неестественно вывернув конечности, валялся в продуктах жизнедеятельности выделительной системы своего же тела, находясь в бессознательном состоянии. Вся дверь изнутри была покрыта глубокими царапинами, как будто об неё точили когти дикие животные. Царапины были покрыты засохшей кровью, а в их бороздах можно было разглядеть ногти, глубоко засевшие в дверном материале.

Достав его из помещения, санитары отвезли его на каталке в душевую, где тщательно вымыли и переодели. В дальнейшем все попытки привести Савина в чувство не увенчались успехом, и санитары, испугавшись серьёзных последствий, вызвали неотложку. Фельдшеры скорой помощи диагностировали у Савина сильное обезвоживание организма и сильную степень физического и психического истощения. После нескольких уколов и бутылей физиологического раствора, состояние Савина улучшилось и его на время из специального корпуса перевели в больничный стационар.

В стационаре он пролежал больше недели, по большей части в бессознательном состоянии, и когда немного восстановился и окреп, его перевели обратно в спецчасть. Вернувшись, он первым делом подошёл к медсестре и попросил её передать заведующему, что он хочет переговорить с Борисом Андреевичем. На вопрос медсестры, кто это, он ответил, что Таунберг знает. В этот же день один из санитаров отвёл его в кабинет к заведующему.

Войдя в кабинет, он, посмотрев на полицейского глазами загнанного в западню зверя, сказал сдавленным голосом:

– Я согласен… Я подпишу любые бумаги…

Часть 2.

Глава 1.

Полицейский и заведующий смотрели на него внимательными не мигающими взглядами, не нарушая тишину, повисшую в кабинете после его слов. Стоя перед ними, как холоп перед знатными родовитыми дворянами, он, смущаясь, переминался с ноги на ногу и беспокойно теребил руками, которые не знал, куда деть, пуговицы на рубашке. Наконец, подняв затравленный взгляд, он неуверенным голосом сказал, обращаясь к полицейскому:

– Только у меня к вам небольшая просьба, Борис Андреевич, совсем маленькая.

– Я вас слушаю, Вячеслав Владимирович, – бесстрастным голосом сказал полицейский, кивнув головой в знак того, что он разрешает ему обратиться к себе с прошением.

Замявшись на несколько секунд, он заискивающе улыбнулся, посмотрев на полицейского, и нерешительным голосом произнёс:

– Разрешите мне, пожалуйста, сначала ознакомиться со всеми материалами в полном объёме, а затем уже подписать все необходимые документы.

– Я против, – резко ощетинившись, перебил его Таунберг, посмотрев в сторону полицейского требовательным взглядом.

– Погодите, Арнольд Исаакович, – раздражённо сказал полицейский, а затем перевёл взгляд на него и спросил. – Почему?

– Чтобы я видел картину в целом, а не её разрозненные куски, – ответил он, по-прежнему смотря на полицейского просительным взглядом, с глупой улыбкой на лице, – так мне будет легче ориентироваться в происходящем, да и вам проще.

Полицейский, сверля его недоверчивым подозрительным взглядом, прищурил глаза и спросил:

– А с чего вы, Вячеслав Владимирович, взяли, что я вам буду давать материалы уголовных дел для ознакомления? Это, между прочим, подсудное дело. Я ведь говорил вам во время нашей первой встречи, что ваша подпись мне не нужна. Сегодня вы подпишите документ, а завтра «переобувшись» в суде, откажетесь от него. В не зависимости от того, подпишите вы какой-нибудь документ или нет, вас просто поставят в суде перед фактом. Вы должны это понимать.

Понимающе улыбнувшись, он виноватым взглядом посмотрел на полицейского, как раб на хозяина, которому ни в коем случае нельзя перечить и аккуратно сказал:

– Да-да, Борис Андреевич, я вас понимаю и полностью с вами согласен, я неправильно выразился, извините. Я хотел сказать, что если вы ознакомите меня со всеми материалами, конечно, в тех пределах, которые посчитаете нужными, мне будет легче во время следственных действий давать показания, например: при следственном эксперименте, или при очных ставках, если таковые будут, – вам же будет проще доказать мою вину, а от того спокойнее.

Полицейский, не перебивая, выслушал его, после чего взял паузу, смотря на него тяжёлым властным взглядом, пытаясь уличить его в неискренности. Он, понимая, смысл повисшего в кабинете заведующего больницей молчания, натянул на лицо виноватую подхалимствующую улыбку, в ожидании ответа.

– Хорошо, – сказал полицейский, не увидев и не почувствовав подвоха с его стороны, – я подготовлю все необходимые материалы и документы по тем уголовным делам, которые меня интересуют, и у вас будет возможность с ними ознакомиться.

Удовлетворив его просьбу, полицейский сразу же решил уладить рабочие моменты, поэтому повернувшись в сторону заведующего, сказал вопросительным тоном:

– Думаю, что, Арнольд Исаакович, выделит нам тихое уютное местечко в своём королевстве, где вы, Вячеслав Владимирович, сможете в спокойной обстановке ознакомиться со всеми необходимыми материалами. Выделите, Арнольд Исаакович?

– Разумеется, – буркнул Таунберг недовольным голосом.

– Вот и замечательно, – сказал полицейский, вновь повернувшись к нему, – думаю, что к завтрашнему утру я вам предоставлю первые уголовные дела для ознакомления, точнее некоторые материалы из этих уголовных дел, необходимые вам. Скорее всего, ознакомление будет проходить под моим контролем, чтобы мы с вами смогли обсудить и уточнить тонкие места и особо важные моменты, но если я вдруг буду сильно занят, чтобы не тратить драгоценное время, которого и так мало, я пришлю своего заместителя.

– Как скажете, Борис Андреевич, я вас понял, – сказал он подхалимствующим тоном, смотря на полицейского холуйским взглядом.

– Ещё что-то? – спросил полицейский.

– Да, есть ещё небольшая просьба, – виновато улыбаясь, ответил он, – но не к вам, а к Арнольду Исааковичу.

– Пожалуйста, – сказал полицейский, указав ему рукой в сторону заведующего, который, насупившись, сидел за столом, как сыч на ветке.

Помявшись с вопросом, он потоптался на месте, переминаясь с ноги на ногу, а затем, подняв на заведующего низкопоклонствующий взгляд, как у попрошайки перед входом в храм, неуверенным голосом сказал:

– Арнольд Исаакович, у меня к вам небольшая просьба… совсем маленькая… буквально пустяк…

Таунберг, ненавидящий его за то, что он во время шоковой терапии наговорил про его дочь, посмотрел на него с нескрываемым отвращением и с сильным раздражением сказал:

– Савин, научитесь ценить время других людей, вы не один здесь. У меня нет времени возиться с вами, как с маленьким ребёнком, мне нужно работать, меня ждут другие пациенты, которые так же, как и вы нуждаются в лечении.

– Да-да, Арнольд Исаакович, простите, пожалуйста, я понимаю…

Таунберг, перебив его, пренебрежительным тоном прошептал себе под нос, но так, чтобы сказанные им слова, были хорошо слышны ему:

– Ага, понимает он. Стоит, как нашкодивший ребёнок и сопли жуёт, вместо того, чтобы сразу перейти к делу. Савин, быстрее, что вы хотите?!

Натянув на лицо виноватое выражение лица, он сказал:

– Арнольд Исаакович, пожалуйста, я вас прошу, дайте команду в столовую, чтобы там ввели в мой рацион сухари из тёмного хлеба.

Таунберг, лицо которого вмиг приобрело пунцовый цвет, чуть не задохнулся от злобы, отреагировав на его наглость. Тяжело дыша, он с ненавистью и отвращением посмотрел на него и повышенным тоном высокомерно произнёс:

– Может быть, вам ещё рябчиков в ананасах подавать в серебряной посуде?! Савин, вы вообще понимаете, где вы?! Это профильное психиатрическое медучреждение, а не ресторан. Вы осознаёте, что находитесь под следствием?

– Я понимаю, Арнольд Исаакович, – забеспокоившись, что заведующий, озлившись на него, может не удовлетворить его просьбу, поспешно сказал, – но из-за курса антибиотиков, которые мне прокололи в стационаре, мой кишечник отказывается усваивать пищу, а пребиотики, к сожалению, мне не дают: ни в таблетках, ни в виде пищи. Арнольд Исаакович, пожалуйста, я устал мучиться из-за жидкого стула. Стоит, что-нибудь проглотить и сразу пулей в туалет на очко…

– Фу, Савин, вы не в свинарнике находитесь, давайте без подробностей, – с брезгливым отвращением сделал ему замечание заведующий. – Методы лечения и меню в столовой разработаны не мной, а компетентными людьми в Министерстве Здравоохранения, поэтому предъявляйте претензии им. Я могу вам выдать официальный бланк, в котором вы вправе изложить все свои претензии и предложения. И вообще я против, сейчас вам начнут давать сухари, другие увидят это и начнут просить тоже. Здесь психиатрическая больница, а не институт красоты, у меня нет ни желания, ни возможности каждому разрабатывать диету. Вас много, а я один. Мой вам ответ – нет, я против!

– Ну, пожалуйста, Арнольд Исаакович, – взмолился он, натянув скорбную маску на лицо, – вы же сами сказали, что я под следствием. Мне нужно будет ознакомиться с материалами уголовных дел, а из-за срач… из-за неусваиваемости пищи мне придётся отвлекаться, бегая в туалет…

– Хватит! – злобно рыкнул Таунберг и ударил кулаком по столу. – Устроили здесь цирк какой-то. Вопрос решён.

Получив категоричный отказ от заведующего, он перевёл взгляд полный жалости и мольбы на полицейского, прося у того поддержки. Полицейский, посмотрев в его печальные, просящие глаза, нахмурился и перевёл взгляд заведующего.

– Господи, Арнольд Исаакович, – сказал полицейский возмущённым голосом, – да что у вас в столовой лишних сухарей не найдётся?

– Борис Андреевич, – злобно зашипел Таунберг, – извините мне мою чрезмерную грубость и откровенность, но давайте каждый из нас будет действовать в рамках отведённой ему компетенции. Я же не лезу в дела вашего подразделения с бесплатными гениальными советами.

Полицейский, глубоко вздохнув, сказал примирительным тоном:

– Хорошо-хорошо, Арнольд Исаакович, полностью с вами согласен. Извините. Это ваше хозяйство, вы здесь главный, поэтому вам и решать. Последнее слово за вами. У вас ещё есть вопросы, Вячеслав Владимирович?

– Нет, – ответил он упавшим голосом, понуро опустив голову.

Таунберг с сердитым выражением лица посмотрел на него и грубо сказал:

– Если у вас более нет к нам вопросов, Савин, попрошу вас покинуть мой кабинет и вернуться в палату. Вы свободны.

Таунберг позвал санитара, громко выкрикнув его имя. Дверь мгновенно отворилась и на пороге появилась сосредоточенная физиономия санитара, который был само внимание, готовый выполнять любые задания своего шефа, словно преданный пёс команды своего любимого хозяина.

– Проводи этого в палату, – сказал Таунберг санитару, пренебрежительно кивнув в его сторону.

– Понял, Арнольд Исаакович, – с готовностью подобострастным голосом сказал санитар, смотря на заведующего сосредоточенными влюблёнными глазами.

Когда санитар вывел его из кабинета заведующего, Таунберг злобно посмотрел на полицейского и процедил, сквозь плотно сжатые челюсти:

– Борис Андреевич, я прошу вас, впредь не перечить мне под руку, когда я разговариваю с пациентами. Это сильно подрывает мой авторитет в их глазах. В конце концов, это не профессионально и возмутительно!

Полицейский, посмотрев на заведующего усталым взглядом, сказал:

– Извините, Арнольд Исаакович, признаю, что был не прав, тем не менее, передайте приказ персоналу, чтобы они ввели в рацион Савина сухари, которые он просил.

Таунберг, услышав последние слова полицейского, вскочил со своего места, как будто бы сидел на раскалённой до красна жаровне, и в недоумении закричал, сотрясая своим криком больничные стены:

– Что это значит, Борис Андреевич?! Что вы себе позволяете?! Я только что вам в присутствии этого имбецила сделал замечание по этому поводу! С каких пор вам дано право и кем, разрешите поинтересоваться, оно дано, распоряжаться в моём кабинете, в моей больнице, да ещё и в моём присутствии, указывая, что мне нужно делать?! Вы, Борис Андреевич, вообще отдаёте себе отчёт, что творите?!

Полицейский, посмотрев на заведующего, которого от злости всего трясло, и изо рта во все стороны летела слюна, снисходительным взглядом, устало вздохнул и сказал спокойным примирительным тоном:

– Арнольд Исаакович, я умоляю вас, успокойтесь и сядьте…

– Я сам знаю, что мне делать и когда?! – заорал Таунберг, огрызаясь на слова полицейского. – Мне не нужны бесплатные советы! Ишь ты, советчиков развелось, у которых ещё молоко на губах не обсохло, как вшей на собаке!

Полицейский, встав, поднял руки ладонями вверх и медленно пошёл в сторону заведующего, приговаривая спокойным голосом:

– Арнольд Исаакович, родной вы мой человек, успокойтесь, пожалуйста. Да у меня и в мыслях не было такого, о чём вы сейчас говорите. И в мыслях! Клянусь вам, чтобы мне провалиться на этом самом месте!

– А что это было?! – громко спросил Таунберг, смотря на полицейского злобным взглядом. – Что?! Извольте, объясниться, Борис Андреевич, а то я глупенький и поэтому вас не понимаю?!

Полицейский, медленно подойдя к заведующему, аккуратно положил руку ему на плечо и спокойно произнёс, чеканя каждое слово:

– Арнольд Исаакович, да что же это с вами, вы весь на взводе? Я первый раз вас таким вижу. Успокойтесь, пожалуйста, присядьте, может быть, вам выпить что-нибудь из успокоительного?

– Вы не ответили, Борис Андреевич, – тяжело дыша и не спуская с полицейского требовательного взгляда, сказал Таунберг.

– Арнольд Исаакович, вы и в правду, так взъерепенились из-за этих сухарей? Да Бог с ними, вам, что жалко их? Вы сломали Савина, он наш с потрохами, благодаря вам. Именно вы, Арнольд Исаакович, провели гениальную операцию, и теперь всё испортить из-за каких-то сухарей?

Таунберг, у которого под глазами нависли пудовые мешки лилово-багрового цвета, посмотрев на полицейского безумными глазами, схватил его за ворот кителя и, притянув к себе, возмущённым злым голосом проговорил:

– Да чёрт с этими сухарями, что вы за них зацепились? Вы что, до сих пор ещё не поняли, с кем мы имеем дело? Это Антихрист, это Аспид, это двуликий Янус. Хитрый, изворотливый, подлый, умный. Он всё видит, всё знает, всё подмечает, от него невозможно ничего скрыть или утаить, даже мысли. Он видит всех нас насквозь, он знает обо всех наших планах и задумках, он всегда будет на шаг, а то и на два впереди нас. Он знает всё обо мне, о моей семье, он знает мою дочь, которую никогда не видел, лучше меня, а я её родной отец. Как, Борис Андреевич? Как?! Он не человек, это сам Дьявол! И если он у вас, что-то попросил, поверьте мне, это не просто так, он что-то задумал. Это не он у вас в разработке, а мы у него. Кто он вообще? Откуда взялся? Ведь вы даже личность его не установили? Он как с луны свалился.

Полицейский, слушая, как ему казалось, весь этот бред, который нёс ему заведующий, с испугом для себя решил, что у старого пердуна, вследствие профессиональной деформации поехала крыша. Переживая, что из-за этого дело, за счёт которого он надеялся значительно продвинуться по служебной лестнице, может сорваться, он решил действовать через заместителя Таунберга, он его хорошо знал и был с ним в прекрасных отношениях.

– Арнольд Исаакович, я вас услышал и понял, – спокойным голосом, улыбаясь, сказал полицейский, убирая руки заведующего от ворота своего кителя. – Вы устали, вам нужно немного отдохнуть. Теперь, когда благодаря вам Савин согласился сотрудничать с нами, большая часть нашего успеха будет зависеть от меня, согласны? Вот поэтому, Арнольд Исаакович, я вам советую, только поймите меня правильно, именно советую, ни в коем случае не приказываю, возьмите недельку выходных, отдохните, навестите дочь в столице. А за это время я улажу всё, что от меня зависит. Савин сядет в тюрьму и более из неё не выйдет, обещаю вам.

Таунберг, убрав руки от полицейского, в бессилии опустился на стул, снял очки и, трясущимися руками, потёр слезящиеся глаза.

– Зря, Борис Андреевич, зря…

– Что зря? – перебив, спросил полицейский.

– Зря вы меня не слушаете, вы думаете, что я сошёл с ума…

– Арнольд Исаакович, да что вы говорите?.. – возразил полицейский.

– Я это вижу, вы меня не обманете, – печально сказал Таунберг, надевая очки.

– Арнольд Исаакович, вам просто нужно отдохнуть, – вновь возразил полицейский, мягким голосом, понимая, что старик поплыл и его нужно дожать. – Вы сломали серьёзного противника, а вы ведь уже не мальчик. Отдохните, а я пока закончу то, что мы с вами так лихо начали.

Таунберг, рассмеявшись, поднял на него печальные глаза и сказал:

– Это начало конца, Борис Андреевич. Он не просто так попросил вас, дать ему возможность не подписывать документы, а меня о сухарях, я это знаю, но не могу понять его задумку. А он точно что-то задумал.

– Да бросьте, Арнольд Исаакович, – раздражённо сказал полицейский, нахмурив брови. – Вы его видели? Да он подавлен и уничтожен, он прекрасно понимает, что проиграл, и у него нет другого выхода. К тому же, надо сказать, что он был прав, когда просил ознакомить его с материалами в полном объёме, потому что впереди очень сложная работа: очные ставки, следственные эксперименты. Нужно, чтобы он владел информацией, иначе могут возникнуть проблемы, чего бы очень не хотелось. А про сухари вообще смешно, я сам знаю, что такое расстройство кишечника после антибиотиков. Поэтому зря вы переживаете.

Таунберг, посмотрев на полицейского, как на идиота, усмехнувшись, произнёс:

– Хорошо, пусть по вашему, Борис Андреевич, тогда вот вам ещё один интересный момент. Сегодня утром, во время раздачи пациентам лекарственных препаратов, Савин сам подошёл к медсестре и потребовал у неё таблетки. Зачем? Ведь он всеми силами сопротивлялся, чтобы их не принимать, приходил ко мне на приём и жаловался, просил меня, чтобы я отменил их. Как это понимать, Борис Андреевич, вы же у нас умный, так объясните, выжившему из ума старику. А?

Полицейскому не понравился тон заведующего, поэтому он ещё сильнее нахмурился и с ещё большим раздражением сказал:

– Это очевидно, вы сами говорили, что со временем многие пациенты привыкают к препаратам, от которых потом им сложно отказаться. Если я не ошибаюсь, в их состав входят какие-то наркотические вещества.

– В составе многих лекарственных препаратов есть своего рода наркотические вещества: алкалоиды, опиаты, барбитураты, анксиолитики, кодеин и так далее, – устало сказал Таунберг. – В обычных таблетках от головной боли есть наркотики.

– Тем более, – подтвердил слова заведующего полицейский.

Устало рассмеявшись, Таунберг сказал:

– Вы совершенно не понимаете, о чём говорите, Борис Андреевич. О каком привыкании идёт речь, если он даже неделю их не принимал, а в стационаре мы ему их не давали, потому что он проходил курс лечения антибиотиками. Медперсонал занёс ему какую-то инфекцию. А сегодня после недельного перерыва у него вдруг ломка началась, так вас надо понимать?

– Господи, Арнольд Исаакович, да что вы цепляетесь к таким мелочам? – выходя из себя, злобно произнёс полицейский. – В данный момент о другом нужно думать, а именно о том, как довести до ума то, что мы с вами задумали. Работы ещё непочатый край. И вместо того, чтобы думать, как её выполнить качественно, я должен отвлекаться на всякую ерунду. Сухарики, лекарства.

– Это не ерунда, – возразил заведующий.

Полицейский в сильном раздражении, поднялся с кресла и возмущённо произнёс:

– Ну, хорошо, Арнольд Исаакович, что вы предлагаете? Выпустить Савина на свободу, помахав ему ручкой на прощание, лишь только потому, что он попросил сухари в столовой? Или оставить его в покое, леча за свой счёт, так как он попросил вас дать ему таблетки, и вы решили, что это подозрительно?

– Я не это имел виду, Борис Андреевич, вы передёргивает, вырывая мои слова из контекста.

– А что же вы имели в виду, Арнольд Исаакович? Я вас не понимаю?

– Это очень хитрый человек…

– Я это уже слышал, дальше что?

– Ни в коем случае нельзя идти ему на уступки, напротив, нужно сильнее закрутить гайки, – наставительным тоном сказал Таунберг.

– Предлагаете вновь поставить его в ваш больничный карцер на сутки? – возмутился полицейский. – Так он после первого раза чуть не помер. А если он сойдёт с ума, или не дай Бог, помрёт, что тогда?

Таунберг, тяжело вздохнув, махнул рукой в сторону полицейского и усталым голосом сказал:

– Ладно, Борис Андреевич, я свою часть работы сделал, на мой взгляд, идеально, далее действуйте так, как считаете нужным, дело ваше. По поводу Савина я вас предупредил, поэтому не жалуйтесь потом.

– Не переживайте, Арнольд Исаакович, – улыбнувшись, сказал полицейский, – никуда не денется этот Савин. Сядет, да так, что уже никогда не выйдет.

– А я и не переживаю, Борис Андреевич, – усмехнувшись, возразил Таунберг, – я умываю руки.

– В смысле? – спросил полицейский, не поняв того, что ему сейчас сказал заведующий.

– В смысле, я хочу быть далеко отсюда, когда здесь произойдёт беда, – усталым голосом пояснил Таунберг. – А беда обязательно случится, Борис Андреевич, попомните мои слова, я это знаю и чувствую.

– Арнольд Исаакович, да откуда у вас эти упаднические настроения? – гневно спросил полицейский. – Вы сами не так давно убеждали меня, что всё будет хорошо и переживать не из-за чего. Что случилось?

– Я тогда не понимал ещё, с каким злом мы столкнулись.

– О Господи, Арнольд Исаакович, опять двадцать пять…

– Я завтра уезжаю к дочери, – перебил Таунберг, – все интересующие вас рабочие моменты, решайте с моим заместителем. Введёте его в курс дела.

– И всё-таки, Арнольд Исаакович, на чём основаны ваши опасения?

Таунберг, подняв на полицейского глаза, спрятанные за толстыми линзами роговых очков, глаза, в которых была сосредоточена вся грусть еврейского народа, к коему заведующий принадлежал, испуганным голосом сказал:

– Я не знаю как, Борис Андреевич, но этот человек заглянул мне в душу, вывернув из неё всё. Что-то я скрывал, что-то не знал, о чём-то только догадывался. Он увидел всё, как будто бы это его душа, а не моя. И я ненавижу его за это всеми силами, которые у меня ещё остались, и боюсь. А главное… он прав. Прав во всём.

Когда заведующий замолчал, полицейский поднялся и сказал, протянув Таунбергу руку:

– Ясно, Арнольд Исаакович, всего вам хорошего, передавайте Пауле привет от меня.

Глава 2.

«Вот и хорошо, – удовлетворённо подумал полицейский, спускаясь на первый этаж по лестничному маршу, – даже не пришлось уговаривать этого старого выжившего из ума пердуна.» Спустившись на первый этаж, полицейский вышел в коридор и повернул в противоположную от специального корпуса сторону. Пройдя в конец коридора, полицейский подошёл к нужной ему двери и постучал в неё. Не дождавшись разрешения войти и не выждав положенное по этикету время, полицейский опустил дверную ручку вниз и дёрнул дверь на себя.

В небольшом, но уютно обставленном кабинете за письменным столом сидел мужчина среднего возраста, который, не торопясь, оторвал взгляд от монитора ноутбука и бросил его в сторону открывшейся двери.

– Здравствуй, Пётр Аркадьевич, – с улыбкой сказал полицейский, входя в кабинет.

– Здравствуй, Борис, – ответил на приветствие заместитель Таунберга.

Полицейский, сев в удобное кожаное кресло напротив стола заместителя, сказал:

– Старик дал себе самоотвод, поэтому, Пётр, принимай бразды правления в свои руки.

Пётр Аркадьевич, смотря на полицейского пристальным взглядом, с недоверием спросил:

– Откуда такая информация, мне Таунберг ничего по этому поводу не говорил?

– Информация из первых уст, от самого, – полицейский после этих слов поднял указательный палец вверх, показывая на потолок, над которым находился кабинет заведующего лечебницей. – Я пару минут, как вышел от него.

– Таунберг тебе сказал, что он увольняется? – по-прежнему не веря полицейскому, спросил Пётр Аркадьевич. – Не верю, быть такого не может. Этот старый хрыч будет сидеть здесь, пока его в один прекрасный день вперёд ногами не вынесут из этого здания, а это не скоро произойдёт. Поверь, Борис, он ещё нас с тобой переживёт. Динозавр чёртов.

Полицейский, выслушав заместителя Таунберга, весело рассмеялся.

– Нет, Пётр, ты меня не так понял, – отсмеявшись, сказал полицейский. – Хотя я уверен, что в чём-то ты прав.

Пётр Аркадьевич, нахмурив брови, с нескрываемым раздражением сказал:

– Борис, ты же знаешь, что я терпеть не могу, когда начинают играть в «Угадайку». Если у тебя есть что сказать, ну так говори, если нет, всего тебе хорошего. У меня полно работы, я не могу отвлекаться на всякую ерунду. Если у тебя что-то конкретное по Таунбергу, я тебя внимательно слушаю, говори, не тяни кота за все подробности.

Полицейский, довольно улыбнувшись, сказал:

– Узнаю, узнаю своего одноклассника Петьку Серкова. Вечно смурного, недовольного, ворчащего на всех и вся. Сколько лет прошло с тех пор, как мы с тобой окончили школу, а ты каким был таким и остался. А, Петро?

Пётр Аркадьевич, наморщив нос, словно ему поднесли к лицу продукты жизнедеятельности кишечника, с сильным раздражением сказал:

– Борис, давай без философских умозаключений и ностальгии, хорошо? Человек меняется на протяжении всей жизни, при этом меняется всё: мировоззрение, убеждения, характер, конечно же, внешность, – и я сейчас не про старение. Это только остановившиеся в развитие идиоты, пафосно утверждают, что они из года в год непоколебимы в своих убеждениях. Что там по поводу Таунберга?

Борис Андреевич, перестав улыбаться, натянул на лицо каменное бесстрастное выражение и серьёзным тоном произнёс:

– Сегодня твой любимый начальник подготовит на твоё имя распоряжение о замещении должности заведующего больницей, а завтра улетит к дочери в столицу, думаю, что на неделю, как минимум, возможно, навсегда.

Пётр Аркадьевич, не перебивая полицейского, жадно ловил каждое сказанное им слово, смотря на своего бывшего одноклассника пристальным заинтересованным взглядом. Когда полицейский замолчал, заместитель заведующего, по-прежнему не спуская с него сосредоточенного взгляда, спросил:

– Ну, хорошо, с первым всё понятно, Таунберг частенько возлагает на меня исполнение своих обязанностей. В основном, когда ездит в многочисленные командировки на различные научные симпозиумы, съезды, слёты и тому подобное. Второе, касаемо его поездки в столицу, если честно неожиданно, Арнольд Исаакович даже в отпуск не ходит, а тут решил наведаться к дочери, аж на целую неделю. Странно как-то? А вот с третьим я ничего не понял, что это значит – возможно, навсегда? Как тебя понимать, Борис?

Полицейский, смотря на Петра Аркадьевича серьёзным взглядом, спросил:

– Ты, когда последний раз видел своего начальника?

– Вчера вечером, а что?

– Не заметил в его поведении ничего подозрительного?

– Заметил, – ответил с большой охотой Пётр Аркадьевич. – Он уже больше недели ведёт себя очень странно, я его таким не помню, хотя отработал с ним не один десяток лет. Я в этом учреждении ещё санитаром начинал. Таунберг последнее время стал очень нервным, раздражительным, как будто его подменили.

– Вот-вот, – подтвердил полицейский слова своего бывшего одноклассника, – и знаешь с чем это связанно, а точнее с кем?

– С Савиным?

– Именно!

– Ну, да, – согласился Пётр Аркадьевич, после чего его лицо приобрело задумчивый вид, – как в больнице появился Савин, Таунберг сам не свой.

– И Арнольд Исаакович мне только что рассказал почему, – заговорщическим тоном произнёс полицейский, натянув на лицо загадочную улыбку.

– Что он сказал? – с нетерпением спросил Пётр Аркадьевич.

Полицейский, выдержав паузу, смотря на своего однокашника не без удовольствия, как тот ёрзает на стуле от нетерпения, после чего, упиваясь своей осведомлённостью, многозначительно сказал:

– Недавно Савину делали шоковую терапию в присутствии Таунберга, и тот во время процедуры, что-то наговорил заведующему о его дочери. Видимо, это что-то очень сильно зацепило Арнольда Исааковича, буквально за живое. Сам Таунберг мне сказал, что Савин, как будто бы заглянул ему в душу, а главное, старик утверждает, что Савин оказался прав.

