Читать книгу: «Пианисты»

Знак информационной продукции (Федеральный закон № 436-ФЗ от 29.12.2010 г.)

Редактор: Анастасия Шевченко

Издатель: Павел Подкосов

Главный редактор: Татьяна Соловьёва

Руководитель проекта: Ирина Серёгина

Художественное оформление и макет: Юрий Буга

Корректоры: Ольга Петрова, Елена Сметанникова

Верстка: Андрей Фоминов

В оформлении обложки использовано фото Shutterstock

Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

© О. Нижельская, 2024

© Художественное оформление, макет. ООО «Альпина нон-фикшн», 2024

* * *

Моему отцу, который привел меня, четырехлетнюю, в музыкальную школу

I

Рояль звучал не совсем так, как хотел Андрей. С одной стороны, сам инструмент был уже далеко не идеален. Старенький «Бёзендорфер» явно доживал свой век, он был благороден и, как все благородные и благодарные создания, старался показать хозяину все, на что он способен. Но пара нот в верхнем регистре уже откровенно дзенькала, а в контроктаве слышалось раздражающее дребезжание.

В таком месте, на острове почти на краю земли, было бы странно требовать от администрации отеля более качественный инструмент в номер. И этот был по-своему хорош. Как говорили, он остался от одного пожилого немца, ценителя искусств, коллекционера, решившего последние годы жизни провести именно в этих местах. Его дом располагался здесь неподалеку. Но хозяин умер несколько лет назад, наследники распродали все имущество, включая рояль и дом. Инструмент продолжил жить уже другой, менее счастливой жизнью. Какое-то время он простоял в фойе отеля «Альмира», пока не нашел пристанище в роскошном «Тадж-Махале», в номере известного пианиста из России Андрея Обухова.

Пианист и инструмент хорошо понимали друг друга. Андрею рояль нравился – внешний вид выдавал в нем аристократа. Всеми своими линиями и оттенками небольшой инкрустации по бокам его ореховый корпус подчеркивал высокое происхождение и право претендовать на лучшую судьбу. Резной пюпитр на углах имел едва заметные сколы, но свою главную работу – поддерживать нотные тома, листы и даже только что появившиеся планшеты – он выполнял исправно. Массивные ножки, напоминавшие у старых инструментов перевернутые пузатые шахматные фигуры, здесь явно приобретали статус ферзей.

С другой стороны, дело было не только в инструменте. Андрею казалось, что он и от себя не может никак получить настоящего результата. Пьесы малоизвестного композитора Василевского, найденные Андреем в Научной музыкальной библиотеке Петербурга, были крепким орешком. Но именно поэтому они не давали покоя пианисту: если их исполнить так, как это поясняет сам композитор в своих письмах к Скрябину, это могло бы стать новым этапом как в карьере самого Андрея, так и в истории русского пианизма.

Пока же особенно не давались вот эти нисходящие пассажи аккордов для правой руки при одновременном массиве октав в левой. Да еще такой нестандартный размер. И тональность не самая удобная – ре-диез минор, с шестью диезами. Но гармония покоряла Андрея: здесь был и вполне традиционный мелодизм, способный разбередить душу любого слушателя, но и модерн уже давал о себе знать. Получалась этакая неоклассика, которую особенно ценил Андрей и которую хотел представить миру.

Все было не зря. Еще за несколько дней до того, как уединиться здесь, на одном из островов Южных морей, ему посчастливилось обнаружить в Петербурге заветный архив Василевского. Но из-за вечной суеты, неприятностей дома и с оркестром руки до этих нот не доходили. Композитора мало кто знал. Андрей случайно прочел о нем в переписке Скрябина и Струве – кроме самого имени, восхищения самобытностью этого неизвестного сочинителя, никакой другой информации о нем не было. Помог, как это часто бывает, случай. Давний друг, известный петербургский критик, зная страсть Андрея к поискам и исследованиям, сообщил, что, кажется, архив этого загадочного представителя русского музыкального мира существует. Но надо все проверять.

Волнение Андрея тогда было нешуточным. Он даже боялся, что его трепет могут заметить специалисты из отдела рукописей и нотных изданий, помогавшие ему разобраться со старыми картотеками. Но то, что они обнаружили, превзошло все ожидания. Два цикла – пьес и этюдов – Василевского, в авторской редакции, были скопированы и стали гордостью нотной библиотеки Андрея.

Сегодня пианист бился над «Бурей». Это была девятая пьеса из двенадцати, объединенных в цикл под названием «Сцены из жизни человека и природы». Идея напоминала о «Божественной комедии» Данте: здесь также соединились философские и душевные переживания композитора. Технический уровень был настолько высок, что даже Андрею некоторые места казались неоправданно сложными. Воспримет ли такое публика? Хотя о публике он думал в последнюю очередь. Надо было полностью подчинить себе самые трудные фрагменты, добиться легкости там, где пока приходилось продираться сквозь дебри многослойных гармонических рядов, скрывавших за собой истинный смысл этой музыки. Но смысл ускользал, прятался, как будто за накинутой на него плотной тканью – наподобие той, которой укрывают незавершенную скульптуру.

И все же рояль звучал, звучал уже лучше – более слаженно, более уверенно, убедительно. Звуки наполняли помещение светлого и просторного номера, в котором Андрей жил уже несколько недель. Он правильно сделал, что приехал сюда. Здесь можно было побыть одному: персонал проявлял деликатность, никто не осмеливался надоедать известному пианисту. И гости отеля, люди состоятельные, ценили свое спокойствие и уединение не меньше Андрея. Он мог разговаривать со своим инструментом часами, ему никто не мешал. Да и он никому не мешал. Просто сразу предупредил: будет вынужден репетировать подолгу.

Ему предоставили большой люкс в дальнем крыле с видами на океан. Кажется, он так и назывался – океанский сюит. По размеру он был больше, чем московская квартира Андрея, и это даже немного смущало. Обилие мебели в номере должно было служить гостям, привыкшим жить тихо, мягко, комфортно до приторности. Диваны, кресла, журнальные столики, стулья, подставки на ножках разной высоты, бог знает для чего предназначенная посуда из тонкого стекла в угловой витрине – вся эта роскошь требовала другого образа жизни и на Андрея смотрела словно с недоверием, как будто выражая недовольство, что ее, такую прекрасную, не могли по достоинству оценить и даже игнорировали. Андрею удалось «обжить» лишь несколько точек этого пафосного пространства: постель, ванную и рояль, вокруг которого концентрическими кольцами скапливались самые важные вещи, то есть ноты, книги, компьютер, планшет, наушники, небольшие внешние динамики для прослушивания записей из его электронного хранилища. Он очень жалел о том, что не может временно пользоваться пластинками из домашней коллекции, оставшейся в Москве. Кое-где среди этих вещей можно было увидеть забытое полотенце, брошенную бейсболку. И сегодня, возвращаясь после пробежки в номер, он машинально стянул с себя майку и даже не понял, куда она делась. Что-то его вновь толкнуло к инструменту, и он опять забыл обо всем.

Андрей думал о том, что местами «Буря» уже стала ему понемногу подчиняться, хотя это было неверное слово. Они с этой музыкой как будто шли навстречу друг другу, приглядываясь, подходят ли, не обманет ли один другого. Но добиться полного доверия и понимания пока не удавалось. Для этого не хватало какой-то малости.

После безумной кульминации, в которую слились все мыслимые звуки рояля, последовала небольшая пауза и умиротворяющий заключительный фрагмент. На этом музыка замирала, как будто пытаясь услышать собственное эхо. Наконец воцарилась тишина, и вдруг среди этой тишины, буквально в тот момент, когда в концертных залах исполнителю кричат «браво», чтобы его не успели заглушить аплодисменты, Андрей услышал за спиной и «браво», и громкие хлопки. Он обернулся – в дверях стоял Олег…

– О боже! Глазам своим не верю. Как ты вошел? Какими вообще судьбами?

Олег раскатисто захохотал.

– Хотел тебя удивить, приготовить, так сказать, сюрприз. А впрочем, с тобой это несложно, – он пожал широкими плечами. – К тому же здесь горничные очень миленькие. И сговорчивые.

Олег наклонил голову набок, сдвинул на кончик носа экстравагантные затемненные очки и хитро подмигнул. Он исподлобья вглядывался в Андрея:

– Неужели не рад?

– Ну что ты. Как я могу быть не рад? – Андрей поднялся с банкетки и пошел навстречу другу, пытаясь понять, что в нем изменилось. – Тебе говорили, что ты в этих очках похож на чертика, выскочившего из табакерки?

– Минуты не прошло, а уже наезд. Ты почто «Валентино» обижаешь? Между прочим, тренд сезона, прямиком из Милана. Пятьсот евро – это тебе не фунт изюма. Кстати, могу уступить по-дружески. Всего за шестьсот.

– Ценю твою щедрость. Тренд так тренд, ладно. Но я такие не ношу, – сдержанно проговорил Андрей, пожимая руку подошедшему другу.

– А где твое чувство юмора? Совсем на своем острове одичал. Кстати, ты в курсе, что несколько наших из консерватории затерялись в океанских широтах? Занялись вдруг духовными поисками… Или просто все осточертело. Вот как, оказывается, действует воздух свободы, и не только девяностых, но и нынешних нулевых. Интересно только, как они на сцену будут возвращаться?

Олег мерил шагами номер, но поглядывал и на друга, словно пытаясь уловить его настроение. Андрей торопливо убрал с кресел разбросанные вещи:

– Садись, отдохни с дороги…

– Между прочим, ты меня сейчас полюбишь, – Олег опустился в кресло, пристраивая в ногах мягкую кожаную сумку. – Я заезжал к твоей матушке. Она за тебя волнуется. Вид у нее какой-то болезненный, явно чем-то встревожена. Просила передать письмо и конфеты, твои любимые. Ты с ней на связи?

– Ну конечно…

Андрей задумчиво сел напротив.

– Так странно, дверь мне открыла какая-то женщина, наверное помощница.

– Да, она нам помогает…

Андрей говорил с матерью по телефону пару дней назад. Она пыталась его успокоить, что все нормально, чувствует себя сносно, но угасший голос выдавал и моральную усталость, и бессилие… Андрей побоялся расспрашивать обо всем, хотел сосредоточиться на своих задачах и вообще – пора все забыть…

Олег наклонился к лежавшей у ног сумке, плавно расстегнул молнию и стал перебирать содержимое. Андрей внимательно наблюдал за другом. Всегда высокий, статный, крепкого телосложения, с развернутыми плечами, Олег в любом возрасте производил впечатление человека уверенного и решительного. А знали они друг друга со школы. Его корпулентность часто давала ему преимущества за роялем – его звук, как правило, был сильным и мощным, не было нужды наваливаться на клавиатуру всем телом, как приходилось поступать субтильным ученикам и студентам. Однажды на отчетном концерте, во время выступления Олега, у рояля отлетела планка под клавиатурой. Пришлось вызывать мастера в перерыве.

И сейчас друг был в отличной форме. Вот только уже слегка нависавшее над ремнем брюшко выдавало в нем человека, позволявшего себе чуть больше, чем следовало. Его крупная голова как будто еще немного увеличилась, отчасти из-за появившегося второго подбородка.

Олег, как всегда, был одет в дорогие бренды. Голубая тенниска от Ральфа Лорена оттеняла бледную, незагорелую кожу. Сразу становилось ясно, что человек в местных широтах не провел еще и дня. Плотные хлопковые шорты неизвестной марки ничуть не умаляли солидность и респектабельность хозяина, как это бывает с более хрупкими людьми на курортах, где приходится открывать руки-ноги. Завершали образ Олега-модника мокасины «Прада» из мягчайшей кожи бордового цвета.

Весь гардероб старого друга был подобран тщательно и должен был, как семафор на железной дороге, давать сигнал всем встречным о том, что перед ними самый достойный из достойнейших. И все же, как было и в юности, что-то в его облике выдавало простецкость, сбивало градус богемности. Возможно, его крупный нос, почти картошкой, на широкоскулом лице, становившемся с годами только шире. А может быть, небольшие синие глаза, которые Олег не случайно прятал за стеклами многочисленных затемненных очков – они явно были маловаты для такого масштабного во всем облика. К тому же, сколько помнил Андрей, Олег всегда боролся со спадающей волнистой прядью русых волос, что делало его несколько похожим на тракториста из старого советского кино.

– Как ты меня нашел? – спросил Андрей, пока Олег вытаскивал из сумки нужный сверток и бутылку «Боланже».

– Говорю же, я навестил твою матушку. Кстати, она меня встретила более радушно, чем ты, сухарь… И вообще, ничто не может быть тайным для выдающегося русского пианиста Олега Якубова.

Он встал в горделивую позу, как будто для парадного портрета, театрально тряхнув кудрявой прядью. И вновь захохотал. Волнистые волосинки так и остались прилипшими к потному бледному лбу.

– Да уж, ты всегда у нас был выдающийся. Лучше сядь, а то ты похож на снеговика, который заблудился и оказался в южных широтах.

– Не дерзи. На, лучше читай письмо и ешь свои конфеты. А я пока поищу у тебя бокалы для шампанского. Конура такая, что наверняка приличного ничего не найти.

– Если честно, я вообще не представляю, что здесь есть.

Андрей отложил насыпанные в прозрачный шуршащий пакет шоколадные батончики и достал из незапечатанного конверта письмо. Сидя в кресле напротив Олега, Андрей начал читать. Он сразу почувствовал себя не в своей тарелке. Из непривычного кресла ракурс номера оказался другой, вернее, он совсем не узнал свой сюит, в котором за последние дни стал обживаться и даже этому радовался. Но теперь как будто все пошло не так. В присутствии Олега он делал не то, что хотел, говорил не то, что думал, все вокруг становилось чужим, не имеющим к нему, Андрею, никакого отношения.

В письме говорилось, что дома все хорошо, мама старается переслушивать что-то из их коллекции записей, и это ее очень поддерживает, впрочем, Жанна Аркадьевна тоже ей очень помогает, даже не знает, как бы она без нее справилась, им многое удалось сделать за это время, но подробнее она лучше расскажет в следующий раз по телефону, кстати, знает ли он хотя бы приблизительно дату своего возвращения, ее все об этом спрашивают, да и она скучает, ведь так надолго он никогда не уезжал, а еще она посылает его любимые батончики, «Рот Фронт», как в детстве, она обнимает своего дорогого сына, передает приветы от друзей и знакомых, желает удачи и просит обязательно носить на солнце головной убор и темные очки, есть суп и не забывать мыть фрукты с рынка.

Андрей порадовался шутливому тону последних строчек. В конце, после всех прощаний и подписей, на нарисованных от руки пяти линейках чернели четыре ноты. Он их сразу узнал: это было начало одной из пьес сборника Листа «Годы странствий», сама пьеса называлась «Тоска по родине». Ми, соль, ля, си. Такая простая и прозрачная фраза, которая сразу дополнила то, что было недосказано.

Мама Андрея всю жизнь проработала учителем в детской музыкальной школе и владела многими техниками, позволявшими ей раскрыть таланты своих подопечных. Как человек творческий, многое придумывала сама. Так, с детства они играли с матерью в игру, где по первой фразе, буквально по нескольким записанным от руки нотам, надо было угадать все произведение. А когда Андрей стал постарше, они иногда в шутку между собой так и изъяснялись, особенно если чем-то не хотелось делиться с окружающими. После смерти отца, а он ушел рано, отношения с матерью стали еще теснее, и эти игры только усиливали особую связь между ними.

Тоска, переданная из дома в письме, разбередила Андрея.

– А конура твоя в общем и целом ничего. Я даже холодильник нашел, а в нем лед. Наверное, здесь полагается официанта приглашать для всех этих ритуалов. Но предлагаю не заморачиваться, а вспомнить молодость и открыть бутылку самим.

– Ну конечно! Скажи еще, что мы тогда французское шампанское пили!

– Некоторые пили… хотя бы изредка. Ты что, забыл, с кем имеешь дело? Я ж появился на свет в каком роддоме? Правильно, в Грауэрмана! Это ты у нас провинциал несчастный. А в некоторых приличных московских домах хорошо знали, что такое «Боланже». Это сейчас, как попугаи, все твердят «боллинджер» да «тайтингер». В театрах девушки просят два «моёта»! Вот же темнота.

– Да это они в шутку…

Андрей никогда не обижался на подтрунивания Олега, хотя они порой выходили за рамки допустимого. Но друг есть друг, друзьям надо все прощать, и он вновь поймал себя на том, что, несмотря на всю разницу между ними, а она была во все времена, он очень рад этому визиту.

Олег с привычной ловкостью открыл шампанское, разлил в тонкие бокалы и поставил бутылку в самодельный кулер из непонятно откуда взявшейся широкой вазы, наполненной льдом. Андрей даже не заметил, когда Олег успел все это проделать.

– Ну что, за твой приезд?

– За нас и наше будущее, – с энтузиазмом воскликнул Олег, с жадностью отпив шипящей жидкости.

Андрей сделал глоток и, не выпуская из рук бокала, теперь как будто внимательно наблюдал за игрой пузырьков оставшегося в нем шампанского.

– Жду с нетерпением, когда же ты мне наконец признаешься, зачем приехал.

– Судя по местным видам, спешить здесь не положено. И вообще, ты мне еще не рассказал, чем ты тут занимаешься втайне от всех. До меня дошли слухи, что ты все же раскопал, что хотел. Видимо, я стал первым слушателем того самого, заветного и подлинного?

Андрею не очень понравился тон Олега. Его друг тем временем подошел с бокалом к роялю и бесцеремонно заглянул в ноты.

– Подсматривать неприлично.

– Брось. Я недавно мастер-класс давал для корейских студентов, про тебя вспоминал, они такие же зажатые, как большинство наших были, и ты в том числе. А то, что ты играл, когда я вошел, могу тебе и без нот сказать, что вряд ли это публика воспримет. Ты вообще для чего это готовишь, для д'Антерона, Вербье?

– Еще не решил. Но это необязательно будет фестиваль. Думал сольник сделать, с особой программой… для тех, кто понимает.

– Опять этот сноби-и-изм, – протянул нараспев Олег, манерно закатив глаза. – Ты еще всем расскажи про элитарность классической музыки. Сколько помню, всегда ты не тем занимался. Искусство, между прочим, принадлежит народу. А ты жадничаешь. И не даешь простым людям насладиться. Короче, у меня к тебе предложение.