Пётр Аркадьевич, ловя с жадностью каждое слово, произнесённое вслух, с нетерпением спросил:

– Что он сказал про его дочь?

– Не знаю? – развёл руки в стороны полицейский. – Исаакович мне не сказал, но я думаю, что это не имеет никакого значения, потому что у старика явные признаки старческой деменции.

– Это для тебя, Борис, не имеет значения, а вот для меня ещё как имеет, – возразил Пётр Аркадьевич.

Заместитель заведующего встал и нервно заходил по кабинету из стороны в сторону.

– Ну, это уже ваши внутренние лисьи игры и дела, – достав из кармана сигарету, произнёс полицейский, – а меня в первую очередь интересует дело, которое этот старый пердун отказался доводить до ума. А дело, Пётр, надо сказать, очень перспективное и прибыльное со всех сторон, поэтому я к тебе и пришёл за поддержкой и помощью, один я не справлюсь.

Пётр Аркадьевич, слушая полицейского в пол уха, с отрешённым выражением лица, прошептал себе под нос:

– Что же он сказал этот Савин? Нужно переговорить с Антоном и Олегом, вроде бы это было в их смену, и они присутствовали в помещении во время процедуры. И Варя после того случая уволилась…

Полицейский, нахмурив брови, с сильным раздражением резко перебил Петра Аркадьевича:

– Да оно тебе надо в данный момент? Сейчас о другом надо думать, а именно о деле, которое мы так лихо начали с Таунбергом. Пойми, Пётр, это дело, которое мы с тобой должны довести до конца, и доведём, если ты мне поможешь, позволит тебе сесть в кресло заведующего. Сделаем дело, получим каждый свою заслуженную награду, а потом уже будешь выяснять, кто, что и где сказал про твоего, уже к тому моменту бывшего начальника. Я вообще уверен, что он умом тронулся…

– Почему? – перебив полицейского, спросил Пётр Аркадьевич.

– Опять двадцать пять, – раздражённо сказал полицейский, с недовольством смотря на своего собеседника, – Пётр, ты вообще меня слышишь?

– Слышу, Борис, слышу, – возмущенно возразил Пётр Аркадьевич, – поэтому и задаю тебе вопросы. Мы с тобой уже говорили про этого Савина, и я тебе обещал, что помогу всем, чем смогу. Зачем вновь поднимать эту тему, с которой и так всё ясно? Я прекрасно помню наш последний разговор в этом кабинете, а вот с Таунбергом мне ничего не ясно. Знаешь, сколько раз этот старый хрыч увольнялся и уходил? И после каждого раза, принимал тяжёлое, но при этом взвешенной волевое решение остаться. Мне кажется, что я быстрее состарюсь и умру, чем этот старый каркающий ворон, уйдёт на заслуженный отдых.

– Так я тебе и говорю, Пётр, – с удивлением сказал полицейский, – что у тебя есть возможность проявить себя и сесть в кресло заведующего.

Пётр Аркадьевич, скептически посмотрев на полицейского, рассмеялся.

– Борис, ты меня совсем за идиота держишь?

Полицейский попытался возразить, но Пётр Аркадьевич, резко вскинув руку вверх, не дал ему возможности произнести слово, поспешно произнеся:

– Погоди-погоди, возражать, Борис. Послушай меня внимательно, а то ты влетел ко мне в кабинет, с пылающими от жажды к бурной деятельности глазами, и начал с порога делить шкуру не убитого медведя, обещая несметные злотые горы. Во-первых, я тебе ещё раз повторяю, что мы с тобой по поводу Савина уже говорили, и я обещал тебе помочь, вне зависимости от того, будет мне за это что-то или нет. Во-вторых, представь ситуацию, что Савина мы посадили, и все довольны, аплодисменты в студии. Ты получишь свои звёзды на погоны, повышение по службе, а что получу я? Ты утверждаешь, что я получу должность заведующего больницей, а если через неделю Таунберг вернётся, что тогда? Мне дадут грамоту и медальку, так они мне не нужны, пусть в задницу себе их затолкают.

– Что ты предлагаешь? – смотря на своего оппонента тяжёлым взглядом, спросил полицейский.

– Вот, Борис Андреевич, с этого мы и должны были начинать наш деловой разговор, – воскликнул Пётр Аркадьевич, впервые за время беседы, назвав полицейского по имени и отчеству. – Я помогаю тебе с Савиным по максимуму, а ты в свою очередь помогаешь мне с Таунбергом.

– Как? – спросил полицейский, продолжая смотреть на своего собеседника тяжёлым взглядом исподлобья.

– Да очень просто, Борис, – улыбнувшись, ответил Пётр Аркадьевич, – ты сказал, что у деда поехала крыша. Пока заведующего не будет, ты вплотную займёшься своим Савиным, конечно же, при моей всецелой поддержке, а я займусь Таунбергом. Подготовлю почву, так сказать. Всё, что тебе нужно будет в отношении Савина, обращайся, решим все вопросы в этих стенах, а мне нужно, чтобы ты подтвердил свои слова в присутствии компетентных людей из Министерства Здравоохранения о том, что Таунберг психически болен. Согласен?

Полицейский, смягчив взгляд, улыбнулся и протянул собеседнику руку для закрепления делового соглашения между заинтересованными сторонами.

– Ну, ты и жук, Пётр Аркадьевич, а говоришь, что люди меняются со временем, – с укором сказал полицейский, крепко пожимая руку заместителю заведующего. – Да ты и в школе такой же был – хитрый, аки лис. Кто из вас здесь еврей: Таунберг или ты?

Пропустив мимо ушей всё, что ему сказал полицейский, Пётр Аркадьевич, пожал протянутую ему руку, а затем перешёл к деловой части беседы:

– Так что там про сумасшествие Таунберга, с чего ты это взял?

– Он сильно напуган после того случая в процедурном кабинете, – ответил полицейский, закурив очередную сигарету. – Начал мне нести какую-то ахинею про то: что Савин – это дьявол воплоти, что он видит нас всех насквозь, читает наши мысли, – ну и всё в этом роде. Сказал, что нас всех ждёт беда, и он хочет быть подальше отсюда, когда она придёт. Я тебе точно говорю, Пётр, что у старого поехала крыша, поверь мне.

Пётр Аркадьевич, выслушав внимательно полицейского, что-то быстро чиркнул электронной ручкой на дисплее монитора, после чего сказал:

– Очень хорошо, нужно теперь переговорить с персоналом на эту тему, подстраивая их показания под психическое состояние Таунберга, а затем написать развёрнутое письмо в министерство. Ну, а теперь, что нужно тебе от меня в отношении Савина?

– Во-первых, скажи медперсоналу, чтобы они его не трогали, вообще в его сторону не смотрели, – сказал полицейский, демонстративно загибая пальцы на руке. – Во-вторых, увеличь дозу транквилизаторов, либо их убойный эффект. Ага, ещё Савин просил сухари из тёмного хлеба, пусть уже сегодня дадут к обеду или к ужину. И в-третьих, выдели мне помещение, где я буду работать с ним по уголовным делам. Завтра с утра начну.

– И это всё, Борис? – удивлённо спросил Пётр Аркадьевич.

– А ты думал, Пётр, надо отдать должное старику, ведь это он проделал основную работу, сломав Савина, практически напополам.

– Вот и хорошо, – значительно произнёс Пётр Аркадьевич, – с ещё большими почестями проводим старого пердуна на заслуженный отдых.

После этих слов полицейский и заместитель заведующего больницей довольные собой удовлетворённо рассмеялись.

Вечером, во время ужина, один из санитаров, протягивая ему тарелку с едой, злобно пробурчал:

– Савин, приказ заведующего: с сегодняшнего дня в обязательном порядке давать тебе сухари из тёмного хлеба. На, жри.

– Вот спасибочки! – с удовольствием сказал он, взяв еду у санитара. – Царский подгон от Арнольда Исааковича, дай Бог ему здоровья!

Эдик, увидев на тумбочке, целую тарелку с сухарями, с горящими от голода глазами, воскликнул и потянулся к его тарелке:

– Фига се! Это, за какие такие заслуги?

– Понос у меня, – значительно сказал он и отодвинул от рук Эдика тарелку с сухарями.

– У-у-у, жадина, – разочаровано сказал Эдик, надувшись на него, как мышь на крупу.

– Хорошо, подставляй руки, дам, но чуть-чуть, сам понимаешь, что мне нужнее, – сказал он, подмигнув Эдику.

Эдик, обрадовавшись, подставил ладони, и он ссыпал в них горсть сухарей.

– Спасибо, сто лет не ел сухарей, – сказал Эдик, затолкав в рот сухари. – Сейчас бы пивка. М-м-м…

Эдик, закрыв глаза, принялся хрустеть сухарями, а он, ссыпав остатки сухарей в карманы, принялся за еду. Эдик, доев последние сухари, повернулся в сторону санитаров и спросил:

– Эй, прихвостень инопланетян, а почему мне не давали сухари, когда я срался против ветра на три метра? Я тоже хочу! Надо будет, так я опять сраться начну, мне не сложно. Надоела эта тюремная баланда!

Санитар, отреагировав на замечание и пожелание Эдика, мгновенно развернулся и злобно сказал:

– Будешь много говорить, вообще без еды останешься, понял, умник. Посадим на такую диету, что стены с голодухи облизывать будешь. Вот поэтому жри молча то, что дают, а то подавишься.

– Жри молча, подавишься, – передразнил санитара Эдик, а затем шёпотом добавил: – шестёрка инопланетян.

Санитар, не расслышав слова Эдика, которые тот сказал шёпотом, но понимая, что они были нелицеприятные и отнесены в его адрес, ощетинился и злобно спросил:

– Что ты сказал, урод?!

– Очень вкусно, говорю, – улыбаясь, сказал Эдик, после чего набил полный рот очередного столовского кулинарного шедевра и принялся его интенсивно пережёвывать.

      Перед сном санитары раздали пациентам лекарственные препараты. Получив свою порцию, он проглотил её, запил водой и показал пустой рот санитару. Через пару минут, он схватился за живот и несколько раз громко охнул, чтобы его мучения были видны и слышны всем.

– Опять это несварение, – сдавленным голосом произнёс он, с трудом подойдя к санитару. – Мне нужно срочно в сортир, этот понос меня в гроб загонит.

– Отпусти его, – сказал один из санитаров своему коллеге. – Меня предупреждали, что у него плохая усвояемость пищи, не дай Бог, он ещё обосрётся здесь.

– Бегом, – сказал ему санитар, к которому он подошёл, – и чтобы мы тебя не искали. Сделал дело и пришёл на своё место. Понял?

– Да-да, всё понял, – сказал он, морщась от болей в животе. – Спасибо… Извините… Простите…

Он не просто так просил утром Бориса Андреевича, дать ему возможность ознакомиться с материалами в полном объёме. Сами материалы ему были неинтересны, он прекрасно понимал, что на него собираются повесить тяжкие преступления против личности: убийства, изнасилования, тяжкий вред здоровью, повлекший смерть потерпевшего и всё в таком же духе. Подписывать он ничего не собирался. Ему просто нужно было выиграть время после перевода в специальный корпус из стационара.

Время, проведённое им в стационаре, не прошло даром. В спокойной обстановке, когда его никто не трогал, он до мелочей разработал план побега из психбольницы. И сейчас ему нужно было время, чтобы как следует подготовиться к этому побегу. Вот поэтому он не просто так просил у заведующего препараты и сухари. Первые должны были помочь ему во время совершения побега, а вторые уже после него.

Он прекрасно понимал, что он сейчас для полицейского, как ценный агент для разведчика, которого тот будет всячески беречь и лелеять, поэтому, когда утром Таунберг ощетинился и отказал ему, он попросил глазами помощи у полицейского, зная, что тот не оставит его просьбу без внимания. Вернувшись в палату, к вечеру он понял, что все его просьбы удовлетворены в полном объёме. Медперсонал от него отстал, препараты, как и прежде, дают, а главное – это сухари, против которых так рьяно выступал заведующий. Видя всё это, он мгновенно осознал, что полицейский ему полностью доверяет, а значит надо действовать. Сейчас для него каждая секунда, каждая таблетка и каждый сухарик на вес золота, как никогда.

Войдя в туалет, он проверил, не идёт ли кто за ним. Убедившись, что никого рядом нет, он подошёл к раковине и открыл воду. Напившись, он закрыл кран и быстро вошёл в кабинку, плотно прикрыв за собой дверь. Затолкав в рот, чуть ли не целую пятерню, он коснулся малого язычка в гортани, вызвав рвотный рефлекс. Из глаз мгновенно брызнули слёзы, рот наполнился слюной, и он почувствовал, как содержимое желудка по горлу полезло обратно ко рту.

Наблевав полный унитаз, он опустил руки в блевотину и аккуратно принялся шарить в ней, следя за тем, чтобы ни единой капли не провалилось в очко. Найдя то, что он искал, он с улыбкой вынул руки из блевотины и поднял их перед собой. В руках он держал лекарственные препараты, которые проглотил несколько минут назад.

– А вот и улов, – радостно сказал он.

Аккуратно вытерев таблетки об полы рубашки, он положил их в карман, а затем в бачке унитаза тщательно отмыл руки от рвотных масс. Достав из кармана кусок материи, который он оторвал от пододеяльника, он аккуратно сложил в него сухари и таблетки. Бережно завернув содержимое, он залез на унитаз и затолкал самодельную котомку в отдушину, где ещё с утра подготовил сухое чистое место. Выйдя из сортира, он умылся и сказал с улыбкой:

– Мы ещё посмотрим кто кого, ублюдки.

Глава 3.

С утра проделав точно такую же операцию в сортире с лекарственными препаратами, как и вечером, он аккуратно сложил таблетки в котомку и убрал её обратно в отдушину. После завтрака, во время которого он жадно съел всё, что ему предложили санитары, попросив при этом добавки, его отвели к заведующему.

Когда санитар ввёл его в незнакомый ему кабинет, где сидел полицейский и неизвестный мужчина, которого Борис Андреевич представил ему, как заместителя заведующего, он спросил:

– А где Арнольд Исаакович?

– Приболел, – нехотя ответил полицейский.

– А-а-а, – протянул он с пониманием, отметив про себя, что Таунберг либо слился сам по каким-то причинам, либо ему помогли эти двое.

– У вас есть какие-то замечания или просьбы, Вячеслав Владимирович? – спросил полицейский. – Если есть, говорите Петру Аркадьевичу, он всё уладит.

– Хорошо-хорошо, Борис Андреевич, я вас понял, – сказал он, натянув на лицо низкопоклонствующую улыбку, словно холоп перед царём. – Спасибо, вам огромное за сухари, да и за препараты тоже.

– Не мне говорите спасибо, – бесстрастным тоном сказал полицейский, – а Петру Аркадьевичу. Это его заслуга. Между прочим, Арнольд Исаакович был до последнего против.

Последние слова полицейского окончательно убедили его в том, что он, верно, всё просчитал в отношении Бориса Андреевича, тот полностью ему доверяет. Этим же и объясняется, как он понимал, отсутствие Таунберга, который его ненавидел и мог помешать полицейскому во время работы с ним. Видимо эта дружная или деловая компания, не суть важно в данный момент, помогла заведующему слиться, не придя с ним к общему консенсусу. Вот и хорошо, ему же лучше, минус самый опасный противник.

«Зря я тогда наговорил старику гадостей про его дочь, – корил он себя, когда лежал в стационаре, – тем самым нажил себе непримиримого врага. Нужно было молчать, но меня распирало от адреналина и обиды, вот я и сорвался. Понятно, что я сказал ему правду, но это только в фильмах и сказках все жаждут всенепременной правды. Знаешь, в чём сила? В правде! Ага, как бы ни так. Вся человеческая цивилизация построена на лжи. Человечество даже язык придумало не для общения, а для того, чтобы скрывать свои мысли друг от друга. Лучше горькая правда, чем сладкая ложь, конечно, скажи кому правду в глаза, да хоть родному человеку, либо в борщ плюнут, либо по роже настучат.»

– Спасибо вам, Пётр Аркадьевич, огромное спасибо, – поблагодарил он заместителя заведующего, видя по его взгляду, что в отличие от Таунберга этому до него никакого дела нет.

– Угу, – нехотя буркнул заместитель на его благодарность. – Ладно, если ко мне вопросов нет, я вас покину. Если что, Борис Андреевич, вы знаете, где меня искать.

– Да-да, Пётр Аркадьевич, – отозвался полицейский.

Около недели полицейский знакомил его с уголовными делами, которые он должен был взять на себя. От преступлений, описанных в этих делах, у него вставали волосы дыбом на загривке. Он понимал, что если возьмёт на себя весь этот ужас, из тюрьмы он уже не выйдет никогда, поэтому в очередной раз уверился в том, что был прав и надо бежать. Он заметил, что полицейский сначала весь напрягся, как пружина, когда начал знакомить его с материалами, боясь, что он может отказаться. Но он старался вести себя спокойно, делая вид, что полностью смирился со своей участью, и полицейский успокоился. Его котомка за эти дни заметно подросла. Ссыпав в неё очередную порцию сухарей и положив новые таблетки, он решил, что этого достаточно, для осуществления задуманного, и завтра нужно дёргать из этого места без оглядки.

Выждав время отбоя, он сходил в сортир и взял часть лекарственных препаратов, которые он смог собрать таким непростым способом. Вернувшись в палату, он подошёл к Семёну и сказал:

– Кажется, я вспомнил, что со мной случилось, и как я оказался голым в том здании.

– Правда? – удивился Семён.

– Ага, есть кое какие воспоминания, – подтвердил он. – Мне предложили работу в этом городе. Сам я не местный, даже не из этой страны. Я родом из Средней Азии, если ты понимаешь, о чём я.

– Да-да, понимаю, – поспешно сказал Семён, внимательно ловя каждое его слово, – я сразу приметил, что твоя внешность не похожа на русского, даже немного акцент слышится.

– Ну да, есть такое дело, – согласился он. – Так вот, мне предложили работу, платить обещали щедро, я соответственно согласился. Вахта, склады со всяким барахлом, принимай товар, сортируй, грузи в машину. Зарплата раз в неделю, кормёжка бесплатно, общежитие предоставляют.

– Есть такое у нас в городе, – согласился Семён, кивнув головой. – Там как раз много выходцев из бывших братских республик работает. Ну, там всякие: узбеки, таджики, – все кто ни попадя работают.

– И не говори, кого я только там не видел, – поддакнул он, – представляешь, даже китайцев видел. Как только с ними общались, ума не приложу.

– Да ну? – не поверил Семён. – Может, ошибся? Возможно, что это наши калмыки или буряты были?

– Клянусь, Сёма, вот те крест, – убедительно сказал он и демонстративно перекрестился.

– Вы же там вроде бы все мусульмане? – недоумевая, спросил Семён.

– Да какая разница? Ну, клянусь Аллахом. Бисми лё рахмони рахим, – сказал он наугад то, что помнил из далёкого детства, проведённого на горных просторах Средней Азии. – Понял? Это я тебе на родном языке поклялся.

Семён от неожиданности аж рот раскрыл, смотря на него удивлёнными глазами.

– Так вот, – продолжил он. – Несколько месяцев назад на работу не вышел ни один водитель, а ехать за товаром надо, заказчики ведь ждут. Посадили меня за руль. Туда я доехал нормально, а на обратной пути… Не справился с управлением, машина ведь перегружена была, ну и влетел в остановку. Там в это время стояла женщина с двумя детьми. Не знаю, врать не буду, убил я их или нет, потому что испугались мы и сразу дёрнули оттуда. Район глухой был, сам понимаешь, склады на окраинах расположены, других машин и людей не было, это я точно помню.

Сделав паузу, он демонстративно с большим трудом сглотнул слюну и, протянув руку в сторону Семёна, сказал сдавленным голосом:

– Дай воды, пожалуйста, в горле пересохло. Как вспомню, так тошно становится от самого себя.

Семён поспешно достал из тумбочки бутылку с водой и протянул её ему. Взяв бутылку, он сделал пару маленьких глотков, после чего встал и прошёлся по палате.

– Понятно, – сказал Семён, – а как ты оказался голым на стройплощадке?

Вернувшись к кровати Семёна, он вернул ему бутылку и сказал:

– Мои коллеги и работодатель, боясь уголовной ответственности за случившееся, да и по ряду других причин, сам понимаешь, какое количество нарушений закона в таких местах, поэтому лишний раз привлекать внимание правоохранительных органов не хочется, просто попытались избавиться от меня. Огрели, чем-то тяжёлым по голове, раздели догола и вывезли в глухомань замерзать.

Когда он замолчал, Семён, поражённый его рассказом, добротно пригубив несколько раз из бутылки, произнёс:

– Да уж история.

– И не говори, сам в шоке от воспоминаний. Что теперь делать?

– Я даже не знаю, Слава? А тебя Слава зовут?

– Ну, это на русском я Слава, чтобы вам удобно было ко мне обращаться, а вообще я Эмомали Рахмон, – сказал он первое, что пришло в голову.

– Эмомали Рахмон, – повторил Семён, явно стараясь запомнить, произнесённое им имя. – Вот что, Эмомали, ложись спать, а завтра мы придумаем, что тебе делать. Как говорится, утро вечера мудренее.

– Хорошо, – сказал он и с обречённым видом пошёл к своей кровати. – Спокойной ночи.

– Спокойной, – отозвался Семён, сделав ещё несколько больших глотков из бутылки.

Он догадался, что Семён стукач, после того, как заведующий и полицейский, накачав его лекарствами, пытались вызнать у него про случай с аварией, о котором он упоминал в присутствии Семёна. Семён был не просто стукачом, он был тем, кого в узких оперативных кругах именуют «чемоданами». Об этом ему рассказал отец, в бытность оперативником уголовного розыска. Этих «чемоданов», на самом деле очень опытных тонких психологов, умеющих работать с людьми, подсаживали в камеры к преступникам, и те, понемногу втирались в доверие к конкретному человеку и вызнавали у него всё, что интересовало следствие и оперативников. Семён был таким агентом, и надо отдать ему должное, выполнял свою работу мастерски, он бы никогда не понял, что он стукач, если бы не случай, а точнее некомпетентность в подобных лисьих играх Таунберга, который под воздействием сильных эмоций сболтнул при нём лишнего.

При этом, как он понимал, Семён не просто пытался вызнать у него, интересующую полицейского информацию, но он ещё и следил за ним, контролируя и подмечая каждый его шаг. Вот поэтому Семён мог помешать ему во время побега, и его нужно было в обязательном порядке нейтрализовать. Перед разговором в сортире он тщательно растолок в порошок часть таблеток и аккуратно завернул его в приготовленный заранее кусок бумаги. Он знал, что у Семёна, как у бывшего алкоголика есть привычка постоянно хлебать воду из бутылки, последствия постоянного обезвоживания организма во время сильного похмелья. Поэтому во время разговора он попросил у Семёна воды, взял бутылку, стал, якобы пройтись, а сам незаметно высыпал в неё порошок, тщательно взболтав её, пока то не обращает на него внимания.

Что касалось той несусветной ахинеи, которую он наплёл Семёну, сделал он это по двум причинам. Во-первых, чтобы подсыпать порошок в ходе беседы в бутылку с водой, а во-вторых, чтобы пустить полицию по ложному следу, когда станет известно о его побеге, и правоохранители начнут носом рыть землю, стараясь его найти. Можно бы было, придумать, что-нибудь по правдоподобнее, чем тот бред, который он наговорил, но он не видел в этом смысла. Полиция и так ничего конкретного о нём не знает, да и вообще никто не знает. Что есть у полиции кроме его внешности и отпечатков пальцев? Ничего! Вот и пусть ищут ветра в поле, а Сёмушка им в этом поспособствует, хотя бы на первое время.

Выждав около десяти минут, он встал и подошёл к Семёну, который спал мёртвым сном, глубоко сопя в две дырки. Тем не менее, на всякий случай он решил перестраховаться. Грубо схватив Семёна за плечо, он сильно его потряс и позвал:

– Семён, ты слышишь меня?

Семён, что-то нехотя пробормотав сквозь сон, всхрапнул, недовольно зачмокал и перевернулся на другой бок, после чего глубоко и равномерно задышал. Довольно улыбнувшись, он укрыл Семёна одеялом до самого подбородка и произнёс вслух:

– Спокойной ночи, Сёмушка, как проснёшься, обязательно передай товарищу полицейскому слово в слово ту ахинею, которую я тебе навешал на уши перед сном.

Решив вопрос со стукачом, который следил за каждым его шагом, он подошёл к выходу из палаты и осторожно выглянул в коридор. Теперь нужно было избавиться от охранника, дежурившего на выходе из специального корпуса больницы, чтобы выбраться в центральный коридор. Дождавшись, когда охранник заварит себе кофе, он быстро подошёл к кровати Эдика и начал его интенсивно трясти, стараясь разбудить.

– Эдик, просыпайся, да просыпайся же, – прошептал он в нетерпении, понимая, что каждая секунда на вес золота.

– А? Что? – произнёс Эдик, спросонья не понимая, что происходит.

– Вставай, Эдуард, быстрее, – произнёс он заговорщическим голосом, – тебя ждут…

– Славян, отстань, дай поспать, – сонным голосом произнёс Эдик и закрыл глаза.

– Потом будешь спать, вставай бегом, тебя связной ждёт…

Эдик мигом проснулся, вскочил, как ужаленный и громко спросил:

– Какой связной? Откуда? Где ждёт?

– Связной из вашего секретного отдела КГБ, – сказал он таинственным голосом, – видимо они хотят вызволить тебя отсюда, возможно, какое-то секретное задание тебе дать или передать какую-то ценную и важную информацию. Не знаю точно? Я же не посвящён в ваши секретные дела государственного масштаба. Да чего уж там, вселенского или межзвёздного…

– А как ты узнал, что он связной и ему нужен именно я? – с недоверием спросил Эдик, смотря на него с прищуром. – У тебя же чип в голове.

– Он достал какую-то штуку, я такую никогда не видел, и просветил мне лазером голову, – ответил он. – Не поверишь, но я сразу же ощутил небывалую до этого лёгкость в голове и мгновенно осознал, что инопланетяне используют нас в своих целях.

Эдик, смотрящий на него, горящими от интереса и возбуждения глазами, с жадностью ловя каждое его слово, вдруг резко вскочил с кровати, открыл тумбочку и принялся копаться в ней.

– Да что ты там копаешься? – раздражённо сказал он. – Кругом полно прихвостней инопланетян, поэтому время связного ограничено. Он может нас не дождаться, и тогда ты не узнаешь, что он хотел, и когда потом его ждать?

Эдуард, что-то достав из тумбочки, протянул ему и спросил:

– Такой прибор?

Взяв из рук Эдика игрушечный пистолет, он нажал на кнопку, заменяющую спусковой крючок, и на стене с противоположной от них стороны появилась маленькая красная точка, имитирующая лазерный луч.

– Похож, – сказал он.

– Это я сам собрал, буквально из подручных средств, – похвалился Эдик.

– Отлично, молодец, – похвалил он Эдика, – давай быстрее, связной долго ждать не будет. Он находится в сортире. Бегом, что ты копаешься, каждая секунда дорога, вдруг его уже нет.

Эдик, словно бандит из передачи про криминальный мир, засунул свою бесценную разработку за пояс штанов и ломанулся в сторону выхода из палаты. Выбежав в коридор, Эдик, не сбавляя скорости, побежал в сторону сортира.

– Эй, придурок, ты куда? – раздался удивлённый голос охранника. – Стой!

Когда охранник пробежал мимо палаты, он осторожно выглянул. Убедившись, что в коридоре никого нет, он быстро вышел и поспешно пошёл в сторону поста охраны. Перед самым постом он притормозил и осторожно заглянул в комнату санитаров. Как он и ожидал, два брата-акробата: Лёша и Паша, – лежали на кушетках и спокойно спали, ничего не подозревая. Быстро пройдя мимо, он зашёл на пост и высыпал вторую, приготовленную им заранее порцию порошка, в стакан охранника. Размешав пальцем содержимое, он быстро вернулся обратно в палату, лёг в постель и стал ждать.

Через несколько минут со стороны сортира он услышал голос Эдика, который орал так, как будто бы ему делали серьёзную операцию без анестезии.

– Сволочи! Гады! – орал Эдик, голос которого отдавался эхом от коридорных стен. – Из-за вас, прихвостни инопланетян, я не смог встретиться со связным! Твари!

Затем раздался характерный звук электрошокера, и Эдик, вскрикнув, резко замолчал. Пациенты в палате, привыкшие к подобным припадкам и выходкам отдельных индивидуумов, даже не обратили на крики Эдика никакого внимания, продолжая, спокойно спать в своих кроватях.

– Что там? – услышал он заспанный голос Алексея.

– Агент взбесился, – запыхавшимся голосом ответил охранник, – совсем с катушек съехал придурок со своими инопланетянами. Побежал среди ночи в сортир встречаться с каким-то связным из секретного отдела. Помоги его в кровать уложить.

Алексей и охранник затащили Эдика в палату, уложили в кровать и привязали ремнями.

– Ни днём, ни ночью покоя от этих уродов нет, – зевая, сказал Алексей.

– Не переживай, – довольным голосом сказал охранник, – я этого придурка хорошенько током шибанул, до утра не оклемается.

Выждав примерно полчаса, после ухода санитара и охранника, он осторожно встал с кровати, подошёл к Эдику и сказал шёпотом:

– Извини, Братишка, но пришлось тобой пожертвовать, ничего личного.

Похлопав Эдика по плечу, он вышел из палаты и направился в сторону поста. Войдя на цыпочках в комнату санитаров, он, осторожно ступая, не делая резких движений, чтобы их не разбудить, аккуратно, стараясь не шуметь, выкатил в коридор кресло для, не ходящих пациентов. Выйдя в коридор, он осторожно прикрыл дверь и подошёл к охраннику. Тот сидел на стуле, свесив голову, чуть ли не до самых колен. Изо рта охранника до самых штанин тянулась слюна. Стараясь не шуметь, он осторожно переложил тело охранника со стула в кресло и повёз в его сторону сортира.

Вкатив кресло в сортир, он быстрее пули разделся и раздел охранника, надев на себя его форму, внимательно вслушиваясь при этом в пространство, находящееся за дверью. Переодевшись, он надел на лицо, заранее приготовленную медицинскую маску и оптические очки, которые он взял у одного из пациентов в палате, чтобы изменить свою внешность. Осторожно приоткрыв дверь, он убедился, что в коридоре никого нет, и вывез кресло с охранником из туалета. Войдя в палату, он подкатил кресло к своей кровати и переложил на неё охранника. Укрыв его с головой, он произнёс шёпотом:

– Спокойной ночи, дружок.

Вернувшись на пост, он взял спортивный ранец охранника и готов был уже покинуть специальный корпус, как из комнаты санитаров вышел Павел. Повернув в его сторону заспанное лицо, Павел спросил сонным голосом:

– Ты чё эт маску нацепил?

– Да что-то приболел, – сказал он сдавленным голосом, несколько раз кашлянув для убедительности.

– Ясно, – зевая, сказал Павел и пошкрябал пятернёй в области паха, а затем развернулся и побрёл в сторону сортира.

Проводив санитара сосредоточенным взглядом до самого поворота, он решил дождаться, пока тот возвратится и ляжет спать. Не хватало ещё, чтобы этот дегенерат увидел пустой пост охраны и кинулся искать охранника, либо сообщил о его отсутствии. Сев на стул, он принялся ждать, нервно отсчитывая, тянувшиеся бесконечно долго секунды.

Ему показалось, что прошла вечность, когда, наконец, из-за угла нарисовалась фигура санитара. Он за это время взмок от волнения насквозь, хоть выжимай. Стараясь не привлекать внимания санитара, он дождался, когда тот зайдёт в помещение и ляжет. Убедившись, что Павел уснул, он достал из кармана формы электромагнитный ключ и приложил его к специальной выемке на стене рядом с массивной металлической дверью. Когда ключ вошёл в пазы, механизм сработал, и замок открылся, с характерным дребезжащим звуком. От этого звука ноги вмиг стали ватными и чуть было не подломились, а сердце забилось в груди с такой силой, что готово было проломить грудную клетку и выскочить наружу. Пот градом катился по лицу, попадая в глаза, которые мгновенно начинали слезиться.

Подождав немного, он вслушался в тишину и бросил испуганный взгляд в сторону комнаты санитаров, боясь, что из неё, кто-то выйдет, услышав шум, открывающейся двери. Убедившись, что всё спокойно, он вышел в центральный коридор и пошёл в сторону раздевалок, находившихся в противоположной от специального корпуса части больницы. Войдя в раздевалку, о которой он узнал от Семёна, он достал связку ключей из кармана и скептическим взглядом окинул каждый ключ, не имея даже представления, который из них ему нужен. Да даже найдя нужный ключ, он не имел ни малейшего понятия, где расположен шкафчик охранника, а их тут было более сотни.

Он мог уйти и в форме, но, во-первых, в шкафчике среди вещей охранника могло быть, что-то ценное и полезное, а в данном случае под эту категорию подходила практически любая вещь, а во-вторых, человек в форме в толпе привлекает внимание в первую очередь. Нужно было всеми правдами и неправдами отыскать шкафчик. Окинув взглядом раздевалку, он понял, что методом тыка можно искать нужный ему шкафчик до утра.

– Думай, Слава, думай, – прошептал он.

Оглянувшись, он прощупал внимательным взглядом стены раздевалки, в поисках подсказки. Увидев на стене недалеко от входа какие-то стенды и плакаты, он подошёл к ним. Одним из плакатов оказалась пожарная план-схема, а на втором плакате был изображён план раздевалки с отмеченными на нём зонами, на которые была разбита раздевалка. Каждая зона соответствовала смене и службе.

– Нам бы такого педантичного перфекциониста в директора завода, как ваш заведующий, – прошептал он, найдя нужную ему зону, где переодевалась охрана больницы, – а то в нашей заводской раздевалке шкафчики работникам выдаются наобум.

Сориентировавшись, он прошёл в нужную ему часть раздевалки. Шкафчиков, которые использовались охранной, оказалось не так много. Быстро пройдясь по первому ряду, он перешёл на второй, и на третьем шкафчике ключ провернулся, и дверца открылась. Как можно быстрее переодевшись, он переложил всё, на что у него упал взгляд из шкафчика в спортивный ранец, не забыв про свою котомку с сухарями, которую он забрал из тайника, после того, как переодел охранника в свою больничную пижаму. Оставив сотовый телефон, по которому его могли легко отследить, в шкафчике, он за крыл его, надел на лицо маску, очки, натянул шапку до самых глаз, взвалил на плечо ранец и вышел из раздевалки.

Перед самым выходом из больницы его окликнул один из охранников, дежуривших на выходе:

– Гена, а ты куда собрался?

Остановившись, он, преодолевая сильное волнение, стараясь говорить больным простуженным голосом, произнёс:

– Отпросился, нехорошо себя чувствую…

– Понятно, – сказал охранник и развернул в его сторону журнал. – Распишись.

Расписавшись напротив фамилии охранника, который ничего не подозревая, спал в его кровати в специальном корпусе больницы, он положил ручку и направился к выходу.

– Счастливо, Гена, – выздоравливай, – сказал ему вслед охранник.

Демонстративно раскашлявшись, он кивнул головой и поднял руку, после чего вышел из больницы. Оказавшись на улице, он прошёл на стоянку, где достал ключ от авто и нажал на одну из кнопок, на которой был изображён открытый замок. Одна из немногих машин на стоянке издала характерный звук и приглашающе замигала фарами. Сев в машину, он вставил ключ в замок зажигания, завёл машину, и стал ждать, когда прогреется двигатель. В ожидании он нервно стучал пальцами по рулю и постоянно бросал тревожный взгляд в зеркало заднего вида, в котором отражался вход в больницу, боясь, что из него выйдут охранники и направятся в его сторону.

– Успокойся, всё будет хорошо, – сказал он вслух, снимая машину с ручника, – это сражение ты выиграл, пора готовиться к следующему.

Просидев около пяти минут, он выехал со стоянки и укатил прочь от больницы.

Глава 4.

– Бегом просыпайтесь, придурки! – обеспокоенным голосом сказала медсестра, вбежавшая в помещение медицинского поста, где спали санитары. – Да просыпайтесь же Серков здесь, он вас сейчас поубивает.

Медсестра, стараясь говорить так, чтобы её никто не услышал в коридоре, по очереди трясла санитаров, спавших безмятежным спокойным сном на кушетках. Наконец, растолкав одного из них, который, проснувшись, смотрел на неё тупым, ничего не понимающим взглядом, она влепила ему добротную пощёчину, чтобы тот быстрее пришёл в себя и начал соображать.

– Ты чего? – обиженным сонным голосом спросил Алексей, взявшись рукой, за пылающую от удара щёку. – Совсем с ума сошла?

– Вставай, придурок, ты время видел? – не обращая внимания на вопрос и жалобы Алексея, сказала медсестра. – Серков в спецчасти, злой как чёрт, он вас уволит!

Услышав про время и про заместителя заведующего психиатрической лечебницей, который в данный момент исполнял обязанности Таунберга и находился в спецчасти, Алексей задним умом понял, что случилась беда, потому что они с Павлом проспали. Вмиг собравшись, Алексей натянул, насколько это было возможно, серьёзное выражение лица, на свою заспанную и помятую рожу и взволнованным голосом спросил:

– Пётр Аркадьевич здесь, в спецчасти? Что ему надо, он если и заходил сюда, то по великим праздникам?

– В этом всё и дело. Медперсонал более получаса не мог попасть в спецчасть. Забеспокоившись, стали звонить на пост охраны, вам на мобильники. Кстати, вы какого хрена не отвечаете, я вам обзвонилась? – обеспокоенным голосом спросила медсестра, и сразу же, не дождавшись ответа, продолжила. – Пожаловались Серкову, он сам лично около десяти минут в дверь ломился, орал и ругался так, что вся больница слышала. Потом приказал взять запасной ключ в комнате охраны и открыть дверь. Вы вообще, что ли берега попутали? Да вас уволить за это могут!

– Ты что вчера так и не поставил телефон на зарядку? – спросил Алексея сердитым голосом с нотками возмущения, проснувшийся Павел.

– Я же тебе сказал, что занят, – оправдываясь, сказал Алексей. – Я думал, что ты сам поставил, а мой телефон, сам знаешь, постоянно к наушникам подключён, поэтому мы его и не слышали.

– Думал он, – злобно сказал Павел. – Чем это интересно ты думал? Что теперь делать?

– Да какого хрена вы вообще дрыхли? Вы, если что, находитесь на суточном дежурстве в специальной части больницы, – с возмущением и укором сказала медсестра. – Я понимаю, что спать хочется особенно под самое утро, ну так и спали бы по очереди, не одновременно же. Первый день, что ли работаете?

– Да нас Гена обычно будит, – теперь уже оправдываясь, сказал Павел. – Кстати, где этот придурок, я ему сейчас шахматную улыбку нарисую на роже?

– Вот и Серкову тоже интересно, где охранник, которого почему то нет на посту? – с усмешкой сказала медсестра. – Его уже больше часа ищут и до сих пор не нашли, уже все телефоны оборвали.

– Как это так? – удивлённо спросил Алексей. – Куда же он делся? Я ему лично вчера помогал Агента к койке привязывать.

– Ну да, и я его после этого видел, когда в сортир ходил, – подтвердил слова коллеги Павел. – Он ещё маску медицинскую на лицо нацепил и очки какие-то, первый раз его в них вижу.

– Маску? Может он приболел и отпросился? – удивлённым голосом спросил Алексей.

– Ну, вроде бы? – неуверенным голосом ответил Павел.

– Да какая разница, заболел он или приболел? – сердито сказала медсестра. – В любом случае, если он отпросился, должны были прислать замену. Где она эта замена?

В этот момент входная дверь открылась, и на пороге показался заместитель заведующего, лицо которого было мрачнее туч над норвежскими фьордами. Окинув тяжёлым презрительным взглядом санитаров, Серков, превозмогая сильное раздражение, со злобой сказал:

– Где охранник?

Санитары, увидев перед собой высокое начальство, вскочили, как ужаленные со своих мест, стараясь, насколько это у них получалось, сделать серьёзные лица, и в унисон ответили:

– Не знаем?

– А кто знает?! – прикрикнул Серков. – Кто в этом гадюшнике, хоть что-то, да знает?! А?! Что стоите, как в штаны насрали, засунув языки в задницы?!

– Ну, мы эта… как его… – неуверенным голосом выдавил из себя Павел. – Как бы вот…

– Ну, мы эта, как бы вот… – передразнил Серков подчинённого, смотря на санитаров с призрением и отвращением. – Разбаловал вас Арнольд Исаакович, очень сильно разбаловал, но ничего я это исправлю. Раздать лекарства пациентам, накормить, сдать смену, а затем с объяснительными ко мне в кабинет. Ясно!

– Да, – промычали санитары.

После того, как Серков вышел из кабинета, медсестра быстро выставила на тележку все необходимые препараты и сказала:

– Один со мной в палату, а второй бегом за завтраком в столовую.

– Я с тобой, – сказал Алексей.

Войдя в палату, Алексей, как это обычно бывало, не сказал свою дежурную приветственную фразу, а с насупленным хмурым видом принялся помогать медсестре, раздавать пациентам лекарственные препараты, даже не проверяя, глотают их пациенты или нет. Большая часть пациентов, давно проснувшись, бесцельно бродила по палате, занимаясь своими делами, кроме двух, которые по-прежнему лежали в кроватях. Раздав всем пациентам лекарства, медсестра сказала, обращаясь к санитару:

– Осталось двое: Савин и Ревенко. Видимо, такие же, как и вы – любители поспать.

– Да хватит уже, – злобно огрызнулся Алексей, – и так тошно, дальше некуда.

– Буди Савина, а этим займусь я, – сказала медсестра, пропустив мимо ушей замечание санитара.

Алексей, подойдя к кровати Савина, несколько раз толкнул кулаком, лежавшего на кровати в бок и злобно сказал:

– Подъём, урод, хватит щи давить.

После того, как лежавший не отреагировал, Алексей со злобой схватил одеяло и сдёрнул его, откинув в сторону. Увидев лицо охранника, беззаботно спавшего на кровати Савина, санитар почувствовал, как ноги вмиг стали ватными, а тело лёгким, как пёрышко. С трудом оторвав испуганный и изумлённый взгляд от охранника, он повернулся в сторону медсестры и, заплетающимся языком, еле-еле выговорил:

– Наталья… это Гена…

– Что? – не поворачиваясь, спросила медсестра, безуспешно пытавшаяся, разбудить Семёна. – Какой на хрен Гена, что ты несёшь?

В палату вошёл Павел и вкатил перед собой тележку с едой. Увидев испуганное лицо коллеги, цвет которого был белее мела, он настороженно спросил:

– Что случилось?

– Гена!

– Что Гена? – не понимая Алексея, переспросил Павел.

– Это Гена, – ответил Алексей и показал пальцем, на лежавшего перед ним охранника.

– Какой ещё Гена, придурок? Что ты несёшь? Это Савин и звать его Вячеслав. Помоги лучше со жратвой.

Алексей, видя, что его коллеги не понимают то, о чём он хочет им сказать, схватил охранника и развернул его в их сторону.

– Это Гена! Охранник! Он лежит в кровати Савина и дрыхнет, я не могу его разбудить!

Медсестра, вмиг забыв о Семёне, бросила его и подошла к Алексею. Павел, как стоял на одном месте, так и остался, на нём стоять, ошарашенный увиденным, не зная, как реагировать в данной ситуации. Алексей, отпустив охранника, поднял испуганный взгляд на коллег, в надежде на то, что они ему подскажут, что нужно делать, в сложившейся ситуации.

– Что встали, как вкопанные? – раздражённо спросила медсестра. – Павел, ищи Савина, проверь каждый угол спецчасти. Алексей, буди Гену и узнавай у него, как он оказался в кровати Савина, и где сам Савин? Я побегу к Серкову.

– Может не… надо… к… Серкову? – заикаясь, еле выговорил Алексей.

– Ты идиот?! – чуть ли не закричала медсестра. – У нас пациент из спецчасти пропал, и ты хочешь это скрыть от начальства? Ты в своём уме?

– Как… Как пропал… ку… куда пропал? – чуть ли не плача, сказал потрясённый происходящим Алексей.

– Наталья, Алексей прав, зачем сразу сообщать начальству, может он в туалет пошёл? – с надеждой спросил Павел.

– Ну, разумеется, а охранника попросил посторожить его кровать, чтобы никто другой её не занял, да? – усмехнувшись, возразила медсестра. – Вы понимаете, что будет, если он сбежал? Будите этого придурка и ищите Савина, а я к Серкову.

– Ну, сука, найду, все кости переломаю, – злобно прошипел Павел, сжав кулаки. – Срать гнида под себя будет всю оставшуюся жизнь. Что стоишь и смотришь, как баран на новые ворота, буди быстрее этого дегенерата.

Заместитель заведующего вместе с полицейским, который приехал в больницу, чтобы ознакомить Савина с последними материалами перед тем, как тот должен был подписать первые документы, прибежали в спецчасть через несколько минут. К этому моменту Павел уже успел оббежать весь корпус и проверить каждое помещение и каждый угол, убедившись в том, что Савина нигде нет. Вернувшись к коллеге, Павел кинулся ему помогать приводить охранника в чувство.

– Где Савин?! – заорал полицейский, влетев в палату, словно ураган. – Сгною! Обоих сгною в тюрьме особо строгого режима, где отбывают пожизненный срок в одиночках под постоянным присмотром и перемещаются только в кандалах раком!

Санитары, испугавшись угроз полицейского, бросили охранника, у которого из носа текла тонкая красная струйка, и стали, как на расстрел, боясь произнести слово.

– Погоди, Борис, – с сильным раздражением сказал Серков. – Проверили корпус?

– Да, – ответил Павел.

Алексей, смотря, на пылающих ненавистью полицейского и своего непосредственного начальника, закивал головой, подтверждая слова коллеги. Мол, да-да, ну, конечно же, первым делом всё как следует, проверили, заглянув в каждый уголок и каждую щёлочку.

– Савина нет?

– Нет, – с трудом выговорил Павел, сглотнув, вставший в горле ком.

– Господи, ну как так-то?! Как так-то?! – не выдержав напряжения, вновь заорал полицейский. – Вы понимаете, ублюдки, что вы натворили, и что с вами теперь будет? Это специальная часть профильной психиатрической лечебницы, где проходят лечение, а по сути, отбываю срок, уголовники. Уголовники мать вашу! Это тюрьма! Самая настоящая тюрьма! За побег вас будут судить по всей строгости закона. Всё, ребятки, доигрались вы до неба в клеточку.

– А мы что? Мы причём? – чуть ли не плача, спросил Алексей, нижняя губа которого предательски задёргалась, как у маленького ребёнка. – Нас за что?

– Да тебя уже можно сажать на пожизненный срок, изолировав от общества, – заорал полицейский так, что побелка посыпалась с потолка, – лишь только за то, что ты дегенерат с сорока семью хромосомами!

Серков, скривив лицо от сильного крика, от которого у него зазвенело в ушах, положил руку на плечо полицейского и сказал:

– Погоди, Борис, давай сперва разберёмся, что толку орать? Наталья сказала, что охранник лежал в кровати Савина и спал, что мы и наблюдаем сейчас…

Полицейский, перебив Серкова, с лютой ненавистью посмотрел на санитаров и злобно прорычал сквозь стиснутые челюсти:

– Как он там оказался?

– Мы не знаем? – ответил Павел, пожав плечами.

– Так надо его было спросить, или вы говорить разучились? – раздражённо сказал Серков.

– Мы не можем его разбудить, – виновато ответил Алексей, дрожащим от волнения голосом.

Серков, подойдя к кровати, достал из кармана небольшой фонарик похожий на авторучку и наклонился к лежавшему на кровати охраннику, который понемногу начал приходить в себя, ворочаясь в постели. Аккуратно взяв охранника за голову, Серков раскрыл веки и посветил фонариком, в открывшееся глазное яблоко. Зрачок, мгновенно среагировав, сузился до маленькой чёрной точки.

– Не надо… отстань… – промямлил охранник, с трудом отмахнувшись от рук Серкова.

– Да он обдолбанный в ноль! – с возмущением, перемешанным с сильным раздражением и изумлением, сказал, подошедший полицейский. – Пётр, что здесь вообще происходит?

Серков, проигнорировав вопрос полицейского, нашёл взглядом среди медперсонала медсестру и сказал ей:

– Наталья, охранника на медицинское освидетельствование, а мне представить подробный отчёт об использованных за последний месяц медицинских препаратах. И как можно быстрее. Помогите Наталье.

– Хорошо, Пётр Аркадьевич, – с готовностью ответила медсестра, которой на помощь бросились оба санитара, обрадовавшись, что можно скрыться с глаз разгневанного начальства.

– Пётр, как это понимать? Что здесь происходит? – вновь спросил полицейский.

Серков, не выдержав психического напряжение и давления со стороны полицейского, повышенным тоном ответил:

– Да не знаю я, Борис?! Не знаю? Видишь, сам пытаюсь, хоть что-то понять. Судя по всему, Савин сбежал.

У полицейского от возмущения и негодования, чуть глаза на лоб не вылезли.

– Всё хватит с меня, я так просто это не оставлю, я всех посажу, кто причастен к этому беспределу, – сказал полицейский, достав мобильник из кармана и приложив его к уху. – Алло?! Дежурный?! Стогов беспокоит. Срочно следственно-оперативную группу к психиатрической больнице. Да-да-да, мать вашу к специализированной! Бегом!

Серков, превозмогая сильное раздражение, терпеливо дождался, когда полицейский закончит разговаривать по телефону, после чего сказал:

– Пойдём, Борис, сходим на центральный пост охраны, посмотрим записи с камер видеонаблюдения, да и вообще пообщаемся с персоналом по душам. Здесь, как я понимаю, нам более делать нечего.

– А что же мы сразу туда не пошил? – возмутился полицейский, а затем, посмотрев на Олега и Антона, которые заступили на суточное дежурство, сказал. – Передайте дегенератам из предыдущей смены, когда они придут сюда, чтобы из больницы ни на шаг, отсутствие по любой причине будет рассматриваться, как побег с места происшествия. С этого момента вы все под следствием. Ясно?

– Ясно, – ответил Антон.

Войдя на пост охраны, Серков первым делом поинтересовался, кто является старшим предыдущей смены, после чего проверил несколько журналов, в которых фиксировались происшествия за сутки, а также приём и передача смены, убытие и прибытие персонала. Найдя то, что он искал, Серков взял журнал, поднёс его к полицейскому и ткнул пальцем.

– Видишь фамилию и роспись напротив неё? Это говорит о том, что охранник, который сейчас спит в кровати Савина, покинул больницу ночью. К тому же система бесконтактной персональной идентификации, стоящая на выходе из больницы и выезде с территории, однозначно зафиксировала пропуск охранника. Можно через компьютер узнать более точное время, вплоть до секунд. Понимаешь?

– Савин?

– Думаю, что да.

– Но как, Пётр? – с крайней степенью недовольства спросил полицейский. – Неужели старший смены охраны, которому на сервер поступила информация о том, что один из его подчинённых бросил свой пост и покинул территорию больницы, даже не поинтересовался, что произошло?

Серков, усмехнувшись, спросил:

– Ты забыл, в какой стране ты живёшь? Старший смены такой же, как и санитары в спецчасти, думаю, ты понимаешь, чем он занимался ночью? Сделал обход, расписался в журналах и пошёл спать в подсобное помещение. Мы с Таунбергом раз в год из этих самых помещений раскладушки с игровыми приставками выносим на помойку.

– Ой, грехи мои тяжкие! – простонал полицейский. – Не ту, не ту страну назвали Гондурасом!

– Сейчас узнаем, как он покинул спецчасть и больницу, – подойдя к висевшему на стене огромному экрану, Серков обратился к охраннику, сидевшему за компьютером. – Прокрути камеры на выходе из спецчасти примерно за десять-двадцать до времени, указанного в журнале.

Охранник, внимательно смотря в монитор, потыкал кнопку компьютерной мыши, и одно из многочисленных маленьких изображений на экране, расширилось во всю его диагональ. Немного промотав запись вперёд, охранник, увидев изменения картинки на экране, замедлил скорость воспроизведения. На экране дверь спецчасти открылась, и из неё вышел мужчина в форме охраны, проследовав к лестничному маршу. Затем охранник за пультом умело переключил изображение, и одна камера сменила другую. Мужчина от лестничного марша проследовал по коридору к раздевалки, в которую затем вошёл. Немного подождав, охранник вновь запустил ускоренный режим воспроизведения. Примерно через десять минут хронометража, мужчина уже в гражданской форме вышел из раздевалки и проследовал к центральному выходу, где расписался в журнале, приложил пропуск к турникету и вышел из больницы.

– Думаю, ты понял, кто это был? – спросил Серков полицейского, когда запись закончилась.

– Савин сука… – злобно прорычал полицейский. – Давай запись из спецчасти.

– Ага, может сначала из раздевалки? Посмотрим, как он там переодевался, причёсывался, – усмехнувшись, спросил Серков.

– В смысле? – не понял полицейский, бросив на своего одноклассника удивлённый взгляд.

– Борис, из какой спецчасти, ты в своём уме? Комиссия, борющаяся за права человека, если ты забыл, строго настрого запретила размещать видеонаблюдение в местах, где сосредоточен людской быт, в том числе и заключённых, не связанный с трудовой и профессиональной деятельностью. Это рассматривается, как вмешательство в личную жизнь человека и преследуется законом. Поэтому ты сейчас увидел всё, что мы имеем.

– Чёрт бы побрал эти сраные комиссии! – взвыл полицейский. – Прав был Пушкин, когда говорил, что либералы погубят страну.

– Это говорил Достоевский, – поправил Серков.

– Да какая на хрен разница, кто это говорил, смысл один и тот же.

– Ну, в принципе, да, – согласился Серков и повернулся к старшему смены охраны, заступившей на суточное дежурство. – Уважаемый, где охранник дежуривший ночью на выходе из больницы?

– В раздевалке, Пётр Аркадьевич.

– Ко мне в кабинет его и как можно быстрее.

Полицейский, посмотрев на старшего смены с ненавистью и призрением, вставил свои пять копеек:

– Пока я всех не опрошу, никто чтобы не покидал территорию больницы, ясно. Будет расценено, как побег с места происшествия. Всех посажу и заставлю баланду тюремную хлебать. Твари бездарные.

По пути в кабинет заместителя заведующего у Серкова зазвонил мобильный телефон. Достав мобильник, Серков приложил его к уху и сказал:

– Слушаю? Ага… понял… ко мне в кабинет его.

– Что там? – жадно спросил полицейский, семеня рядом с Серковым.

– Семён Ревенко пришёл в себя, говорит, что у него есть важная информация о Савине.

– Отлично, – выдохнул с облегчением полицейский, – хоть что-то хорошее за сегодняшнее утро.

Через несколько минут в кабинет к Серкову постучали и на пороге появился старший смены охраны с охранником, дежурившим ночью на выходе. После того, как охранник рассказал всё, что знал, Серков, смотря на него тяжёлым взглядом, спросил:

– Ели ты утверждаешь, что у него на лице были маска и очки, как ты узнал, что это Гена?

– Так он в одежде Гены был и с его ранцем за спиной, – сказал охранник, волнуясь, – а ещё он на стоянке сел в его машину и уехал.

– Ясно, – сказал Серков, посмотрев на полицейского.

– С больницы ни шагу, понятно? – строго сказал полицейский, смотря на охранника уничтожающим взглядом.

– Понятно, – обречённо вздохнув, ответил охранник и вышел из кабинета.

Сразу же за охраной в кабинет заглянула медсестра и с порога сказала, обращаясь к заместителю заведующего:

– Сделали освидетельствование охраннику: в моче и крови полный набор из тех лекарств, которые были назначены Савину. Кстати, Ревенко тоже не могли долго разбудить, я сказала, что вы также распорядились сделать ему освидетельствование.

– Результат? – заинтересованно спросил Серков, смотря на медсестру благодарными глазами.

– Тот же набор препаратов.

– Умница, Наталья! Умница! Где Ревенко?

– За дверью, – с улыбкой сказала медсестра, польщённая похвалой начальника.

– Зови!

После того, как Семён, борясь с сильной сонливостью, рассказал слово в слово всю ту ахинею, которую ему наговорил Савин перед побегом, Серков скептически посмотрел на полицейского и сказал:

– Уверен, что это полная чушь.

Полицейский, махнув рукой в сторону Семёна, показал жестом тому покинуть помещение.

– С чего ты вдруг решил, что это чушь? – спросил полицейский, когда Семён вышел из кабинета. – Вполне себе рабочая версия и нормальная история для какого-нибудь заезжего гастарбайтера. Что у нас мало таких случаев или историй? Мы, между прочим, когда проводили с Таунбергом опрос под воздействием препаратов, он тоже самое нам наговорил.

Серков, усмехнувшись, сказал:

– Борис, да ахинея это всё, при том полная. Раскусил Савин твоего человека и наговорил ему какой-то чуши. Вот и всё.

– Таунберг… старый пердун, это он виноват, – со злостью сказал полицейский и ударил кулаком по столу. – Он во время допроса проговорился про «моего человека». Я тогда не предал этому значения, думая, что Савин находится в невменяемом состоянии, а эта сука всё слушала и запоминала.

Выслушав полицейского, Серков с улыбкой сказал:

– Теперь понятно, зачем Савин просил лекарства и сухари.

– Зачем? – сразу же спросил полицейский, забыв о Таунберге.

– Он накачал этими препаратами твоего агента и охранника, переоделся в его форму, уложил его в свою кровать, спустился в раздевалку, ещё раз переоделся, вышел из больницы и уехал на машине. Согласись, нескудный алгоритм и выдержка, мы его явно недооценили. Только я не понимаю, как он сохранил и спрятал препараты? Медперсонал утверждает, что он их каждый раз принимал. Как он их обманул? Хитрый и умный парень, ещё раз повторяю, мы его недооценили, в отличие от Арнольда Исааковича, который сразу понял, что дело пахнет жаренным.

– А может он с ним заодно? – бестолково спросил полицейский.

– Да ну, зачем ему тогда пытать его, проводя шоковую терапию, а затем мучить, сажая в карцер? Исключено. Арнольд Исаакович чувствовал, что Савин опасен и что-то замышляет, но не мог сообразить, что именно.