Андрей напрягся, но старался виду не подавать.

– Слушаю тебя внимательно.

– Есть идея. Мы с тобой делаем небольшой тур для начала, двойной сольник. Ты и я. Весь мир падет к нашим ногам. Представляешь? Два топовых имени на одной афише. Программу составим соответствующую. Кстати, и готовить ее не придется. Все вещи известные. Маркетологи в очередной раз доказали, что публика лучше всего воспринимает то, что ей хорошо знакомо, а не вот эти вот ваши дебри непонятные. И вообще, я уже договорился с надежными людьми.

Поджав губы, Андрей почти незаметно качал головой и смотрел куда-то вниз. Олег продолжал:

– Все в один голос говорят, что успех будет мощнейший, билеты раскупят заранее. Цену поставят такую, что мы с тобой затмим и трех теноров, и кого угодно из мегазвезд. Публика будет сидеть в первых рядах такая, что от блеска брильянтов глаза заслезятся. А не эти бабки-библиотекарши в вытянутых юбках.

Андрей поднял на Олега глаза, в которых появилась твердость:

– Не имею ничего против старушек из библиотек. Твои випы в последний раз на новогоднем концерте вели себя так по-свински, что хотелось закрыть рояль и уйти.

– Это не мои випы.

– И вообще, Олег, мы с тобой старые друзья, поэтому давай без экивоков. Не нравится мне твоя затея. Ты прекрасно знаешь, что такая программа не для меня. Совсем уж попсу, на потребу публике, я никогда не исполнял и исполнять не собираюсь. Проект со всех сторон какой-то мутный. Зачем мне это?

– А деньги тебе совсем не нужны?

– Да мне хватает и без таких чесов…

Андрей задумался и посмотрел на Олега внимательно. Тот посерьезнел и как будто стал еще бледнее.

– Так ты из-за денег? Я могу тебе просто одолжить.

– Сколько мне надо, у тебя нет.

– Слушай… Ну давай подумаем. Выход всегда есть.

Олег рассеянно прошел к балкону и вернулся к креслам. Наполнил свой бокал шампанским и залпом выпил. Покрутил головой в разные стороны, как будто разминая шею… и вдруг быстро засобирался. Он открыл и закрыл свою сумку, подошел к роялю, стоя ударил нервно по клавишам, закончил бравурным пассажем в верхних октавах. Остановился на секунду, тряхнул неизменной прядью и пошел к двери. Ухватившись за ручку, он обернулся:

– Окей, не бери в голову. У меня через три часа самолет… Пока.

Дверь за Олегом аккуратно закрылась. Все закончилось так стремительно, что Андрей не понял, было все это наяву или только привиделось. И почему его друг так быстро сдался, согласился с отказом, не стал убеждать, как это бывало.

Андрей опомнился и решил его догнать. Быстро сбежав по лестнице со второго этажа, он увидел только дежурного за стойкой. В фойе никого не было. Дорожка от его крыла, ведущая через сад к основному зданию отеля, также была пуста.

Оглядываясь в растерянности по сторонам, он заметил девушку. На ней была униформа медсестры, напоминающая восточный национальный костюм. Брюки и зауженное китайское платье ципао на воздушных пуговицах и петлях превращало ее в персонаж восточной гравюры, от которой было трудно отвести взгляд.

«Какая хорошенькая», – на секунду подумал Андрей.

* * *

Он решил пообедать за пределами гостиницы и направился в сторону променада. К тишине его уединенного корпуса, нарушаемой лишь звуками волн и криками чаек, постепенно прибавлялись людские голоса. Он слышал английскую речь курортников-иностранцев, иногда – реплики торговцев, переходящих с английского на местный диалект. Здесь говорят на многих языках, и то, что слышал Андрей сейчас, видимо, и был основной, так похожий на язык птиц. Ему нравилось прислушиваться к этому чириканью со многими смягченными согласными – как будто кто-то шутливо или по-детски передразнивал испанскую речь. С голосами прячущихся в сочной растительности птиц разговор местных жителей образовывал какую-то удивительную гармонию. Андрею даже пришло в голову: не зависит ли звучание любого языка от той природной среды, в которой он рождается.

Андрей дошел до той части променада, где сосредоточилась бóльшая часть здешних ресторанов и кафе. За проведенные на острове дни он успел изучить почти каждое из этих заведений, но, как это обычно бывает, все чаще выбирал либо корейский ресторан, до которого надо было пройти дальше, к дороге, ведущей от океана, либо итальянский, где шеф-повар Джузеппе лично приветствовал гостей и натирал им на специальной терке в тарелку трюфель. Сегодня он остановился у рыбного – под банальным названием «Лагуна». Столики в нем были уютно скрыты под навесами, увитыми тропической зеленью, но близость к воде давала возможность обедать и одновременно любоваться морским пейзажем. Он выбрал место поближе к воде и подальше от улицы. Это однообразие морского пляжа обычно не надоедало, напротив, убаюкивало, настраивало на ровный, умиротворенный лад.

Но сегодня, после визита Олега, Андрея охватила некоторая внутренняя тревога. Даже райский вид изогнутых пальм, белого песка, разной синевы моря и неба уже не успокаивал. Более того, стал казаться безвкусной открыткой, рекламой дешевого удовольствия.

Он выбрал из меню рыбу под нежным названием лапу-лапу, хотя в действительности это был красный окунь, известный в других странах как групер. Попросил официанта не делать соус к нему слишком острым. Широко улыбнувшись, официант ответил, что помнит об этом.

Ну да, Андрей же заказывал у них и в прошлый раз то же самое. Как-нибудь надо будет попробовать что-то еще.

Какие все же местные жители здесь внимательные, корректные, как с ними комфортно. И будто в подтверждение его мыслей, официант в ту же секунду поставил на стол воду, стакан со льдом и тарелку с нарезанным лимоном.

Надо же, это было и в прошлый раз. Умеют они, конечно, все для клиента устроить…

Он лениво оглядывался по сторонам: яркий летний день, плеск волны вдалеке, негромкий гул променада.

Может, надо было пригласить Олега на обед? Успели бы до самолета. Здесь все рядом… Разговора-то как будто не получилось. Андрей сожалел, что они так неуклюже расстались.

Вдруг среди людей, идущих по улице мимо сувенирных лавочек и ресторанов, он заметил голубую тенниску, облегающую широкие плечи. Андрей рванул к выходу, пытаясь как можно быстрее обогнуть мешавшие ему на пути столики и не потерять из виду знакомую фигуру, но пока выбежал на улицу, фигура исчезла. Да и была ли она?

Наверное, показалось. Нехотя оглядываясь по сторонам, Андрей вернулся к своему месту.

Рыбу уже принесли, и можно было приступать к трапезе. Но мысли не давали ему покоя. Почему всякий раз, когда появлялся Олег, он, Андрей, как будто терял равновесие? Олег словно заражал каким-то микробом своей, отличной от Андреевой, сущности. Он отметил то же самое про себя и в номере, в присутствии Олега. Но даже теперь, когда друг ушел и, возможно, уже уехал в аэропорт, Андрей чувствовал его присутствие, и это как будто царапало изнутри, не давало вернуться мыслями к привычным делам и планам.

Кстати, о делах. У него же массаж в четыре часа.

* * *

Андрей родился в Мурманске. Папа и мама всю жизнь преподавали в провинциальных музыкальных школах. Жили скромно, скупо. Домашняя обстановка напоминала казенную: минимум вещей, чтобы было легко собраться, если вновь переведут на работу в другой город.

Помню: темное морозное утро, которое почти не превращалось в день. Ночная темень переходила в серую снежную густоту – то ли облако, то ли туман, готовый как можно быстрее вернуться в привычную ночь. Иногда эта затянувшаяся тьма становилась особенно морозной и особенно прозрачной. Помню: санки, и я в них почти лежу, тщательно упакованный в шубку и меховую шапку на завязках. Вижу мягкий свет окон, проплывавших мимо, и далекие колкие огни фонарей. Помню: звучание мороза, оно всегда было разным – мамины шаги по плотно утоптанному снегу, ее зимние сапоги на каблуке давали звук высокий, торопливый и даже резковатый. Когда санки вез отец, его зимние ботинки звучали совсем по-другому – низко, размеренно и мягко. У санок был свой голос – полозья по снегу, как и коньки по льду, выдавали песню, отчасти похожую на ту, что звучала на кухне, когда отец точил ножи.

В первую музыкалку Андрея отдали довольно рано, не по правилам, поскольку родители в ней и работали. Это было небольшое двухэтажное здание, служившее пристройкой к старому кинотеатру, еще довоенному.

Помню: толстые, обитые коричневым дерматином двери и оплывшие, крашенные много раз перила на главной лестнице, ведущей от входа и тесных классов первого этажа к более просторным классам и залу наверху. Коричневые доски пола отчаянно скрипели, двери гулко хлопали, но все эти звуки перекрывались голосами музыкальных инструментов – звенящих пианино, фальшивящих скрипок, переливающихся домр.

Моего отца, как директора музыкальной школы, переводили из одного города в другой. Из Мурманска мы ехали в Уфу, из Уфы – в Кустанай. Сборы стали частью жизни.

Перед каждым таким отъездом мама подводила Андрея к дверному косяку, помещала ему на голову для ровности книжку и рисовала под книжкой черточку и дату. Родители радовались, как здорово Андрей за время жизни здесь подрос.

Сколько же было этих косяков… Помню один косяк, белая краска которого была сточена, чтобы дверь могла закрываться. И засечки, нанесенные, как деления на градуснике, на обнажившееся дерево химическим карандашом, немного расплывались своей фиолетовостью. На другом косяке, блестевшем желтоватой от старости белизной, была только одна отметина, и в каком это было городе, сейчас уже и не вспомнить. Но он где-то есть и сейчас, и под слоем более новой краски хранит тогдашний отпечаток моего детского «я».

Вместе с сантиметрами прибавлялись и обязанности по сборам. Сначала мне велели самому собирать свои книжки и игрушки. Первым делом я разыскивал по квартире любимого бело-серого зайца с надорванным ухом, которое мама уже несколько раз зашивала, но оно рвалось опять. Каждый вечер я укладывал зайца с собой в кровать, но на утро не мог найти – тот оказывался то под подушкой, то под кроватью, то внутри пододеяльника. Еще был пластмассовый клоун в ярко-зеленом колпаке, от которого исходил необычный химический запах. В тряпочную большую сумку я сгружал красную пожарную машину и детали алюминиевого конструктора с дырочками. Из книг я особенно любил раскладушки – из них можно было построить лабиринты, мосты и домики.

Со временем подросшего и потяжелевшего Андрея стали просить помочь, когда плохо закрывался чемодан.

Как мне это нравилось… Приходилось иногда даже прыгать на крышке, чтобы чемодан наконец поддался и блестящие никелированные замки победно защелкнулись. Полупустая квартира перед отъездом звучала совсем не так, как в обычное время. Я прислушивался к едва заметному эху, сопровождавшему разговор родителей в гостиной. Оно означало, что меня скоро оденут, завяжут колючий шарф под поднятым воротником шубки и все вместе мы отправимся на вокзал, где уже в ночи другие, очень особенные, запахи и звуки будут будоражить и вызывать смутные предчувствия.

Новые города и новые школы не прибавляли Андрею друзей. Свой мир он возил с собой бережно, охраняя его от новых людей и обстоятельств. Переезжая с места на место, трудно сохранить четко очерченные границы семьи и своего личного пространства. Родители знакомились с коллегами, кто-то помогал по-соседски и даже по-дружески устроиться на новом месте. В доме появлялись дети знакомых, чтобы Андрей не чувствовал себя одиноко и мог с ними подружиться. Но ему было трудно привыкнуть к новому окружению. Нельзя сказать, что это были несимпатичные или недоброжелательные люди, но сойтись с ними, пустить их в свою жизнь – нет, это было невозможно.

Меня не оставляло чувство, что я с ними ненадолго, и все равно – скоро уезжать. Даже не слишком меня обижало, когда в школе узнавали, что мой отец – директор не какого-нибудь завода или магазина, а всего лишь музыкалки. В табели о рангах, негласно существовавшей у моих одноклассников для всех директоров, мой отец оказывался на нижней ступеньке. Но зато у меня были заяц, книжки и музыка.

Из-за частых переездов инструмента хорошего дома не было. Поэтому Андрей заводил дружбу с одним из тех, что стояли в свободных классах школы. Это было намного проще, чем с людьми.

Я открывал облюбованное пианино, уже не лакированно блестящее, а почти матовое, затертое, с царапинами от папок и нот. Петли крышки были разболтаны, и складная планка и пюпитр чуть не выскальзывали из рук. У каждого пианино был свой голос, и я выбирал те, что звучали более приглушенно и мягко. Инструмент казался живым существом, и очень не хотелось его пугать или огорчать. Я прикасался осторожно к слегка пожелтевшим клавишам, и это живое существо охотно отзывалось. Я предлагал арпеджио – и пианино гордо спешило показать, как хорошо оно настроено. Понимание устанавливалось с самых первых минут. У старых инструментов на фронтальной панели был свой рисунок, своя геометрия – у кого угловатая, у кого с закругленным орнаментом. Это было как лицо на уровне глаз. Когда за инструментом сидишь долго, кажется, что он смотрит на тебя и ждет, когда же ты наконец выучишь эту фразу.

После очередного переезда семья решила, что Андрей должен иметь постоянное место для жизни и учебы. Так он поступил в школу при Московской консерватории, где для иногородних детей в тот год открыли интернат. К новой школе привыкнуть было нетрудно. Классы с инструментами были похожи на те, где он учился раньше. Только звучали инструменты как будто правильнее, что ли. Вместо бесконечных «Лир», «Аккордов» и в лучшем случае «Красных Октябрей» здесь стояли «Бехштейны» и «Блютнеры». Они как будто не терпели ошибок, и это обязывало. С ними было сложнее общаться.

Старый «Бехштейн» в моем классе сразу все выдавал – при малейшей ошибке, неточности, погрешности. С ним нельзя было смазать аккорд, зацепить лишнюю клавишу. В тот же миг это делалось заметно, и все вокруг понимали: сегодня ты халтуришь, друг. После урока ты тащился в свободный класс, чтобы хотя бы в следующий раз все было по-другому.

К интернату привыкнуть было труднее. Это очень старое, по-офицерски суровое здание как будто не хотело становиться домом для своих жильцов, особенно для новеньких. Оно равнодушно обязывало юных постояльцев подстраиваться под него. Летом и теплой осенью здесь всегда было прохладно, и это даже настраивало на рабочий лад. Но зимой объемы здания под высоченными потолками не прогревались и не хранили тепло. Вытянутые вверх узкие окна заклеивали специальной бумажной лентой, но это мало помогало. Зимние ветра заставляли местами отклеившиеся ленты трепетать – они как будто что-то шептали ночами. Холод из щелей врывался острой и резкой струйкой, напоминая металлическое лезвие ножа. Форточки были почти под потолком, их старались лишний раз не откупоривать: из-за многих слоев краски они словно врастали в раму и открыть их было трудно. Одинаковые комнаты учеников располагались строгим военным строем вдоль длинного коридора. В комнате Андрея жили еще два мальчика. Ночью становилось душно, но открыть форточку воспитатель не разрешал.

Сначала нам казалось, что будет даже забавно – жить вместе в одной комнате. Можно всю ночь, как в пионерском лагере, рассказывать страшилки или придумывать разные забавы, например измазать соседа нагретой в руке зубной пастой. Но день с учебой был такой длинный, что сил на развлечения уже просто не хватало. Мои соседи были всерьез настроены на то, чтобы победить в каком-то конкурсе или сыграть лучше всех на отчетном концерте. Так я не сразу, но довольно быстро понял, что иногородние или даже иностранные дети – а такие тоже учились с нами – были более честолюбивы и упорны, чем москвичи.

Впечатления от столицы накапливались постепенно, не сразу. И это был не только короткий путь из интерната в здание школы – из одного переулка в соседний.

Помню ледяную черную катушку на тротуаре, по которой мы скользили среди снега. А чтобы повернуть, хватались за серый металлический столб и уже сами, разгоняясь несколькими шагами на утоптанном снегу, пытались ехать на подошвах, как на лыжах.

В перспективе переулка начиналась шумная Москва. Там ползли рогатые троллейбусы, гудели машины. К уличному гулу добавлялся шершавый скрежет широкой дворницкой лопаты, сгребающей снег с тротуара, металлический грохот и въедливое жужжание сварки каких-то строек за огромными заборами.

Москву я воспринимал через торжественные и горделивые центральные входы в большие здания. Главный подъезд с колоннами превращал все здание в музыкальный инструмент. Колонны были как трубы огромного органа, на время затаившегося. Вид Большого театра поэтому даже немного пугал: как же в нем должна звучать музыка?

Помню, как в пятом классе нас повели туда на «Евгения Онегина». Спектакль был дневной, начинался часа в два. Открывались тяжеленные огромные двери, и ты из серой хмурой улицы попадал в ярко освещенный сказочный дворец. Нас рассадили в ложах на одном из ярусов, где из-за темно-вишневых бархатных штор с бахромой сцена была не особо и видна. Наверное, поэтому сразу поразило звучание настраиваемого оркестра. Мало того что был отчетливо слышен каждый инструмент, от флейты до контрабаса, – все эти трели, протяжные фрагменты скрипок, гулкие удары барабана, жалобы гнусавого фагота составляли вместе неповторимую гармонию всего, что меня окружало. В этих звуках я слышал и свой вчерашний день, и то, как упал, поскользнувшись, на улице, и как писал сочинение на прошлой неделе, и как играл на уроке пьесу Чайковского – с теми же интонациями, что узнавались и здесь, – и все мои мысли о родителях, учителях, одноклассниках, о снах, от которых я иногда просыпался, и о том, что будет завтра. Казалось, в этих звуках уже есть все и других не нужно. Но когда погас свет и оркестр заиграл вступление, сердце сжалось окончательно и стало трудно дышать. Эта музыка накрывала тебя целиком и вводила в сладкий, но очень сильный ступор.

В консерваторию учеников тоже водили время от времени, чаще всего на концерты для детей. Этот квадрат со сквером во дворе и Чайковским во главе всего ансамбля воспринимался иначе, чем другие большие столичные здания. С каждым разом он становился ближе и роднее.

Первое, что я видел, подходя к консерватории, это был памятник. Казалось, что он здесь главный и был на этом месте всегда. Петр Ильич, дирижирующий невидимым оркестром, как будто имел на тебя разные виды, в зависимости от того, с какой стороны ты к нему подходил. Если поднимался снизу, от Манежа, то он слушал тебя внимательно и своим жестом как бы просил других помолчать. А если к нему спускаться от бульвара, то он тебя отстранял. В разное время года он выглядел по-разному. Зимой, со снежной шапкой на голове, он явно мерз, что только подчеркивал припорошенный увядший букетик у подножия пьедестала. Зеленоватость его бронзы всегда усиливалась от влаги, и особенно – в период летних дождей, когда мокрая зелень только удваивалась во всех отражениях. Конечно же, увереннее всего Петр Ильич себя чувствовал поздней весной, когда зацветала сирень. Но даже тогда мне казалось, что сидеть ему как-то неудобно, а тем более дирижировать или записывать что-то там в нотную тетрадь под рукой.

Ошеломительное впечатление на приезжего производили широкие улицы, их многорядность, заполненная машинами, автобусами, трамваями, грузовиками. Яркие спектакли, огромные елки в новогодние праздники, какие-то особенно красивые, ладные люди, с правильными голосами, хорошо одетые, – все это оставляло глубокий отпечаток в памяти провинциала, даже такого погруженного в свои музыкальные грезы, как Андрей.

До Москвы Андрей никогда не задумывался о своей внешности, даже если кто-то из взрослых пытался рядом рассуждать, на кого он больше похож. Обычно единодушно считали, что на отца. Ему и зеркало было не нужно, чтобы причесаться.

Только в Москве я стал задерживаться у зеркал: их вокруг было слишком много и я не смог отклонить их настойчивого приглашения. Тут я обнаружил, что хохолок у меня торчит, как у дятла. Впервые я вглядывался в свое лицо, сознательно и даже с вопросом: кто я? какой я? каким меня воспринимают люди? А из зеркала на меня смотрел кто-то не совсем понятный, как будто его рисовали простым карандашом и не дорисовали. Худое лицо с прямыми неяркими бровями, почти не видными на бледном лбу, длинный с горбинкой нос, а ноздри какого-то лошадиного рисунка. Волосы цвета пожухлой осенней травы не добавляли красок, но меня это не очень и волновало. Одно плечо было выше другого, от этого серый пиджачок школьной формы так и норовил застегнуться не на ту пуговицу. Я же похож на отца, а он хороший человек, все его уважают. И вовсе не обязательно быть красивым. Я приближал лицо к зеркалу, сдвигал хмуро брови, сжимал и выпячивал вперед губы, строя гримасу упрямого бычка, потом улыбался себе исподлобья и сразу узнавал мамины черты. И уже с хорошим настроением шел дальше.

Как-то так получилось, что с одноклассниками Андрею сблизиться не удалось. С ними он общался мало, только если что-то нужно было по учебе.

Иногородние были слишком зациклены на своих планах на будущее, не позволяли себе ни лишних прогулок, ни праздных разговоров, им я старался не мешать. А среди москвичей, у которых свободного времени было побольше, я чувствовал себя чужим. Они могли запросто сбежать с урока математики в кино или отправиться к «Метрополю» поглазеть на иностранные машины. Мне это было неинтересно.

Ближе мне оказались москвички-девчонки, но только как друзья, – более аккуратные, ответственные, организованные. Хотя особых целей они себе не ставили, просто были такими по своей природе. С ними не надо было куда-то тащиться.

Девчонки вообще больше сочувствовали иногородним – наверное, в силу врожденной девичьей эмпатии. Вернее, они себя им не противопоставляли, не держали на расстоянии. Или мне так казалось. Мы легко давали друг другу тетрадки с решенными задачами, чтобы быстро списать и уже не думать об этом. Девчонки – не все, конечно, – подсказывали на уроках. Однажды мне пришла записка от Абрамкиной и Петровой: «Людка Дроздова в тебя влюбилась». Не могу сказать, что этот клочок бумажки в клетку меня как-то задел. В сообщении не было ни злорадства, ни обиды, ни желания меня дразнить или порадовать. Скорее, это была провокация, и кому-то хотелось посмотреть, как я буду реагировать. Я только смял бумажку, положил ее в карман, чтобы потом выбросить в урну, и уже вскоре про это забыл.

Иногда и девчонки звали в кино, но я игнорировал эти приглашения. Фильмы, выходившие в то время, я знал только по афишам и кое-что посмотрел уже взрослым. Потом до меня дошло, что самые дерзкие планировали разойтись парами и устроить из этого похода свидание. Я никак не понимал, что им всем от меня надо. От них я точно ничего не хотел.

Ксения во всех этих девчачьих разговорах и заговорах не участвовала. Она занималась учебой, ходила всегда с книжкой и читала при каждой возможности. Много времени в школе уходило на ожидания – то урока сольфеджио, то специальности. Она садилась на широкий низкий подоконник или заходила в пустой класс и открывала книжку. Почему-то хотелось подойти и спросить, про что там написано.

Я совсем не думал о том, какая у нее внешность. Видел только издалека ее силуэт на фоне окна, замечал гладкие густые каштановые волосы, схваченные на затылке резинкой. У нее была привычка теребить и крутить пальцами кончик хвоста или подносить и держать его над верхней губой, как будто она его нюхала. Черты лица, как у любой брюнетки, были четко прорисованы – брови и ресницы казались даже слегка накрашенными. Но что меня всегда смущало, так это цвет ее глаз. Я точно знал: не должны они быть такими светлыми, серо-голубыми, а должны быть карими. Это несоответствие мне мешало иногда чувствовать себя вполне свободным в общении. Хотелось напомнить об ошибке.

С Ксенией можно было говорить о чем угодно. Казалось, она знает все. В отличие от других девчонок в классе, ей легко давалась математика. На литературе каждый раз выяснялось, что она уже прочла книжку, о которой говорили. Она хорошо разбиралась в музыке: в доме была большая коллекция пластинок, в том числе зарубежных, с записями лучших исполнителей и концертов.

Мама Ксении работала в ГУМе и могла достать любую дефицитную пластинку или книжку. Папа был большим начальником в каком-то министерстве. Жили они неподалеку, на улице Грановского. И однажды меня пригласили на ее день рождения.

В тот вечер все было необычно. Солидное здание с множеством архитектурных украшений было похоже больше на музей, а не на жилой дом. С одной стороны, ровные, одинаковые, монотонные ряды окон выдавали военный характер этого места и, наряду с посеревшим грязным снегом поздней зимы, настраивали на безрадостный лад. С другой – желто-розоватый оттенок и прихотливый рельеф стен делали его похожим на кондитерское изделие: как будто его сложили из пастилы и добавили кремовых розочек от тортов. Через квадрат внутреннего двора с высоченными старыми деревьями надо было пройти к подъезду левого крыла, а потом приложить немало сил, чтобы открыть тяжелую створку двери. На третий этаж я поднимался по изношенным ступеням, и это было очень неудобно. Они были не только слишком низкими, что заставляло тебя семенить или широко перескакивать через несколько, они еще были стесаны от времени, и казалось, будто приглашают тебя скатиться по этой волнистой горке.

В квартире меня поразили высокие потолки, старая мебель и множество красивых ярких вещей, от которых становилось даже тесновато. Особенно запомнился огромный буфет с резными дверцами и разноцветными стеклышками. Хотелось вытянуть один из многочисленных ящичков и заглянуть внутрь, там наверняка лежали старинные пиастры и другие сокровища, как в книжке про пиратов.

Первым делом Ксения похвасталась своими пластинками. Она удивила меня тогда, сказав, что когда станет концертирующей пианисткой, то будет исполнять только Баха, почти как Гульд, и что ей больше всего нравится, как играет Юдина, и что из наших преподавателей так никто не может. Я тогда впервые держал в руках пластинки с записями и Гульда, и Юдиной. И не мог думать больше ни о чем.

После этого дня рождения мы с Ксенией много общались в школе. В ней совсем не было заносчивости. И при всех ее смелых высказываниях на дне рождения, в школе она держалась со всеми скромно, но с чувством достоинства. Мы спорили о Шумане, читали главы из книжек. Я был настолько поглощен этими разговорами, что мог запросто, увязавшись за Ксенией, зайти невпопад в чужой класс во время урока или завернуть в женский туалет.

Однажды в конце седьмого класса, перед отчетным концертом, Ксения появилась в бархатном платье необыкновенного синего цвета, украшенном белым кружевным воротником. Я не понимал, что происходит: то ли этот синий бархат оттенил легкий загар ее лица и сделал более глубокими ее серо-голубые глаза, то ли каштан убранных в балетный пучок волос стал еще более каштановым, но я впервые увидел, какая она красивая. И испугался. Замкнулся в себе. Отстранился.

Ксения тогда обиделась, не понимая, что произошло. А я впервые почуял опасность, исходящую от женского пола. Я столько лелеял и берег все то, что было внутри, и в первую очередь свою музыку, так хорошо и удобно разместил в этом во всем самого себя, что, казалось, еще один человек там не помещался…

* * *

Андрей петлял по белоснежным коридорам «Тадж-Махала» в сторону СПА-зоны и проклинал себя за то, что поддался уговорам улыбчивого персонала на ресепшене и записался на массаж. Вчера администратор за стойкой – сухопарый, с блуждающей улыбкой немолодой метис-азиат – ловко завел разговор. Нравится ли ему у них отдыхать? Есть ли пожелания и замечания? Андрею пришлось выдавить из себя что-то комплиментарное, лишь бы это общение побыстрее закончилось. Но администратор воспринял любезность гостя как повод еще улучшить пребывание уважаемого Маэстро в стенах «нашего прославленного отеля» и предложил обязательно попробовать сеанс массажа, который творит чудеса.

– В высшей степени рекомендую! Мастер Нок – лучшая в своем деле, вы сразу почувствуете себя бодрым и отдохнувшим.

– Мастер Нок? – рассеянно заметил Андрей, разглядывая рекламные проспекты. – Звучит как мастер столярного цеха.

– Ха-ха, мистер Обухов, вы так забавно шутите, но женское имя Нок означает «маленькая птичка», и как специалист она не имеет себе равных.

– Ну хорошо, можете записать меня на завтра, но тогда… попозже, где-то на середину дня, – уже на ходу ответил Андрей с явным облегчением.

И вот «завтра» все же наступило, и пришлось идти. С каким бы удовольствием он вернулся сейчас к нотам Василевского, погрузился в свою стихию… Но теперь надо будет терпеть и делать вид, что все прекрасно.

Андрей кружил по стерильным закоулкам отеля, еще больше притихшего в послеобеденный час. Никого из постояльцев. Только редкие горничные выпархивали откуда-то из неприметных дверей и приостанавливались, почтительно склоняя головы к лодочкам из ладоней. Андрей порывисто кивал в ответ и спешил дальше.

В кабинете его уже ждали.

– Хелло, мистер Маэстро, – немолодая щуплая женщина в болтающемся на ней синем шелковом ципао сложила руки у груди и поклонилась. – Я Фуенг, делать вам массаж. Я очень хорошо делать вам массаж. Я ждать за дверью. Вы звать, когда приготовиться.

Андрей огляделся. Интерьер кабинета должен быть действовать расслабляюще. Ширма для переодевания, выбеленные простыни и полотенца, аккуратно сложенные на кресле, мягкий стол-кушетка – все говорило о комфорте и деликатности. Но внутреннее напряжение никуда не девалось, и Андрей злился на себя. Он снял одежду, завернулся в простыню и лег на кушетку лицом вниз, рассматривая сквозь отверстие рисунок напольной плитки. Какое-то время подождал и, наконец опомнившись, позвал.

– Аллё, эй, плиз! Надеюсь, я готов.

Вошла Фуенг и размеренными движениями приступила к делу. Отодвинула края простыни от плеч и лопаток – приоткрыла верхнюю часть спины, с которой намеревалась работать.

– Ок, все ок, все гуд, – приговаривала массажистка.

– Мне сказали, что будет мастер по имени Нок, – Андрей приподнял голову к Фуенг.

– Это моя дочь, она болеть… завтра работать. Я направить ее к вам в любой час.

– Нет, спасибо, не стоит. Не беспокойтесь.

Фуенг колдовала, поглаживая и размягчая шею и плечи. Вверх – вниз, вверх – вниз. Сильные, цепкие руки ритмично перебирали мышцы, постепенно дошли до предплечий, кистей, пальцев. Андрей притих – напряженность уходила. Эта женщина уже не воспринималась чужим человеком, делающим непонятно что. Ее движения были такие естественные, такие умиротворяющие, что Андрею только и оставалось забыться и отдаться сладким ощущениям. Вспомнилась Диана, ее смуглая прохладная кожа под струями душа в отеле Экса, как целовал ее в шею под нежной, почти детской мочкой уха, сдвигая непослушно стекавшие каштановые волосы…

Фуенг попросила Андрея перевернуться, мягко помогла справиться с запутавшимися в простыне ногами, заговорила:

– Надо релакс, мистер Маэстро. Моя дочь сделать хорошо.

– Не беспокойтесь, спасибо.

Она продолжила ворожить. Тишина и монотонность движений массажистки как будто нарушили ход времени. Андрей не слышал своего дыхания, словно плавал, колыхался в одной-единственной просторной секунде. И нового кислорода не требовалось.

Фуенг перешла к стопам, и Андрей шевельнулся, как бы выходя из гипнотического сна. Его расслабленность приобретала неведомую ему ранее осознанность. Он не понимал, что уж она там делает с его пятками и пальцами, но это было божественно, почти как последняя часть в тридцать второй сонате у Бетховена. На его ступнях как будто исполняли ту самую ариетту, где всякий раз музыка возносит тебя в облака и становится даже немного страшно: не улетит ли твоя душа навсегда в эмпиреи.

Андрей потерял счет времени. Обнаружил себя сидящим в одной простыне на кушетке. Не знал, с чего начать жить дальше, куда идти, что делать.

– Как вы, мистер Маэстро? Все карашо?

– Карашо, карашо, спасибо…

– Не буду мешать, – Фуенг снова кланялась с ладонями у груди.

Андрей оделся и вышел из кабинета.

– Спасибо, – он чуть махнул на прощание рукой.

– До свиданья, мистер Маэстро, – Фуенг учтиво, но с достоинством поклонилась. – Кароший день вам, кароший день.

Она уже взялась за ручку двери, как Андрей спохватился:

– Скажите, Фуенг, сколько лет вашей дочери?

– Двадцать пять, мистер Маэстро, – на слове «пять» она сделала акцент поклоном.

Странно: по возрасту не сходится. Этой Фуенг на вид не больше тридцати пяти. Облик восточных женщин, похожих на маленьких птичек, всегда сбивает с толку. Он пытался вспомнить, какими коридорами ему отсюда выходить.

* * *

В консерватории мы оказались в одном классе – у профессора Вишневского. На традиционном концерте студентов этого класса мы должны были играть в четыре руки фантазию Шуберта. Репетиции и выступление нас снова сблизили. Мы сидели, как и положено для такого исполнения, почти вплотную друг к другу, локти наши иногда соприкасались. Эта любовная перекличка в музыке и нас настраивала на романтический лад, и с этим ничего не поделаешь. Я думал о том, что Ксения – тоже на «К», как и Каролина, которой Шуберт посвятил эту волшебную музыку, вот только я не Франц, и вовсе не на F, как та нота, вокруг которой крутится мелодия. И главная тема, повторявшаяся несколько раз, как будто возвращалась с одним и тем же вопросом: ну так что же? что будет с нами? Неужели мы сейчас остановимся на затихающем аккорде, встанем и разойдемся?

Я был уверен, что Ксения думала о том же. И от этого становилось не по себе. От нас исходила скованность, казалось, что все вокруг это чувствуют. Как танцующая на людях пара, у которой никогда не получится скрыть от других свою влюбленность.

Кажется, именно тогда я впервые осознал, что влюбился, но гнал от себя эти мысли. Правда, уже не так, как в школе. Мы чувствовали друг друга, и объяснить это было невозможно. Ксения явно тянулась ко мне, но что-то подсказывало, что ей больше импонировало мое благоговение перед ней. К тому времени я уже выиграл международный конкурс, а это сильно изменило мой статус среди сверстников. Определенно, она любила свое отражение во мне.

После концерта я предложил ее проводить – до того самого дома, который так поразил меня в детстве. Но мы были другими. Хоть мы и болтали по дороге, как старые друзья, я чувствовал совсем другое волнение. У подъезда Ксения вспомнила о новых пластинках в ее коллекции, и, кстати, она бы мне их поставила, ей интересно мое мнение, тем более родители в гостях, мешать не будут.

В тот вечер было много музыки. Мы и слушали, и танцевали. А потом целовались, сидя на кушетке в ее комнате… Ксения стала совсем горячей, я чувствовал, как она дрожит, а я теряю над собой контроль. Этого я не мог допустить. Потому что я за все отвечал, а теперь – не только за себя. Я резко встал, извинился и ушел. Даже не помню ее лица в тот момент – она отвернулась к стене, обхватив голову руками.

Когда мы потом сталкивались на занятиях или между классами, мы вели себя как чужие. Ксения никогда больше не смотрела в мою сторону. Она мне так и не простила того вечера, когда я ее якобы «не захотел»…

* * *

За Олегом Андрей наблюдал с первых лет своей учебы в школе. Тогда они еще не были знакомы. Но Андрей его уж отличал – как отличают младшие старших. Высокий, крупный, даже несколько крупнее, чем должен быть в свои четырнадцать лет, в коридорах школы тот всегда бросался в глаза. Он выглядел как взрослый и двигался как взрослый. Издалека со спины его можно было принять за преподавателя. Во время разговора с кем-то он обычно стоял, по-профессорски перекатываясь с пятки на носок. Если засовывал руки в карман идеально скроенных брюк, то приподнимал полу пиджака совсем по-мужски, даже артистично, как делали красавцы в кино. Да и пиджак Олега тоже отличался от тех, что были на остальных ребятах: похожий на серый форменный, он был из такой шелковистой шерсти и так сидел на Олеге, что всем становилось понятно: вот он, высший класс и особые возможности родителей. Его зрелый образ завершала сумка через плечо какого-то нездешнего вида и качества, скорее всего привезенная из-за границы, а кроме того, невероятные часы. Ребята говорили, что японские. И только их великоватый для подросткового запястья металлический браслет как будто выдавал всю правду: юноша еще не так зрел, как кажется.