– А сухари?

– Ну, нужно же ему, что-то жрать первое время.

– Ах, ты ж падла хитрожопая! – в сердцах воскликнул полицейский. – Неусваиваемость пищи, видите ли, у него. Поймаю суку такую и вот этими вот руками удавлю, и плевать на уголовные дела и продвижение по карьерной лестнице! Урою гниду!

Посмотрев скептически на своего бывшего одноклассника, заместитель заведующего устало вздохнул и сказал:

– Борис, пока твои не приехали, позвони в управление, узнай, что за транспорт зарегистрирован на охранника, его данные у тебя есть. А затем разошли ориентировки по всему городу и области: фотографию Савина, особые приметы, внешний вид и транспортное средство. Когда твои приедут, дай им задание снять пальчики в раздевалке, ну и опросить всех.

Полицейский, выслушав Серкова, прищурил глаза и ехидно спросил:

– До сих пор не могу понять, Петруха, почему ты не пошёл работать по специальности в правоохранительные органы, как я? Ты и академию с красным дипломом окончил.

Серков, махнув рукой, безразличным тоном ответил:

– Неважно, не срослось, не бери в голову.

– Таунбергу сообщишь?

– Позже, надеюсь у старика случиться сердечный приступ.

– Может, – улыбнувшись, ответил полицейский. – Он Савина люто ненавидит.

Пропустив мимо ушей, уровень взаимоотношений Савина и Таунберга, Серков, нахмурившись, сказал:

– Кстати, Борис, всё-таки проверь ту ахинею, которую Савин наговорил Ревенко, чем чёрт не шутит. Он же должен, куда-то пойти. Вообще делайте упор: на заброшенные строительные объекты, станции метрополитена, теплотрассы, всевозможные бомжатники и неблагоприятные районы. Человек непростой, умный, хитрый, странно, что у него ни рода ни племени. Вообще ничего.

– Как думаешь, Петро, поймаем? – с надеждой спросил полицейский.

– А куда он денется, Борис? Нас много, а он один, конечно, поймаем. Побегает, а как сухари закончатся, сам придёт.

– Дай Бог, дай Бог, – вздохнув, сказал полицейский.

Глава 5.

Отъехав от психиатрической лечебницы на приличное расстояние, он свернул к обочине и остановил машину. Взяв спортивный ранец охранника, он открыл его и вывалил содержимое на соседнее пассажирское сиденье. В раздевалке не было времени ковыряться в чужих вещах, каждая секунда была дорога, поэтому сейчас, когда ему удалось вырваться из этого ада, он решил обстоятельно разобраться в том добре, которое он забрал у охранника. Порывшись в вещах, он нашёл глазами кошелёк, взял его в руки и раскрыл. В глаза сразу же бросилась улыбка симпатичной молодой девушки с маленьким ребёнком на руках, запечатлённых на небольшом снимке, расположенном в отделении кошелька с прозрачной стенкой. Не обращая внимания на фото, он проверил кошелёк на наличие денег, которых, как он и ожидал, не оказалось. Бумажные и металлические денежные средства начали выходить из обращения ещё в его время, а он сейчас находился на несколько десятилетий в будущем.

Достав из кошелька все карточки, он принялся их внимательно рассматривать, аккуратно выкладывая каждую из них на панели авто. Большая часть карточек оказалась дисконтными и накопительными, относящимися к различным магазинам, и лишь две банковскими. Он понял, что одна из них, скорее всего, кредитная, а на вторую перечисляется заработная плата. Разложив карточки в удобном ему порядке, он вынул из кошелька фото и убрал его в бардачок.

– Извините, но ваш любимый муж и отец оказался не в то время, не в том месте, – сказал он вслух, убирая кошелёк во внутренний карман куртки, – поэтому придётся затянуть поясочки в этом месяце.

Разобравшись с вещами охранника, он завёл машину и поехал искать ближайший круглосуточный сетевой магазин. Когда утром станет известно о его побеге, полицейский поставит на уши всю полицию города, которая мгновенно кинется искать его, где бы он ни находился. Его фото утром будет разослано по всем отделам и опорным пунктам полиции в городе и области. На ноги поднимут все внешние службы: дорожников, охрану, патрули. Обязательно будет проинформирована агентура: и та, которая состоит на учёте, и та, что не числится в реестре соответствующих баз. Начнётся настоящая охота, в которой ему отведена роль беглеца, то есть жертвы.

Помимо его фото будут разосланы ориентировки его внешнего вида и особых примет, которые Борис Андреевич узнает у охранника, когда тот придёт в себя. Ну, и конечно, транспортное средство, данные о котором можно узнать в базах автоинспекции по данным владельца. Он это всё прекрасно знал и понимал, потому что родился и вырос в семье милиционера, который прошёл долгий профессиональный путь от сержанта до старшего офицера. Настоящего правоохранителя верного своему долгу, присяге и чести, не то, что тот шут гороховый, который пытается продвинуться по служебной лестнице за счёт других, идя по головам и переступая через чужие интересы.

Учитывая всё это, ему нужно было, как можно быстрее сменить одежду и избавиться от машины, а если хватит денег на банковском счету, прикупить ещё кое-что необходимое. Психиатрическая лечебница находилась на самом отшибе города, в обширном лесном массиве, плотно примыкающем к одному из районов, поэтому он ехал по дороге в гордом одиночестве, не боясь встретить на своём пути дорожный патруль. Но когда он въехал в жилую часть района, он чуть дар речи не потерял от обилия машин и людских толп, сновавших по улицам взад и вперёд. Бросив недоверчивый взгляд на часы, располагавшиеся на приборной панели, он отметил, что время приближается к четырём утра.

– Странно, – произнёс он вслух удивлённым голосом, – вроде бы будний день, откуда столько людей? Может какая-то красная дата в календаре, народ прёт с праздничных мероприятий? Надо срочно уезжать отсюда, там, где толпа, там обязательно менты. Хоть о моём побеге ещё никто не знает, но бережённого Бог бережёт, а не бережённого конвой стережёт.

Свернув на один из проспектов, на котором, как ему показалось, людей было намного меньше, он сбавил скорость и стал внимательно присматриваться к зданиям и вывескам на обеих сторонах улицы, в поисках подходящего магазина. Его взгляд зацепился за одно из названий, которое располагалось на огромном здании ангарного типа. Остановившись, он достал кошелёк и стал перебирать карточки, отложенные им в отделение с рекламой и скидками. Найдя соответствующую дисконтную карту, на которой красовалось тоже название, что и на вывеске магазина, он сказал:

– Ну что, пойдём, проверим качество продукции и уровень обслуживания? Главное, чтобы средств хватило.

Припарковав машину на стоянке около магазина, он вышел и пошёл к входу. Перед самым выходом он приостановил и прочитал огромный баннер, висящий над дверями:

– Лучшая сеть социальных магазинов города. Низкие и доступные цены, огромный выбор товаров, скидки, достойное качество. Супер! Именно то, что мне нужно.

Магазин оказался настоящей барахолкой, где можно было, купить всё, что только душе угодно: от куска хлеба до атомного ледокола. Персонал практически отсутствовал, за исключением: пары, скучающих охранников, и нескольких работников, выставляющих продукцию на полки стеллажей. Посетителей также было не много, всего несколько групп молодых парней и девушек, бесцельно сновавших между рядами стеллажей с товарами.

В первую очередь нужно было обязательно сменить одежду, хотя бы верхнюю. Ориентировки внешним службам с его внешним видом будут отправлять после опроса охранника, который подробно расскажет, во что он был одет. Поэтому он сразу же отправился искать отдел с одеждой. Выбрав дешёвую куртку и джинсы подходящего размера, он прихватил шапку, несколько пар носков и положил всё это добро в тележку. Затем он нашёл отдел с мыльно-рыльными товарами, где взял упаковку одноразовых бритвенных станков и пачку самого дешёвого мыла.

Купив товары первой необходимости, как он их назвал, он прошёл в ту часть магазина, где продавались продукты питания. Выбрав с десяток высококалорийных консервов, он, помявшись в нерешительности, зашёл в спортивные товары и выбрал спальный мешок, пенковую подстилку и туристический поджопник.

– Только бы денег хватило, – выговорил он вслух, смотря на кучку товаров, от которых зависела его жизнь, – и так выбрал самое дешёвое и необходимое.

Подойдя к кассе самообслуживания, он поочерёдно пробил все товары, а затем приложил к аппарату дисконтную карту. После того, как высветилась конечная сумма, он достал одну из банковских карт и приложил к считывающему устройству. Через пару секунд на экране высветилось сообщение, что на карте недостаточно средств. Кассовый аппарат мгновенно предложил убрать несколько позиций товаров. Подумав, он убрал пару консервов и попробовал вновь. На этот раз кассовый аппарат сообщил об успешной оплате покупки и выдал чек.

Вздохнув с облегчением, он сложил покупки в пакеты и пошёл к выходу. Выйдя из магазина, он свернул в сторону жилого массива, находящегося недалеко через дорогу. Машину он бросил на стоянке, понимая, что утром она уже будет числиться в угоне. Войдя на территорию жилого массива, он выбрал удобное тёмное безлюдное место, быстро переоделся в купленную одежду, переложил из пакета остальные покупки в ранец, а одежду охранника сложил и убрал в пакет. Подойдя к мусорному баку, он выкинул в него пакет с одеждой охранника и пошёл искать безопасное место, где можно было спокойно поесть и выспаться.

Вернувшись в управление из психиатрической лечебницы, Борис Андреевич вошёл в свой рабочий кабинет и вызвал к себе своего первого заместителя. Через несколько минут в дверь кабинета скромно постучали.

– Входи! – крикнул Борис Андреевич.

Дверь осторожно открылась, и в кабинет вошёл рослый мужчина, в идеально сидящей на его крепкой статной фигуре, форме. Бесшумно ступая, мужчина пружинистой походкой подошёл к столу, за которым сидел его начальник и положил перед ним папку с документами.

– Присаживайся, – сказал Борис Андреевич, взяв папку.

Мужчина, не проронив ни слова, молча сел рядом со столом начальника. Борис Андреевич, раскрыв папку, нервно перелистал несколько страниц и отбросил её в сторону.

– Ну и что ты мне принёс? Кому это сейчас интересно? – возмущённо сказал Борис Андреевич, подняв на своего подчинённого злобный недоумевающий взгляд.

– Товарищ полковник, нужна ваша подпись…

– Да какая мать твою подпись, Илья?! – перебив подчинённого, заорал Борис Андреевич. – Ты что сам не можешь подписать несколько одноклеточных документов без меня? Роспись мою забыл, или ты не мой заместитель?

– Товарищ полковник, вы сами говорили, что все документы предоставлять вам на подпись, – сказал мужчина, опустив взгляд в пол, – в не зависимости от их содержания.

– Говорил и от своих слов не отрекаюсь, – злобно прорычал Борис Андреевич. – Но сейчас меня это не интересует, понимаешь? Ты прекрасно знаешь, зачем я тебя вызвал к себе. Что по Савину?

– Ищем, товарищ полковник, – коротко ответил Илья.

– Плохо ищете раз он ещё не в моём кабинете! – крикнул Борис Андреевич и стукнул кулаком по столу.

– Стараемся, товарищ полковник!

– Плохо стараетесь, а если точнее, совсем не стараетесь. Привыкли задницей штаны протирать в кабинете, уронив лица в телефоны. Ничего я с вас три шкуры спущу, а потом выгоню с государевой службы на улицу с волчьей печатью в трудовой книжке, что вас даже в охрану какого-нибудь вшивого кабака не возьмут. Вот тогда и пойдёте по миру побираться.

Илья молча сидел с опущенной головой и ждал, когда обязательная прелюдия к серьёзному разговору закончится, и начальник, успокоившись, соизволит задать ему конкретный вопрос, по интересующей его теме. Борис Андреевич, не торопясь начинать серьёзный разговор, достал из ящика рабочего стола бутылку с коньяком и маленькую стопку, быстро её наполнил и жадно выпил.

– Что по гастарбайтерам? – немного успокоившись, задал первый вопрос Борис Андреевич.

– Проверяем, но пока глухо, – с готовностью ответил Илья. – Человека с таким именем у них нет, и никогда не было. По фото его никто не опознал: ни начальство, ни рабочий персонал, – уже проверенных организаций. Осталось ещё несколько фирм.

– Понятно, продолжайте проверку.

– Слушаюсь, товарищ полковник.

– Следственная группа отработала в больнице?

– Да.

– Результат?

– В раздевалке есть пара пальчиков, но они не пригодны для идентификации…

– Почему?

– Сильно смазаны. Видимо, он специально затирал те места и предметы, к которым прикасался.

– Сука! Вот же сука такая! – с сильной злостью воскликнул Борис Андреевич. – Что с транспортным средством охранника?

– Обнаружили в районе, где расположена психбольница, на стоянке одного из социальных магазинов. Отпечатки отсутствуют, скорее всего, вёл машину в зимних перчатках, которые забрал в шкафчике охранника. Машина не повреждена.

– Видеокамеры?

– Заходил в магазин. Сделал покупки, расплатился картой охранника… Её, кстати, уже заблокировали.

Борис Андреевич, не выдержав нервного напряжения, жирно расхохотался, вскинув голову с открытым ртом вверх. Илья, смотря на начальника, замолчал, понимая, что сейчас будет очередной приступ гнева и негодования.

– Господи, ну как так то?! – заорал Борис Андреевич, не переставая смеяться. – Как это вообще возможно? Свободно, без каких-либо проблем вышел из специального корпуса профильной психбольницы, которая по периметру обнесена колючей проволокой и трёх метровым забором, спокойно сел в чужую машину и поехал за покупками в магазин. Сука я просто в шоке! Просто в шоке я! В шоке!

Успокоившись, Борис Андреевич вновь плеснул коньяк в стопку и опрокинул её за шиворот.

– Персонал опросили?

– Как всегда: общество слепоглухонемых, никто ничего не видел, не слышал, не обратил внимания. Это и понятно, там таких Савиных миллион за сутки проходит.

Тяжело вздохнув, Борис Андреевич задал очередной вопрос:

– Камеры в магазине?

– Так же, как и в больнице: на всех камерах мужчина в шапке, медицинской маске и оптических очках. Личность идентифицировать невозможно.

– Что покупал? – ещё тяжелее вздохнув, спросил Борис Андреевич.

– Одежду, еду, бытовые товары и спальный мешок с туристическим ковриком.

– Какую одежду?

– Куртка, джинсы, шапка, носки…

– Зачем ему спальник и коврик, в поход собрался?

– Думаю, это на первое время, чтобы ночевать на улице…

– Ориентировки разослали?

– Да.

– Куда пошёл после магазина?

– Камеры на территории магазина зафиксировали направление в ближайший жилой массив. Провели там оперативно-розыскные мероприятия: поквартирный опрос, подключили агентуру, на место выезжал кинолог с собакой…

– И?

– В одном из мусорных баков нашли одежду охранника. Всё.

Борис Андреевич, намахнув очередную стопку, достал сигарету и прикурил. Глубоко затянувшись, он выпустил сизый дым изо рта и сказал озадаченным голосом:

– И всё… Превосходно. Илья, ты понимаешь, что нам совершенно нечем крепиться в уголовных делах? Савина, как человека в природе не существует, по крайней мере, документально. Он не числится ни в одной базе страны. Я только начал готовить ему документы, удостоверяющие личность, но он, так и не подписал ни одной бумаги и исчез. В психушке он находился неофициально. Мы даже кражу из раздевалки и угон машины ему вменить не можем, потому что нет вещественных доказательств и заявления от потерпевшего. Да даже персоналу психушки за их косяк ничего не будет, что мы им сделаем? Вообще ноль!

– Понимаю, товарищ полковник, – ответил Илья, смотря на своего начальника понимающим взглядом.

– Вот что, Илья, найди мне этого урода живым или мёртвым, понял?

– Так точно, товарищ полковник.

– Каждый свой шаг согласовывай со мной, о любой информации, даже маломальской, сообщай незамедлительно мне лично в любое время суток. Ясно?

– Так точно, товарищ полковник.

– Да достал ты со своим товарищем! – злобно рыкнул Борис Андреевич. – Всех товарищей ещё в конце прошлого века перевели.

Илья, смутившись, сказал:

– Я вас понял, Борис Андреевич, разрешите идти и выполнять?

– Иди, родной, иди и найди мне эту паскуду.

Когда Илья вышел, Борис Андреевич влили в себя очередную стопку коньяка и закурил новую сигарету. Походив в раздумьях по кабинету, он остановился около окна и произнёс вслух:

– А ведь Таунберг чувствовал и предупреждал меня, что это тварь, что-то замышляет, а я дурак не послушал его. Кстати, зря Пётр отметает версию, что Арнольд Исаакович мог быть с Савиным заодно. Какая ему от этого выгода? Да кто же его знает, о чём они говорили в процедурном кабинете? Заведующий ведь так и не рассказал никому, а изменился он именно после того случая. Надо с ним поговорить и чем быстрее, тем лучше.

Взяв со стола сотовый телефон, Борис Андреевич набрал номер Таунберга и стал ждать ответа, нервно считая гудки. На той стороне долго не было ответа, Борис Андреевич хотел уже сбросить вызов, как в трубке раздался каркающий голос заведующего.

– Слушаю?

– Здравствуйте, Арнольд Исаакович.

– Здравствуйте, – ответил Таунберг.

– Как там столица, Арнольд Исаакович? Как Паула?

Помявшись с ответом, Таунберг нехотя сказал:

– Хорошо.

– Арнольд Исаакович, я вам звоню вот по какому поводу… – начал осторожно Борис Андреевич, – не могли бы вы более конкретно разъяснить мне причины ваших опасений, связанных с Савиным. Помните наш с вами крайний разговор?

Таунберг, не ответив, рассмеялся. Борис Андреевич хорошо слышал его каркающий вороний голос, от чего раздражение в нём стало нарастать с геометрической прогрессией.

– Арнольд Исаакович?

– Убежал? – спросил неожиданно Таунберг.

– Простите, не понял вас? – соврал Борис Андреевич, чувствуя, как от злости сжимает телефон всё сильнее и сильнее.

– А я вас предупреждал, Борис Андреевич, что беда неизбежна, – усмехнувшись, сказал Таунберг назидательным тоном пророка, – и вы меня не послушали, решив, что я сошёл с ума.

Тяжело дыша, Борис Андреевич сквозь стиснутые челюсти злобно процедил:

– Вы знали?

– Догадывался, поэтому и предупреждал вас, – ответил Таунберг весёлым голосом.

– Как вы об этом догадывались, Арнольд Исаакович? – злобно прошипел Борис Андреевич, чувствуя, как от гнева у него на загривке волосы встают дыбом, а глаза начинают наливаться кровью. – Вот я – профессиональный сыщик, полжизни отработавший в полиции, – например, не догадывался и не подозревал, да и никто не догадывался, а вы вдруг догадались. Как?

Таунберг, вновь рассмеявшись, беззлобным снисходительным тоном ответил:

– Да какое теперь это имеет значение, Борис Андреевич? Савин – это человек, которого нет, и вы это прекрасно знаете. Мой вам совет: оставьте его в покое и займитесь насущными проблемами. Убежал и чёрт с ним, вам же лучше. Уверен, что он не начнёт искать возможности справедливого возмездия, мы слишком мелкие сошки для него, поэтому скажите спасибо случаю, что легко отделались и забудьте о нём. Как говорил один из великих людей, нет человека – нет проблем.

С трудом сдерживая гнев, который готов был разорвать нервную систему Бориса Андреевича в клочья, тот тяжело дыша злобно прорычал:

– Да ты понимаешь, что ты несёшь, старый дурак? Ты понимаешь, что тебя могут привлечь к уголовной ответственности, потому что из твоей больницы особо опасный преступник сбежал? Тебя посадят…

Таунберг весело расхохотавшись, произнёс сквозь смех:

– Не смешите меня, Борис Андреевич, во-первых Савин не преступник, как бы вам этого не хотелось, и вы его, никогда не поймаете, потому что нельзя поймать того, кого нет, а во-вторых, мне ли бояться тюрьмы в мои-то годы. Ещё раз вам говорю, Борис Андреевич, Савин – это страшный и опасный человек, вам его не поймать, поэтому оставьте его и забудьте о нём.

– Ты пожалеешь, старик, – еле выговорил Борис Андреевич, которого от гнева всего трясло.

– Всего хорошего, Борис Андреевич, – сказал Таунберг, после чего в телефоне раздались гудки.

Борясь с сильным гневом и раздражением, тяжело дыша, Борис Андреевич с огромным трудом подавил приступ бешенства, понимая, что это не поможет ему, в сложившейся ситуации. Взяв со стола бутылку с коньяком, он открыл пробку и приложился к горлышку губами. Сделав несколько мощных глотков, он убрал бутылку и закурил, жадно и глубоко втягивая сигаретный дым. Выпустив клуб дыма изо рта, он сжал кулаки так, что костяшки на пальцах одновременно побелели и захрустели, а затем гневно процедил сквозь стиснутые зубы:

– Ладно, поиграли, и хватит, теперь возьмёмся за дело всерьёз.

Глава 6

Сев за стол, Борис Андреевич набрал нужный ему номер и приложил телефон к уху. Через несколько гудков в трубке раздался уверенный мужской голос:

– Слушаю?

– Валентин Евгеньевич? – воскликнул Борис Андреевич, стараясь сделать свой голос весёлым и беззаботным. – Здравствуй дорогой, как твоё ничего?

– Здравствуй, Борис Андреевич, да потихоньку не жалуюсь. А ты там как?

– Как обычно, Валентин Евгеньевич, с переменным успехом, – смеясь, ответил Борис Андреевич, – как в той песне: полоска чёрная, полоска белая, а между ними, где-то я.

Валентин Евгеньевич, усмехнувшись, сказал:

– Ну, это к счастью, что иногда случается и белая полоска, учитывая род деятельности, которым мы с тобой занимаемся. В наших делах сплошные чёрные полосы и ни единого белого пятнышка.

– Ой, Валентин Евгеньевич, и не говори, – наигранно согласившись, произнёс Борис Андреевич, а про себя подумал, что главный прокурор города прав, в его деле с Савиным сейчас именно беспросветная чернота без единого намёка на хотя бы маленькое белое пятнышко, – что у нас в полиции, что у вас в прокуратуре. Да, наверное, и во всей системе правоохранительных органов.

Понимая, что вступительная часть беседы окончена и нужно, переходить к главному, всё-таки следует беречь своё и чужое время, а это единственный ценный и важный ресурс на планете, Борис Андреевич хотел уже тактично попросить прокурора о встрече, но тот его опередил.

– Что ты хотел, Борис Андреевич? Сам понимаешь, что во времени я ограничен, у меня ещё несколько заслушиваний уголовных дел и итоговое совещание.

«Вот сука хитрозадая!» – раздражённо подумал Борис Андреевич, понимая, что нужно как-то отыграть назад, иначе его просьба о встрече будет выглядеть, не как предложение, а как прошение, поэтому высока вероятность, что ему откажут, сославшись на чрезмерную занятость.

– Как это, что я хотел? – наигранно обиженным голосом сказал Борис Андреевич. – Хотел повидаться со своим давним другом и коллегой. Давненько мы с тобой, Валентин Евгеньевич, не наведывались в наш ресторанчик в центре.

– А есть повод?

Понимая, что настал в разговоре, когда нужно настоять на своём, продавив решение собеседника, которое тот принял заранее, и навязать ему свою волю, Борис Андреевич, поспешно сказал:

– Ну, с нашей профессией, Валентин Евгеньевич, повод найдётся всегда. Как говорится, война войной, но обед по расписанию. Угощаю.

Наступила небольшая пауза, во время которой Борис Андреевич почувствовал, как по спине пробежала струйка холодного пота. Он понимал, что его оппонент сейчас обдумывает сделанное им предложение, и от его решения будет зависеть многое, поэтому, скрестив пальцы на руках, ждал.

– Ну, раз ты угощаешь, Борис, грех не согласиться, – смеясь, ответил прокурор.

– Не переживай, Валентин, я твои вкусы очень хорошо выучил за эти годы, накормлю по высшему разряду, – смеясь, заверил собеседника Борис Андреевич. – Жду тебя в обед в нашем условном месте для переговоров.

– Хорошо, – рассмеялся прокурор и отключил связь.

Бросив телефон на папку, которую ему принёс его заместитель, Борис Андреевич усмехнулся и произнёс вслух:

– Халявщик ты, Филиппенко. За лишнюю копейку мать родную продашь. В принципе, как и все мы.

В ресторан русской национальной кухни, о котором во время разговора с главным прокурором города упомянул Борис Андреевич, назвав его «нашим», он приехал загодя до обеденного времени, чтобы сделать заказ. Он знал, что прокурор любит русскую кухню и всегда держал в памяти все его любимые блюда вплоть до мелочей, чтобы в нужный ему момент, он мог побаловать его и выпросить у него то, что ему было необходимо. На первое Борис Андреевич заказал сборную солянку из солонины и копчёных охотничьих колбасок на грибном бульоне, а на второе традиционную многослойную кулебяку с лососево-рисовой начинкой, разделённой блинами. Сделав заказ, Борис Андреевич, посмотрел на часы и, сев поближе к входу, принялся ждать прокурора.

Валентин Евгеньевич не заставил себя долго ждать, подъехав к ресторану на служебном транспорте точно в оговоренное время. Борис Андреевич, дождавшись, когда прокурор подойдёт к входу ресторана, встал и встретил того у самых дверей. Пожав друг другу руки, и похлопав друг друга по плечу, как два закадычных приятеля, которые не виделись несколько лет к ряду, Борис Андреевич принял у Валентина Евгеньевича верхнюю одежду и пригласил его к заказанному столику.

– Проходи, Валентин Евгеньевич, чувствуй себя, как дома, – рассмеявшись, сказал Борис Андреевич.

Когда прокурор сел за стол, полицейский подал сигнал официанту, чтобы тот нёс первое блюдо. Официант понимающе кивнул в ответ и убежал в сторону кухни на раздачу. Через несколько минут официант вынырнул из помещения кухни с большим подносом в руках, от которого к потолку поднимался пар и исходил одуряющий аромат. Выложив на стол посуду с едой, официант пожелал гостям приятного аппетита и удалился. Зная, что пока прокурор не съест первое блюдо, насладившись его вкусом, начинать серьёзный разговор, на интересующую его тему, бесполезно, Борис Андреевич разлил по стопкам водку и пригласил прокурора выпить.

– Борис, да ты с ума сошёл, – с укором произнёс прокурор, – у меня ещё заслушивание и итоговое сегодня.

– Валентин, это исключительно в целях поднятия аппетита, – успокоил прокурора полицейский. – Ты посмотри, какая красота на столе, а пахнет как, аж слюнки текут. Грех не выпить.

Прокурор, окинув возбуждённым голодным взглядом стол, на котором, помимо парящих глиняных горшков с солянкой, стояли: корзина с ржаным тёплым хлебом, всевозможные соленья и маринады, а также маленький запотевший графин с клюквенной наливкой рубинового цвета, – сглотнул слюну и сказал сдавленным голосом:

– Уговорил.

Полицейский, демонстративно обрадовавшись, схватил стопку, чокнулся с прокурором и произнёс:

– За то, Валя, чтобы у нас с тобой всегда всё было, и ничего нам за это не было. Вздрогнули!

Выпив, полицейский закусил маринованным огурчиком и сказал с удовольствием:

– Ух, хорошо пошла сучка, прямо как к себе домой.

– Да-а-а, – согласился прокурор, закусив алкоголь квашеной капустой, – где я только не был, а такую прелесть только у нас на юге умеют делать.

– Согласен, – поддакнул полицейский. – Приятного аппетита, Валя.

– Взаимно, – буркнул прокурор и с сосредоточенным лицом отправил в рот первую ложку солянки.

После солянки официант принёс кулебяку. Пышную, тёплую, пахнущую, с румяной хлебной корочкой по бокам. Аккуратно разрезав пирог, официант пожелал приятного аппетита и удалился. Борис Андреевич, положив себе в тарелку, кусок пирога, разлил по стаканам квас и решил начать разговор, ради которого он и пригласил на обед прокурора.

– Валентин Евгеньевич, я тебя не просто так пригласил сюда, а для серьёзного, даже очень серьёзного разговора.

– Ну, это понятно, – сказал прокурор, перекладывая себе на тарелку, самый большой кусок пирога, – стал бы ты такую поляну накрывать.

– Валентин, ты сейчас меня обижаешь, – нарочито обидевшись на слова прокурора, сказал полицейский. – Я ведь по-дружески от чистого сердца…

Прокурор, перебив полицейского, сказал с нетерпением:

– Борис, мы с тобой не парочка сопливых подростков, а профессионалы, поэтому прекрасно понимаем, откуда ноги растут у этого обеда. Давай сразу к делу без прелюдий.

Обрадовавшись, что разговор сразу перешёл в нужное ему русло без всякого предварительного вступления, полицейский, наклонившись в сторону прокурора, серьёзным тоном произнёс:

– У меня есть сведения о том, что в стенах городской профильной психиатрической больницы орудует преступное сообщество, возглавляемое заведующим учреждением.