Родители Олега – из столичной элиты. Отец, Владилен Арсениевич, – профессор Московской консерватории, заслуженный в своем кругу человек, пианист и композитор, чьи опусы активно исполнялись в среде академической музыки, хотя негласно никем не считались нетленкой. Его не всегда, но часто можно было видеть на отчетных концертах школы: широкие плечи и седая, горящая ледяным огнем, шевелюра возвышались над остальными сидевшими в зале.

Мать, Капитолина Степановна, окончила консерваторию в Ленинграде, но всегда была общественницей, активисткой. Поэтому пошла по партийной линии, оказавшись в комитете культуры Мосгорисполкома. В стенах школы и консерватории она была своим человеком. Выглядела совсем не так, как партийная дама того времени, скорее наоборот. Аккуратная фигурка подчеркивалась столь же аккуратными костюмчиками. Их карамельные цвета выглядели вызывающе на фоне чугунных чиновниц, иногда посещавших школу. Яркий блонд и идеально округлый силуэт прически делали Капитолину Степановну похожей на дорогую немецкую куклу. Волосы ее блестели, как синтетика, но тем не менее это был не парик.

Всегда на шпильках, она оставалась легкой и стремительной. В любой будний день ей удавалось оставаться истинной леди, способной властвовать и над временем, и над местом. Ее побаивались: Капитолина Степановна на всех смотрела испытующе, будто приготовив для каждого каверзный вопрос. Стоит ли говорить, насколько своим в этих стенах был Олег.

Я всегда посматривал на Олега издалека. Никогда не подходил ближе, чем на три-четыре метра. Однако замечал, насколько же он особенный и насколько щедрый. Он мог принести преподавателю редкую книгу из домашней библиотеки, мелюзге из младших классов насыпать в ладони заграничных конфет-жвачек. Но что меня поражало больше всего – он дарил внимание всем, независимо от значимости человека, у него даже выработалась привычка слушать и взрослого, и сверстника с почтительно склоненной головой. Так он и стоял со всеми – большой, сильный, весь настроенный на того, кто с ним говорил. Даже если он смеялся над чьей-то шуткой, а кто-то уже обращался к нему с очередным вопросом, он мгновенно переключал режим веселья на режим подчеркнутого внимания к собеседнику и его проблеме.

А еще я тогда не понимал, как можно получать почти по всем предметам отличные оценки и при этом не быть зубрилой. Как можно талантливо и легко исполнять серьезную программу на школьных концертах и одновременно заниматься спортом. На уроках физкультуры он всегда отличался от зажатых, берегущих руки одноклассников. Да и во дворе интерната погонять мяч с друзьями было святым делом. Все знали, что Олег часто бывал на модных тогда матчах по хоккею с канадцами, которые простому смертному казались недоступными.

Помню, какое неизгладимое впечатление произвела на меня драка, в которую ввязался Олег. К девочке из нашего класса, Фае Абрамкиной, назойливо приставал парень постарше, поляк Кшиштоф Кочмарский. Фая была девочка стеснительная, явно желавшая оставаться для всех как можно более незаметной. Она была полновата, смоляные курчавые волосы с трудом удерживались двумя заколками, огромные темно-карие глаза с поволокой смотрели исподлобья. Кшиштоф внешне походил на клоуна: плотный толстячок, рыжий, веснушчатый, нос пуговкой. Однако главной его чертой был безосновательный гонор. Кшиштоф никак не мог осознать, что Фае Абрамкиной он неинтересен.

Незадачливый ухажер обегал Фаю то слева, то справа и все твердил:

– Давай понесу портфель!

Фая, напоминавшая библейскую овечку, жалась к стене, краснела и уже была готова разрыдаться. Или, может быть, наброситься на обидчика.

– Отвяжись! – закричала она наконец в отчаянии.

Олег был уже рядом. Он среагировал мгновенно:

– Ты чего, не слышал?

– А ты сейчас пошел вон!

– Ах так?

Кшиштоф презрительно процедил сквозь зубы что-то по-польски, и это вывело Олега из себя. Все, кто оказался рядом, шарахнулись, они знали главный закон будущих музыкантов – беречь руки, пальцы, а заодно не ссориться с дирекцией. И ради этого готовы были впечататься в стенку.

Тем временем Олег схватил Кочмарского за лацканы пиджачка и приподнял над землей. Побагровевший пан коленом ударил Олега под дых. Даже не переменившись в лице, Олег отодвинул от себя поляка и, как следует размахнувшись, врезал ему кулаком в глаз. Тот отлетел метра на три, ударился спиной о батарею и взвыл от боли.

Всем стало страшно: было известно, что у Кшиштофа отец – высокопоставленный госчиновник, и это обещало большие неприятности. Ситуация для школы представлялась из ряда вон выходящей. Мало того что драка, а тут еще и иностранец, и с таким серьезным папой. По стеночке, по стеночке зрители утекали с места происшествия. Кшиштоф поднялся на ноги, важно одернул пиджачишко. Под глазом его наливался синяк, уже напоминавший пятно, какое бывает у собак – бассетов и далматинцев.

На некоторое время Кшиштоф притих. Только свирепо сверкал подбитым глазом, обрамленным синевой. Были долгие разбирательства. Педагогический коллектив расценил поведение Олега как неприемлемое. Учительница литературы поставила вопрос о его отчислении. Он ее давно раздражал своими неуместными вопросами на уроках: то про «Мастера и Маргариту», которая тогда только вышла отдельным изданием, то про запрет стихов Есенина в двадцатые годы. Драка только укрепила ее в убеждении, что Олег так и будет оставаться для всех неудобным и слишком независимым. Этого она никак допустить не могла.

Но вмешались Якубовы-родители, и им удалось повлиять на ситуацию. Конечно, это была прежде всего заслуга матери: она использовала свой абсолютный авторитет, свою роль представителя власти, от слова которого зависели самые разные дела в школе. Хотя сына она тоже наказала – лишила летней поездки на море. Многие тогда расценили вмешательство родителей как акт справедливой защиты всеобщего любимца. Защитник справедливости был справедливо защищен.

Правая рука у Олега после драки болела. Он не мог играть в полную силу. И если с гаммами и мелодиями он еще справлялся, то арпеджио давались уже не так просто, а аккорды и вовсе смазывались, становились невнятными, куцыми.

Наверное, тогда ему показалось, что если научиться наносить удары противнику не только руками, но прежде всего ногами, то как раз кунг-фу – то, что нужно. Этот вид спорта в то время еще не был популярен, как хоккей или футбол, но отдельные секции появлялись. Поэтому, когда за Олегом по вечерам заезжала «Волга» и забирала на очередную тренировку в диковинной для многих секции, никто даже не удивлялся.

Олег занимался там около года. У него изменилась походка, появилась особая пластика – пластика перетекания из одной боевой стойки в другую. Много позже Андрею стало понятно, почему Олег бросил занятия – ему не давалась философская сторона этого дела: очистка разума, самоконтроль, аскеза, незаметность. Последнее было неосуществимым. Быть незаметным он не мог по своей природе, а природа в нем проявляла себя громко.

В последние годы я пытался определить, с каких пор мы почувствовали необходимость друг в друге. Безусловно, мне он был нужнее, чем я ему. Может, это началось с того отчетного концерта в шестом классе, когда он заглянул в зал, где я разыгрывался перед выступлением, и на правах старшего товарища показал, как его преподаватель учил в прошлом году исполнять этот же этюд Листа? Энергия и свобода, с которой он обрушился на клавиши, меня поразили. Должен признать, мне этой свободы и силы не хватало. А может, я вообще никогда так не смогу? Мой учитель и я сам как будто вкладывали другой смысл в эту музыку. Уж точно она была не про юношескую страсть и порывы, которые показал Олег.

И еще кое-что меня тогда поразило. До сих пор я видел Олега издалека, а теперь, вблизи, оказалось, что внешне он напоминает Иванушку из детской киносказки: простоватый нос картошкой, прилипшая ко лбу пышная кудря. Но это его не портило и лишь составляло гармонию правильного и неправильного, к которой только и тянутся люди.

Андрей в тот раз разволновался не на шутку. Мастер-класс друга непосредственно перед выступлением мог сбить его с толку. Все знают: нельзя давать мозгу вмешиваться в память пальцев. То, что давно продумано, отработано, отрепетировано тысячу раз, было уже не в голове, а в руках. И важно это донести до сцены, удержать до последнего аккорда, до того момента, когда, ощущая такую сладкую опустошенность и усталость, можно откинуться от инструмента и сказать самому себе: «Сделано!»

Мысли о том, что этот этюд можно играть по-другому, застряли у меня глубоко внутри. Я спрятал их от себя самого подальше и постарался сосредоточиться на выходе на сцену. Слава богу, я справился и был даже почти всем доволен, если не считать пары-тройки мест, не совсем получившихся из-за особенностей звучания школьного рояля на сцене. С того дня я стал замечать за собой ранее не свойственное: я безошибочно определял присутствие Олега где-то рядом, мог сразу понять, в школе он сегодня или нет, заболел или просто прогуливает. Как будто внутри появился особенно чувствительный радар, сканировавший пространство вокруг и ловивший невидимые волны от нужного объекта. Только позже мне стало известно, что Олег чувствовал мое присутствие почти так же – то есть излучающий волны объект имел свой собственный улавливатель.

Солнце сдвинулось где-то на невидимом за зелеными зарослями навеса небосклоне и свет над океаном изменился, окрасившись в предзакатные розовато-золотые тона. Когда углубляешься в прошлое, легко потерять счет времени. Послеобеденные звуки вокруг несколько стихли, зато размеренный шум волн перешел от медитативного убаюкивающего режима к активному побуждающему, как будто напоминая Андрею, что надо возвращаться в отель.

* * *

После разговора с Андреем Олег сбежал по лестнице со второго этажа и оказался в фойе, украшенном в колониальном стиле – бронзовые фигуры слонов перемежались диковинными композициями из тропических цветов и ширмами из сандалового дерева. За стойкой регистрации улыбался и кланялся служащий в синей униформе и белых перчатках. Олег кивнул в ответ и быстрым шагом прошел не к выходу и променаду, а направился через внутренние двери отеля в сторону сада и пляжа. Здесь почти никого не было. Постояльцы разбрелись по номерам или отправились на пешие и морские прогулки. Вокруг стояла благолепная буржуазная тишина, свойственная всем богатым отелям: только пение птиц, шум волн, сухой шорох и легкое посвистывание ветра в жестких пальмовых листьях. Олег прошел к дальней группе садовых кресел на деревянном настиле и стал рассматривать темнеющий градиентом горизонт. В этом месте океан казался особенно бескрайним, поскольку отель стоял на оконечности мыса. Здесь все предназначалось для созерцания, релакса, отдохновения. Но Олег со своими мыслями явно не вписывался в эту безмятежность.

Он никак не мог привыкнуть к тому, что, когда большую часть этого региона заливали муссонные дожди, на острове, где обнаружился Обухов, любители экзотики, как ни в чем не бывало, наслаждались непрекращающимся летом. Это противоречило всякой логике. И сколько бы ему ни объясняли, что так бывает главным образом на севере страны, к тому же год на год не приходится, – Олег никак не мог поверить своим глазам. На дворе стоял декабрь, а небо было пронзительно синего цвета, и гладкая, тишайшая поверхность моря переливалась слепящим солнечным золотом. И только где-то у горизонта, проглядывающего между замершими пальмами и округлыми кронами неведомых кустарников, виднелась мутная полоса. Местами возможны осадки. Их предупреждали.

Надо просто прийти в себя, собраться, не дать обстоятельствам взять над тобой верх. У меня же всегда получалось. Даже когда казалось, что уже край. Как тогда в Цюрихе… Как я хотел напиться и обо всем забыть. Весь этот ужас провала… По телефону кто-то беспрерывно звонил, в дверь стучали, а я долго сидел в полной темноте и тупо смотрел в окно за прозрачной шторой. Помню, как шел мокрый мягкий снег и свет от уличных фонарей становился все более желтым. Как будто совиньон блан превращался в шардоне. Да, именно так, когда хочется просто нажраться, до беспамятства, до чертиков, до всего что угодно, лишь бы исчезло то, что есть вокруг.

Олег посмотрел на часы. Начало первого. Слишком краткой получилась встреча с Андреем. Может, надо было еще поуламывать? Но Олег знал с самого начала: затея эта ни к чему не приведет. Зачем тогда время терять? Упрямый, независимый, делающий всегда все по-своему, Андрей был таким еще со школы. Даже когда казался зажатым, скованным юношей.

Поэтому сейчас он встретится с Иваном. Потом позвонит Линцу, своему продюсеру. Объяснит, что все прошло именно так, как он, Олег, и предполагал. И что надо приступать к другому плану. Этот не годится.

С Иваном, его бывшим студентом, а теперь помощником по всем вопросам, они условились увидеться в кафе в час дня. Оставалось еще минут сорок, а идти здесь всего ничего. Толкаться, как делают все, на небольшом пятачке, не хотелось. Он успеет еще в свой отель – расскажет Марго, как все прошло.

Олег поднялся из ротангового кресла, еще раз глянул туда, где над морем сгущалась буря, и направился к выходу. Консьержи в дверях, улыбаясь и кланяясь на манер китайских болванчиков, пожелали хорошего дня.

Чем дальше уходил Олег от «Тадж-Махала», тем оживленнее становился променад. Прибавлялись кафешки, магазинчики, рестораны. Между ними из райских кущ проглядывали отельчики попроще – видимо, те самые, которыми побрезговала Марго, но именно такой с удовольствием выбрал для себя Иван. Правда, его пристанище расположилось в более выгодном месте.

После полудня все больше туристов фланировало по променаду. Они присаживались в кафе, как вот эта пожилая пара – он в шортах и гавайской рубашке завсегдатая подобных курортов, она – в белой майке с принтом и тоже шортах, оба в темных очках и шляпах. Светлая одежда подчеркивала их постоянный, не уходивший с морщинистых тел загар. Привычными жестами они сняли шляпы, а официант уже спешил к их столику с двумя коктейлями в руках – с голубым кюрасао в высоченном стакане с неизменным зонтиком и пина-коладой в кокосовом орехе с толстой ярко-желтой трубочкой.

Обычная курортная обстановка. Скучные, банальные до неприличия отдыхающие, чья безмятежность и расслабленность вдруг вызвала у Олега такой приступ человеческой зависти, что захотелось разом все бросить и затаиться, скрыться от любопытных глаз, как скрылся Андрей, пожить хотя бы чуть-чуть для себя, только вдвоем, с Маргаритой. Но сейчас позволить себе подобное он не мог. Даже мыслей о таком он не допускал. И вообще, надо возвращаться к реальности.

* * *

Олег обнаружил Маргариту у бассейна – лежащей в шезлонге, преисполненной неги. Ее расслабленная поза и еще не успевший сойти итальянский загар выдавали в ней человека, для которого курорт – родная стихия. Марго умела лениться долго и со вкусом. На столике рядом красовался высокий стакан с оранжевыми остатками коктейля из апероля.

Слава богу, она расположилась на теневой стороне, где защитой от солнца служили не только жесткие заросли какого-то вечнозеленого кустарника, но и плотный бело-синий тент. Не прикрытыми от горячих лучей оставались лишь узкие, блестевшие от масла для загара голени и ступни с бежевым лаком на ногтях.

Олег всегда побаивался солнца: его северная белая кожа мгновенно становилась цвета раздраженного помидора, жутко чесалась и в конце концов сходила тонкими прозрачными лепестками диковинных форм. Олег не понимал, как можно столько времени лежать на солнцепеке, да еще получать от этого удовольствие.

Он ухватился было за полотенце, брошенное небрежно в ее распростертую пляжную торбу, лежавшую здесь же:

– Прикрыть лапки? А то еще сгорят…

– Не сгорят.

Маргарита по-кошачьи потянулась и машинально согнула колени. Ее педикюр был теперь в полной безопасности.

– Как прошла встреча?

Олег сел на толстый, такой же бело-синий, как и тенты, матрац, застилающий солидный деревянный шезлонг. Пожалел, что не поднялся в номер, не бросил там сумку, не переоделся. Можно было бы и поплавать. Обычно в гостиничном бассейне плескались мамаши с детьми или брызгались надоедливые отроки, от которых устали родители. Но сейчас тишина, никого, только Марго. Он чуть не забыл: в час они условились с Иваном обсудить дальнейшие действия.

– Встреча? – бросил Олег, оглядываясь рассеянно по сторонам. – Прошла отлично. На высоком, так сказать, дипломатическом уровне.

Он нервно тряхнул головой, отчего дизайнерски выстриженная прядь еще больше стала мешать глазам, и он сдвинул ее пятерней.

– Что ты имеешь в виду? – Маргарита села, опустив ступни на раскаленную плитку и вскрикнула.

Олег пододвинул ей шлепанцы:

– Ну что-что… Послали меня вежливо. Как я и предполагал, но мне почему-то никто не верил.

– И что теперь?

– Теперь мы с Иваном встречаемся, в «Орхидее». Там все и обсудим… Кстати, уже пора, – он сдвинул свои темные очки на кончик носа и посмотрел на часы. – Ты со мной?

– С тобой…

– Тогда советую поторопиться.

– Ничего, подождет.

Марго ловко накинула на себя полупрозрачное кимоно, забросила на плечо объемную торбу и встала в позу балерины, ожидающей аплодисментов:

– Та-дам! Я практически готова.

– Да уж вижу… На минуту зайдем в номер, выберем тебе что-то более прозрачное.

– Ты шуток не понимаешь?

* * *

Бар «Орхидея» располагался на соседней улице. Это было небольшое, относительно старое заведение, выдержанное в послевоенном колониальном стиле. Под тентами в саду стояли несколько ротанговых плетеных столиков с креслами. Сам сад представлял собой сочетание разного вида пальм, высоких и низких разнообразно подстриженных кустов. По центру была сооружена круглая клумба с белыми и пурпурными орхидеями, обложенная крупными природными камнями.

Олег с Маргаритой прошли по безлюдной извилистой дорожке, кивнули бармену за стойкой, где шумела кофеварка, и увидели Ивана за дальним столиком, под медленно вращающимся вентилятором. Тот помахал рукой, приподнимаясь им навстречу.