– Таунбергом? – удивлённо спросил прокурор, оторвав взгляд от начинки пирога. – Мне кажется, что этот динозавр так помешан на своей профессии, что более ни чем не интересуется и не занимается. У него вообще есть дом и семья? Он живёт в своей психушке.

Не придав значения мнению прокурора о Таунберге, полицейский, заранее выстроив в голове ход и структуру беседы с готовностью сказал:

– В этом всё и дело, Валентин, у Таунберга уже давно старческая деменция, которая прогрессирует с каждым годом в худшую сторону всё сильнее и сильнее. Я на днях был в больнице по рабочим делам и ужаснулся тому, что увидел. Это просто ходячая мумия, полностью ушедшая в свой, придуманный ей мир. Совершенно безвольное, выжившее из ума существо.

– Как же он тогда может быть главой преступного сообщества, если у него старческое слабоумие? – скептически спросил прокурор и переложил в тарелку новый кусок пирога.

Полицейский довольный, что разговор полностью переходит в нужную ему сторону, сделал выразительную паузу, глотнув из стакана квас, после чего сказал:

– Кто в первую очередь пользуется слабоумием и безволием правителя? Правильно, его близкие подчинённые. Весь административный ресурс учреждения сейчас находится в руках серого кардинала – заместителя Таунберга, – который, пользуясь слабоумием своего начальника, проворачивает от его имени дела, подпадающие под уголовную ответственность, действующим законодательством.

– Серков? – удивился прокурор. – Он вроде бы твой бывший одноклассник или однокурсник?

– Именно! – воскликнул полицейский. – Мы с ним и в школе и в академии вместе учились, просто в разных группах, и поверь, Валентин, я его очень хорошо знаю. Весьма хитрый и ушлый человек, а главное жадный и непредсказуемый. Такой вполне мог сколотить из медперсонала преступное сообщество, используя возможности Таунберга, как заведующего и специалиста, в своих корыстных целях.

– Да уж, тут я с тобой соглашусь, – задумчиво проговорил прокурор. – Я пару раз имел дело с этим Серковым, и мне тоже показалось, что человек он хитрый, скрытный и очень даже непростой.

– Вот-вот, Валентин, а ты не первый год в системе правоохранительных органов работаешь, давно уже научился людей насквозь видеть и чувствовать, – льстя и подлащиваясь, сказал полицейский.

Расправившись с пирогом, прокурор сыто отвалился на спинку стула и принялся неспешно потягивать квас.

– Насколько надёжна и достоверна твоя информация, Борис?

– Источник более чем надёжен, Валентин, у меня в стенах психбольницы есть своя агентура.

– Оформленная?

– Естественно! – возмущённо ответил полицейский. – В соответствии с законом об оперативно-розыскной деятельности. У каждого зарегистрированного агента есть своё личное и рабочее дело. Вся, поступающая от агентуры информация, регистрируется надлежащим образом, а затем поступает в оперативную базу.

Выслушав полицейского, прокурор сделал несколько глотков кваса и задал следующий вопрос:

– И чем занимается это преступное сообщество?

– Да легче сказать, чем оно не занимается, чем перечислить то количество преступлений, которые совершаются в стенах этого медучреждения каждый день.

Прокурор, поморщившись, сделал полицейскому замечание:

– Борис, мы с тобой не сценарий к художественному фильму обсуждаем, а преступную деятельность организованного преступного сообщества, поэтому давай без эмоций и лирики голую серую конкретику.

– Конечно-конечно, – наигранно спохватился полицейский, – просто я, когда получил агентурные сообщения, у меня чуть дар речи не пропал. Там и воровство лекарственных препаратов, в состав которых входят запрещённые наркотические и галлюциногенные вещества, с целью их последующего сбыта. И выдача за огромные деньги справок об инвалидности и умственной недееспособности, также постановка нужного диагноза. Жёсткое обращение с пациентами. Короче говоря, сплошь и рядом превышения должностных полномочий. Про мелкие нарушения, подпадающие под административные, я даже говорить не буду.

Прокурор, внимательно выслушав полицейского, спросил:

– Допустим, а от меня, что ты хочешь, Борис?

Полицейский, понимая, что разговор подошёл к ключевому моменту, взял короткую паузу, чтобы успокоить нервную систему и скрыть своё волнение. Достав сигарету, он прикурил, жадно затянулся и выпустил под потолок густую струю сизого дыма.

– Мне нужно судебное решение о постановке на прослушивание телефонных переговоров и о снятии информации с технических каналов связи Таунберга и Серкова, – чётко без запинки выговорил полицейский, посмотрев на прокурора требовательным взглядом.

Прокурор, поперхнувшись квасом от услышанного, зашёлся в кашле. Прокашлявшись, прокурор вытер, выступившие от кашля слёзы, бросил изумлённый взгляд на полицейского и сказал:

– Борис, ты в своём уме? Ты просишь меня выдать тебе документ, разрешающий нарушать конституционные права и свободы людей, вмешиваясь в их личную жизнь, на основании каких-то агентурных донесений, которые вы, между прочим, в вашем ведомстве называете «брехучками». Ты с ума сошёл?

Терпеливо выслушав возражения прокурора, к которым полицейский был готов, последний с пылкой убедительностью сказал:

– Валентин, я знаю, что основанием должно служить возбужденное уголовное дело. Но пойми, у меня на руках находится дело оперативного учёта, в котором я собрал и систематизировал серьёзную доказательную базу. Материалы рабочие и позволяют возбудить несколько уголовных дел, разбив их на множество эпизодов, но ты сам знаешь, что пока мы будем тянуть с бюрократией, большая часть материалов похерится.

Прокурор, вздохнув, скептически сказал:

– Борис, я верю, что материалы интересные и перспективные, но ты прекрасно знаешь, что у нас пол страны так живёт: военные торгуют оружием, медики лекарствами или диагнозами, педагоги и учителя дипломами, ну и так далее. Да что далеко ходить, у меня пол управления материалы уголовных дел на сторону продаёт, что мне теперь на всех уголовные дела возбудить и всех на прослушку поставить. Мы и так по уши в уголовных делах и материалах проверок, куда ещё больше? В сутки с области столько дерьма, не к столу будет сказано, приходит, что в век не разгребёшь, и это я ещё про город молчу. Ты мне, между прочим, обещал раскрыть серию убийств. Где?

Услышав про серию убийств, полицейский закусил губу и сжал кулаки от злости. Затушив окурок, полицейский достал новую сигарету и закурил.

– Вот именно, Валя, вот именно! От нас в столице ждут подвига, так давай же его с тобой совершим, – пропустив мимо ушей, последний вопрос прокурора, продолжил настаивать на своём полицейский. – Ты представляешь, что будет, когда мы разворошим это осиное гнездо, выведя на чистую воду его обитателей? Да нас один только антикоррупционный комитет в задницу расцелует, и на руках носить будет.

– Не знаю, Борис, не знаю? – нахмурившись, произнёс прокурор. – Ты всё правильно говоришь, а главное очень красиво и заманчиво, но сам знаешь, что сейчас эпоха бесконечных проверок и комиссий. Ковыряются, не брезгуя и не стесняясь в каждой заднице. Давай, хотя бы сперва проверку по материалам с рассмотрением в десятидневный срок проведём, возбудим уголовное дело, а потом уже всё остальное.

Посмотрев на прокурора исподлобья, полицейский раздражённо выговорил:

– Валя, у меня человек в спецчасти работает с уголовниками на нелегальном положении, а там настоящий концентрационный лагерь с полицаями и камерой пыток. Человек серьёзный, и я не хочу его потерять из-за вонючей бюрократии. Это у вас всё просто: принесли материалы, возбудили дело, расследовали и в суд, – а нам кровь из носу нужна стоящая агентура, и чтобы её наработать приходится из кожи вон вылезти. Без агентуры любой опер полный ноль! Там в спецчасти есть комнатка интересная два на два, которая по документам числится, как кладовая, так вот они туда людей сажают, Валя, как в карцер. Представляешь? Так в карцере, хоть жопу можно уронить на пол и посрать в дырку в полу, а там нет, люди сутками стоят в собственном говне по самые уши. И ты предлагаешь мне спокойно, не торопясь, законным и бюрократическим путём начинать коту яйца растягивать от Днепра до Амура. Я правильно тебя понял?

– Это правда, с комнатой? – изумлённо спросил прокурор, поражённый словами полицейского.

– Клянусь, Валя! У меня человек в этой комнатке почти сутки простоял до обезвоживания и нервного истощения, – соврал полицейский, чувствуя, что прокурор вот-вот согласится с его доводами, – после чего попал в больницу. Я лично ездил к нему в больницу разбираться в ситуации, и он мне весь этот ужас и рассказал тогда. Я еле-еле уговорил его продолжить работу в спецчасти, для дальнейшего сбора информации, пообещав наказать обидчиков.

– Что Таунберг совсем с катушек съехал? – озадаченно спросил прокурор, пребывая в недоумение от услышанного.

– Господи, Валя, ты меня вообще слышишь? – картинно вздохнув, спросил полицейский. – Я тебе уже битый час талдычу, что у деда деменция и всем заправляет Серков. Это настоящее осиное гнездо и его необходимо вытравить, пока оно не превратилось в серьёзную организованную преступную группировку.

Подумав, прокурор, сказал:

– Хорошо, Борис, приноси мне завтра все материалы, и я дам добро на прослушку и контроль технических каналов связи.

– Сегодня, – требовательным тоном сказал полицейский, – в электронном виде, по защищённому, межведомственном каналу связи.

– Борис, не наглей, – с укором сказал прокурор, бросив на полицейского устыжающий взгляд.

– Валентин?!

– Борис, ты прекрасно знаешь, кем контролируется этот защищённый канал связи, – раздражённо сказал прокурор и поднял указательный палец вверх. – Завтра рано утром жду тебя с материалами.

– Ладно, – недовольно буркнул полицейский.

Поднявшись, прокурор оделся, простился с полицейским и вышел из ресторана. Борис Андреевич, проводив взглядом Валентина Евгеньевича, сел за стол, налил остатки наливки и залпом выпил.

– Жди, Валя, завтра я тебе такой роман принесу в нескольких томах, Толстой, увидев, удавился бы от зависти, – проговорил Борис Андреевич вслух довольным голосом. – Вот и хорошо, сразу убью двух зайцев одним выстрелом. Если Таунберг решит вдруг покаяться в своих грехах, рассказав о наших с ним делах, я ткну компетентные надзирательные органы в уголовные дела, которые будут возбуждены завтра. Ну, а если Арнольд Исааков, как-то связан с Савиным и причастен к его побегу, что не исключено, я это вычислю и поймаю этого ублюдка.

Глава 7.

Выбирая место для отдыха, он решил избегать подвалов и чердаков жилых домов, теплотрассы, а также заброшенные строительные и промышленные объекты, понимая, что полиция начнёт проверять их в первую очередь. Помимо этого следовало избегать объектов городской социальной инфраструктуры, такие как: метро вокзалы, торговые центры и многие другие, – где постоянно дежурили полицейские патрули и сотрудники частных и ведомственных охранных организаций. Кроме того, нужно было осторожно, с опаской посещать открытые общественные пространства: площади, скверы, парки, – ведь там, где людно, там и органы общественного порядка и общественной безопасности.

Это раньше в лохматые годы можно было легко затеряться в толпе, а сейчас в век нано технологий, которыми напичкано всё, окружающее людей пространство, каждый человек находится под постоянным контролем и присмотром всемирной паутины интернета. Огромное количество спутников, кружащих на бешеной скорости вокруг земной орбиты, контролирует все объекты ГЛОНАСС, находящиеся на поверхности планеты, фиксирует перемещение и местонахождение каждого мобильного устройства связи. Бесчисленного количество камер видеонаблюдения с прекрасным зумом, разрешением и тепловизором фиксирует каждого человека в толпе. Конечно же, социальные сети, которые выступают неким индикатором человеческой личности. Ну и последнее достижение прогресса – нейросети, – где полностью сотрутся понятия индивидуальности и личности, растворившись в понятии единый разум. Вся информация собирается, фиксируется, обрабатывается и передаётся в любую точку планеты с немыслимой скоростью. Шансы затеряться в таком мире сводятся к нулю.

Облюбовав небольшую лесополосу на окраинах одного из районов города, он выбрал удобное место и развёл небольшой костёр, чтобы подогреть еду. Согрев на углях консервную банку, он осторожно, чтобы не обжечься открыл её, кинул в неё несколько сухарей и поел. Затем выбрав неглубокую низину, он натаскал в неё прошлогоднюю сухую листву и несколько небольших стволов поваленных деревьев. Разворошив листву под стволами, постелил на землю туристический коврик, положил на него спальник и присыпал его сверху листвой. Аккуратно забравшись в спальник, чтобы не смахнуть листву, он закрыл его, прижался спиной к стволам, подложил под голову ранец и мгновенно заснул.

Он проспал почти сутки и проснулся рано утром перед самым рассветом. Выбравшись из спальника, он достал пластиковую бутылку, которую вчера перед сном набил снегом и положил с собой в спальник. Снег за время сна растаял и превратился в воду, которой он воспользовался, чтобы умыться и побриться. Вытерев коврик и спальник от грязи, он свернул их и уложил в ранец. Разведя костёр, он поел, собрался и пошёл в город.

Перед самым побегом он прекрасно отдавал себе отчёт в том, что шансы на успех у него были не просто минимальные, а совершенно призрачные. Ему нужен был Герасимов, именно он мог дать хоть какие-то пояснения по поводу этих странных скачков во времени. К тому же, он учитывал тот факт, что Изольда была его внучкой и работала, также как и дедушка, в каком-то интересном НИИ. Кстати, он помнил, как тот полицейский, который первым навещал его в больнице, где он лежал с воспалением лёгких, говорил, что Алёнка стала научным сотрудником и тоже работала в каком-то НИИ. Он догадывался и чувствовал, что Герасимов, Изольда и Алёнка, как-то связаны между собой, и разгадка кроется именно в этой связи, но существовала огромная проблема размером с бездонную пропасть.

Этот чёртов ЗАТО, в котором располагался этот проклятый НИИ, находился, где-то на севере, и он понятия не имел, как называется этот город, и в какой части северных широт он располагается. Учитывая размеры страны, раскинувшей свои территории в двух частях света, поиск этого, на минуточку, секретного города, можно было сопоставить даже не с поиском иглы в стоге сена, а с поиском нужной песчинке в бескрайней пустыне. И это была не самая серьёзная проблема в данной ситуации, ведь тот, кто ищет, тот всегда рано или поздно найдёт. О случае и везение, которые всегда сопутствуют целеустремлённым, также нужно не забывать. К тому же, Бог всегда помогает только тем, кто знает своё дело. Беда была в том, что у него совершенно не было никаких ресурсов для этого, ведь он никто в этом времени, без документов, без денег, без помощников, один против всей системы правоохранительных органов.

Тем не менее, он решил не отчаиваться и хотя бы попытаться, чем чёрт не шутит, а вдруг что-то, да получится. Сдаться полиции и вернуться в психушку он всегда сможет, в любое время дня и ночи. Как вариант, можно остаться на улице и бродяжничать, в ожидании случая, это, кстати, был не самый лучший вариант. Можно было постараться найти Надю и Руслана. Это тоже очень тяжело, но не тяжелее поиска призрачного НИИ, по крайней мере, он знает, где они живут, и кем они работают. Варианты у него были, но, к сожалению, практически не было возможностей.

Единственное место в городе, где он мог получить, хоть какую-то маломальскую информацию о Герасимове, постаравшись связаться с ним, был технический университет, в котором он встречался с ним. Добравшись до нужного ему учебного заведения не без труда, пришлось вымахать приличное расстояние, он не стал заходить в здание, понимая, что камеры моментально срисуют его физиономию. К тому же, в здании могла находиться охрана и тревожная кнопка, благодаря которой персонал мог вызвать наряд полиции. Дождавшись перерыва между парами, во время которого студенты вывалили на улицу покурить и пообщаться, он аккуратно, стараясь вести себя спокойно и естественно, подошёл к одной из групп.

– Здорово, парни, – поприветствовал он молодых людей.

– Здорово, – поздоровались в ответ несколько парней, переключив своё внимание на него.

– Слушайте, парни, не подскажите, как зовут вашего ректора? – улыбаясь, спросил он.

– Хабибулаев Камил Раисович, – сказал парень, стоящий ближе всего к нему.

– А как он выглядит? – задал он следующий вопрос.

– Маленького роста, седой, бородатый, – ответил тот же парнишка, безразличным тоном.

Понимая, что под такие приметы может подойти тысячи Камилов Раисовичей, находящихся в университете, он, усмехнувшись, спросил:

– А во что одет этот Камил Раисович?

– Да хрен его знает? – пожав плечами, сказал один из студентов. – Мы за ним следим что ли? Я его вообще сегодня не видел.

– Да, как и все преподы, – вновь ответил самый разговорчивый из студентов, стоящий ближе к нему, – в костюм и галстук.

Понимая, что разговор заходит в тупик и следующий вопрос должен быть последним, иначе студенты, раздражённые тем, что он отнимает их свободное время, могут послать его в пешее эротическое путешествие, он спросил:

– А какая у него машина?

– Вы из полиции? – набычившись, спросил парень, стоящий в глубине группы.

– Да типун тебе на язык, – демонстративно махнув рукой в сторону парня, сказал он. – Я из доставки. Камил Раисович сделал заказ в нашей компании, а на месте его не оказалось. В здание меня не пропустили, сказав, что он несколько минут назад покинул универ.

– Ну, подождите его или оставьте заказ на вахте.

– Не могу, мне ещё в кучу адресов заехать надо, люди ждут, – соврал он, – а заказ мне ему надо лично в руки отдать.

– Самая большая машина на стоянке, она единственная там таких размеров, не перепутаете, – сказал парнишка, интересовавшийся его принадлежностью к рядам полиции.

– Спасибо, парни, побегу, может он ещё не уехал! – сказал он и засеменил в сторону стоянки.

– Да не за что, – отозвались студенты, потеряв к нему всякий интерес.

Выйдя к стоянке, он сразу узнал машину ректора, выделявшуюся среди остальных продуктов автопрома громадными размерами. Это и понятно, почти у каждого человека, страдающего комплексом неполноценности из-за низкого роста, всё в его жизни должно иметь громадные и масштабные размеры: машина, дом, жена, должность, жизненные цели. Как правило, все сильные мира сего, это шпендики с ростом от горшка два вершка: Гитлер, Сталин, Ленин, Наполеон. Самым любимым и почитаем лидером Мексики – является национальный герой этой страны Бенито Хуарес, рост которого не превышал ста тридцати пяти сантиметров. Кто-то скажет, а как же Петр Первый, рост которого был двести три сантиметра? Безусловно, первый российский Император оставил неизгладимый исторический след в истории российского государства, но, к сожалению, с отрицательным для этого государства итогом. Безграмотное население, вымиравшее целыми деревнями от всевозможных болезней, пустая казна, неимоверные долги, догнивающий в портах флот, который постепенно разбирали на стройматериалы и дрова, иностранная интервенция верховной власти, эпоха дворцовых переворотов и предпосылки к гражданской войне. Знаменитые реформы Великого Императора нанесли больше вреда русскому миру и российской государственности, чем принесли пользы. А самым высоким правителем в истории России был Николай Первый, рост которого был двести тринадцать сантиметров. При нём государство потерпело болезненное поражение в Крымской войне, погрязло в коррупции и значительно замедлило темпы экономического развития.

Зайдя в ближайший двор, с которого полностью просматривалась стоянка, он сел на скамейку около дома и принялся наблюдать за машиной ректора, ожидая его. Он надеялся, что Камил Раисович выйдет из здания, чтобы съездить, куда-нибудь по рабочим делам или на обед, но ждать пришлось долго, практически весь рабочий день. Чуть не сойдя с ума от безделья, он уже было отчаялся, но со стороны здания универа на территорию стоянки вышел мужчина преклонных лет, внешний вид которого соответствовал описанию студентов.

Встав со скамейки, он воровато оглянулся и пошёл на встречу к мужчине. Камил Раисович оказался приятным на вид мужчиной, переступившим пятидесятилетний возрастной порог. Седые пепельного цвета волосы немного длиннее среднего, были изящно зачёсаны назад. Аккуратная густая борода, стриженная под расческу, добавляла его внешности элегантности и импозантности. Единственное, что сильно бросалось в глаза и портило внешний вид – это очень маленький рост, как у школьного подроста.

– Камил Раисович, здравствуйте, меня зовут Вячеслав. Могу я с вами поговорить? – поприветствовал он ректора и представился ему, когда тот подходил к своему монстру на четырёх колесах.

Ректор, откликнувшись на приветствие, развернулся к нему лицом и удивлённо сказал:

– Здравствуйте. Вы что-то хотели?

– Извините, что отвлекаю вас от рабочих дел, Камил Раисович, – сказал он, виновато улыбаясь, – у меня к вам есть небольшое дело, и только вы мне можете помочь. Обещаю, что не отниму у вас много времени.

– Слушаю вас внимательно? – спросил ректор, разглядывая его с нескрываемым интересом

По правде сказать, он понятия не имел, с чего начинать разговор и как его в дальнейшем продолжать, потому что не знал, что ожидать от человека, стоявшего перед ним. Но при этом понимал, что от этого разговора зависит его будущее, если не вся оставшаяся жизнь. Ректор мог послать его, куда подальше, а мог ответить на все его вопросы, поэтому он решил не мудрствовать, начиная разговор из далека, а сразу ставить вопрос ребром.

– Меня интересует один человек, который очень давно работал в вашем университете на кафедре квантовой физики.

– Странно, – перебил его ректор, смотря на него удивлённым взглядом, – вы явно не из полиции, потому как там давно уже забыли, что такое такт в общении и поведении, но начинаете беседу именно как представитель правоохранительных органов.

– Нет-нет, что вы, – доброжелательно улыбнувшись, сказал он, чтобы убедить ректора в том, что он не из полиции, – я не блюститель порядка, я из народного хозяйства, так сказать.

– Так кто вас интересует, молодой человек? – спросил ректор.

– Меня интересует Герасимов Анатолий Леонидович?

Он видел, как лицо ректора сменило выражение заинтересованности, на выражение насмешливой снисходительности. Ему очень не понравилось это изменение в лице ректора. Понимая, что что-то не так, он от безысходности раздвинул улыбку ещё шире, чувствуя, как от волнения сердце бьётся в груди с удвоенной силой и скорость.

– Молодой человек, – сказал мягким голосом ректор, смотря на него невзыскательным взглядом, как всезнающий педагог на бестолкового ученика, – уж не знаю, зачем вам понадобился Анатолий Леонидович, и что вы хотите услышать от меня, но вся исчерпывающая информация об этом человеке, общая естественно, имеется в интернете.

– Я понимаю, – волнуясь, сказал он, – тем не менее, в данный момент я немного стеснён в возможностях.

Пожав плечами, ректор, в недоумении сказал:

– Ну, хорошо, мне не сложно, что вас интересует конкретно?

– Я только знаю, что он много лет назад уехал в какой-то НИИ, где-то на севере? Не знаете более точные координаты этого места?

Ректор, не выдержав, рассмеялся и сквозь слёзы произнёс:

– Извините, мне мою фамильярность, но вы что с луны свалились?

Улыбнувшись в ответ, он доброжелательно, с пониманием происходящего, сказал:

– Я из прошлого, путешествую во времени в свободное от работы и семейной жизни время.

– Да я заметил, – усмехнувшись, сказал ректор, думая, что собеседник ответил ему шуткой на его фамильярность. – Анатолий Леонидович – всемирно известный учёный физик, лауреат многих государственных и международных премий и наград в области науки, почётный член академии наук, заслуженный энергетик страны…

Понимая, что перечисление всех титулов и заслуг Герасимова может стать основной темой разговора, а они его совершенно не интересовали, он и без них знал, что Анатолий Леонидович настоящий гений, он аккуратно перебил ректора и сказал:

– Камил Раисович, уважаемый, я это всё знаю. Меня интересует другое. Где я могу найти Анатолия Леонидовича? Может у вас есть связь с ним?

– Да вы с ума сошли, молодой человек? – возмутился ректор. – Человек такого уровня, где я, и кто он!

– И всё же, – спросил он, смотря на ректора, умоляющим взглядом, чувствуя сильное волнение во всём теле, – где он сейчас? Скажите, хотя бы приблизительно.

– Я понятия не имею, молодой человек, где может быть президент академии наук страны? – с прискорбием и возмущением сказал ректор. – Он мне не докладывается. Человек занимает очень высокие государственные посты, поэтому может находиться в любой части страны или даже мира.

«Понятно! – удовлетворённо подумал он. – Все дороги ведут в третий Рим, то есть в столицу. Нужно выбираться из города и на попутках добираться в столицу, а там ловить Герасимова около здания академии наук, как бы он не был занят, всё равно рано или поздно там появится. Это очень сложно, даже очень-очень сложно, потому что я в розыске, столица далеко, а у меня ни гроша в кармане, но других вариантов нет. Спасибо, что хоть не нужно искать призрачный город на севере, а затем думать, как пробраться в него. Кто бы меня пустил на территорию ЗАТО, где секретный государственный НИИ?»

– Скажите, Камил Раисович, а академия наук находится всё там же, что и сто лет назад? – спросил он после раздумий.

– Ну, а куда она денется? – удивлённо спросил ректор, одновременно ответив на его вопрос.

– Спасибо, Камил Раисович, вы мне очень помогли. Всего вам хорошего, – улыбаясь, попрощался он и пошёл прочь.

Ректор, смотря в недоумении ему в спину, выкрикнул вслед:

– Молодой человек, а зачем вам Анатолий Леонидович?

Оглянувшись в пол оборота, он с улыбкой ответил:

– Да лет тридцать назад одолжил ему пару миллионов. Пришло время возвращать долги.

Ректор, усмехнувшись, поднял правую руку и покрутил указательным пальцем у виска.

Узнав то, что ему было нужно, он, чувствуя, как живот начинает прилипать к позвоночнику, решил поискать, что-нибудь съедобное. Перед тем как отправиться в столицу, он решил наведаться ещё в одно важное для него место, а тратить неприкосновенный запас консервов и сухарей не хотелось, он ещё пригодится. Можно было прошвырнуться по рынкам, там всегда в конце рабочего дня к помойным контейнерам выносили всю не кондицию: подгнившие фрукты и овощи, завядшую зелень, чёрствые хлебобулочные изделия, даже заветренные края колбасы обрезали и выкидывали.

Как вариант был ещё общепит, но тут была своя специфика, с которой нужно было, мирится и под которую, нужно было подстраиваться. Фаст-фуд отпадал сразу, потому что основным потребителем была молодёжь, которая практически доедала всё до последней крошки. Во-первых, растущий, ещё не загаженный шлаками организм, постоянно требующий калории, а во-вторых, финансовая сторона. Когда у молодёжи были деньги в таком количестве, что можно позволить себе выкидывать продукты, которые стоили не малую цену? Дорогие рестораны отпадали также, там персонал доест то, что не поместилось в состоятельных посетителей. Оставались многочисленные недорогие ресторанчики, кафешки и столовые. Желательно выбирать те, где администрация старается делать выручку на реализации алкогольной продукции, как правило, пьяные посетители, дойдя до кондиции, уже не едят, а закусывают, оставляя большое количество объедков. А эти объедки бываю разные, например, его дети всегда в районе сгиба куриной ножки оставляли большое количество мяса, которое Надя, ругаясь, выкидывала в помойку.

Поблуждав по городу, он выбрал подходящий объект общепита и направился к мусорным контейнерам, находящимся со стороны жилого двора. Закатав рукава, он принялся аккуратно ковыряться в помойке, бережно отбирая то, что можно было использовать в пищу. Через десять минут у него уже был настоящий бизнес-ланч. Одних только бутербродов из чёрствого или просроченного хлеба с остатками заветренного сыра и колбасных обрезков хватило бы на несколько дней. Молочные продукты, которых было также в избытке, в основном просрочки, он отмёл сразу, не хватало ещё расстройства желудка и жидкого стула перед поездкой.

Аккуратно расфасовав и разложив по пакетам и коробкам еду, он хотел было уже уходить, как услышал противный пропитый и прокуренный голос у себя за спиной:

– Эй, говнюк, ты видимо не в курсе, что это наша территория, поэтому харчеваться здесь посторонним нельзя.

Обернувшись, он увидел трёх мужиков бомжеватого вида, смотрящих на него с нескрываемой лютой ненавистью, как солдаты-освободители на врага-оккупанта.

– Мужики, не переживайте, здесь ещё полно еды, – сказал он примирительным доброжелательным тоном, – на всех хватит.

– Полно ни полно, а раз на раз не приходится, – сказал тот же мужик, который видимо был лидером, в стоящем перед ним трио, – всегда нужно брать с запасом, стараясь унести всё, чтобы другим не досталось. Жизнь нынче не сахар, а едоков много. Оставляй, что наскрёб и пошёл вон отсюда.

– И чтобы мы больше тебя здесь не видели, – угрожающе просипел простуженным голосом мужик, стоящий справа от главаря банды бомжей.

– Мужики, ну войдите в положение, – с улыбкой сказал он, – сами же не первый год на улице.

– Поэтому и прогоняем тебя, – злобно прорычал главарь, – стоит один раз, как ты выразился, войти в положение, и ты постоянно здесь ошиваться станешь, а потом ещё и кентов своих приведёшь. А затем уже вы нас постараетесь выгнать с хлебного места. Пошёл вон отсюда!

– А если нет, что тогда? – с вызовом спросил он, после чего взял кусок сыра и положил в рот. Прожевав, он демонстративно проглотил еду и сытно рыгнул в сторону бомжей.

– Ну, ты сам напросился, говнюк! – угрожающе прорычал главарь.

Достав из кармана небольшой раскладной нож, главарь оскалил рот в угрожающей улыбке. Тот, что стоял, справа от главаря вынул из рукава металлическую трубу, а тот, что находился слева, сжал кулаки и начал обходить его по кругу, стараясь зайти ему в спину. Приготовившись к драке, он не стал ждать, пока на него нападут скопом, и первым сделал ложный выпад в сторону главаря. Главарь, испугавшись, постарался отскочить назад, но споткнулся о валявшийся у него под ногами мусор, и завалился на спину. В этот момент на него с кулаками бросился мужик, попытавшийся зайти ему в спину. Встретив его сильным ударом ноги в корпус, он, как можно быстрее развернулся в сторону того, что был с трубой. Понимая, что тот собирается нанести ему сокрушающий удар.

Увернуться удалось в последний момент, он даже почувствовал, как металл прошёлся по волосам на макушке, расчесав их, словно расчёской. Ударив бомжа кулаком под дых, от чего тот согнулся пополам, выронив трубу из рук, он откинул его к мусорным бакам и принялся встречать главаря. Тот давно поднялся и, смотря на него с нескрываемой злобой и ненавистью, принялся осторожно приближаться к нему, держа в руке нож. Не дожидаясь атаки, он сделал резкий выпад, выбил из рук главаря нож и подсечкой сбил его с ног на землю. Подняв трубу, он подошёл к главарю и замахнулся.

– Ну, что ждёшь, говнюк? – обречённо сказал главарь. – Бей, всё равно мне жизнь не мила, устал я от неё, только пацанов не трогай, дай им уйти.

Отбросив трубу далеко в сторону от мусорных баков, он подал главарю руку. Тот, удивлённо посмотрев на него, в нерешительности схватился за его руку.

– Мир! – сказал он и рывком поднял главаря на ноги.

Главарь, встав, отряхнулся и помог подняться своим друзьям. Он в это время подошёл к еде, которую насобирал в помойке и выложил несколько пакетов и коробок перед бомжами, сказав:

– Угощайтесь, люди добрые, здесь всем хватит.

Главарь, подойдя к нему, взял один из пакетов и поочерёдно раздал еду своим друзьям.

– Витёк, займись бухлом, а ты, Роман, собери всё, что можно съесть и унести, – проговорил главарь с хмурым лицом, раздав задания свои подручным.

Один из бомжей принялся сливать остатки алкоголя с бутылок и банок в одну тару, а другой стал собирать объедки. Сам главарь подошёл к нему и спросил сдавленным голосом:

– Почему не добил?

– Потому что ты поступил, как настоящий лидер, попросив меня не трогать твоих друзей, – ответил он серьёзным голосом, – а затем им раздал предложенную мной еду, сам ведь не взял ни кусочка себе. Переживаешь за них, понимаешь, что без тебя они пропадут. Уважение тебе за это.

Бомж, пожевав в раздумье губами, протянул ему руку и сказал:

– Григорий.

– Вячеслав, – представился он и пожал руку Григорию.

– А это Виктор и Роман, – представил главарь, ему своих друзей, продолжая пожимать руку. – Ты это… извини, что так вышло. Сам понимаешь на улице по-другому нельзя.

– Да бывает, не бери в голову, всё прекрасно понимаю, поэтому не бил в полную силу и не добивал, – сказал он, жуя бутерброд. – С хорошей драки, как правило, начинается крепкая мужская дружба.

– Сам недавно на улице?

– Второй день.

– Оно и видно, – со знанием дела произнёс главарь, – не успел ещё озлиться и заматереть, иначе бы влупил мне трубой промеж глаз.

– Да, а какой смысл грех на душу брать, и так на страшном суде будет стыдно в глаза отцу небесному смотреть за всё то, что успел натворить в жизни. Куда же ещё хуже? – спросил он удивлённым голосом.

– Это улица, Славян, здесь либо ты, либо тебя, – нравоучительно выговорил главарь. – Если тебе некуда идти, давай к нам. У нас среди своих всё по чесноку, без обмана и обид. Ты пока ещё крепкий, нам такой нужен.

– А собаку не пробовали завести, как вариант для защиты от обидчиков? – спросил он, проигнорировав предложение главаря.

Подошедший Виктор, протянул Григорию тару с пойлом и ответил:

– Её сперва приучить надо, а затем кормить постоянно. А знаешь, сколько эта сволочь жрёт в сутки? А будешь плохо кормить, заболеет и либо сдохнет, либо зашибут. Худые, слабые и больные собаки боятся всё и вся.

Григорий, сделав несколько мощных глотков алкоголя, довольно рыгнул и протянул бутылку ему.

– Не, не хочу, не люблю, – с отвращением отказался он.

– Ну, это пока, а затем без этого никак, – просипел простуженным голосом Роман.

– Ну что, идёшь к нам? – с надеждой спросил Григорий, после чего Роман и Виктор уставились на него в ожидании.

Ему не хотелось расстраивать бомжей, поэтому он ответил неопределённо, но обнадеживающе:

– Есть кое-какое дельце, доделаю, а там видно будет, но координаты вашей дислокации вы мне обязательно скиньте.

– Каво? – с непониманием спросил Виктор.

– Ну, где вас искать? Где вы обитаете? – усмехнувшись, уточнил он.

– А это! – протянул Виктор и посмотрел на Григория.

– Нужна помощь? – деловым тоном спросил Григорий.

– Думаю, что справлюсь, но за предложение огромное спасибо, – не без удовольствия сказал он.

Перед тем как отправиться в путешествие до столицы в поисках Герасимова, он хотел посетить городское кладбище, и уточнить один, мучавший его вопрос. Пробравшись на территорию под покровом сумерек, он, долго блуждая, с большим трудом нашёл могилу отца. Рядом с отцовской могилой была ещё одна. Матери. Подойдя ближе, он вытер рукой грязь с надгробья, зажёг зажигалку и присмотрелся к надписи на могильной плите. Мать, как и в случае с гибелью его семьи, которую он предотвратил ценой собственной жизни, умерла в один день с ним. Он уже хотел попросить у матери прощения, но в этот момент из-за спины раздался мужской голос.

– Здравствуйте, Вячеслав Владимирович, я знал, что вы придёте сюда.

Глава 8.

Он сразу узнал каркающий вороний голос заведующего психиатрической лечебницей. Ноги от волнения вмиг стали ватными и чуть было не подкосились, а сердце в груди стало выдавать ритмы похлеще заправских ударников на рок концертах. «А этому, что здесь надо?» – мелькнула у него мысль в голове, после чего он начал медленно разворачиваться в ту сторону, откуда услышал голос Таунберга. При этом он старался максимально вслушиваться в окружающее пространство, пытаясь уловить, хоть малейший звук присутствия посторонних. Оглядываться в поисках какого-либо движения, не имело никакого смысла, так как было очень темно.

– Я всегда знал, Арнольд Исаакович, – сказал он, оглянувшись, – что вы мой самый умный и опасный враг.

– Я вам не враг, Вячеслав Владимирович, – нахмурившись, сказал Таунберг и приблизился к нему.

– С трудом в это верится, – с усмешкой сказал он, – после недавних событий в застенках вашего концентрационного лагеря. Ой-ой-ой, извините, я хотел сказать медицинского учреждения.

Таунберг, пожевав губами, поднял на него печальные виноватые глаза, частично скрытые под густыми, по-старчески разросшимися бровями, и произнёс, раскаивающимся тоном:

– Я вас понимаю, Вячеслав Владимирович, на вашем месте я бы тоже не поверил в то, что только что сказал, но, тем не менее, это так. Я вам более не враг. Мне очень стыдно и совестно за своё недостойное врача поведение. Знаю, что у вас нет ни малейшего повода простить меня, но прощения у вас я попросить должен. Даже обязан. Простите меня, пожалуйста, Вячеслав Владимирович. Я был не прав.

Рассмеявшись, он сказал:

– Вот так легко, да? И что мне, глубокоуважаемый, Арнольд Исаакович, вас теперь расцеловать в то место, которое чуть ниже спины находится, и остаток ваших дней на руках носить?

– Нет, конечно, – потупив взгляд, ответил Таунберг. – Напротив, если вы решите меня избить, выместив тем самым свою злость и обиду за те страдания, которые я вам причинил, я вас пойму.

«Что-то здесь не так, – подумал он, чувствуя, как тело напряглось, словно гитарная струна, в ожидании неприятностей, – как-то неестественно он себя ведёт. Люто ненавидел меня, обещая сгноить в стенах своей больницы, а тут вдруг прощение просит».

– Провоцируете, Арнольд Исаакович? – со злобой спросил он, воровато окинув взглядом обозримую территорию кладбища. – Я вас начну месить руками и ногами почём зря, а ваш закадычный дружок – Борис Андреевич – в это время всё будет фиксировать на камеру? Мало ему тех страшных преступлений, которые он собирался мне в собачить, так он решил ещё подкинуть? Перестраховывается, Борис Андреевич?

Таунберг, насупившись, сказал:

– Он мне не дружок…

– Ну, подельник, – резко перебил он, – какая разница, это не меняет сути.

– Был, – коротко отреагировал Таунберг на его последние слова.

Злорадно улыбнувшись, он сказал:

– Ну, понятно, списали вас ваши подельники, Арнольд Исаакович, за не надобностью. Это было понятно по поведению Стогова и вашего заместителя. Как там его, кажется, Серов или Сурков, не суть важно. Копает он под вас, Арнольд Исаакович, хочет на ваше место.

– Знаю, – брезгливо ответил Таунберг, – Антон мне по телефону всё рассказал.

– Ладно, Арнольд Исаакович, – сказал он уставшим обречённым голосом, – давайте заканчивать этот спектакль. Надоело. Я так понимаю, что я окружён доблестными сотрудниками полковника Стогова, и деваться мне с подводной лодки некуда. Хорошо, пусть выходят и задерживают меня, я на провокации не поддамся, и вас трогать не буду. Да и воспитание мне не позволит поднять руку на человека намного старше и слабее себя.

Он для себя решил, что не станет сдаваться правоохранительным органам. Бежать было бессмысленно, но возвращаться в психушку он не собирался. Лучше погибнуть при сопротивлении или при попытке бегства. Он попробовал, у него не получилось, его совесть чиста перед самим собой, поэтому уйти нужно достойно.

– Борис Андреевич, я готов сдаться в руки доблестных сотрудников правоохранительных органов, – крикнул он и поднял руки вверх.

– Здесь никого нет кроме нас, Вячеслав Владимирович, я говорю правду, поверьте мне, – обеспокоенным голосом произнёс Таунберг. – Не кричите, вас может услышать сторож и вызвать полицию.

По прошествии нескольких минут, он, видя, что окружающее их пространство продолжает хранить тишину и спокойствие, опустил руки, но не расслабился, по-прежнему находясь в напряжении и готовности.

– Ну, хорошо, Арнольд Исаакович, – сказал он с подозрением, – я вам поверю, что мы здесь с вами одни. Но поверить в то, что вы караулили меня на этом месте, лишь только для того, чтобы попросить у меня прощения, я не могу, уж увольте. Что вам от меня надо?

Таунберг, выдержав паузу, коротко ответил:

– Мне нужно с вами очень серьёзно поговорить.

– Если вы собираетесь уговорить меня, помочь вам решить вопрос с вашими бывшими подельниками, – с вызовом сказал он, – тогда уверяю вас заранее, что ничего у вас не получится. Это ваши личные проблемы и разборки, и меня в них втягивать не стоит, у меня и без вас проблем и забот выше крыши.

– Нет, я бы хотел поговорить с вами о действительно серьёзных вещах, а не об этой мелочи, – произнёс Таунберг, а затем, подумав, добавил: – После встречи с вами, Вячеслав Владимирович, мои жизненные принципы и всё мировоззрение в целом поменялись, и это с учётом того, что я уже девятый десяток размениваю.

– Вот как? О чём же таком серьёзном вы со мной хотите поговорить? – заинтересованно спросил он. – Прямо заинтриговали, Арнольд Исаакович.

– Давайте, Вячеслав Владимирович, пройдём в более удобное место, – приглашающим тоном, сказал Таунберг. – Здесь неподалёку от могил ваших родителей располагается наш фамильный склеп. Понимаю, что кладбище не лучшее место для серьёзной беседы, да и вообще для любой беседы, но в сложившейся ситуации, перебирать не приходится.

Он сперва хотел отказаться от приглашения Таунберга, понимая, что тот хочет завести его в западню, где полицейским его будет легко задержать, выдумав для этого предлог с фамильным склепом, но услышав от Арнольда Исааковича слова о могилах родителей, он насторожился и призадумался. Человеку знакомому с начальным курсом школьной арифметики, не тяжело было подсчитать, что даты жизни и смерти на надгробных плитах и его возраст сильно разнились, и в сыновья он этим людям никак не годился, если только во внуки. Но Таунберг точно назвал этих, давно умерших людей, его родителями, он как будто бы специально сакцентировал на этом его внимание. И вообще его начал мучить вопрос, что Таунберг делает один на кладбище у могил его родителей? Как он узнал, что он придёт сюда? О чём он хочет с ним поговорить? Чтобы ответить на эти вопросы, ему нужно было принять приглашение заведующего и выслушать его.

– Ну, хорошо, ведите.

– Следуйте за мной, Вячеслав Владимирович, – сказал Таунберг и, развернувшись, пошёл в направлении захоронения своих предков.

Странное дело, но он успокоился, отдавая себе отчёт в том, что ему действительно интересно, о чём с ним собирается говорить Таунберг. Склеп, как и обещал Таунберг, оказался совсем близко. Небольшое каменное сооружение, потемневшее со временем, под воздействием природных сил. Внутри оказалось довольно-таки просторно, и в какой-то степени даже уютно: отсутствовал промозглый противный ветер, который порядком успел ему надоесть. К тому же в склепе имелась небольшая лавка, на которую можно было присесть, чтобы не говорить стоя, кто знал, насколько затянется беседа?

Войдя в склеп, Таунберг плотно прикрыл входную дверь и сказал:

– Присаживайтесь, Вячеслав Владимирович, сейчас я угощу вас горячим кофе и бутербродами, если, конечно, вы не против?

– Не откажусь, – сказал он, чувствуя, как от выражения «горячий кофе» у него выделилась слюна во рту, как у собаки Павлова. – Знаете ли, жизнь на улице заставляет принимать любую милостыню, как подарок судьбы.

Таунберг, налив в крышку от термоса тёмно-коричневую жидкость, исходящую паром, протянул ему. Он, приняв из рук заведующего стакан, с удовольствием вдохнул резкий аромат кофе, чувствуя, как от желания поскорее сделать глоток, руки трясутся, а голова кружится. Обжигаясь, он сделал несколько глотков и с блаженным удовольствием выдохнул тепло и пар, переданные ему напитком. Кофеин, мгновенно попав в кровь, взбодрил тело и прояснил мысли в голове.

– Угощайтесь, Вячеслав Владимирович, – произнёс Таунберг, протягивая ему объёмную термосумку, – здесь бутерброды и пирожки, приятного аппетита.

– Благодарствуйте, Арнольд Исаакович, – с удовольствием сказал он, взяв тёплый пирожок. – Так о чём вы хотели со мной поговорить? Кстати, с чего вы взяли, что в тех могилах мои родители?

– С того, что это действительно ваши родители, Вячеслав Владимирович, – уверенным тоном ответил Таунберг.

– Ну, если на надгробных плитах такая же фамилия, как и у меня, это ведь ничего ещё не значит, – попытался возразить он. – К тому же вы видели даты рождения и смерти, должны отдавать себе отчёт в том, что я этим людям во внуки гожусь.

Таунберг, смотря на него испуганными глазами, произнёс с дрожью в голосе:

– И, тем не менее, это ваши родители, Вячеслав Владимирович, и да, я отдаю отчёт своим словам, находясь в здравом уме и в светлой памяти, и поверьте, от этого мне становится страшно, как никогда в жизни, а я многое повидал. Как такое может быть, Вячеслав Владимирович?

На миг повисла неудобная пауза. Он понимал, что Таунбергу нужно что-то ответить, но не знал, что именно. Старик явно, что-то знал, по крайней мере, о чём-то догадывался, иначе бы не стал делать столь категоричные заявления. Ведь то, о чём они сейчас говорили в узких кругах, в которых вращался Таунберг, это могли расценить, как очень тяжёлую форму шизофрении.

– Ну, хорошо, Арнольд Исаакович, – сказал он, пойдя на компромисс, – расскажите мне, с чего вы сделали столь категоричные умозаключения, а я либо опровергну их, либо подтвержу.

Таунберг, налив ему новую порцию кофе, сказал сдавленным голосом:

– Всё началось с того случая в процедурном кабинете, когда вы мне поведали правду о моей дочери. Кстати, я не знаю, как такое может быть, но вы лично с ней знакомы, и познакомились вы много лет назад. Это тоже моё категоричное утверждение.

Стушевавшись, он раскаивающимся голосом, произнёс:

– Уже много раз пожалел о том, что наговорил вам тогда. Извините, Арнольд Исаакович, но вы сами меня довели до состояния, когда я уже был не в состоянии контролировать себя, и с меня лилось, как из ведра. Я ничего не имею против вашей дочери, а говорил так зло, чтобы задеть и обидеть вас.

– Нет-нет, Вячеслав Владимирович, не извиняйтесь, – поспешно возразил Таунберг, выставив перед собой руки ладонями в его сторону. – Во-первых, это я должен просить у вас прощение за то, что тогда с вами сделал, а во-вторых, вы тогда сказали правду. Я и сам всё это знал, но, как и большинство родителей, старался самостоятельно лепить из своего ребёнка то, что хотел, в то время, как должен был помогать ему развивать то, что было интересно ему. С того дня я стал испытывать гнетущее чувство вины перед дочерью, а также разочарование и отвращение к себе. К вам же напротив, я воспылал лютой ненавистью, и мне стыдно за это, но затем, пока вы были в стационаре после карцера…

Таунберг запнулся и с печальными глазами, в которых застыла мольба о прощении, посмотрел на него. Понимая состояние Таунберга, он, не чувствуя более опасности, исходящей от заведующего, произнёс:

– Я не держу зла на вас, Арнольд Исаакович, как говорится, лучше худой мир, чем развесёлая и славная война. К тому же, как я понимаю сложившуюся ситуацию, у нас с вами сейчас происходит процедура объединения в некий союз на основе общих интересов и взаимной симпатии, и надо сказать, к моему удовольствию, что данная перспектива меня очень сильно радует.

Таунберг, внимательно выслушав его, покивал головой и сказал:

– Да-да, Вячеслав Владимирович, спасибо вам за понимание, уверяю вас, что я всецело на вашей стороне.

– Так что там дальше? – полностью успокоившись, сказал он, примерно понимая, о чём ему будет рассказывать Таунберг.

Он мог и сам за Таунберга рассказать то, как тот догадался, что перед ним человек из прошлого. Теперь он уже не сомневался, что Арнольд Исаакович понял это, и сыграла решающую роль в этом его дочь. Пусть Таунберг вещает ему, человек осознал свою вину и изливает перед ним душу, стараясь выпросить прощения, зачем ему мешать. Слушая Таунберга в пол уха, он ел тёплые вкусные пирожки и думал, об открывающихся перед ним перспективах.

– Так вот, – продолжил Таунберг, – когда вы были в стационаре, я успокоился, ненависть к вам перешла на второй план, а я полностью переключился на дочь. Я уже не мог спокойно работать и решил поехать к ней.

– Правильно сделали, – похвалил он Таунберга набитым ртом.

Арнольд Исаакович, кивнув головой на его одобрение, продолжил:

– Единственное, что мне не давало покоя, так это то, с какой убедительностью вы говорили о Пауле, как будто бы вы действительно её знали и видели. Тогда я ещё не был в этом уверен, как сейчас. Я спросил её про тот случай в школе, о котором вы упоминали.

– Ага, – кивнул он в знак подтверждения, – с диагнозом мужу завуча.

– Именно! – согласился Таунберг. – Паула очень удивилась, откуда мне это известно и рассказала туже историю, что и вы, нехотя подтвердив, что у неё ничего не получилось. Я попросил её описать мне внешность этого человека, а она, порывшись в своём ноутбуке, показала мне вашу фотографию. Признаться, Вячеслав Владимирович, меня чуть инфаркт не хватил, когда я увидел ваше лицо. И тогда я вспомнил и сопоставил ваши ответы во время…

Таунберг вновь замолчал и виновато посмотрел на него. Он, понимая чувства заведующего, подлил себе кофе и сказал:

– Во время допроса с пристрастием. Продолжайте, Арнольд Исаакович, продолжайте. Вы не поверите, но я не держу на вас зла, напротив, мне вас сам Господь Бог послал. Я вас расцеловать готов, и как только вы закончите свой рассказ, я вам объясню почему.

Таунберг, смотря на него удивлёнными глазами, продолжил:

– Так вот сопоставив ваши, как мне тогда казалось, идиотские ответы: про дату и место вашего рождения, про то, что вы прибыли из прошлого в будущее, – с тем временным отрезком, о котором говорила Паула, я понял, что вы говорили правду. Да и препарат, который я вам тогда ввёл, не дал бы вам и шансов на неискренность и ложь. Скажите, Вячеслав Владимирович, это правда? Вы из прошлого?

Не раздумывая, он ответил:

– Хотите, верьте, Арнольд Исаакович, хотите, нет, но это так.

– Но как такое возможно? – испуганным голосом спросил Таунберг.

– Честно, Арнольд Исаакович, не знаю? Я и сам не понимаю, что со мной происходит, а главное – почему?

– Я сперва отказывался верить, в миллионный раз, перепроверяя и сопоставляя данные, – с возбуждением сказал Таунберг, – но в конечном итоге убеждался, что подобных совпадений быть не может. Всё сходилось и указывало на то, что вы из прошлого.

Выслушав Таунберга, он спросил:

– Разрешите вопрос, Арнольд Исаакович?

– Ну, конечно, спрашивайте, – с возмущением ответил Таунберг.

– Как вы поняли, что я приду сюда?

– Ну, в этом нет никакой сложности, – значительно ответил Таунберг, – вы же разбились насмерть в автокатастрофе, и ваша мать, Царствия ей Небесного, умерла от инфаркта в тот же день. Подробности я нашёл в интернете, правда пришлось изрядно покопаться, но в конечном итоге это и привело меня сюда. Я предположил, что вы наведаетесь сюда, чтобы узнать, когда она умерла, судьбу других членов своей семьи вы же знаете.

Посмотрев с нескрываемым восхищением на Таунберга, он произнёс:

– Моё почтение, Арнольд Исаакович, вы настоящий профессионал в своём деле, не то, что этот дурак Стогов.

– Зря вы так, Вячеслав Владимирович, его не стоит недооценивать. Борис Андреевич, может быть, и слаб, как сыщик, но хитёр и опасен, когда речь идёт об интригах. К тому же, он очень обидчив, злопамятен и тщеславен.

– Учтём, – с готовностью ответил он.

– Что вы собираетесь делать, Вячеслав Владимирович, ведь вы в розыске, без документов, без денег? Я вам помогу всем, чем только смогу! Я перед вами в неоплачиваемом долгу за те страдания, которые вам пришлось пережить из-за меня! – с жаром сказал Таунберг. – У меня есть дача за городом, где вы можете спрятаться. Хотите, я постараюсь связаться с вашими родственниками. Я в вашем распоряжении.

«Жизнь забавная штука, – подумал он, смотря на заведующего психиатрической лечебницей, где он провёл одни из самых страшных дней в своей жизни, – ещё недавно мы были непримиримыми врагами, готовыми разорвать друг другу глотки, а сейчас я не испытываю к этому человеку никакой ненависти, напротив мне хочется обнять и расцеловать его за то, что он есть в данную минуту. Всё-таки прав я был тогда, когда наговорил ему гадостей про его дочь, а он был прав, что подтолкнул меня к этому. Было бы счастье, да несчастье помогло. Если бы я не попал в психушку, хрен его знает, как бы всё обернулось? Может бомжевал бы по просторам необъятной в ожидании счастливого случая, который неизвестно когда бы подвернулся.»

Протянув Таунбергу руку для пожатия, он сказал:

– Спасибо, Арнольд Исаакович, вы и в правду можете мне помочь, но не деньгами и крышей над головой, а своим статусом и положением в обществе, надо сказать, хоть и невысоким, но весьма заметным.

– Я вас внимательно слушаю, Вячеслав Владимирович, – с боевым настроем отозвался Таунберг, крепко пожимая ему руку в ответ.

– Мне нужно, чтобы вы связались с одним человеком.

– Каким?

– Герасимовым Анатолием Леонидовичем, именно он имеет отношение к этим странным перемещениям во времени.

– То есть вы хотите сказать, что это не первый раз? – испуганно спросил Таунберг.

– Нет.

– Кошмар! – возмутился Таунберг. – Как вы с этим живёте?!

– Приходится, – вздохнув, ответил он. – Вот поэтому и нужно связаться с Герасимовым, только он может помочь мне.

– Я вас понял, Вячеслав Владимирович, что это за человек и где его можно найти?

Посмотрев на Таунберга серьёзным взглядом, он ответил:

– Это президент академии наук страны, известный учёный физик с мировым именем.

Он боялся, что Таунберг пошлёт его, куда подальше, услышав должность и регалии Герасимова, но Арнольд Исаакович ни капельки не смутившись, сказал:

– В этом нет никакой проблемы. У меня в академии наук полным-полно знакомых. Что передать этому человеку, он вас знает?

Вздохнув с облегчением, он с нескрываемой радостью ответил:

– Да, мы с ним встречались несколько раз в прошлом, до моей смерти, как бы парадоксально это не звучало. Передайте ему, что с ним хочет встретиться и поговорить его бывший студент Вячеслав Савин, который интересуется состоянием здоровья его Настеньки.

– Хорошо, это не сложно, я всё запомнил.

– Когда вы сможете это сделать?

– Завтра рано утром я позвоню своему человеку в академию наук и попрошу его свести меня с Герасимовым. Уверен, что с этим не будет никаких проблем. Я неоднократно был в этой цитадели знаний и много раз видел этого Герасимова. Я знаю этого человека, просто не знаком с ним лично.

Он чуть не расплакался от счастья, полагая, что Всевышний наградил его за все те муки и страдания, которые ему пришлось пережить за последние несколько лет своей жизни.

– Отлично, Арнольд Исаакович, дай Бог вам здоровья и долгих лет жизни, чтобы я без вас делал?! Мне даже подумать об этом страшно.

– Да было за что? – смущённо и виновато ответил Таунберг.

– А теперь слушайте меня действительно внимательно, Арнольд Исаакович, – сказал он серьёзным тоном, посмотрев на Таунберга пронзительным взглядом, – потому что сейчас я буду говорить о нашей с вами безопасности. Вы же понимаете, что Стогов не отстанет от меня, а помогая мне, вы подставляетесь под удар сами?

– Понимаю. Я не боюсь его, я готов, я с вами.

– К тому же, Серков и Стогов начали серьёзную компанию против вас.

– Флаг им в руки и барабан на шею, – с отвращением сказал Таунберг. – Пупочки надорвут, пожили бы сперва с моё, а то решили со мной в свои детские игры позабавиться.

– Тем не менее, Арнольд Исаакович, – предостерегающе сказал он, – будьте предельно аккуратны: за вами могут следить, могут прослушивать телефонные переговоры, могут просматривать социальные сети и почту. Вы на работе появлялись после приезда?

– Нет.

– Сходите, разузнайте у нашего общего знакомого, как продвигаются дела в плане моих поисков и вашего отстранения от должности, – прищурив глаза, сказал он.

– Вы случаем не из правоохранительных органов или органов государственной безопасности? – спросил Таунберг, раскрыв рот от удивления.

– Да ну, скажете тоже, Арнольд Исаакович, – махнув рукой, сказал он. – Я рабочим, а затем мастером трудился на местном заводе по производству нефтедобывающего оборудования. Он, кстати, живой ещё?

– Давно прикрыли, сейчас другие источники энергии в приоритете, более дешёвые и экологичные. Нефть добываю в очень ограниченном количестве для нужд химической промышленности. За это, кстати, спасибо Герасимову, он постарался.

– Жалко, неплохое предприятие было, – сказал он с сожалением, а затем добавил серьёзным тоном: – Вот что ещё, купите два «чистых» мобильника, желательно с рук, и «чистые» сим-карты к ним. Один отдадите мне при следующей встречи, а один оставите себе. Звоните мне и своему человеку именно с него, также просите, чтобы Герасимов связывался с вами именно по нему. По мобилам легче всего вычислить человека, не только же для связи их придумали.

– Вы точно секретный агент спецслужб, просто не хотите мне об этом говорить, – убеждённо сказал Таунберг.