– Привет, извини, что опоздали, – Олег пожал ему руку и быстро отодвинул от стола кресло для Марго.

– Повесь на вешалку… там, с твоей стороны, – она протянула ему широкую соломенную шляпу с бежевой шелковой лентой и проворно уселась, оглядываясь и призывая бармена.

– Всем привет, – начал Иван. – Я пока никому ничего не заказывал…

Он явно ждал ответного приветствия от Маргариты.

– Не бери в голову. – Олег машинально покрутил закатанное в пластик, видавшее виды меню. – В такую жару ничего не хочется. Только пить. Марго, а тебе чего?

Но Маргарита уже оглашала подошедшему бармену списочек: фирменное мороженое из орхидей, мохито, а позже чашечку эспрессо.

– No sugar, no milk, – она твердо упредила возможные вопросы.

Олег попросил бутылку минеральной воды и лед.

– Ну что ж, – объявил он, как только бармен отошел, – наше тайное заседание священного ордена прошу считать открытым.

Иван и Маргарита переглянулись и молча уставились на главу «ордена».

– Ладно, знаю, что вы ждете отчета. Марго, в принципе, уже в курсе. Докладываю тебе, Иван.

Подошедший с подносом официант поставил на стол бутылку воды неизвестного местного бренда и широкий стакан со льдом и щипцами. Перед Маргаритой вырос высокий стакан с шипящей газированной жидкостью, из которой торчали веточки мяты, дольки лайма и небольшого размера крошащийся айсберг. Это зрелище на минуту отвлекло внимание присутствующих.

Официант пожелал хорошего отдыха, сунул под мышку поднос и удалился за стойку готовить мороженое и кофе.

– Так вот, – продолжил Олег, – как я и предполагал с самого начала, предложение выступить со мной в программе популярной классической музыки Обухов отверг. Не могу сказать, что я сильно настаивал. Просто понимал, что это бесполезно. Он на своей и только на своей волне. У него все есть, и делает он исключительно то, что хочет. Все предельно рационально и здраво. С чего бы ему возиться с неудачником типа меня?

Олег замолчал. Иван и Маргарита не решались нарушить тишину. Стало слышно, как верещат поблизости неведомые птицы и шлепает над головой вентилятор.

Он бросил в стакан несколько кубиков льда и залил шипучей минералкой:

– Так что, как мы и предвидели, ситуация вынуждает нас перейти к плану Б. Жду, Иван, теперь подробностей от тебя.

Тот поглядывал исподлобья то на Олега, то на Маргариту.

– Ну а какие подробности? Предварительный план вы знаете. За последние дни я кое-что уточнил. Выяснил, что ночные клубы типа стриптиз-баров или go-go он не посещает. Чтобы его как-то выманить и устроить ловушку, остается салон эротического массажа. Или просто салон. Любой массаж можно сделать эротическим. Здесь это несложно. Кое-что я уже узнал.

Бармен принес мороженое в вазочке, напоминавшей раскрывающийся цветок, и кофе.

– Ты сколько еще здесь пробудешь со своими туристами? – Олег напряженно смотрел на Ивана.

– Ну смотрите, в нашей фирме обычно делается так. Группы для юго-восточного направления, на котором мы специализируемся, набираются практически в постоянном режиме. Клиентам не всегда нужен сопровождающий. Подготовленные люди есть и здесь, среди постоянно проживающих. Компания с ними сотрудничает. Но я могу убедить начальство, что для очередной группы сопровождающий необходим или что у меня есть дела, требующие присутствия… Поэтому… в Москву я вернусь ровно через неделю. Как раз время есть, чтобы провернуть то, что хотели. Потом меня не будет дней пять… Ну а там уж снова наберется группа. Вернее, она уже набирается. Поэтому через двенадцать дней я буду здесь, на месте, чтобы разруливать ситуацию дальше.

Олег громко выдохнул и сделал три больших глотка из стакана:

– Все должно быть четко и слаженно. Перед самой операцией проверь все еще раз. Если надо добавить денег, говори. Марго не будет возражать. Ведь так, солнце мое?

– В зависимости от обстоятельств. – Маргарита шумно втянула через трубочку остатки коктейля.

Олег как будто пропустил это мимо ушей и с напором спросил:

– Значит, завтра или послезавтра приступаем?

– Пока не могу сказать определенно. Кое-что нужно уточнить. Скорее всего, послезавтра или через пару дней.

– И самое главное… – Олег нервно тряхнул стрижкой. – Пальцы. Его руки при задержании не должны пострадать. Мы можем на это повлиять?

Иван напряженно смотрел куда-то перед собой.

– Гарантировать ничего не могу. Полицейские здесь люди простые. Им трудно бывает объяснить. Но я попробую…

II

Старая булочная была внутри вся залита солнцем. Даже удивительно, что в любой серый и ненастный день – и осенью, и зимой – здесь было одинаково светло. Входная дверь магазина располагалась на углу старинного здания. Высокие арочные окна с низкими подоконниками выходили на юг и юго-запад, поэтому солнечный день здесь длился долго, играя в свое удовольствие в стеклянных витринах и посверкивая на конфетных обертках, будто на зеркальных осколках.

Елена Васильевна, по обыкновению, приходила сюда купить хлеба – батон белого, половинку бородинского, ведь Андрюша признавал только бородинский. Может быть, что-то еще к чаю? Она нерешительно стояла у витрины, не зная, что выбрать. Вернее, она знала, что, изучив глазами все изобилие на полках, она опять остановится на овсяном печенье и батончиках «Рот Фронт». Долгая жизнь в глубинке, где магазины никогда не могли похвастаться богатым выбором – не то что здесь, в Москве, – сделала свое дело. Елена Васильевна в очередной раз потянулась к овсяному печенью, которое так любил ее дорогой Володя, хотя Володи не было в живых уже больше пяти лет, и к батончикам, к которым так привык с детства Андрюша.

Сама она к сладкому оставалась всю жизнь равнодушна. Но стоять у витрины кондитерского отдела любила, любила вдыхать приторный запах сдобы, за долгие годы пропитавший это помещение с толсто крашенными стенами и потертыми полами. К запаху сдобы примешивалось что-то карамельное или ванильное – то, что подсознательно возвращало ее в детство, к далеким дням, когда конфеты были исключительно праздничным лакомством и покупались только к Новому году, дню рождения или совсем редко под настроение.

Продавцы привыкли к этой хрупкой пожилой женщине, никогда не торопили, поглядывали на нее с затаенным интересом и даже любопытством. Скромно одетая, но ухоженная, всегда на каблуках и с прической, обычно в шляпке, но зимой, как сейчас, в аккуратной меховой шапочке, она производила впечатление человека, чей тихий достаток позволял пройти через все вихри неспокойных времен и быть неизменно уместным и в булочной арбатских переулков, и в Большом театре.

Расплатившись на кассе и уложив покупки в свою привычную из темно-синей ткани сумку – пластиковые пакеты Елена Васильевна не признавала, – она вышла на улицу. Позднее зимнее солнце грело почти по-весеннему. Она не стала переходить на другую сторону переулка, где была тень и хуже расчищен тротуар. Перебежав на перекрестке проезжую часть, она оказалась на узкой, посыпанной песком дорожке, вернее на том, что от нее осталось из-за припаркованных почти вплотную к фасадам автомобилей.

Конечно же, с тех пор как они здесь поселились, машин и людей прибавилось, облик района изменился. Но на Гоголевском, у метро, было еще суетнее. Здесь, на Сивцевом Вражке, несмотря ни на что, оставалось еще ощущение тихого центра.

Переехали они сюда перед самой перестройкой – Андрею, как лауреату международного конкурса, государство предоставило квартиру. Муж Володя был еще жив, хотя сердце уже пошаливало. Сказывались бесконечные переезды, казенные квартиры, многолетняя работа на Севере. Когда они узнали, что могут выбрать из трех адресов – у метро «Университет», на Ленинском или на «Кропоткинской», семейным советом было решено остановиться на последнем варианте, хотя квартира здесь была поменьше и без балкона. Но после всех заснеженных просторов и холодных северных ветров так хотелось чего-то уютного и даже более тесного, что долго и думать не пришлось.

Всякий раз, когда она шла этими улочками к дому, она радовалась милому и обжитому московскому центру, где все дома наособицу, у каждого свой фасад. Дома были разные – и по возрасту, и по архитектурному стилю, но каждый всем своим видом показывал, что он здешний, местный и очень здесь нужен. Более чем столетний особняк старался произвести впечатление бодренького старичка, который хоть и ушел в землю почти до подоконников первого этажа, но еще – о-го-го! – даст фору молодым. Жилой конструктивистский дом, состоящий из гнутых поверхностей и странных углов, пытался заявить всем, что он тоже тут не чужой. Но истинными хозяевами этой улицы по праву считались бывшие доходные дома. Они перекликались друг с другом оттенками блеклой фасадной краски – от кремовой и желтоватой до салатовой и серой. Некоторые похвалялись вазонами и даже львами на фасаде, другие предъявляли, как свидетельство благородного происхождения, барельефы с нимфами. Окна тоже все были разные и напоминали картины, развешанные в музее. Одни – в строгих лаконичных рамах, другие – пышно декорированные лепниной и фронтонами.

Все эти дома, стоявшие тесно друг к другу, создавали у Елены Васильевны ощущение приватности, семейственности, старого, немного ветхого уюта. Она проходила вдоль этих фасадов, заглядывала во дворы, становившиеся с каждым годом все более родными, замечала в окне кошку, равнодушно смотревшую на нее, и взглядом ей отвечала: теперь я тоже здешняя. Даже горбатый тротуар с дырами в асфальте, по которому сейчас было особенно неудобно идти, не мог испортить впечатления. Все, что ее сейчас окружало, было обточено многими чужими жизнями, как морской камень волной, и ей не пришлось в свое время и привыкать – будто сунула уставшие ноги в домашние тапочки. Казалось, что она жила здесь всегда.

Они с Володей были горды сыном, теперь уже пианистом с мировым именем, были счастливы оказаться все вместе под одной крышей. Одному богу известно, как она тосковала по Андрюше, когда он жил в интернате при Центральной музыкальной школе, а потом в консерваторском общежитии. Они с мужем тогда оставались еще в Коломне – Володя директорствовал и преподавал, как и раньше бывало, в местном училище, она по-прежнему работала в музыкальной школе. Виделись с Андрюшей нечасто. Даже из Подмосковья в Москву не наездишься. Когда в школе учился, навещали его раз в месяц, да и то – по очереди. У музыкантов-преподавателей всегда так – выходных почти не бывает. То отчетные концерты, то совместные репетиции, то выездные мероприятия, выступления. Но никто не роптал – надо так надо.

Андрюша тоже, когда повзрослел, стал вроде чаще домой наведываться, но потом закрутилось-завертелось. Помимо учебы – конкурсы, репетиции, концерты, встречи. Но главное – все не зря. Теперь Андрюшу знает весь мир как пианиста и дирижера. Вот только последнее обстоятельство Елену Васильевну немного беспокоило. Работа с оркестром его изматывала, отнимала силы, а ей так хотелось, чтобы он больше выступал как солист. С другой стороны, она понимала, что быть дирижером и почетно, и престижно, и самому Андрюше интересно.

Но оркестр – это люди, а для Андрюши сходиться с людьми – не самая сильная сторона. Даже дома он бывал обычно замкнут и отстранен, погружен в свои мысли. Гостиная, где стоял рояль, давно уже превратилась в его рабочий кабинет, двери которого были, как правило, прикрыты. Книжные полки, его любимое кресло под старым торшером – вот и вся обстановка. Елена Васильевна старалась лишний раз сына не тревожить – ни когда из-за дверей раздавались звуки «Бехштейна», ни тем более когда музыка затихала.

Большую часть времени Елена Васильевна проводила в своей небольшой спальне или на кухне. В квартире была еще одна отдельная комната, которая считалась кабинетом отца, Владимира Ивановича, где стоял его письменный стол, застекленный шкаф с нотами и книжками и раскладная кушетка. После смерти мужа Елене Васильевне казалось, что пустота поселилась в этой части квартиры навсегда. Спальня Андрея располагалась за гостиной в малюсенькой смежной комнатке, и на родительской половине он почти не бывал. В кабинете мужа и в их прежде общей, а теперь только ее спальне все вещи как будто кричали, что времена семейного счастья прошли, впереди только немощь и болезни. Конечно же, если не считать успехов сына. Но это его, а не ее жизнь, и она это понимала.

Как-то перед новым годом позвонила коллега по школе в Коломне и попросила помочь. Дочь Машенька подросла, весной заканчивает то самое училище, где работал Володя, и очень хочет поступать в Гнесинку. Но в Москве у них близких родственников нет, есть неблизкие, но отношения с ними не сложились. Поэтому Жанна Аркадьевна, как звали коллегу, отважилась обратиться к Елене Васильевне.

Надо сказать, что Елена Васильевна была всегда рада звонкам своих бывших коллег или учеников. Они не просто делились с ней своими новостями, но главное – напоминали ей о молодости, о ее любимом деле, несмотря на то что прежняя жизнь не была легкой и безмятежной. После переезда в Москву она больше не работала. Хотелось посвятить как можно больше времени семье. Особенно Андрюше, как ей казалось, нужна была поддержка, да и заработок ее уже не играл, как раньше, роли – сын обеспечивал всем, чем нужно, и даже больше.

Идея, что Машенька поселится на время поступления у нее, порадовала Елену Васильевну. Живая душа в доме, а если верить Жанне Аркадьевне, еще и расторопная, хозяйственная, может быть и помощницей. Андрюша не придал особого значения тому, что у них поживет какая-то девочка или девушка, его это не касалось, летом у него начиналась активная фестивальная жизнь, разъезды. Он совмещал европейские сольники, выступления с оркестрами, участие в жюри конкурсов. Дел наваливалось много, и ему было совсем не до Машеньки.

Елена Васильевна не заметила, как подошла к дому, но погода была так хороша, что не хотелось уходить от этого солнца и по-весеннему прогретых тротуаров. И все же она нажала на истертые кнопки подъездного кода.

* * *

Елена Васильевна повернула ключ в замке, и музыка за дверью тут же затихла. Она беззвучно закрыла за собой входную дверь, осторожно положила ключи на полку у зеркала, чтобы они не брякнули. В прихожей появился Андрей, как всегда задумчивый и немного растрепанный. Он взял сумку из рук матери, чтобы отнести на кухню:

– Чуть не забыл. Тебе звонили. Кажется, Жанна Эдуардовна. Или Леонардовна…

– Может быть, Аркадьевна?

– Может. Я не исключаю, – и он мило улыбнулся, зная, что она никогда не обижается на такие мелочи.

– Это насчет Машеньки. Она будет поступать в Гнесинку и немного поживет у нас. Хорошая девочка, из хорошей семьи.

– Мам, ну зачем тебе какая-то Машенька? Нам так хорошо с тобой. Кстати, чай будем пить? Мне через час на репетицию.

– Ты уедешь почти на три месяца! А я одна? Почти все лето?

– Давай тебе купим путевку в санаторий? – он опять широко улыбнулся. – Будешь принимать жемчужные ванны и ни о чем не беспокоиться.

– Не люблю я эти ванны и массажи. И к санаториям не привыкла. Я дом свой люблю. И тебя вот люблю. И хочу, чтобы ты был счастлив…

Елена Васильевна продолжать не стала, испугалась. Вдруг истолкует так, что эта Машенька – еще одна девушка, с которой она постарается его непременно свести поближе.

Она налила в электрический чайник воды и нажала на кнопку. Почти сразу он зашумел. Звуки закипающего чайника вместе с низкими лучами солнца за окном, отражавшимися в стеклах соседнего дома, наполнили кухню весенним теплом.

Еще одна весна. Еще один год. Елена Васильевна почему-то мерила жизнь именно веснами. Может быть, потому, что ее дорогой и единственный сын родился седьмого марта, как подарок ей к Международному женскому дню? Но почему же все так получается? Такой талантливый и такой успешный, а личная жизнь не складывается. Она понимала, что не должна рассуждать, как те матери, чьи сыновья и к сорока годам не могут создать семью. Нельзя к Андрюше подходить с обычными мерками. Он и в детстве был особенным мальчиком, и сейчас его жизнь никак не назовешь ординарной. И, честно говоря, она не представляла, как бы он смог совместить свою бесконечную занятость с заботами семейного человека. Он же всегда либо за роялем, либо с партитурами.

С другой стороны, она отчаянно боялась, что сын так и останется старым холостяком. Одиночество в старости, когда ни детей, ни друзей, – может ли быть что-то страшнее? Чем ее сын хуже других? Он же приводил домой девушек и даже знакомил. Взять хотя бы Лику. Он приходил с ней последний раз, наверное, полгода назад. Лика скрипачка, они тогда готовили программу для новогодних концертов, должны были играть в дуэте. У Елены Васильевны душа просто пела: хорошенькая, хрупкая, нежная, воспитанная, умненькая Лика и рядом Андрюша, несколько смущенный. Они так весело болтали. Но потом что-то случилось, Лика больше не появлялась, Андрюша замкнулся, а Елена Васильевна его ни о чем больше не спрашивала.

Вернее, спрашивала она больше себя. Может, и не нужны ему все эти столичные капризные девушки? Пусть будет не звезда, зато хозяюшка. Да хоть бы и провинциалка, лишь бы о нем заботилась, и ей опора не помешает.

– Чай готов!

* * *

Раздвинув шторы в гостиной, Елена Васильевна приоткрыла окно и выглянула во двор. После ночного дождя июльский воздух наполнился душноватой влагой. Тяжелая листва еле шевелилась под слабым ветерком. Она вспомнила, что заправила стиральную машину, но включить забыла. По пути в ванную заметила, что ноты Машеньки небрежной кучкой лежат на крышке рояля, их надо бы убрать. Хорошо, что Андрюша уехал и не видит этого беспорядка.

Сегодня Елена Васильевна не находила себе места. Утром она проводила Машеньку на экзамен. Первый, как обычно, по специальности. И чуяло ее сердце, что добром это не кончится.

Машенька поселилась у них две недели назад. Слава богу, Андрюша к тому времени уже улетел во Францию. Жанна Аркадьевна предупредила Елену Васильевну, что приедет вместе с дочерью, чтобы обсудить некоторые детали ее проживания. Елена Васильевна думала, что коллега предложит деньги и готовилась решительно от них отказаться. Но дело свелось к быстрой инспекции квартиры и комнаты, приготовленной для Машеньки.