Не став переубеждать заведующего в том, что он не прав и всё дело в его отце, работавшем в милиции, он сказал, встав с лавки:

– Теперь, Арнольд Исаакович, – заговорщическим тоном произнёс он, – когда мы выработали план действий против наших общих врагов, давайте договариваться о следующей встречи через день на этом же месте. Если более нет вопросов, тогда по очереди расходимся с интервалом в десять минут.

– А как же вы? – забеспокоился Таунберг. – Куда же вы пойдёте?

– Не переживайте, – подмигнув, сказал он. – Мне есть, куда податься, я уже успел обзавестись единомышленниками, возможно друзьями.

– И когда успели, вы же только вчера сбежали?! – ахнул Таунберг в изумлении. – Нет-нет, вы меня не обманете, вы явно работаете на какую-то серьёзную государственную структуру.

– Вы не против, Арнольд Исаакович, если я заберу оставшуюся снедь с собой? – спросил он, пропустив мимо ушей тираду Таунберга о спецслужбах.

– Да что вы, Вячеслав Владимирович?! – возмущённо воскликнул Таунберг. – Я и нёс с собой эту сумку исключительно для вас, понимая, где вы находитесь и в каких условиях. Если хотите, я могу подвести вас до ближайшего магазина, там я куплю всё необходимое вам, вы всё это заберёте и уйдёте, куда собирались?

Подумав, он прикинул риски, понимая, что за Таунбергом уже могут следить люди Стогова. Как не велико было искушение, он скрепя сердцем, произнёс:

– Нет, Арнольд Исаакович, бережённого Бог бережёт, за вами могут следить. Разойдёмся по очереди с оговоренным интервалом.

Глава 9.

Стогов с того момента, как стало известно о побеге Савина, не появился дома ни разу. На звонки жены отвечал сперва односложно, потом, наорав на неё, перестал снимать трубку, а затем вообще заблокировал её номер, чтобы она не отвлекала его, напрягая семейно-бытовыми проблемами. Отделение в управлении полиции, занимавшееся организованной преступностью, которое курировал его первый заместитель Илья Шмидт, вторые сутки к ряду без отдыха собирало материал, а если быть точнее, фабриковало для уголовного дела, добро, на возбуждение которого дал сам прокурор города. Получив все необходимые бумаги за подписью Филиппенко, он поставил на прослушивание и на контроль телефон и все технические каналы связи Таунберга. Помимо этого через специальный отдел, занимавшийся персональной слежкой за субъектом, представлявшем интерес для правоохранительных органов, он установил контроль за перемещениями Арнольда Исааковича, с целью выявления его преступных связей.

Если Таунберг, как-то был связан с Савиным, он это узнает, так как двадцать четыре часа в сутки его социальные сети, почту и телефон контролируют, а за его перемещениями и встречами внимательно следят специально обученные люди, имеющие в своём распоряжении всё необходимую для этого. Силы, брошенные на поимку Савина, были впечатляющими, и это не считая агентуру, внешние службы и видеонаблюдение, которые также работали неусыпно двадцать четыре на семь. Стогов, сделав всё, что мог, ждал результат. Борис Андреевич знал, что первая информация появится уже в ближайшее время, тем не менее, сильно нервничал и психовал, томясь в ожидании, то и дело, прикладываясь к стопке с коньяком и не выпуская сигарету изо рта.

В дверь постучали. По характерному, скребущемуся стуку, он узнал своего заместителя и раздражённо рявкнул:

– Входи!

Дверь приоткрылась, и в проёме показалась голова Шмидта.

– Борис Андреевич, здесь человек утверждает, что сегодня днём он общался с Савиным.

У Стогова чуть сердце не остановилось от этих слов. Быстро застегнув пуговицы кителя и поправив галстук, он затушил сигарету в пепельнице, приоткрыл окно и произнёс:

– Пригласи.

Шмидт обернулся в сторону коридора и проговорил:

– Входите.

В кабинет вошёл мужчина пожилого возраста с седыми волосами, элегантно зачёсанными назад, и аккуратно стриженой бородой. Мужчина был одет в дорогой костюм, на галстуке красовалась заколка с инкрустированными в неё бриллиантами. Всё говорило о высоком статусе мужчины в обществе. Единственно, что сильно бросалось в глаза и мозолило их – маленький рост, – словно школьный подросток, натянувший на себя шкуру пятидесятилетнего мужчины.

– Стогов Борис Андреевич, – с улыбкой сказал полицейский и протянул мужчине руку, – начальник местной полиции.

Мужчина протянул свою детскую ручонку с пухлыми, словно варёные сардельки, пальцами, один из которых украшал массивный золотой перстень, и она утонула в огромной лапе полицейского.

– Хабибулаев Камил Раисович, – представился мужчина, пожимая руку Стогову, – ректор Государственного Технического университета.

– Присаживайтесь, Камил Раисович, – сказал Стогов и указал ректору на одно из кожаных кресел, стоявших в стороне от рабочего стола. – Кофе, чай?

– Нет, благодарю, – отклонил предложение Стогова ректор.

– Хорошо, я вас внимательно слушаю, Камил Раисович.

Прокашлявшись, ректор сказал взволнованным голосом:

– Я по поводу мужчины, которого вы разыскиваете за серию страшных убийств. Я его видел, точнее, разговаривал с ним…

– Успокойтесь, Камил Раисович, не переживайте, – благодушно и доброжелательно сказал Стогов, видя, что ректор взволнован. – Расскажите подробно, где и при каких обстоятельствах вы с ним контактировали?

Ректор, вынув из кармана костюма небольшой носовой платок, вытер им, вспотевший лоб, а затем произнёс:

– Сегодня в конце рабочего дня я вышел из здания университета и направился к стоянке, где была припаркована моя машина. Когда я подошёл к машине, меня кто-то окликнул, назвав по имени и отчеству. Оглянувшись, я увидел молодого человека, представившегося мне Вячеславом. Уже в машине, стоя на светофоре, я пробежал глазами новостную ленту и узнал, что этого человека разыскивает полиция. На сайте была его фотография.

Внимательно слушая ректора, буквально ловя каждое его слово, Стогов с нетерпением ждал продолжения, но Камил Раисович, замолчав, вновь достал платок и принялся вытирать лицо и лоб, покрывшиеся новой россыпью мелких капелек пота.

– О чём он с вами говорил, Камил Раисович? – в нетерпении спросил Стогов, чувствуя сильное раздражение.

Ректор, убрав платок, произнёс дрожащим голосом:

– Господи, там такие жуткие преступления указаны, что меня до сих пор всего трясёт только от одной мысли… Откуда он знает моё имя? Зачем я ему нужен? Может он рассматривает меня в качестве своей следующей жертвы? Умоляю вас, Борис Андреевич, ради всего святого, помогите мне, поймайте это чудовище!

Поморщившись от отвращения к этому трусливому карлику, Стогов, подавив сильное раздражение, сказал:

– Успокойтесь, Камил Раисович, он мог узнать ваше имя из свободных источников в интернете, вы же не простой дядя Вася сантехник, а ректор высшего учебного заведения. Мог узнать его от ваших студентов или коллег, в конце концов, с чего вы решили, что он собирается причинить вам вред? Что он вам сказал? О чём вы говорили?

Ректор, по лицу которого было видно, что он сильно напуган, ответил чуть ли не плача:

– Он искал одного человека, который очень давно работал в этом институте, около тридцати лет назад, на кафедре квантовой физики:

– Что за человек? – насторожился Стогов. – Как его зовут?

– Герасимов Анатолий Леонидович.

– Кто это, вы его знаете? – жадно спросил Стогов.

– Это президент академии наук.

– Кто? – в изумлении переспросил Стогов.

– Ну, Герасимов. Это видный учёный-физик с мировым именем, вы его разве не знаете? – удивлённо спросил ректор. – Лицо медийное, известное. Он сейчас занимает должность президента академии наук страны.

Стогов, пребывая в недоумении, спросил:

– А зачем он его искал, он не сказал вам?

– Нет, просто спросил, где его можно найти.

– И всё?

–Да.

– А вы, что ему сказали?

– Тоже, что и вам.

Стогов, понимая, что это всё, что ему хотел сказать ректор, который прибежал в полицию, лишь из-за того, что он может стать следующей жертвой серийного убийцы-маньяка, и скорее всего, сейчас будет просить защиты, Борис Андреевич задал ещё один вопрос, зная, что толку от него будет мало:

– Куда он пошёл после разговора с вами?

– В ближайший двор, наверное, я не обратил внимания. Он просто поблагодарил меня за информацию о Герасимове, попрощался и ушёл, взволнованно произнёс ректор и вновь полез в карман за платком. – Борис Андреевич, вы же понимаете, что Герасимов ему не нужен, его и так все знают, к тому же, это человек из самых верхов. Ему нужен я, он ко мне присматривался! Поймайте его, а пока выделите мне охрану! Пожалуйста, помогите!

Потеряв к ректору всякий интерес, Стогов устало вздохнул и сказал:

– Не переживайте, Камил Раисович, мы обязательно его поймаем, а у вашего дома будут дежурить наши лучшие сотрудники.

Шмидт, услышав слова начальника, усмехнулся, понимая, что тот врёт.

– Спасибо, Борис Андреевич, огромное спасибо вам, – воскликнул ректор, привстав с кресла.

Не обращая внимания на слова благодарности, Стогов сказал:

– Сейчас мой заместитель отведёт вас к нашему оперативнику, и вы подробно ему всё расскажете, вплоть до мельчайших подробностей, а затем вас допросит следователь.

– Хорошо-хорошо, я вас понял, расскажу всё, что знаю, – встав с кресла, сказал ректор. – Спасибо вам, Борис Андреевич, всего хорошего.

– До свидания, – безразличным голосом отозвался Стогов, уйдя в раздумья.

Через несколько минут в дверь предупреждающе постучали. Стогов, по-прежнему блуждая по закоулкам извилин своего головного мозга, не обратил на стук никакого внимания. Когда дверь слегка приоткрылась, и в проёме показалась голова Шмидта, Стогов очнулся и сказал:

– Проходи, садись. Как думаешь, зачем ему понадобился этот Герасимов?

– Честно, товарищ полковник, ума не приложу? – ответил Шмидт, пожав плечами. – Даже мыслей по этому поводу никаких нет.

– Вот у меня на этот счёт вообще никаких мыслей, – согласился Стогов со своим подчинённым. – Что Таунберг? Есть какая-нибудь информация из управления специальными техническими мероприятиями?

– Информация есть, но не связанная с Савиным.

– А нас ещё кто-то интересует? – злобно прорычал Стогов.

– Нет, конечно, но я думал, что вам будет интересно, – ответил Шмидт. – Один из санитаров специальной части звонит старику каждый день, докладывая обо всех происшествиях и изменениях в больнице. Я к тому, что Таунберг догадывается о том, что мы начали компанию против него.

– Мелочи, – махнув рукой, сказал Стогов. – Меня интересует только этот ублюдок Савин, а о чём там догадывается Таунберг, да плевать с большой колокольни. Пусть у Серкова на этот счёт голова болит.

– Есть ещё информация от оперативно-поискового бюро.

– А какого хрена ты молчишь, рассказывая мне про каких-то санитаров?! – чуть не задохнулся от злости Стогов. – На кой хрен они мне сдались? Пусть вон Серков с ними разбирается. Выкладывай!

Шмидт, с виноватым видом выслушав начальника, произнёс:

– «Наружка» установила, что старик после того, как прилетел из столицы, посещал кладбище, где пробыл почти двое суток.

Заинтересовавшись сообщением, Стогов спросил:

– На хрена? Что он там делал?

– У их семьи там фамильный склеп.

– И что он двое суток там могилы слезами обливал? – удивлённо спросил Стогов.

Шмидт, выдержав паузу, сказал:

– Недалеко от фамильного склепа Таунберга, находятся могилы Савиных. Это муж, свёкр и свекровь Надежды Савиной, ну это та, которая заместитель министра образования. Савин же нам представился именем её мужа, утверждая, что это именно он и есть.

– Я так и знал, что этот старый пердун причастен к побегу Савина! – заорал Стогов и ударил кулаком по столу. – Глазу с него не спускать! Контролировать каждое его передвижение, даже когда он срать идёт в туалет, и каждый его телефонный звонок! Ты меня понял?!

– Так точно, товарищ полковник! А что делать с ректором?

– Да кому нужен этот трусливый карлик? – удивлённо спросил Стогов.

– Ну, вы обещали ему…

Стогов, перебив подчинённого, сказал безразличным тоном:

– Дай команду патрулю, в зону ответственности которого входит дом этого придурка, пусть помаячат у него перед глазами, чтобы он успокоился.

– Слушаюсь, товарищ полковник. Разрешите идти?

– Иди.

Человеку, против которого ополчилась вся система с её техническими и административными ресурсами, который, как выражался Мюллер, находится «под колпаком», могут помочь только две вещи: такая же мощная система, стоящая за его спиной, либо слепой случай. Каким бы не был умным Штирлиц, нужно всегда учитывать тот факт, что на него работала вся советская разведка, помогая всем необходимым. За гангстером всегда стояла мафия, за преступником преступная группировка, за террористом террористическая организация. Савин был один. Один против всей системы правоохранительных органов.

Оперативники из «наружки», ведущие Таунберга от самого аэропорта, убедившись за первые сутки наблюдения, что Арнольд Исаакович на кладбище ни с кем не контактирует, плюнули на старика и залезли греться в служебный автомобиль. Халатность оперативников к исполнению своих служебных обязанностей спасла Савина. Его спас случай. Выйдя через оговоренное время из фамильного склепа Таунберга, он через лесополосу, прилегающую к кладбищу, ушёл в направлении города, в тоже время, когда машина оперативников поехала за машиной Арнольда Исааковича. Из лесополосы он отчётливо видел эту машину оперативников, прекрасно понимая, кто в ней сидит.

– Ну-ну, Борис Андреевич, думаете, что вы самый умный? Как бы ни так, мы ещё поглядим, кто кого, – усмехнувшись, сказал он вслух, провожая машины взглядом исподлобья.

Когда машины скрылись из виду, он пошёл через лесополосу в сторону города.

Глава 10.

Место, которое ему указали бомжи, оказалось в промышленной зоне, на окраинах одного из районов города, рядом с бывшим предприятием, на котором в прошлом производили какую-то агропромышленную продукцию. Данное предприятие и в его время было шарашкиной конторой, работавшей через пень колоду, а в будущем видимо совсем загнулось. Недалеко от предприятия тянулась к городу теплотрасса с сетью коллекторов. В коллекторах теплотрассы, словно ласточки в норах отвесного земляного вала, гнездились бомжи. Теплотрассу можно было сравнить с многоквартирным домом, а коллекторы, соответственно с квартирами.

Каждый бомж или, как правило, группа бомжей жила в своём коллекторе. Нельзя было посещать чужой коллектор без спроса, это рассматривалось бродягами, как вопиющее нарушение этикета жизни на улице. За такое нарушение полагалось наказание: можно было просто получить по роже, а могли и выгнать с насиженного места, из дружной бомжатской семьи. Коллекторы были глубокие и повторялись каждые несколько десятков метров. Не считая ярко выраженных антисанитарных условий, внутри колодцев летом было прохладно, а зимой тепло.

Он добрался до нужного ему места уже ближе к ночи. Выйдя к теплотрассе, он начал отсчитывать колодцы, зная, что ему нужен девятый по счёту. Перед седьмым коллектором он услышал людские голоса и рассмотрел вдалеке небольшой огонёк. Замедлив шаг, он, стараясь не шуметь, осторожно пошёл на этот огонёк. По мере приближения голоса постепенно перетекли в гул. Не переставая считать, он понял, что толпа стоит, как раз у нужного ему колодца.

Осторожно подойдя, он прислушался к голосам. О чём конкретно шла речь, разобрать было тяжело, но по взволнованным тонам и возмущённым оттенкам голосов он понял, что у группы бомжей, живущих на этой теплотрассе, какие-то проблемы. Он даже различил краем уха женский плач. Спрятав ранец охранника и сумку, которую ему отдал Таунберг, он пошёл в сторону толпы.

– Осторожно, чужак! – заорал один из бомжей, увидевших его, когда он подошёл вплотную к толпе, после чего бомж опасливо отбежал в сторону.

– Спасайся! Беги! Они вернулись! – раздались голоса со всех сторон.

Где-то поблизости завизжали бабы. В мгновение ока небольшое пространство около колодца опустело. Он остался стоять в гордом одиночестве рядом с двухсотлитровой металлической бочкой, внутри которой горел огонь. Подставив руки под огонь, он принялся греть их, озираясь по сторонам.

– Не знаю, за кого вы меня приняли, – гаркнул он в темноту, продолжая греть руки над огнём, – но я один и пришёл с миром, по приглашению своих знакомых.

Из темноты раздался неуверенный голос:

– Славян, ты, что ли?

– Я, – уверенно ответил он, узнав голос Григория, – выходи.

Из темноты к нему вышел Григорий и заорал своим пропитым и прокуренным голосом:

– Выходи, народ! Это свой!

Со всех щелей теплотрассы, как клопы из трухлявого пня, полезли бомжи. Первой к нему подошла уже известная ему троица: Григорий, Виктор и Роман. Поздоровавшись с ним, Григорий сказал обрадованным голосом:

– Честно говоря, не думали, что ты придёшь, хотя надежда теплилась.

Пожав руки Виктору и Роману, которые так же, как и Григорий светились от счастья, он спросил:

– Что случилось? Кто должен был вернуться, и почему все разбегаются и прячутся?

Григорий после его вопроса мгновенно сник и печальным голосом ответил:

– Здесь недалеко, на территории промзоны, молодняк тусуется, как крепко подопьют или обдолбятся, так приходят сюда порезвиться.

– Что делают, бьют? – нахмурившись, спросил он.

– Если бы только били, – жалобно сказал Роман, – мы бы им только спасибо сказали, а то частенько калечат и даже убивают. Кто на кураже рассчитывает силу удара? Дал по башке арматурой и побежал дальше, а человек более не поднялся и под утро околел.

– После сегодняшнего нападения двое не встали, и ещё один доходит, – произнёс Виктор, шмыгнув носом, – к утру навряд ли оклемается. У нас и так жизнь не сахар, а тут ещё эта напасть.

– И уходить некуда, – сказал ещё один, подошедший к ним мужик, – здесь тепло, трубы от самой теплоцентрали в город идут. Уйдём, не переживём зиму.

– И часто эти варвары устраивают набеги? – спросил он, чувствуя, как в нём закипает злость.

– Бывает раз в неделю, бывает несколько раз, по-разному, – ответил Григорий. – Всё зависит от настроения. Обдолбятся всякой дрянью, ну, а дальше на что ума и здоровья хватит.

– На прошлой неделе не приходили, – сказал Роман, – наведывались к нашим соседям, что живут на теплотрассе с другой стороны промзоны.

– Да, – подтвердил Виктор, – мы буквально на днях пересекались с ними, говорят, одного они схоронили, и ещё один не ходячий лежит, ногу сильно повредили, наверное, сломали. Короче говоря, тоже страдают от этого зверья.

– А тусуются каждый день? – задал он очередной вопрос.

– А что им ещё делать, пока государство платит им пособие по безработице? – ответил злобным голосом Григорий.

– А вам, почему не платят? – с интересом спросил он.

– Платили до определённого возраста и при определённых условиях, – нехотя сказал Роман.

– А сейчас кормят бесплатно раз в неделю и раз в месяц шмотки дают, так и на этом спасибо, – буркнул Виктор.

– То есть вы бродяги по убеждению? – спросил он, усмехнувшись.

– Не совсем так, у каждого своя причина, по которой он оказался на улице, но со временем это становится образом жизни, – ответил за всех Григорий.

– Ладно, не суть важно, сейчас о другом надо думать. Вы сопротивляться пробовали? – задал он вопрос, догадываясь, каким будет ответ.

– Да ты нас троих за пару минут уделал без особых проблем, – с горечью ответил Григорий, – учитывая, что один из нас был с ножом, а один с металлической трубой, а у них, таких как ты десятки.

– Понятно, собирай всех жильцов теплотрассы, – сказал он приказным тоном.

– Зачем? – удивлённо спросил Григорий.

– Будем разрабатывать план, как отомстить обидчикам и навсегда отбить у них желание появляться на нашей территории.

Григорий, посмотрев на него удивлённым и возмущённым взглядом, как на идиота, спросил:

– Славян, ты сдурел, что ли или плохо слышишь меня? Ты посмотри на нас и на себя, а таких как ты, там полным-полно. Они нас в миг уработают всех до одного.

– Города берутся не числом, а умением, – значительно сказал он. – Зови всех.

– Да тут все и собрались.

Окинув скептическим взглядом толпу бездомных, на которую без слёз было страшно смотреть, он тихо произнёс:

– Да уж не густо. Ну, ничего, спартанцев вообще триста человек было против миллионной армии персов, справились же.

– А кто такие спартаковцы? Фанаты что ли? – с интересом спросили из толпы.

– Нет, это тоже бродяги, почти как вы, но только из Древней Греции.

– А! – протянули в толпе.

– Так я сейчас, – сказал он, отделившись от толпы.

Подойдя к тому месту, где он спрятал ранец и сумку, он забрал их и вернулся к толпе бездомных.

– Так, народ, слушай меня внимательно, – грубым командным голосом сказал он. – Сейчас съедаете всё, что я вам дам и ложитесь спать, а на утро свежие и отдохнувшие, собираетесь на этом же месте. Скажу сразу, что день завтра будет очень сложный, как в принципе и ночь. Завтра будем воевать за нашу честь и свободу. Всем ясно?

Все смотрели на него удивлёнными испуганными глазами, не решаясь проронить ни слова.

– Славян, ты серьёзно? – спросил Григорий изумлённым тоном, не веря своим ушам.

– А ты ешь, и готовься к выходу.

– В смысле?

– В коромысле, – передразнил он, – на разведку пойдём.

Достав консервы и сухари из ранца, он открыл сумку с бутербродами и пирожками, после чего жестом подозвал к себе Романа и Виктора.

– Так, парни, поделите всё по честному, чтобы всем досталось поровну.

После ужина, как не сопротивлялся и не отговаривал его Григорий, они выдвинулись в сторону места тусовки агрессивного молодняка, причиняющего страдания бездомным. Идти оказалось не долго. Территория бывшего агропромышленного комплекса ни кем не охранялась и была полностью заброшена. Молодёжь, облюбовав один из бывших маленьких цехов, превратило его в подобие ночного клуба. Музыка вперемешку с гулом и криками, веселящейся толпы, исходящими из здания, разносилась по все территории заброшенного предприятия, сотрясая окрестности.

Григорий, указав ему дорогу, напрочь отказался приближаться к цеху, всячески отговаривая и его. Видя, что Григорий сильно напуган, и толку от него никакого не будет, он отправил его обратно к коллектору, а сам стал осторожно пробираться к зданию. Благо вокруг бывшего цеха находилось большое количество всевозможного мусора и хлама, за которым удобно было прятаться. Стараясь не шуметь, он осторожно, чтобы его не заметили, перемещаясь короткими перебежками от одного объекта к другому, обошёл цех.

Нужно было как-то заглянуть внутрь, чтобы оценить обстановку в помещении и условного врага, но подходить вплотную к выходу или пытаться, как-то проникнуть в здание было самоубийством. Его моментально вычислят, а затем одному лишь Богу известно, что с ним сделают, уж точно не накормят и не уложат спать, как в добрых русских сказках, в которых хлебосольные хозяева всегда поступают подобным образом с незваными гостями. Заприметив с боку здания металлическую лестницу, ведущую на крышу, он стал пробираться к ней.

Находясь в нескольких десятках метров от лестницы, он готов был уже вцепиться в металлические перекладины и полезть вверх, как из-за угла вышли два пошатывающихся тела. Осторожно вернувшись в укрытие, он принялся за ними внимательно наблюдать. Парочкой оказались парень и девушка, которые, зайдя за угол, принялись обниматься и целоваться. Безобидные зажимания за углом быстро переросли в страсть, и парень, поставив девушку к себе спиной в позу, задрал ей юбку и спустил колготки с трусиками. Через несколько минут парень натужно засопел, а девушка начала постанывать.

– Твою же мать, – выругался он одними губами, закатив глаза в сильном раздражении.

Ждать пришлось около десяти минут. В самом конце любовного акта парень в азарте зарычал, заметно прибавив в интенсивности и скорости движений, а девушка протяжно выкрикнула первую букву алфавита, после чего сладкая парочка привела свой внешний вид в порядок и ушла к основной тусовке. Выждав несколько минут, он перебежал к лестнице, схватился за перекладины и полез вверх.

Поднявшись, он, осторожно ступая, чтобы ненароком не свалиться: кто знает, когда в последний раз ремонтировали кровлю, и в каком она сейчас состоянии, – вошёл в небольшое продолговатое помещение, где осуществлялась эксплуатация специальных окон, называемых «зенитными фонарями». В тёплое время года эти окна открывали, чтобы проветривать цеховые помещения, а в зимнее закрывали. Сейчас от окон остались только воспоминания и названия. Медленно и осторожно ступая, он приблизительно дошёл до середины помещения, аккуратно взялся за поручень и потряс его, проверяя, как он закреплён. Убедившись, что поручень закреплён намертво, он навалился на него животом и заглянул в проём, который расположился для него в полу, а для толпы молодчиков в потолке.

Внизу творилась настоящая вакханалия. Толпа молодых парней и девушек, месилась в сплошном людском море, которое ходило волнами в разные стороны. В центре цеха стоял автомобиль, из которого доносилась музыка. На капоте и крыше автомобиля танцевала молодёжь, неистово крича, размахивая руками и дрыгаясь в такт музыке. Тот, кто не танцевал, кучковался в стороне у самых стен здания. В основном это были те, кто выпивал и курил, а также сладкие любовные парочки, под тип той, что он видел у лестницы. Осмотревшись, он понял, что такую силу с тем войском инвалидов, которым он располагал, ему не одолеть, даже если бездомных будет вдвое больше. Нужен был чёткий выверенный план, а для этого необходимо, как следует осмотреться, а затем, прикинув первые идеи, взвесить все «за» и простив.

Внимательно рассмотрев толпу, он окинул цепким взглядом стены и верхнюю часть цеха. В сторону кровли изнутри также вела металлическая лестница. Более не увидев ничего интересного и примечательного, он пошёл на выход из помещения. Выбравшись наружу, он направился в сторону лестницы. Перед самым спуском у него под ногами, что-то захрустело. Остановившись, он достал зажигалку и высек пламя. Под ногами лежал слой мелкого кристаллического порошка, напоминающего гранулы поваренной соли. Аккуратно выбрав из общей кучи одну из гранул, он поднёс её ко рту и осторожно лизнул языком.

Он мгновенно узнал солоновато-горький вкус химиката, часто используемого в сельском хозяйстве в качестве удобрения, он заулыбался, вспомнив бурное детство. Идея родилась у него в голове со скоростью, в миллионы раз превышающей скорость света. Отплевавшись, он довольно произнёс вслух:

– Вспомним детство.

Достав из ранца целлофановый пакет, он принялся сгребать в него гранулы. Набрав почти целый пакет, он туго его затянул и бережно убрал в ранец. Спустившись по лестнице, он осторожно отошёл от цеха, где всё ходило ходуном от танцев молодняка, и покинул территорию предприятия, направившись в сторону теплотрассы.

Отойдя несколько метров от дыры в заборе, которой некогда обрамлял периметр агрокомплекса, он услышал своё имя, произнесённое вслух сиплым пропитым голосом:

– Славян?

Обернувшись, он заметил недалеко в кустах фигуру Григория. Подойдя к нему, он в полголоса спросил:

– Чего не ушёл?

– Не знаю? – виновато ответил Григорий и опустил глаза.

– Совестно, что бросил меня? – улыбнувшись, спросил он.

– Ну, типа того, – понуро буркнул Григорий.

– Не переживай, – сказал он ободряюще, похлопав Григория по плечу, – ты же не ушёл, значит не бросил. Вообще, если душу изнутри точит чувство вины и ответственности, толк обязательно будет.

– В чём? – с интересом спросил Григорий, шмыгнув носом.

– Да во всём! – с готовностью ответил он. – Например, в том, что завтра этой мрази здесь более не будет.

Григорий, посмотрев на него недоверчивым скептическим взглядом, спросил угрюмо:

– Опять ты за своё. Ты же видел сколько их. Все молодые, сытые, а от алкоголя и наркоты только звереют, становясь ещё сильнее. Что мы можем против них? Голодные, больные и убогие. Да и не пойдёт никто, уверен в этом.

Улыбнувшись, он сказал:

– Тогда я один пойду.

Григорий, нахмурив брови, насупился и сказал:

– Специально так говоришь, чтобы мне вновь стыдно и совестно стало? Ну, пойду я с тобой, ну ещё пару человек уговорим, что изменится? Убьют нас.

– Ну, ты же не знаешь, что я придумал, а уже хоронишь нас. Есть отличный план, как одним разом избавиться от этой нечисти, но один я не справлюсь, и вдвоём нам не совладать. Нужны все, желательно и соседей ваших подключить.

Григорий тяжело вздохнул и скептически сказал:

– Славян, я вижу, что ты настоящий мужик, типа косая сажень в плечах, но тут ты уже реально чушь несёшь. Из наших-то никто не подпишется на такое гиблое дело, а ты ещё соседей в это втянуть хочешь. Ты с ума сошёл?