Когда Елена Васильевна открыла им дверь, она ахнула. На пороге стояла милая девушка, совсем не похожая на себя в семилетнем возрасте, когда они с мамой приехали в Москву покупать школьную форму, а заодно и проведать Елену Васильевну. Тогда девочка произвела не лучшее впечатление. Некрасивая, напоминавшая лицом лягушонка из-за приплюснутого носа и слишком широкого рта, девочка, улыбаясь, еще больше дурнела: обнажались ее редковатые неровные зубы. К тому же она была нелепо одета. Кофта с оборками на рукавах и воротничке, как будто большего, чем нужно, размера, совсем не сочеталась со спортивными лосинами. Единственным украшением Машеньки в детстве были ее золотистые волосы. Мягкие, будто взбитые, кудри явно не слушались ни резинок, ни заколок, выбившиеся пушистые пряди доходили до плеч.

Теперь Жанна Аркадьевна расплывалась от удовольствия, понимая, какое впечатление производит изменившаяся Машенька. Конечно, ее по-прежнему нельзя было назвать красивой, но все-таки она невероятно похорошела. Черты лица смягчились. Нос как будто подобрался и не казался приплюснутым и широким. Рот, хоть и был крупноват, но воспринимался как симпатичная особенность. Маша стала обаятельной, научилась аккуратно и совсем немного пользоваться косметикой. Теперь улыбка ей очень шла. Самое главное – улыбались ее распахнутые доброжелательные глаза, и Елена Васильевна поймала себя на том, что уже привязывается к этой девушке.

Жанна Аркадьевна как-то очень быстро, даже не сняв босоножек, окинула взглядом комнату, которую Елена Васильевна так старательно готовила для Машеньки, чмокнула дочь в щеку и заспешила по своим делам.

Они остались вдвоем. Елене Васильевне хотелось все сделать по высшему разряду. Комнату покойного Володи она изменила тщательно и в то же время бережно по отношению к памяти ее истинного хозяина. Она подвинула книги и ноты в шкафу, освободила два ящика и полку в старом письменном столе – должна же девочка куда-то класть свои книги, ноты и тетрадки. Правда, в кабинете не было никакой мебели для одежды, но Машенька пробудет недолго. А если задержится, они что-нибудь придумают.

Елена Васильевна переживала, что ей придется Машеньку кормить по расписанию. Готовить она не любила, привыкла обходиться каким-то перекусом, тем более что Андрюша всегда обедал где-то по кафешкам, вечером чаще всего были концерты, а дома обычно пили чай. Но Машенька горячо попросила не беспокоиться на этот счет. Она любит возиться на кухне и многое умеет – и кашу сварить, и омлет взбить, и картошку пожарить.

Машенька действительно оказалась очень хозяйственной девочкой и многое сразу взяла на себя. Она выхватывала у Елены Васильевны пылесос и швабру и с энтузиазмом отдраивала всю квартиру. Она не давала ей чистить овощи и тут же брала все в свои руки. Елена Васильевна чувствовала себя неловко. Машеньке надо заниматься, а она по дому хлопочет. Что она скажет потом Жанне Аркадьевне? Но со временем Елена Васильевна стала замечать – Машенька только рада отвлечься от своих учебников. И даже на рояле играть она прекращала моментально, если слышала, как Елена Васильевна что-то делает на кухне.

Было видно, что настроение Машеньки поднимается, когда она помогает готовить обед, и тускнеет, когда приступает к ненавистному ей Ганону. Признаться, Елена Васильевна тоже уставала от игры Машеньки. Как педагог, она слышала все огрехи девочки, понимала, что ее способности не вполне соответствуют тому, что будут ждать от нее в приемной комиссии. Но вдруг повезет? Попадется кто-то не слишком привередливый, или будет недобор, или, например, побольше людей решат взять на первый курс, чтобы потом отсеять. Всякое бывает. И не ей лезть в чужую судьбу, она ей не мать, слава богу.

В первую очередь Елену Васильевну раздражала подборка произведений, которые Машенька включила в свою программу для экзамена. Все слишком избитое, часто исполняемое в музыкальных школах и поэтому надоевшее. А главное, что расстраивало ее как преподавателя, – пьесы были выбраны по принципу «лишь бы попроще». Взять хотя бы первую прелюдию Баха из «Хорошо темперированного клавира». Она действительно совсем несложная, ее легко запомнить и легко играть. Но впечатление от нее должно быть таким же легким, прозрачным, как от первой летней паутинки с капелькой июньского дождя, качающейся на фоне солнца.

Поначалу Елена Васильевна пыталась девочке это объяснить. Но Машенька смотрела на нее своими широко расставленными прозрачными глазами и как будто не совсем понимала, что от нее хотят. Эту пьесу она давно выучила, это было просто, и теперь на нее не стоило тратить время. У нее хорошо получалось, никаких ошибок она не делала. Все было чисто. Ее учили именно так и исполнять Баха – уверенно, громко, ровно.

Один раз Елена Васильевна все-таки решила сыграть первую часть бетховенской сонаты, выбранной Машенькой для экзамена. Чтобы показать наглядно, что в ней требуется и как надо относиться к некоторым местам. Реакция девочки была неожиданной. Она расплакалась и убежала в кабинет. Не надо было так расстраивать ребенка, теперь она поймет, что нормальный уровень для нее просто недостижим, и это может стать травмой, которая отпечатается на всей ее жизни. Но когда Елена Васильевна потихоньку постучала в дверь кабинета и присела рядом с Машенькой на кушетку, она услышала:

– Как же я устала от этой музыки.

– Не переживай. Пойдем пить чай с конфетами. Я купила твой любимый грильяж.

Елена Васильевна сдалась и больше не пыталась ничего исправлять в игре Машеньки или давать подсказки. В конце концов, если она не поступит, для нее мучения закончатся. Но вот что делать с Жанной Аркадьевной? Видимо, придется принимать удар коллеги на себя.

Сегодня, скорее всего, все решится. Елена Васильевна с нетерпением ждала новостей – она так боялась провала Машеньки и в то же время знала, что это будет всем только на пользу, даже ее маме.

Она ходила по квартире, раскладывая книги и ноты по местам, поправляя покрывала на кресле и диване в гостиной. Ноты Машеньки она решила унести в ее комнату.

Елена Васильевна всякий раз с содроганием открывала родную дверь. За две недели она немного привыкла к тому, что кабинет мужа, семейная святыня, превращается в пещеру чужого подростка. Но окончательно смириться не смогла. Строгий аскетичный кабинет постепенно сделался похож на девчачью комнату в общежитии. Елена Васильевна не могла взять в толк, как в Машеньке могли уживаться такие противоречивые черты характера: с одной стороны, хозяйственность, с другой – такая неряшливость. В первые дни Елену Васильевну доводили до зубовного скрежета разбросанные кофточки со стразиками, лифчики и трусы в рабочем кресле Володи. На столе, на самом видном месте, учебники и тетрадки лежали кучами вперемешку с бесконечными баночками, флаконами духов, косметикой во всех возможных упаковках и многим другим, совсем Елене Васильевне непонятным. Машенька ничего не убирала внутрь, в ящики и на полки. Все было на виду, на всех поверхностях. Апофеозом стали колготки, болтавшиеся на приоткрытой дверце книжного шкафа, и трусишки, развешанные для сушки на бюсте Чайковского. Елена Васильевна все это иначе как какое-то тайное глумление, надругательство, животную метку не воспринимала.

Постепенно Елена Васильевна приучала Машеньку держать свои вещи аккуратно сложенными, не разбрасывать их по всей комнате, лишние книжки и тетрадки после занятий убирать в стол, белье складывать и держать в своей сумке.

И вот сегодня она с некоторым удовлетворением заметила изменения. Вещи девушка разложила, как ее и просили, правда голубая юбка так и осталась брошенной в кресло, видно, в последнюю минуту Машенька не могла решить, что лучше надеть. И, как некая смысловая доминанта, на поверхности письменного стола, ровно посередине, лежала надорванная упаковка прокладок. В конце концов, если она и про Баха не поняла, почему должна понимать про деликатность в чужой комнате.

Когда Машенька позвонила в дверь, еще не было двенадцати. Как рано! По всем прикидкам Елены Васильевны экзамен должен был закончиться в три, а скорее всего, в четыре часа дня. Неужели что-то случилось?

Машенька была зареванная, но уже отплакавшая. Ее пышные золотистые волосы растрепались, заколка висела на выбившейся пряди, будто муравей на травинке. На лице – смятение и какая-то непонятная решимость. В руке Машенька держала большой пакет из продуктового магазина. Елена Васильевна побоялась задавать лишние вопросы.

– Я провалилась, – басом сказала девушка, сбросила на ходу в коридоре босоножки и прошла в кухню.

Елена Васильевна растерянно последовала за ней. Машенька шмякнула на стол пакет. Из него выкатились две бутылки молока и банка горчицы.

– Подожди, расскажи по порядку. Что произошло?

– А нечего рассказывать, запуталась в сонате, хотела начать заново, а они мне сказали, что уже хватит и что я свободна.

Машенька продолжала выкладывать из пакета чипсы, шоколадки, жвачки и другую ерунду.

– Ой, что-то я не то накупила. Еще молока вместо кефира взяла.

Она попыталась разодрать упаковку с чипсами, но та никак не давалась. Машенька чуть ли не стонала от напряжения и отчаяния. Но чипсы были запечатаны намертво. Машенька отшвырнула упаковку, отвернулась к окну и разрыдалась, закрыв лицо руками.

Елена Васильевна попыталась ее приобнять за плечи:

– Давай я позвоню и узнаю, можно ли написать апелляцию. Они должны разрешить тебе попробовать еще раз. Раньше так делали. Мы скажем, что ты очень волновалась.

Слова Елены Васильевны звучали неубедительно даже для нее самой. Но Машенька словно и не слышала, а только твердила сквозь слезы:

– Она меня убьет. Мать меня убьет. Вы ее плохо знаете. Это с вами она такая хорошая, а с другими… совсем не такая.

Но Елене Васильевне не надо было рассказывать, какая на самом деле Жанна Аркадьевна. Все-таки они много лет работали вместе. Жанна Аркадьевна изо всех сил старалась соблюдать приличия, быть вежливой и даже ласковой с учеником, но стоило тому проявить невнимание к ее предмету – а преподавала она музлитературу, что многими воспринималось как нечто необязательное, – преподавательница превращалась в фурию. Лицо ее покрывалось красными пятнами, слова сочились ядом. Кто-то из преподавателей говорил, что у нее серьезный комплекс. Ведь не разрешили ей когда-то вести специальность: требования ее были непонятны, замечания противоречивы и запутанны. А показать то, что было нужно от детей, не могла. Играла плохо, ковыряла пальцами по клавишам, бросала незаконченную фразу. Поговаривали, что музыку она совсем не понимает, а работает в школе только благодаря какому-то блату в администрации города. В конце концов ее ученики показывали на отчетных концертах худшие результаты, а родители писали жалобы.

Но добиваться своего Жанна Аркадьевна умела дай бог каждому. Отсутствие таланта она компенсировала силой воли, из тупиков в отношениях ловко выворачивалась. Если кто-то из коллег задевал ее самолюбие, она всегда брала реванш: либо объявляла открытую войну, отвечая на одно замечание целым залпом жалоб и доносов, либо унижала и мстила тихо, безошибочно нащупывая слабые и болезненные точки. Свидетелей, как правило, не было, и ее едкие ответки коллеге в конечном итоге считали слухами и фантазиями глубоко обиженных людей.

– Хотите, я вам расскажу, как она меня заставляла диктанты по сольфеджио дома писать? – Машенька резко обернулась, показав опухшее лицо. – Да она издевалась надо мной! За то, что мне было трудно в этом долбаном училище. Она ведь все хотела, чтобы я лучше всех была. Если у нее самой не получилось. А я была хуже всех. Вы слышите?! Хуже всех!!!

Раздался телефонный звонок. Жанна Аркадьевна, легка на помине.

– Елена Васильевна, дорогая, есть ли новости от нашего сокровища? – сладко пропела коллега.

Елене Васильевне так хотелось сказать, что еще рано для новостей, и дать себе собраться с мыслями. Понять, как лучше защитить Машеньку от всех страшных последствий. Но она решила говорить открыто.

– Машенька провалилась…

Пауза была недолгой. И тон сменился на противоположный:

– Что-о-о-о-о?! Дайте ей трубку.

– Извините, она расстроена и говорить пока не может. Да и мне сейчас будет трудно что-либо вам объяснять. Позвоните позже.

– Я столько в нее вложила, в эту негодяйку, лентяйку. Столько денег, сил, а она? Сколько трудов – и коту под хвост…

Елена Васильевна положила трубку.

– Пойдем, я помогу тебе умыться.

Машенька как-то обмякла, ее злость сменилась на безразличие, и, размазывая радугу по лицу, она побрела за Еленой Васильевной в ванную.

Стиральная машина гудела на максимально шумном режиме отжима, готовясь завершить полный цикл. Говорить здесь было невозможно, да и не нужно. Все и так понятно. Машенька стояла обреченно перед раковиной, в одеревеневшей позе опустив руки и лицо, пока Елена Васильевна откручивала краны и все трогала рукой струю – когда же она нагреется. Только сейчас вспомнилось, что в доме должны были с утра отключить горячую воду. Струя из горячего крана продолжала течь, только остывшая. Ну ничего, свежéе будем. Елена Васильевна поглядывала в зеркало то на себя, то на Машеньку. Как же так получается, что совершенно чужой человек вдруг становится таким близким, и уже невозможно отдать его в руки озлившейся родной матери, невозможно пустить ситуацию на самотек и наблюдать бесстрастно, как судьба куражится над этим несмышленым созданием.

Машенька, как будто услышав эти мысли, подняла испачканное тушью и помадой лицо и, встретившись глазами в зеркале с Еленой Васильевной, измученно застонала.

– Ну-ну, давай уже успокаиваться.

Елена Васильевна проводила рукой по золотистым волосам Машеньки, пытаясь пригладить непослушные пряди. Вода из крана продолжала хлестать в раковину, стиралка, после особенно громких конвульсий и содроганий, затихла.

– Держи мыло, сначала хорошенько руки помой. Тебе помочь или сама справишься? – Елена Васильевна теперь хотела отвлечь Машеньку болтовней. – Когда Андрюша был маленький, мы с ним так приговаривали. Водичка-водичка, умой мое личико…

– Мне мама ничего такого не приговаривала, ей некогда было, – буркнула Машенька, намыливая руки и пытаясь одновременно смыть темные разводы под глазами.

Она яростно терла серые от туши веки. Щеки стали пунцовыми, губы распухли, и рот от этого казался еще крупнее. Машенька посмотрела на себя в зеркало:

– Я просто тупая уродина.

– Ну, знаешь, хватит уже. Вытирайся и пойдем на кухню.

Елена Васильевна привычным движением нажала кнопку чайника, выдвинула ящик с приборами, стараясь сообразить, что им может понадобиться. Наконец взяла ножницы, подняла с пола брошенный пакет с чипсами, отрезала аккуратно край раскрашенной фольги и высыпала содержимое на нарядное керамическое блюдо, поправляя и красиво укладывая ломкие рыжие картофельные лепестки. Поставила свои любимые ломоносовские чашки с кобальтовой «ленинградской» сеткой. Нарезала на кусочки батончик «Марс», обнаруженный на дне пакета. Вместе с распакованными палочками «Твикс» они превратились в шоколадное ассорти в старой конфетнице, ставшей за многие годы семейной реликвией.

– Как у вас всегда красиво! – воскликнула Машенька и грустно улыбнулась. – Вот мама так никогда в обычные дни не делает, только повторяет, что у нее нет времени со мной возиться.

Елена Васильевна разлила кипяток в чашки, опустила чайник на подставку и пристально посмотрела на Машеньку:

– Так, давай договоримся. На маму не обижаться, плохого не вспоминать, и, кстати, у нас сегодня не обычный день, а очень даже особенный, почти праздник.

Глаза заинтригованной Машеньки еще больше округлились.

– Да? У вас праздник?

– У нас! Мы с тобой прямо сегодня начнем новую жизнь, а ты мне прямо сейчас расскажешь, чем тебе больше всего на свете нравится заниматься. Кстати, сто лет не ела чипсов.

И Елена Васильевна громко хрустнула рыжим зажаристым лепестком, оказавшимся довольно жестким, пересоленным и к тому же неприятно отдающим чесноком, хотя про чеснок на упаковке ничего сказано не было. Но Елена Васильевна виду не подала.

Машенька задумчиво болтала в чашке чайным пакетиком, пока вода не сделалась почти черной:

– Я даже не знаю, меня об этом никто никогда не спрашивал…

– А ты подумай, не спеши, мы же никуда не торопимся. Вот ты любишь, например, готовить. А может быть, ты так же любишь шить, или рисовать, или решать задачки по математике

– Ну не математика точно… Готовить я, конечно, люблю, но это больше привычка, мама так приучила. А вот чтобы прям больше всего в жизни… Вообще-то я книжки люблю читать, но мама всегда говорит, что это пустая трата времени, ничего хорошего из этого не выйдет и что не собираюсь же я всю жизнь просидеть, уткнувшись в страницу.

– Что ты! Это прекрасное занятие. Можно поступить на филологический, стать специалистом по литературе, преподавателем русского языка. А вдруг ты сама захочешь книжки писать?

Машенька даже рассмеялась.

– Я? Писать? Ну это вряд ли.

– Все. Решено. Допивай чай, и мы пойдем в «Дом книги», купим в первую очередь справочник для поступающих. Там всегда пишут, где какие факультеты, какие экзамены и когда принимают. И еще пособия для подготовки. И ты попытаешь счастья – если не в этом году, на вечернее отделение, то в следующем обязательно. Время в запасе будет, можно и в университет.

– Елена Васильна, а мы сможем еще просто книжек купить, обычных, ну в смысле художественных? Мне так их не хватает. А то у вас все про музыку, да про пианистов с дирижерами.

– Конечно сможем! Обязательно! Сегодня же праздник, новая жизнь.

Телефонный звонок буквально разрезал воздух, успевший наполниться мечтаниями, и вернул Елену Васильевну и Машеньку на землю. Усилием воли Елена Васильевна заставила себя взять трубку и сразу, как можно сдержаннее, произнесла:

– Жанна Аркадьевна, я вам перезвоню.

Положила трубку и увидела ужас на лице Машеньки. Хладнокровно вытащила вилку из телефонной розетки и спокойно скомандовала:

– Так, одеваемся и идем в книжный.

* * *

За большими стеклянными витринами кричали красками рекламные плакаты: модные авторы зазывали книгочеев обратить внимание именно на их очередные новинки. Елена Васильевна ощутила, насколько далека она от этого мира, и даже пожалела об этом. Не пора ли взяться за какой-нибудь большой роман и погрузиться в него с головой, забыв обо всем. Когда-то давно, в юности, она это с удовольствием делала, а потом началась взрослая жизнь – семья, ребенок, работа, ученики. Сейчас же и вовсе казалось, что реальность важнее и требует от нее не только внимания, но и действий.

Ее тревожило, что теперь с Жанной Аркадьевной придется обсуждать не только провал Машеньки на экзамене, но и смелые планы на будущее. Не слишком ли много она берет на себя и, вообще, имеет ли на это право? Она же не мать и даже не родственница. Так, бывшая коллега, и только.

У Машеньки, напротив, упадок настроения сменился энтузиазмом, переходящим почти в эйфорию. Когда они вошли через большие стеклянные двери в магазин, она уверенно устремилась, чуть ли не бегом, к нужным полкам, чтобы найти то, ради чего сюда пришла. Елена Васильевна стояла беспомощно среди стеллажей и удивлялась. Пожалуй, она впервые видела Машеньку такой: деловитой, уверенной. Она смело обратилась к продавщице за помощью – даже Елена Васильевна не решилась бы сразу на такое.

Пока они бойко обсуждали, что именно ищет Машенька, перебирали корешки, разглядывали названия, Елена Васильевна рассеянно взяла с полки первую попавшуюся книжку. Раскрыла ее и попыталась вникнуть в содержание. Роман оказался про волков, превращавшихся в людей и обратно. Читать этот текст было невозможно, он пестрил незнакомыми словечками, которые только маскировали примитивность повествования. Черные графические иллюстрации были небрежными и даже неряшливыми, грязными и на серой некачественной бумаге имели совсем неприглядный вид. Плохая, похожая на газетную, бумага контрастировала с яркой глянцевой обложкой, где изображались странные обитатели этого причудливого мира. Неужели это кому-нибудь интересно? Елена Васильевна поставила аккуратно книжку на место и решила больше не экспериментировать.

Подошедшая Машенька, держа двумя руками снизу огромную стопку и придерживая ее подбородком, радостно выпалила:

– Можно идти на кассу. Только про справочник и учебники надо спросить в другом отделе.

Из магазина они вышли с тремя пакетами. Два самых тяжелых взялась нести Машенька, один, полегче, достался Елене Васильевне. Как ни пыталась она выхватить из рук девушки неудобную ношу, Машенька упрямо отказывалась. Толстые книжки, в особо твердых обложках, местами прорвали белый полиэтилен и больно били своими углами по ногам. Но Машенька не сдавалась.

Весь обратный путь она безостановочно трещала о своих любимых авторах и персонажах, о которых Елена Васильевна никогда в жизни не слышала. Подходя к дому, Машенька притихла и остановилась:

– Я боюсь. Вдруг она там?

Елена Васильевна шагнула к подъезду и стала нажимать кнопки кода.

– Не бойся, она же не может просто так к нам войти. Цифр я ей никогда не называла.

– Она могла проникнуть с кем угодно, – настаивала Машенька и, как будто загипнотизированная, смотрела на дверь.

– Хорошо. Я пойду вперед, а ты незаметно за мной. И хватит тебе жить в страхе. Ты забыла? У нас с сегодняшнего дня новая жизнь.

Елена Васильевна поднялась на свой третий этаж и нагнулась через перила, разыскивая в прохладной темноте Машеньку, крадущуюся беззвучно вдоль стены:

– Путь свободен! Да здравствует новая жизнь!

Елена Васильевна повернула ключ в замке и открыла дверь, одновременно с тяжелым сердцем думая о предстоящем разговоре с Жанной Аркадьевной, избежать которого вряд ли удастся. Пройдя в квартиру, она, вздыхая, включила телефон. Казалось, он должен зазвонить в ту же секунду. Но телефон молчал, растягивая муки предчувствия неприятного разговора.

В напряженной тишине Елена Васильевна и Машенька разбирали и разглядывали покупки. Машенька – с радостью, Елена Васильевна – с тихим недоумением. Она могла понять нужность и пользу справочника и двух учебников, которые они в итоге выбрали для осуществления своих дерзких планов. Но все эти книжки в цветастых обложках… Наверное, она просто слишком далека от литературы. Ведь должен же быть в них какой-то смысл, если их столько людей читает. Но она ничего не могла с собой поделать: они напоминали ей своим видом все те же чипсы, невкусные, несерьезные и совсем неполезные.

Телефон зазвонил ровно тогда, когда о нем все забыли. Жанна Аркадьевна категоричным тоном сразу направила ход беседы. К сожалению, она не может сейчас приехать в Москву, у нее другие дела, отпуск, путевка, что-то еще. Но как только она вернется, она обязательно задаст этой разболтавшейся негодяйке хорошую трепку. А пока вынуждена попрощаться.

Елена Васильевна положила трубку и, закрыв глаза, медленно и с облегчением выдохнула:

– Фу-у-ух…

III

Концерт закончился, и Андрей был этому рад. В следующий раз все же надо будет настоять на закрытой площадке. Свежий воздух вреден – и для пианиста, и для рояля. Как будто никто не думает о том, каково это – играть непростые вещи в душном июльском южном городе. Хотя погода, надо признать, для Экса была вполне щадящей: солнце и днем совсем не жгло, а приятно грело, как бывает ближе к осени. А в сумерках воздух становился и вовсе как парное молоко, нежно окутывая пахучим теплом, как будто обещая неизменное удовольствие и в предстоящий вечер, и в ночь, и в утро, и на следующий день – всегда.

На фестиваль в Экс-ан-Прованс его приглашали уже не в первый раз. Ему везло: устроители старались сделать для его сольника все по высшему разряду – хорошая гостиница в пешей доступности от места выступления, такси из марсельского аэропорта. Все было вполне удобно, хотя другие музыканты, бывало, жаловались – в Вербье или Зальцбурге с ними обходились куда учтивее, чем здесь. Да и по части организации австрийцы и швейцарцы даже в мелочах держали марку.

Переодевшись после выступления и отправив концертные вещи в отель, Андрей сразу почувствовал себя гораздо легче и свободнее. Анни, предоставленная ему в качестве помощника, вызвалась проводить его от Отеля Мэнье, где он играл, до Театра Архиепископа. Через четверть часа там начиналось выступление молодежного оркестра из Бразилии. Андрей с большим скепсисом слушал восторги друзей и коллег после концерта бразильцев в Москве. Но знаменитый своей харизмой дирижер – Энрике Гонсалес – лично прислал ему приглашение, когда узнал, что они будут выступать на фестивале в один день, только в разное время.

– Анни, вы вовсе не обязаны меня провожать. Здесь идти пару минут, и дорогу я знаю.

Девушка рассеянно улыбнулась, слегка встряхнула длинными темно-русыми волосами и поманила рукой стоявшего в стороне парня.

– Мне надо убедиться, что вы не заблудитесь. Первый поворот налево, а там сразу увидите, где будут все толпиться. Месье Гонсалес обещал встретить вас у входа. Время есть, можете не спешить. Хорошего вечера!

– И вы наслаждайтесь, – уже вслед уходящей в обнимку паре бросил Андрей.

В этом городе надо жить или, еще лучше, быть туристом или отдыхающим, чтобы никуда не спешить, а главное – ни с кем по обязанности не общаться.

На фоне темнеющего вечера фонари горели все ярче, окрашивая дома, дорогу и узенькие тротуары в теплый желток. С самого первого визита Андрей отмечал солидную каменную закопченость исторического центра этого старинного французского города. Иногда он казался даже больше итальянским. Высокие узкие окна в мелкой обрешетке, кружева узеньких балконов, частые водосточные трубы, напоминающие бамбук, массивные двери, украшенные резьбой – и по солидному старому дереву, и по каменному обрамлению. Чем южнее, тем тоньше работа по камню.

– Извините, пожалуйста, – русская речь буквально выдернула его из привычной задумчивости. – А можно попросить вас расписаться? На программке. Мы были на вашем концерте.

Две женщины, видимо мать и дочь, с интересом разглядывали знаменитого пианиста из России, улыбались и ждали ответа.

– Конечно… Надеюсь, вам понравилось?

– Ой, очень! А сфотографироваться можно?

– Да, конечно, – уже не так уверенно произнес Андрей.

– Лен, вставай рядом.

Команда прозвучала совсем другим, волевым, голосом. Но с камерой телефона произошла заминка.

– Что-то у меня не включается. Извините, сейчас.

– Давай я включу, – дочери было явно неловко.

– Да ты лучше стой… А, все. Кажется…

Андрей терял терпение и уже жалел обо всем – что согласился идти на концерт, что не взял такси и не отправился к театру длинной дорогой, в объезд всех пешеходных зон. На этих улицах, узких, как коридоры, совершенно невозможно скрыться от любопытных глаз. А главное, он мог опоздать, что ненавидел больше всего на свете.

Мимо них проходили, оглядываясь, люди. Проехали на велосипеде две корпулентные пожилые француженки вполне уважительного возраста и тоже с интересом повернули головы в их сторону. Наконец после нескольких щелчков и вспышек Андрей попрощался с почитательницами и прибавил шагу. Сразу за углом он действительно заметил не только скопившуюся публику, но и мелькавшую тут и там курчавую шевелюру Гонсалеса. Он одновременно пожимал руки знакомым, перекидывался громкими фразами на разных языках, подхватывал шуточки и сочно смеялся.

Завидев Андрея, он энергично замахал рукой и зашагал навстречу.

– Андрей, дорогой, как я рад тебя видеть! – на чистом английском воскликнул Энрике и широко улыбнулся, как будто перед ним стоял его старинный друг.

Да уж, море обаяния этого бразильского дирижера – истинная правда. И какой английский! Андрей всегда отмечал у музыкантов почти полное отсутствие акцента в неродном языке. Видимо, абсолютный слух сказывался и в этом.

– Взаимно-взаимно, весьма рад, Энрике!

– Как прошел ваш реситаль? До меня уже дошли слухи, что блестяще.

– А что передали про отсутствие бисов? Никто не обиделся? Хотя французы их вроде бы и не ждут. Но другие… Буду всем рассказывать, как месье Гонсалес торопил на свой концерт, – пошутил Андрей.

– Да-да говорите на меня! Я так часто бываю виноват, что уже не переживаю, – раскатисто расхохотался бразилец.

Энрике провел Андрея во двор старинной резиденции – здесь была сооружена сцена с навесом, установлены зрительские кресла. Почетного гостя усадили в первом ряду. Энрике извинился и скрылся за кулисами.

Этот импровизированный зал под открытым небом состоял из партера, спускавшегося к сцене амфитеатром, и нависающего над задними рядами балкона. Если бы не прожекторы, направленные на сцену, на небе можно было бы разглядеть звезды.

Балкон заполнялся людьми даже быстрее, чем ряды внизу. Несколько беспокоила его конструкция. Металлические перекладины, на которых держался весь этот навес, напоминали строительные леса и казались слишком хрупкими и ненадежными. Одновременно с публикой, занимавшей свободные места в партере, стали выходить на сцену и оркестранты.

Какие все юные! Даже для молодежного оркестра эти лица были слишком какие-то школьные, непосредственные, совсем не музыкантские, а некоторые вообще принадлежали как будто людям из мира футбола и бокса, а не скрипачам и валторнистам.

Дирижер энергично шагнул на сцену, встал за пульт, поприветствовал публику, обводя лукавым взглядом весь зал сверху донизу, не забыв кивнуть Андрею и кому-то еще. Усадил жестом музыкантов и сразу взмахнул палочкой. Заиграли Дебюсси – «Послеполуденный отдых фавна».

Уже самые первые звуки в партии флейты удивили пианиста. Чистые, точные, но не выверенные расчетом, а интуитивно совершенные. Самое поразительное, что их извлекала из своего скромного инструмента хрупкая девушка, даже девочка, внешность которой не соответствовала привычному образу аппетитной сексапильной бразильянки.

Андрей старался изо всех сил остаться верным своему скепсису – и в отношении молодежных оркестровых коллективов, и в отношении женской игры. Ну не могут – по определению – молодые люди, не накопившие достаточно опыта, профессионального и жизненного, играть мастерски, слаженно, умно и прочувствованно. А женщины тем более – поскольку думают всегда о чем-то о своем. Бывают, конечно, исключения, но это именно исключения.

Но эта девочка на флейте творила чудеса. Она выводила свою партию так просто, так естественно – как заклинатель змей над корзиной с кобрами. И вот уже Андрей почувствовал себя этой змеей, околдованной чарующими звуками и готовой им подчиниться. Он бессознательно раскачивался в такт и почти танцевал.

Иногда ему казалось, что флейтистка смотрит не только на дирижера, но и в его сторону. И даже соседи незаметно косились. Наверное, он увлекся. Андрей расслабился и откинулся на спинку кресла. Руки, сжимавшие подлокотники, уложил на колени. Надо было принять более спокойную позу.

Он стряхнул с себя наваждение, и музыка в тот же миг закончилась. Дирижер кланялся, представлял девочку-флейтистку, которая в ответ на громкие овации только смущенно улыбалась. И смущение ей очень шло.

Дальше по программе шла «Бахиана» Вила-Лобоса, бразильская классика как она есть. И вновь Андрей удивлялся внутренней, глубокой, почти животной музыкальности молодых оркестрантов. Ритм, темперамент, мелодическая чуткость, все нужные реакции были у ребят в крови. Не поддаться очарованию такого особого дара было невозможно. Вот уж действительно магия. Конечно, профессиональное ухо пианиста слышало иногда незначительные расхождения, огрехи не совсем качественных инструментов. В каких-то местах он бы, как дирижер, не стал так форсировать звук. Но весь порыв, общее впечатление, игра оркестра в целом были ошеломляющи.

Андрей буквально купался в этом море чувственных вибраций, улавливая партию флейты, иногда даже там, где ее не должно быть. Концерт прошел как под гипнозом. Что это было?

* * *

Аплодисменты все не кончались. Публика хлопала стоя, кричала «браво», а Андрей сидел по-прежнему в кресле и не мог пошевелиться. Не то чтобы он был потрясен, нет, он видел и слышал всякое, по силе воздействия ничуть не меньшее, что прозвучало здесь и сейчас. Его невозможно было чем-то удивить. Или он так думал. Но сегодня он столкнулся совсем с другим миром, другим пониманием стихии, которая зовется музыкой. Для Андрея это действительно была пятая стихия, вбирающая в себя все остальные.

Гонсалес уже несколько раз выходил на сцену, кланялся, горячо пожимал руку первой скрипке – массивному молодому человеку с перебитым носом и высоким хвостиком на затылке. В его больших, совсем не музыкантских руках инструмент выглядел как пикколо для детей, а внешность боксера выдавала непростую судьбу парня из фавел. Дирижер старался дотянуться до каждого оркестранта, и те отвечали ему неподдельным восхищением. Особого жеста маэстро удостоились солисты: девушка-флейтистка, продолжавшая застенчиво улыбаться, и парень-трубач, с неожиданно утонченными чертами лица, в интеллигентных очечках, с волнистыми волосами до плеч, разделенными прямым пробором. Из-за рояля встала полноватая темнокожая мулатка, обладательница высокой аппетитной груди и пухлых губ. Она ослепительно улыбалась. Когда Гонсалес выразительным жестом – особенно высоко поднятой палочкой – представил группу ударных, грузный, как гора, молодой человек с дредами поднял перед собой тарелки и эффектно ими ударил.

Публика быстро покинула зал, но у входа, на улице, собралась толпа, и расходиться никто не спешил. То здесь, то там мелькали уже знакомые лица музыкантов – счастливые, открытые, по-детски непосредственные. Кто-то курил, кто-то общался. Среди мирного гула разговоров то и дело раздавались взрывы хохота.

Андрей топтался в нерешительности. С одной стороны, впечатлений на сегодня было более чем достаточно и ему хотелось после всего побыть одному. С другой стороны, уйти и не поблагодарить Энрике, не сказать ему хотя бы несколько восторженных слов он тоже не мог.

В тот же момент какая-то энергетическая волна прокатилась по всем стоявшим в ожидании. На выходе показался маэстро. Отовсюду послышалось: "Hola, Enrique!", "Ciao, Maestro!", «Станцуем самбу?». Вновь раздались аплодисменты. Свет, идущий из зарешеченных окон дворца, напоминающих теплые вафли, падал на открытые загорелые плечи женщин, подчеркивал блеск ожерелий и колье на обнаженных шеях. Люди продирались к знакомым, играя пальцами над головами и посверкивая старым золотом крупных колец. Группа поддержки из молодых бразильцев быстро образовала круг, и в центр вылетела великолепная пара, исполняющая самбу.

Увидев Андрея в толпе, Энрике кинулся к нему. Свита маэстро старалась держаться рядом.

– Андрей, вы уже поняли, что так просто от нас не отделаетесь? Мы идем в ресторан, здесь недалеко, буквально за углом. Вы должны к нам присоединиться и все честно рассказать, как мы выступали и как вам это понравилось. Вы обязаны, нам это важно.

Андрей невнятно произнес, что, наверное, уже поздно и всем надо отдыхать, что завтра поезд и все такое.

– Отдыхать? В такой волшебный вечер? Да мы вас не отпустим, – Энрике улыбнулся еще шире. – Кстати, я не представил, месье Понтье, наш главный человек на фестивале, его обворожительная супруга и наш большой друг, мадам Понтье.

Дальше Андрей отключил внимание – он все равно не смог бы запомнить и отличить друг от друга пиарщика и информационного спонсора.

– Месье Андрей Обухов, выдающийся пианист и, надеюсь, с этого момента мой дорогой друг.

Подскочившие с камерами репортеры отвлекли Гонсалеса от его компании.