Скелет идеи, возникшей у него в голове на крыше цеха, после того, как он обнаружил ценные гранулы, всё сильнее обрастал мясом, превращаясь в настоящий план, осуществить который было под силу горстке бездомных во главе с ним, настоящим молодцом и красавцем. Таким умным и сильным, что, ну, просто загляденье. Не слушая причитания Григория, он, вынырнув из мыслей, сказал:

– Слушай внимательно, что нужно будет раздобыть и подготовить завтра.

Понимая, что всё серьёзно и уже поздно включать заднюю скорость, Григорий тяжело вздохнул и сказал:

– Правильно пацаны мне говорили тогда, когда мы тебя увидели у кафе, что надо уходить, а я дурак не послушал, характер решил показать.

– Не прогадал же? – лукаво спросил он.

– Не знаю? – с сомнением ответил Григорий. – Как представлю, что ты удумал, аж трясти всего начинает. На такую силу замахнулся.

– Не бойся, Гриша, прорвёмся, а заодно и покажешь свой характер! – с азартом сказал он, по-дружески потрепав Григория за плечо.

– Хотелось бы, – скептически отозвался Григорий, не разделяя его боевого настроя и уверенности в задуманном. – Что от нас требуется?

Замедлив шаг, он сказал:

– Нужны газеты, как можно больше. Алюминиевые банки из под пива или других напитков. Не суть важно. Пара стеклянных бутылок, тряпки и что-нибудь легковоспламеняющееся.

– Это что, например? – деловым тоном спросил Григорий, внимательно его слушая.

– Ну, например, этиловый спирт, а лучше всего бензин. Сможете достать?

– Сможем, – уверенно ответил Григорий.

– Отлично, – довольно сказал он, потирая руки. – Ты, кстати, как на улице оказался? Ты же нормальный башковитый мужик, с понятиями и принципами, с характером.

Григорий, поморщившись, словно от лимонного сока, попавшего на вкусовые рецепторы языка, ответил:

– Да, поверь, ничего интересного. Если вкратце, не вдаваясь в скучные и ненужные подробности, сам виноват. С бывшей женой не сошлись характерами, так она через суд развелась со мной и выписала из квартиры, а затем подала на алименты. Своего жилья у меня не было никогда, детство не в счёт. Мало ей показалось, запретила с ребёнком видеться, а как суд её обязал два раза в неделю отдавать его мне на пару часов и на целый день в выходной, она собралась и увезла его за тридевять земель. Мол, сказала, хочешь, приезжай. Я в лютой злости взбесился и уволился с официальной работы, чтобы алименты не платить. Она в суд подала, долг вырос значительно, возбудили уголовное дело. Затем попёрли с неофициального рабочего места. Так и оказался на улице.

– А почему вновь официально не устроился? – удивлённо спросил он. – Выплатил бы со временем долг.

– Да пытался я, – грустно ответил Григорий, – но не получилось. В стране тяжко стало с работой. Встал на учёт в центре занятости, получал пособие по безработице, перебивался кое-какими заработками, а потом спился и сбомжевался. Так мне и надо. Хотел у ребёнка своего отнять, а в итоге сам и оказался на улице без гроша.

Повисла гнетущая пауза. Чтобы хоть немного разрядить обстановку, он аккуратно спросил:

– А Роман и Виктор?

– Ромаха срок отмотал, а когда вышел ни кола ни двора. Не знаю, за что сидел, не говорит, но точно не за мокруху, какие-то мешочные дела. А Витёк банально всё промотал в карты. У каждого своя причина и ничего в этих историях интересного нет. В большинстве случаев сами виноваты. Давай, не будем о грустном и бесполезном, рассказывай лучше, что придумал.

Глава 11.

На следующий день он осознал, насколько прав был Григорий, называя его сумасшедшим. Ему с огромнейшим трудом до хрипоты и сипа в горле, кое-как удалось убедить бездомных, выступить против молодняка. О том, чтобы сходить к соседям на теплотрассу, расположенную с противоположной стороны промзоны, не могло быть и речи. Это бы заняло слишком много времени, а нужно было ещё, как следует подготовиться. К тому же, здесь его уже знали благодаря Григорию, который у обитателей теплотрассы был, что-то под тип старосты в селе или председателя в колхозе, и уже считались с ним, а там он был человеком новым и никому не известным. Тем не менее, он не отчаялся и от своей затеи не отказался.

– Ничего, прорвёмся, мы ведь тоже не пальцем деланные, – с вызовом сказал он самому себе. – Мы ещё посмотрим, кто кого?

С газетами и алюминиевыми банками оказалось проще всего, как только он закончил агитировать бездомных, он приступил к созданию оружия массового поражения, как он его назвал в шутку. Достав пакет с найденными гранулами, он взял пластиковую бутылку и засыпал часть гранул внутрь, заполнив треть объёма. Затем налил туда воды, закрыл крышкой и принялся тщательно трясти, чтобы гранулы быстрее растворились.

– Что это? – с интересом спросил Григорий, который помогал ему, чтобы процесс шёл быстрее и веселее.

– Селитра, – ответил он. – Нашёл её случайно на крыше цеха, в котором веселится молодёжь.

– И зачем она? – удивлённо спросил Григорий.

– Ну, я же объяснял, – снисходительным тоном ответил он, посмотрев на своего помощника с укором.

– Да я помню, – оправдываясь, сказал Григорий, после чего поспешно добавил, – просто не понимаю, как это работает.

Посмотрев на Григория удивлёнными глазами, он не менее удивлённым голосом спросил:

– Ни разу в детстве не делал шутихи?

– Нет.

– Гриша, поверь мне, у тебя не было детства.

– А что это такое? – насупившись, спросил Григорий.

– Увидишь, – загадочным голосом сказал он, – а пока повторяй за мной и делай всё, что я тебе скажу и покажу.

Отложив бутылку, он взял газету, отмерил нужную ему длину и принялся аккуратно рвать её на части. Сделав необходимое количество газетных отрезков прямоугольной формы, он вылил приготовленный раствор селитры в специальную тару и принялся по очереди пропитывать в ней каждый газетный отрезок. Пропитав очередной кусок газеты, он аккуратно укладывал его в кучу, поверх предыдущего. Набрав первую стопку, он аккуратно передал её Григорию, и тот осторожно спустил её в коллектор, где положил в сухом тёплом месте на горячую трубу для просушки.

Ближе к обеду они с Григорием сделали несколько таких газетных стопок. К этому времени к теплотрассе подошли Виктор и Роман, которые принесли полуторалитровую бутылку бензина.

– Всё, что смогли достать, – с гордым видом сказал Виктор.

– Думаю, что хватит, – сказал он, открутив крышку и понюхав содержимое.

Разлив бензин по стеклянным пол-литровым бутылкам, он плотно их закрыл и сверху у горлышка из тряпок приделал фитили.

– А это что? – вновь спросил Григорий.

Посмотрев на троицу, с которой он за пару дней успел, и подраться и побрататься, с нескрываемым удивлением, он спросил:

– Мужики, вы, что в школе не учились? Это же коктейль Молотова!

Проигнорировав его вопрос, Роман спросил:

– И чего это?

– Угу, как это работает? – поинтересовался в свою очередь Виктор.

– Да проще некуда, – сказал он, терпеливо объясняя, – поджигаешь фитиль, ну, в данном случае тряпку, чуть ждёшь, пока разгорится, а затем кидаешь в цель. Бутылка разбивается, бензин растекается и разбрызгивается, загорается и поджигает всё, на что попадает.

Вся троица ошарашенно смотрела на него круглыми глазами размером с чайные блюдца, открыв рты в изумлении. Первым молчание нарушил Виктор:

– Теперь я точно не сомневаюсь, что у нас всё получиться.

– Погоди, ты ещё шутихи не видел, – усмехнувшись, сказал Григорий.

– А это ещё, что за хрень? – в изумлении спросил Роман.

– Я ещё пока сам не знаю, – честно признался Григорий, – но судя по тому, как быстро Славян сделал эти коктейли, которыми можно всю теплотрассу сжечь к чёртовой матери, шутихи ещё опаснее, потому, как они ещё даже не готовы, а мы их с утра и до обеда мастерили.

– Славян, ты бывший военный? – спросил Роман.

– Нет, я ребёнок лихих девяностых, – отшутился он.

– Это что, специальный детдом для особо трудных детей? – спросил Виктор.

– Лучше тебе не знать, Витёк, иначе по ночам ссаться начнёшь, – ответил он.

– Понял, молчу, – с пониманием сказал Виктор.

В этот момент к ним подошёл один из бездомных. Посмотрев внимательно на Григория, он кивнул в его сторону и сказал:

– Там это, мужики… Фёдор пришёл.

– Кто это? – с опаской спросил он.

– Это наш сосед с противоположной стороны, – ответил Григорий, а затем, посмотрев на бездомного, сказал, – позови его.

Через несколько минут к ним подошёл здоровенный мужик звероватого вида. По очереди со всеми поздоровавшись, Фёдор пробасил, словно медведь:

– Ты и есть тот Слава, который решил драться со зверьём оттуда? – спросил Фёдор, указав рукой в сторону бывшего агропромышленного предприятия.

– Я, – коротко ответил он.

– Мы с вами! – решительно сказал Фёдор, а затем добавил. – Меня зовут Фёдор, что от нас требуется? Говори, всё сделаем.

Окинув Фёдора цепким придирчивым взглядом, словно коня на базаре, он с прищуром спросил:

– А как узнали и почему пришли?

– Сегодня с Грихиными пересеклись, они и рассказали, – угрюмо пробасил Фёдор, – а пришли, потому что нет более сил, терпеть эти издевательства. Вчера это зверьё новь приходило ночью, еле-еле удалось убежать, полночи по окрестностям блуждали.

– Ясно, – сказал он с печальным выражением лица, радуясь в душе, что шансы теперь, если и не равны, то, по крайней мере, не так плачевны. – Пойдём, Фёдор, обсудим всё в более уютной обстановке.

Ближе к ночи газетные стопки, впитав в себя раствор селитры, высохли. Аккуратно срезав ножом верхушку и дно алюминиевой банки, он осторожно свернул в трубочку первую стопку и засунул её в образованный тубус, а затем подогнул свободные края с обеих сторон, чтобы стопка не выпала. Такую же операцию он проделал с остальными стопками. Получилось более десяти шутих, достаточно, чтобы, как следует задымить небольшое помещение цеха, напугав и дезориентировав молодняк. Сложив всё в ранец, он обвёл своё войско проникновенным взглядом и сказал твёрдым голосом:

– Сегодня ночью, братья, мы положим конец той угрозе, которая нависла над нами в последнее время. Мы долго терпели, но нашему терпению настал конец. На силу мы ответим силой, на агрессию – агрессией, мы используем их же тактику и теперь уже заставим страдать их. Но! В отличие от них мы сделаем это не для развлечения, как делают эти, опустившиеся до уровня животных скоты, а для своего будущего, раз и навсегда решив эту проблему. Вы готовы?

– Да, – послышался неуверенный и нестройный гул голосов.

Вскочив со своего места, как ужаленный, он схватил подобие табуретки, на которой сидел, поднял её над головой, и что было сил, кинул себе под ноги. Толпа, смотря на него испуганными глазами, замерла в немом ожидании. Он весь взъерошенный и взъерепененный, словно бык на корриде, тяжело дыша, с налитыми кровью глазами, заорал так, что от его крика чуть не лопнули трубы теплотрассы.

– Так почему я не чувствую злости, исходящей из ваших сердец?! Почему я не ощущаю гнева, рвущего ваши нервные системы в клочья?! Почему я не вижу лютой ненависти в ваших глазах?! Где тот бушующий океан: гнева, злости, ненависти, – готовый смести всё на своём пути?! Я спрашиваю вас ещё раз! Вы готовы?!

– Да! – заорала подстрекаемая толпа.

– Я не слышу мать вашу! – заорал он так, что вены вздулись на шеи, словно анаконды в девственных лесах Амазонки, а глазные яблоки чуть не взорвались от давления в голове.

Он увидел, как бездомные повскакивали со своих мест и, смотря на него жадными и злыми глазами, в глубинах которых можно было увидеть, зарождающийся в их душах гнев, тяжело задышали, от чего их груди стали вздыматься и опускаться.

– Да! – раздался неистовый зловещий вой, раскаты которого заполнили всё окружающее пространство.

– Один за всех! – заорал он, мечась в круге, образованном толпой вокруг него, словно взбесившийся лев в клетке.

– И все за одного! – заорали бездомные, сжимая кулаки.

Подняв металлическую трубу над головой, он дал немую команду всем замолчать. Когда гул и вой стихли, он опустил руку и взял выразительную паузу, обведя всех строгим проникновенным взглядом.

– Час волка настал. Пора на охоту, – договорив, он резко вскинул руку вверх и со всех сил заорал. – А-а-а!

Толпа, последовав его примеру, взметнула руки с оружием вверх и яростно заорала вместе со своим вожаком.

К нужному строению они подошли очень быстро. Войско бездомных мстителей для удобства и мобильности он разбил на группы и рассредоточил по периметру вокруг цеха. Каждая из групп имела своего командира, чётко знала своё место и задачи, поставленные перед ней. Проконтролировав занятые группами позиции, он строго-настрого приказал всем сидеть, как мыши и ждать условного сигнала. Сам он с Григорием, Романом и Виктором осторожно пробрался к металлической лестнице, ведущей на крышу, которой он пользовался вчера ночью. Как и в прошлый раз, уже знакомая ему сладкая парочка занималась здесь сексом. Не было времени и желания ждать, когда голубки посношаются, поэтому он сказал шёпотом в сторону Григория:

– Их надо убрать. Ждите здесь. Я быстро.

Выйдя из-за укрытия, он, осторожно ступая, чтобы не шуметь, подкрался к парню и несильно ткнул его трубой в затылок. Парень мгновенно обмяк, отпустил девушку и завалился на землю, так и не поняв, что произошло. Кобыла, которую он трахал, даже не обратила внимания на то, что её сексуальный партнёр прилёг отдохнуть на землю. Он одним махом развернул её лицом к себе и, не чувствуя жалость, сильно ударил в переносицу, услышав хруст, ломающихся костей.

– Бегом, – шепнул он в сторону своих, подавая им сигнал рукой приблизиться.

Григорий, Роман и Виктор без лишних слов и движений подбежали к нему, посмотрев, на валяющихся, на земле парня и девушку, с нескрываемым злорадством и удовлетворением. Он показал им рукой наверх, и троица, не проронив ни слова, полезла по металлической лестнице на крышу. Взобравшись следом за ними, он сказал:

– Молодцы мужики, оперативно сработали, далее следуйте за мной и смотрите аккуратнее, кровлю давно не ремонтировали.

Бойцы его отряда с суровыми и внимательными лицами, кивнули ему в ответ. Войдя в здание на крыше, откуда он до этого наблюдал за танцами молодняка, он снял ранец, открыл его и достал коктейли Молотова и дымовые шашки.

– Готовы? – спросил он.

– Да, – смотря на него с готовностью, ответил за всех Григорий.

– Тогда приступим, – зловеще улыбнувшись и подмигнув, сказал он.

Взяв из-под ног первый, попавшийся ему мусор, которым оказался какой-то металлический лист нержавейки, он бросил его в проём. Лист упал прямо на головы, беснующейся в пьяном наркотическом угаре толпе. Несколько человек завалились навзничь, кто-то кинулся к ним, помогая им подняться, но большая часть тех, кто стоял рядом подняли головы вверх, не понимая, что произошло. Он видел, как несколько человек, засуетившись, стали размахивать руками и показывать пальцами вверх. Он поднял ещё один лист и кинул вниз, чтобы сильнее привлечь внимание молодняка. В этот раз толпа шарахнулась в стороны, и лист металла упал на пол. Музыка стихла, и все устремили испуганные, непонимающие взгляды на потолок.

– Граждане бандиты! Внимание! Ваша банда полностью блокирована! – проорал он в проём, подражая голосу Глеба Жеглова. – С вами говорит капитан Жеглов – начальник отдела уголовного розыска по борьбе с бандитизмом!

– Я же говорил вам, что он либо мент, либо военный, – прошептал Роман Виктору и Григорию, – а вы мне не верили.

– Да погоди ты, – цыкнул на Романа Григорий.

Кто-то из толпы истошно заорал, глядя вверх:

– Эй, Жеглов, тебе жить надоело?! Спускайся, а не то мы поднимемся и башку тебе оторвём!

– Ха-ха-ха! – весело рассмеялся он. – Слыхали дурачка?! Напугал ежа голой жопой! Его, скорее всего, мамка срать под ручку водит, чтобы он собственного пука не испугался, а он кому-то ещё грозится! Зови мамку и поднимайтесь, я вас жду!

Он специально дразнил молодёжь. Расчёт был не только на то, чтобы привлечь внимание и озлобить бестолковых идиотов, но и заставить тех, кто в данный момент находится на улице, зайти в цех. Снаружи не должно остаться никого. Внизу у ворот за этим внимательно следил Фёдор со своей группой. Мужик с соседней теплотрассы ему сразу понравился, несмотря на своей медвежий нерасторопный вид, тот оказался толковым и надёжным.

– Ну, всё, придурок, ты напросился! – раздался всё тот же смелый голос внизу, и тут же толпа грозно закричала и загомонила. – Теперь ему точно отсюда живым не уйти! Он труп!

Он видел, как тем, кому первый металлический лист упал на головы, помогли подняться, после чего их увели в сторону. Головы «счастливчиков» были в крови. Группа молодчиков рванулась к внутренней лестнице, что вела наверх. В этот самый момент ворота с шумом и грохотом закрылись. В толпе началась паника и неразбериха, группа, бежавшая к лестнице, резко остановилась. Кто-то подбежал к воротам, попробовал их открыть, а после того, как они не поддались, тревожно закричал:

– Закрыто! Нас заперли!

Группа смелых молодчиков быстро подошла к воротам и попыталась их открыть, но все попытки оказались тщетными. Уже знакомый ему голос, видимо говоривший, пользовался авторитетом среди себе подобных, прокричал, глядя на верх:

– Э, Жеглов, придурок, спускайся и открывай дверь! Иначе мы поднимемся, и тебе будет плохо!

– Не, парни, я ленивый! – крикнул он в ответ. – Лучше я вам сейчас ключи от замка вниз сброшу, а вы сами и открывайте!

Договорив, он расстегнул ширинку, достал своё мужское достоинство и стал мочиться вниз. Роман, расхохотавшись, последовал его примеру, ну, а затем, хохоча, подключились Григорий и Виктор. В толпе громко загалдели, завизжали девушки, кто-то истошно закричал:

– Это моча! Меня обоссали! Он не один! Суки! Им конец! Поубиваем!

К лестнице вновь рванулась группа смелых и инициативных молодых людей. Когда молодняк по очереди принялся подниматься вверх, он зажигал уже, пропитанный бензином фитиль. Немного подождав, пока тряпка разгорится, выполнявшая роль фитиля, он прицелился и швырнул бутылку в верхнюю часть лестницы. Бутылка попала точно в цель. Когда стекло разлетелось на мелкие осколки, и бензин выплеснулся наружу, верхняя часть лестницы и стена слева и справа заполыхали. Часть бензина попала, на поднимающихся смельчаков, которые мгновенно с криками боли и ужаса посыпались вниз. В толпе со страхом завизжали девушки, раздался трёхэтажный мат.

– Эй, уроды, вы что творите?! Крикнул кто-то, чуть ли не плача.

– Нога! Нога! Я сломал ногу! – орал кто-то из тех, кто упал с лестницы.

– Позвоните в скорую, у меня ожоги!

Не слушая толпу, он с бойцами своей немногочисленной группы поджигал дымовые шашки. Каждый поджигал свою. Когда алюминиевая банка в его руках зашипела и стала интенсивно выделять едкий дым, он скомандовал:

– Бросайте и быстрее поджигайте следующие.

Бросив первые четыре шашки вниз, его группа с ним во главе схватилась за следующие. Меньше чем через полминуты вторая партия отправилась в проём. Последние поджог он и бросил в толпу, потому что Григорий, Роман и Виктор заворожено смотрели вниз. Селитра, быстро сгорая, принялась выделять едкий удушающий дым, которым в считанные секунды заволокло всю нижнюю часть цеха, словно плотным туманом. Внизу началась настоящая паника. Крики ужаса, угрозы скорейшей расправы и мучительной мольбы раздавались вперемешку. Стоял невыносимый человеческий гомон. Кинув ещё один коктейль Молотова в лестницу, чтобы наверняка отбить у самых смелых желание спасаться через крышу, он скомандовал:

– Бегом вниз, сейчас каждая минута дорога. Наверняка они уже позвонили во все спасательные службы города, чтобы их вытащили из этого ада. К тому же, скоро дым поднимется вверх, и мы задохнёмся.

Без лишних слов его группа проследовала за ним и спустилась вниз. Внизу их ждала многочисленная группа Фёдора, которая полностью блокировала цеховые ворота. Помимо того, что ворота, в которые с той стороны неистово ломилась напуганная толпа, заблокировали огромным рельсом, как только подняли такой, продев его в ставни, так ещё и навалились на него всей группой, боясь, что рельс не выдержит. Оказавшись перед воротами, он нашёл глазами Фёдора и подбежал к нему.

– По команде! – крикнул он Фёдору.

– Понял! – кивнул Фёдор в ответ.

– Становись! – заорал он.

Большая часть бездомных, отделилась от ворот и встала за ним в боевую стойку. Часть подошла из других групп, которые были сосредоточенных по периметру. Слева от него встали Роман и Виктор, а справа Григорий и Фёдор. Выждав около минуты, он закричал:

– Всё понимаю, мужики, но стараемся по головам не бить, раненных не добивать, лежачим бить только по ногам, мы не душегубы! Бабам никакой скидки, также в расход! Ясно?!

– Да! – дружно заорала в ответ войско, стоящее за ним в боевом порядке и готовности.

– Готовься! – гаркнул он.

Выждав ещё около полуминуты, он кивнул бездомным, стоявшим у ворот, которые с внимательными взглядами внимали каждому его слову и движению. Получив команду, бездомные принялись вынимать шпалу из душек затвора. Когда шпала рухнула на землю, обезумевшая от страха и ужаса толпа, чуть не сорвала ворота с петель. Увидев первых молодчиков, выбежавших из цеха, он сжал металлическую трубу и заорал во всю силу:

– За наше светлое будущее! Вперёд! В бой! – первым ринулся на молодняк.

Он ощутил, как организм вбросил в кровь лошадиную дозу адреналина. Сердце забилось в груди, словно молот в кузнице, ударяя в грудную клетку, как в гигантскую наковальню, нагнетая запредельное давление в малом и большом круге кровообращения. Волосы на загривке встали дыбом, дыхание участилось и стало глубже. В ушах он услышал боевой призывный клич трубы, а на языке ощутил вкус вражеской крови, сильно отдающий сырым железом. За последние месяцы его нервная система подверглась очень серьёзному испытанию, поэтому ему нужна была разрядка: алкоголь, наркотики, антидепрессанты, секс или очень добротная драка. Нужно было выплеснуть из себя всю ту грязь, которая накопилась у него в душе.

– За будущее! – взревело его войско и устремилось за ним в атаку на врага.

Первых выбежавших, смели в секунды на убой, оставив позади себя лишь стоны, плач и мольбы о пощаде. Со второй волной также расправились без особых помех. Далее толпа хлынула из зева ворот нескончаемым потоком и завязалась драка. Несмотря на то, что молодёжь была напугана и деморализована: многие, надышавшись едким вонючим дымом, кашляли, кого-то выворачивало наизнанку, практически у всех слезились глаза, – тем не менее, кто-то ещё пытался оказывать сопротивление. Орудуя металлической трубой, он безжалостно со звериным азартом и удовольствием ломал челюсти, носовые перегородки и конечности, выбивал и крошил зубы, оставляя вокруг себя, плачущие и стонущие покалеченные тела.

Опрокинув на землю очередного молодчика, он поднял глаза и обвёл беглым взглядом поле брани. Этого времени хватило, чтобы его взгляд зацепился за одну из пар, дерущихся в отдалении от него. Он мгновенно узнал Григория, который из последних сил сдерживал натиск здорового парня. Увидев, как Григорий упал, он заорал, как ополоумевший и бросился ему на помощь. Он видел, как парень выбил у Григория из рук арматуру, подхватил её с земли и замахнулся ей, целясь Григорию в голову. Понимая, что он не успевает, он взревел, словно медведь и на бегу бросил в парня свою трубу. Труба, закружилась в воздухе, пролетела приличное расстояние и попала парню точно в предплечье, выбив арматуру из его руки. Не сбавляя скорости, он со всей силы врезался в обидчика своего бойца и свалил его на землю, после чего превратил его лицо в настоящее месиво из крови и выбитых зубов.

Чувствуя, что тело под ним обмякло, он вскочил и подбежал к Григорию, который лежал на земле, тяжело дыша.

– Ты, как, братишка? – сиплым усталым голосом спросил он, помогая Григорию подняться.

– Нормально, – дрожащим и усталым голосом ответил Григорий. – Спасибо, Славян, если бы не ты, этот урод меня бы зашиб.

– Сочтёмся, – сказал он и хлопнул ободряюще Григория по плечу. – Потери есть?

– Точно не скажу, но вроде бы тяжёлых нет, так ссадины и ушибы.

– Отлично.

Драка постепенно затихала. Полностью подавив все очаги сопротивления, бездомные стали кучковаться и помогать раненным из их числа. К ним с Григорием подошёл Фёдор, по лицу которого сбегали струйки пота вперемешку с кровью.

– Ты как? – спросил он Фёдора.

– Жить буду, – сурово отозвался Фёдор, но по его голосу он понял, что тот доволен.

– Серьёзно раненые есть?

– Так, – махнув рукой, сказал Фёдор, – мелочи. Заживёт, как на собаках.

– Вот и хорошо.

Следом за Фёдором подошли Роман и Виктор. У первого губы были разбиты в лепёшку, а у второго на месте левого глаза была огромная гематома, полностью закрывавшая глазное яблоко. Посмотрев на бойцов своей группы, он спросил:

– Живы?

– Как видишь, – ответил уставшим голосом Виктор, светя своим фонарём во все стороны.

– Угу, – утвердительно кивнул Роман и принялся осторожно сплёвывать кровь и слюну, с расквашенных губ.

На территорию цеха, вбежал один из бездомных с теплотрассы Фёдора, который находился в дозоре на подступах к агропромышленному комплексу.

– Со стороны города слышны сирены, надо сматываться, пока не поздно! – прокричал бездомный опасливым голосом.

Окинув быстрым взглядом своих бойцов и командиров групп, он сказал:

– Фёдор, теперь действуй, как договорились: возвращайтесь к себе и на дно. В любом случае вас будут шерстить правоохранители, молчите и терпите, от вас быстро отстанут. Кому вы нужны?

– Понял, сделаем, нам не привыкать, – угрюмо сказал Фёдор, а затем протянул ему руку и с серьёзным видом произнёс. – Спасибо, Слава, если тебе, что-то понадобится, мы всегда поможем.

– Учту, – сказал он и пожал руку Фёдору.

Когда Фёдор ушёл и увёл своих. Он посмотрел на Григория и сказал:

– Быстро собирай наших и уводи.

– А ты? Мы без тебя не уйдём!

– А куда же я денусь? Я за вами!

После того, как Григорий отбыл с бездомными в сторону теплотрассы, он достал, оставшийся коктейль Молотова. Войдя в цех, в котором ещё стояла дымовая завеса, он бросил бутылку в стоявшую по среди здания машину. Автомобиль мгновенно вспыхнул и принялся интенсивно разгораться. Пламя перебросилось на ближайший мусор. Когда сюда приедет пожарные, огонь беспощадно выжжет все внутренности цеха, не оставив и намёка на отпечатки пальцев и другие улики. Выйдя из цеха, он подошёл к одному из лежавших на земле молодчиков. Парень плакал и держался за повреждённое колено.

– Слушай сюда внимательно, мразь, и передай остальным, – злобно рыкнул он, схватив парня за волосы.

– Пожалуйста, я прошу вас, – заверещал парень, заливаясь слезами, – не трогайте меня, пощадите. Больно! Нога!

– Заткнись! – рявкнул он и ударил парня лбом в переносицу, – и слушай меня внимательно и запоминай.

Парень, завизжав, словно поросёнок, схватился за нос, забыв о колене, после чего взвыл ещё громче и протяжнее.

– Ещё раз я вас мразей здесь увижу, или не дай Бог, почувствую ваш запах, либо ощущу ваше присутствие, переломами вы более не отделаетесь. Убьём! Понял, паскуда?!

Вскочив, он несколько раз пнул парня по больному колену.

– А-а-а! – испуганно заорал парень от страха и боли, вцепившись ему в ноги с мольбами о пощаде. – Пожалуйста, дяденька, пожалейте! Я всё понял, мы больше не будем! Не надо!

Высвободившись, он ткнул ступнёй парня в лицо, услышав хруст костей, а затем, плюнув на него, произнёс:

– Раньше надо было думать, когда вас мразей также умоляли не калечить и не убивать беззащитные люди.

Со стороны города уже отчётливо слышался вой сирен. Обведя поле боя удовлетворённым взглядом, он развернулся и побежал в сторону теплотрассы, догонять своё войско, познавшее вкус победы.