– Месье Андрей, позвольте, мы вместе с вами пройдемся до ресторана, – мадам светилась любезностью, – я ваша поклонница, была на вашем концерте сегодня и вот о чем давно мечтала спросить…

* * *

Ресторан действительно располагался на соседней улице, подсвеченной, как и другие, желтыми фонарями. Столики теснились под старыми огромными платанами. В свете фонарей и ближайших витрин их голые стволы приобретали золотистый оттенок, а зеленые кроны преображались в нежно-салатовые, как на пейзажах Сезанна.

Посетителей собралось много, ужин был в разгаре, но говорили все негромко, и шума особого не ощущалось. Метрдотель, спросив что-то о гостях маэстро, проводил к большому столу, за которым уже сидела молодая пара, одетая подчеркнуто элегантно. Мадам Понтье тепло приобнялась с дамой, тогда как мужчины долго пожимали друг другу руки, обмениваясь вежливыми фразами по-французски. Андрею их представили как спонсоров фестиваля.

Появившийся из ниоткуда официант предложил налить воды, и Андрей, воспользовавшись моментом, выбрал место подальше от центра стола – в надежде, что ему удастся уйти при первой же возможности. Пока чета Понтье щебетала со спонсорами, Андрей углубился в меню, иногда приподнимая голову и наблюдая за обстановкой. Казалось, что основной состав публики после концерта переместился сюда. Некоторых он уже узнавал – с этим явлением он привык сталкиваться и на других фестивалях. Стоило пробыть в городе какие-то сутки, как люди на улицах, в ресторанах, на концертах казались циркулирующей массой с узнаваемыми лицами.

Где-то в глубине зала раздавались приятные ненавязчивые звуки – совсем старого, настоящего, французского шансона. Как будто пластинка крутилась на довоенном патефоне.

С появлением Гонсалеса все вокруг сразу изменилось. Стало шумно и тесно. Он приветствовал всех и каждого, кто к нему обращался. Одновременно раздавая автографы молодежи, причем левой рукой, правой он здоровался с высоким господином, вставшим из-за столика рядом. Тут же отвечал быстро по-испански девушке-помощнице, которая через мгновение исчезла из поля зрения.

Наконец дирижер сел во главе стола, сразу распорядился налить всем шампанского и объявил, что он абсолютно счастлив. Счастлив быть здесь, среди друзей, коллег, единомышленников, счастлив играть в таком знаковом месте, дать возможность ребятам – так он называл оркестрантов – показать себя, а им есть что показать. Он в них верит. И очень хочет, чтобы и они увидели мир. Ведь они так талантливы.

В этот момент он кого-то заметил на улице, резко поднялся навстречу, выбив поднос из рук подошедшего сзади официанта. Посуда звонко ударилась о камень, разлетевшись осколками вместе с креветками из салата. В ответ раздался новый взрыв хохота гостей и самого Энрике, а официант, обрызганный томатным соусом, только улыбался, ловко ныряя между стоящими и сидящими, деликатно подбирая обломки крушения.

– Диана! Дианита! Иди к нам! – Все повернулись в сторону девушки, которую звал Гонсалес, и узнали в ней ту самую флейтистку. – Вот как раз я вас и познакомлю с одним из наших самых ярких талантов.

Диану посадили рядом с Андреем, на единственное свободное место за столом. Девушка прижимала к груди футляр с инструментом и с восхищением смотрела на своего маэстро. Официант предложил поместить флейту в гардеробную, но Диана недоверчиво взглянула на молодого человека, с соусом на манишке похожего на подстреленного дуэлянта, и еще теснее прижала инструмент к себе. Затем, смутившись, попыталась поудобнее разместить футляр на коленях.

Пока Гонсалес увлеченно рассказывал, как Дианита пришла к ним в оркестр и как плакала, если что-то не получалось, Андрей незаметно рассматривал соседку. Белая шелковая блуза без рукавов и с глубоким вырезом подчеркивала мулатскую смуглость девушки. Гладкая кожа плеч, рук, лица имела легкий оливковый оттенок, и это особенно приковывало взгляд. Ее мягкий нос, коротковатые ассиметричные брови, крупный бледный рот – все вместе не только не портило девушку, наоборот, придавало ей особое очарование. Гладкие, слегка волнистые волосы, каштановые, с темно-русым отливом казались не совсем обычными для горячей бразильской девушки. Смотреть на нее было одно удовольствие.

Он вспоминал свои ощущения на концерте и хотел понять, что на него нашло и почему. Диана в ответ на истории шефа только розовела, обводя взглядом сидящих за столом. Андрея она как будто не замечала.

– Меня зовут Андрей, и я хотел бы за вами поухаживать, – ему стало неудобно длить молчание.

– Я знаю, кто вы и как вас зовут.

В ее глазах был затаенный интерес и как будто неловкость за его реакцию на концерте, которую заметили многие.

– Могу я предложить еще шампанского?

– Не знаю, я от него так быстро пьянею…

– Здесь все уже давно опьянели, поэтому никто не заметит.

– И вы тоже? – она лукаво взглянула ему прямо в глаза.

– Я в первую очередь. Вы же видели, я захмелел еще на концерте, под вашу чарующую партию.

Андрей такого от себя не ожидал.

Неужели я флиртую?

Он потянулся к шампанскому, но официант его опередил, вынув бутылку из кулера и разлив оставшееся в оба бокала.

– За вас и ваше будущее. Вы играли прекрасно, и я очень рад знакомству.

Диана зарделась, отчего ее смуглое лицо потемнело, а глаза цвета молочного шоколада стали только ярче.

Андрей понимал, что это просто обстановка такая и настроение: южный город, теплый вечер, уютное место, приятные люди, немного вина и взаимных комплиментов. Завтра все это рассеется, как туман над полем в солнечный день. А потом и вовсе забудется. Но сегодня…

Так не хотелось ничему сопротивляться, тем более что он поддался уже слишком многому, поэтому остальное не в счет. Вот пусть дальше и идет все так, как идет. Его сознание блуждало.

Когда расставались, Энрике, захмелев от вина, жарко обхватил пианиста и горячо мял своими сильными руками. Вырваться из этих объятий было почти невозможно. Диана объявила, что ей с высоким гостем по пути, поэтому маэстро может не волноваться – Андрея она до отеля доведет…

* * *

После широкого, освещенного двойными фонарями сквера под платанами, где располагался ресторан, они свернули в темную гулкую улочку с узкими тротуарами. Андрей только удивлялся наглухо закрытым окнам, опущенным жалюзи и полной тишине вокруг. Единственное, что ее нарушало, были звуки их шагов. Низкие каблуки Дианы цокали по отполированному старинному камню, и казалось, что достопочтенные граждане сейчас проснутся. Неужели такой поздний час? Андрей не только потерял счет времени – он не помнил, в какой стороне его отель. Наверное, оттого и шел медленно, озираясь по сторонам. Диана же, напротив, как будто точно знала, куда идти, и, как ребенок, обгоняла Андрея на пару шагов и приостанавливалась, чтобы его дождаться. Иногда она скакала, будто играя в классики, ловко прыгая с булыжника на булыжник, по-прежнему крепко обнимая футляр с флейтой, хотя могла бы его повесить на плечо так же, как свою крошечную дамскую сумочку, – ремни на чехле вполне это позволяли.

– Диана, мы с вами не заблудимся?

– Конечно нет! Я смотрела карту, ваш отель сразу за углом налево. Мы просто пошли кратчайшим путем.

Действительно, через минуту они оказались на освещенной улице и сразу увидели нужную вывеску. Судя по фасаду, здание гостиницы было одним из старейших в историческом центре. Но за стеклянными дверями виднелись ультрасовременные пространства, выполненные по последним дизайнерским трендам.

Из душной ночи, наполненной теплом, отдаваемым раскаленным за день камнем, они попали в прохладу невидимых и неслышных кондиционеров. Внутри было просторно и пустовато. По фронтальной, напротив входа, мраморной стене стекала вода. Подсвеченная зеленым, она напоминала подвижную слюду. Дежурный на ресепшене выдал уже приготовленную ключ-карту, почтительно склоняя голову и излучая любезность. Над стойкой дежурного белели десятки циферблатов, показывающих время в разных точках мира. «А скажите, где Рио-де-Жанейро?» – обратилась Диана к дежурному. Но тот пожал плечами, улыбаясь вежливо и чуть снисходительно.

В лобби было безлюдно. Бар с большим плазменным экраном, выдававшим сладкие картинки далеких морских курортов с белым песком и пальмами, был тоже пуст, хотя фатоватый бармен маячил за высокой стойкой.

– Какие красивые! – Диана кинулась к аквариуму, встроенному в дальнюю стену фойе, и зачарованно уставилась на крупных, похожих на слитки золота рыбин, окутанных вуалями хвостов и плавников.

Андрей только сейчас смог рассмотреть и аквариум, и амфоры в небольших нишах, и лаконичную мебель. Благородный бежевый мрамор квадратных колонн гармонично сочетался с кожей кресел цвета топленых сливок. Низкие столики из толстого стекла воплощали последнюю дизайнерскую моду. Диана аккуратно положила флейту на столик и плюхнулась в кресло в форме раковины, раскинув от удовольствия руки и задрав голову к потолку:

– Как здесь замечательно…

– Наслаждайтесь, дорогая Диана, вы мой гость.

Боже, что я несу! Уже «дорогая»?

Он не знал, что ответить самому себе, только чувствовал, что получает какое-то необъяснимое удовлетворение от того, что может этому ребенку доставить хотя бы маленькую радость, хотя бы короткое счастье. Даже не пытаясь собрать в фокус свое сознание, он наблюдал за ней и отмечал ее невинность, детскость, невероятную нежность. В ней напрочь отсутствовал даже намек на вульгарность. Поняв, что ее разглядывают, Диана сплела пальцы над головой и спрятала под ними, как под козырьком, свое запрокинутое лицо. Она сжалась в кресле и скрылась за краем «раковины». Игриво выглянула через секунду и, крутанув кресло, в упор посмотрела на своего спутника.

– Не хотите выпить? – спросил Андрей, указывая взглядом на бар.

– Но вы устали. Я провожу вас до номера.

Она подхватила флейту и взяла Андрея за руку. Он вновь почувствовал себя змеей, попавшей под гипноз заклинателя. Диана потянула его к лифтам, а он, следуя за ней, только и видел перед собой, что ее каштановую макушку. Она нажала на кнопку вызова, и двери кабины в ту же секунду разошлись. Деловито шагнула в пространство приглушенного света и многократного зеркального отражения:

– Какой этаж?

Этаж он не помнил, как, впрочем, многое из своей жизни в этот момент. Она повернула к себе его руку с ключ-картой, чтобы рассмотреть цифры номера.

– Окей. Третий.

Лифт бесшумно тронулся. Андрей стоял в блаженном безволии, прикрыв веки. Его рука вновь оказалась в маленькой теплой ладошке. Боковым зрением он увидел себя в зеркале и подумал, как же он сейчас напоминает игрушечного медвежонка с заплаткой на боку, этакого смешного, нелепого лопуха. Но сбросить морок он не мог, а главное – не хотел. Такое забытое, а может быть, и неведомое прежде сладчайшее состояние абсолютного упоения, когда можно так легко потерять самоконтроль, вернее полностью отдать себя во власть другого человека, которому доверяешь, на которого можно положиться, с которым просто приятно находиться рядом, с которым так хорошо. Да, просто хорошо, и все, и не нужно ни о чем думать, ни о каких последствиях, ни о том, что будет завтра, кто его ждет, где и когда. Зачем? Зачем это все? Оно лишнее, когда есть только это мгновение.

По коридору он уже не шел, он плыл, вернее, они плыли вместе. Диана время от времени поднимала на него яркие глаза, в них было лукавство и какой-то несмелый вопрос. Вот наконец и дверь номера – тихий щелчок.

* * *

Когда зазвонил будильник, Андрей сообразил, что ему надо собираться: в Париже на пять часов дня была назначена репетиция и поезд отходил с вокзала, кажется, в двенадцать с копейками, но нужно проверить. Диана спала глубоким сном ребенка, завернувшись в тонкое одеяло чуть ли не с головой, только макушка торчала, а каштановые пряди разметались по белоснежной подушке. Когда-нибудь из этого кокона выпорхнет невиданной красоты бабочка. Она станет мировой знаменитостью. Интересно, узнает ли она его в этом будущем, да и вообще, увидятся ли они когда-нибудь? Он наклонился, чтобы поцеловать ее в пушистый завиток на теплой щеке, и глубоко вдохнул уже знакомый яблочный запах. Она открыла глаза и потянулась, сонно щурясь на солнечный свет, пробивавшийся в щель между плотных штор. Но тут же спохватилась:

– Который час? Мне же на репетицию!

– Восемь утра. Не торопись, ты еще успеешь позавтракать. – Он мечтательно, не спеша, наблюдал, как она с трудом выбирается из подвернутого со всех сторон одеяла.

Андрею почему-то казалось, что одежда Дианы будет разбросана по полу. Но юбочка и белая блуза обнаружились в высоком кресле посреди номера, аккуратно сложенные, чтобы не помялись. Здесь же был бережно уложен футляр с флейтой.

– Отвернись, – лукаво попросила Диана, и в ее глазах вновь заиграли веселые огоньки, уже знакомые ему со вчерашнего вечера.

– Не-е-е хо-о-о-чу-у-у-у-у, – пропел он самодовольно.

Наконец она выбралась из постели и направилась голышом к креслу с одеждой. Номер был довольно просторный, и Андрей успел еще раз с удовольствием разглядеть ее хрупкую фигурку. Все в ней доставляло ему удовольствие – и линия смуглой спины, и тонкие руки, и маленькая грудь, и легкая поступь. Она схватила одежду в охапку:

– Я в душ, буквально на пять минут.

– А мне с тобой можно?

* * *

В зале для завтраков почти все столики пустовали. В дальнем углу сидела респектабельная пожилая пара, погруженная в священнодействие над тарелками и тихий разговор. Подскочивший официант объявил, что к услугам месье и мадемуазель шведский стол, а кроме того, он готов принести омлет, яичницу, яйца пашот, французские блинчики, кашу двух видов и что-то еще. Диана не спускала с официанта широко распахнутых глаз и была явно озадачена обширностью выбора. Андрей шепнул ему, что девушка – его гость и пусть ее завтрак включат в его счет. Для себя же он попросил омлет и специально сваренный кофе.

– Мне бы хотелось самой взять что-нибудь со шведского стола. Я могу?

Андрей специально замешкался, чтобы наблюдать за Дианой. Она переходила от одного блюда к другому, методично открывая и закрывая крышки и читая таблички. Изучив выбор, она вернулась в начало, взяла в руки тарелку и приступила к делу.

Через минуту девушка, сияя, вернулась к столу. На ее тарелке красовался скромный завтрак, так же аккуратно уложенный, как и вещи в номере. Немного запеканки, несколько виноградин, пара долек персиков и ломтик душистого кекса. Андрей только поражался ее опрятности, которая сквозила во всем. Как будто эта девочка постоянно доказывала, что она достойна жить в этом мире, быть в этом роскошном отеле, она воспитана не хуже других, она знает, что говорить, что ответить, на нескольких языках, она знает, как одеться, как себя вести, как правильно выглядеть. Разве она чем-то хуже тех, кто живет в этих интерьерах, для кого готовят все эти повара и вокруг кого прыгают денно и нощно эти официанты?

Андрей вдруг подумал, что когда-нибудь ее будут заваливать охапками роз. Но сейчас ей более всего подошли бы самые простые полевые колокольчики. Он так хотел подарить ей этот скромный букет, что с галлюцинаторной ясностью вдруг увидел в ее руках лиловые цветы.

Только проверив, на месте ли ее флейта, девушка наконец приступила к завтраку.

– Расскажи, как ты оказалась в оркестре?

– Это длинная история. Отец однажды нашел на свалке сломанную блок-флейту, починил ее и отдал мне вместо игрушки. Мне тогда было лет пять. Я с ней не расставалась, постоянно выводила какие-то собственные мелодии. Отец вдохновился и по каким-то чертежам из отходов из ближайших мусорных баков сделал еще одну флейту, более сложную, с металлическими клапанами. Потом он делал разные инструменты из всего, что попадалось под руки: скрипки из фанеры, виолончели из выброшенных бочек…

Бесшумно подошел официант, деликатно, будто музейные ценности, расставил чашки и кофейник.

– Меня отдали в музыкальную школу, – продолжила Диана, будто старательно отвечала урок, – там мне нравилось гораздо больше, чем в обычной. Однажды в классе учитель разрешил поиграть на его флейте. Звук у нее был волшебный, я даже расплакалась тогда от счастья это услышать. Но руки еще были маленькие, и с большим инструментом я не справлялась. Но я дала себе слово, что когда-нибудь буду играть на настоящей флейте, не из мусора. И как-то к нам в школу приехала комиссия из министерства. Меня отобрали в молодежный оркестр, а там уже выдали правильный инструмент. Мне казалось, что в мире нет ничего красивее. Тогда я поняла, что бог существует.

Диана быстро перекрестилась.

– Ты ешь, твой чай остывает.

– Ой, а времени-то сколько? Мне же нельзя опаздывать. Маэстро не прощает.

Она быстро подобрала десертной вилкой все крошки запеканки, заела кексом и одним глотком допила остывший чай. Андрея все это глубоко тронуло – и рассказ Дианы, и ее опрятность во всем, что бы она ни делала. Как будто в подтверждение его мыслей, она вытерла салфеткой пальцы и губы, укромно подложив ее под край тарелки, и всем своим видом показала: она закончила и готова двигаться дальше.

– Я освобожусь в половине одиннадцатого, – Диана подхватила флейту.

Андрей встал из-за стола и, пригнувшись, поцеловал девушку в теплую бархатную щеку. Потупив взгляд и засмущавшись, она быстро зашагала к выходу.

Андрей сидел в поезде, отправлявшемся через несколько минут. Он прокручивал в голове все, что с ним произошло за последние сутки, но все эти события воспринимались как какой-то давний, просмотренный и полузабытый фильм. Кто-то совсем неплохо играл в нем роль его самого, Андрея Обухова. И там еще была очень милая девушка. Кстати, не она ли сейчас на платформе, среди толпы? И в руках у нее охапка фиолетовых цветов. Напоминают наши колокольчики, как будто из детства. Видимо, они и есть. Действительно, как идут Диане цветы, которые, Андрею казалось, он ей подарил.

Поезд незаметно тронулся и стал набирать скорость.