Читать книгу: «Ф. И. О. Три тетради»
…ты носишь имя, будто жив…
(Откровение Иоанна Богослова 3: 1)
Первая тетрадь
Оля Ярхо
17 марта
1. В начале третьей части цикла «В Поисках утраченного времени» Пруст описывает впечатление, которое производило на него имя Германтов. Семья главного героя, от лица которого ведется повествование, живет (то есть нанимает квартиру) в парижском особняке Германтов и наблюдает за их жизнью – со стороны. Повествователя, тогда совсем молодого человека, больше всего коробит и даже ранит то, что своей подчеркнутой элегантностью, доступной любой женщине со средствами, графиня Германт противоречит мифологическому сиянию, мистической славе имени «Германтов» (конечно, отсылающих к франкам, к арийцам, к тому, что Германты – как аристократы – представляют собой особое племя, особую расу). Это имя, пишет Пруст, является одной из колонн, одной из сияющих золотом статуй, поддерживающих своды королевской Сент-Шапель. В словах об имени Германтов, в описании впечатления, которое оно на него производит, Пруст постоянно использует библейскую и литургическую лексику. Тут для него не существует ни вкуса, ни иронии. Имени Германтов слагает он псалмы; имя это поет и гремит как фанфара. Это имя – идеал, противостоящий прогрессу, современной пошлости, технике, газетам. Это имя – легенда, сказка, витражи. А носители этого имени – не соответствующие его блеску «обычные» люди. Имя живет своей собственной, отдельной от людей жизнью.
В статье «Пруст и имена» Ролан Барт сделал из прустовских имен систему, превратив выбор писателем имени (имен) для своих героев в центральное событие его творческого процесса. По Барту, у Пруста два времени: время «имен» и время «вещей». Они не совпадают, а лишь соприкасаются. Первое – царство идей и воображения, второе – феноменов и критического видения, возникающего при попадании имен в реальность. Именно в области имен собственных Пруст работает как поэт. Эти имена озвучены особенным образом: Germantes – длинное слово, с непроизносимой, но весьма ощутимой последней «е».
2. В письме от 23 мая 1909 года Пруст спрашивал у своего друга Жоржа де Лориса, носит ли кто еще имя Германтов или это имя свободно, на тот случай если бы он сам захотел взять его в качестве псевдонима. Ибо существовал замок Германтов, а если род прекратился, то имя можно было заново использовать (возобновить).
Сегодня Германты – это деревня на реке Марне, в двадцати пяти километрах на восток от Парижа. Почитатели Пруста туда не ездят, ибо знают, что весь шарм, весь блеск Германтов не в реальности каменных стен и садовых дорожек, а в слове, в имени. Для Юлии Кристевой Германты – это и вовсе «метафора Сущего как предмета Литературы».
Что же до замка Германтов, то он был построен в самом конце XVII века финансистом Поленом Прондром (1650–1723), который по замку стал зваться Прондром де Германт; до 1800 года замок принадлежал его семье, потом через не слишком блестящие браки перешел к семье Толозан, потом к Ларенти. В 1922 году замок был куплен нуворишами, баронами Хоттингер. Короче, ничего вразумительного. И все же. В 1903 году (Пруст это знал) замок был летней резиденцией Франсуа де Пари, юноши неземной красоты. В 1901–1902 годах Пруст подружился с компанией молодых людей, принадлежащих к сливкам аристократии. Франсуа де Пари (имя которого звучало словно королевское) не непосредственно принадлежал к этому кружку, но был знаком со многими его членами, в частности с Бернаром де Фенелоном и с Жоржем де Лорисом. Однажды Франсуа присоединился к экскурсии по старинным церквям Иль-де-Франс, организованной Прустом под названием «Рёскин».
3. Я почти ничего не знаю о моих предках, о значении и происхождении их имен. Чье имя, чьи имена я ношу? Но всякий раз, когда я пытаюсь заглянуть в метрики и заняться такого рода поисками, меня охватывает бесконечная тоска. Это место («генеалогия») для меня пусто. Там брезжит нечто серое, неживое, леденит душу скука и бессмыслица. Мне хочется бежать, исчезнуть, скрыться. Я не хочу знать, кто еще в прошлом или в настоящем, в связи со мной или безо всякой связи, носил или носит такую же фамилию. Имя «собственное», какое разочарование! При первом более или менее внимательном рассмотрении оно оказывается вовсе даже не собственным, а всеобщим, все равно чьим, ничьим. Мне все равно, что за имя я ношу.
И все же нет, мне не все равно.
Но как же так?
Секрет заключается в том, что я ношу не свое имя. Не свою фамилию. То есть она моя, но не моя, не изначальная, неправильная. Фамилия моя, но не та, что моя, имя мое, но не то, которое мое, то есть не та, не то, что мне было дано от рождения. Ну вот, начинается, как сказал бы мой папа. Опять эта ужасная путаница. Хорошо, что меня не слышит (надеюсь, что никогда не прочтет) какой-нибудь психоаналитик. Не просто путаница, а невнятица, перекосяк; не просто темнота незнания, так себе, мол, нет и не надо, а мешанина всего и со всем, как на моей карточке французской медицинской страховки, на которой я фигурирую – просто как в Винни Пухе – «под именем»: Medvedkova, Yarkho Olga Anat.
4. «Некогда, очень давно, кажется, в прошлую пятницу, Винни Пух жил сам по себе в лесу, под именем Сандерс… – Что значит „под именем“? – спросил Кристофер Робин. – Это значит, что над дверью у него было имя, написанное золотыми буквами, а он жил под ним».
(Все иностранные тексты здесь будут в моем переводе, так я никому ничего не должна.) И по-английски, и по-русски, и по-французски можно одинаково «жить под именем», быть «известным под именем». «Под»: имя сверху, ты внизу. Имя – этикетка, надпись (золотыми буквами), доска, а мы под ней. Имя – не корни, мы живем не НАД именем, а ПОД ним. Но это и не крона дерева, а прибитая кем-то до нас дощечка «Мистер Сандерс», под которой мы задумчиво сидим на пне и смотрим в небо, как любимый медвежонок на рисунке Е. Г. Шепарда из оригинального издания книжки Милна. Ему самому (Винни Пуху), пока ему об этом не сказали, было все равно, под каким он жил именем. Так мы можем знать, а можем не знать, кто жил в квартире, в которой мы ныне живем, кто построил дом (Джек)… и т. д. Незнание не мешает нам жить «под именем». Если мы не знаем, так даже в некотором смысле проще; но в один прекрасный день мы узнаём. И после того, как мы узнали («Теперь я знаю, сказал ворчливый голос»)… мы продолжаем жить под этим именем, как прежде… или нет?
5. Одним из фундаментальных принципов структурализма является представление об арбитрарном характере знака; идея о том, что между словом и вещью нет смысловой связи. Вещи называются так или сяк случайно. Эта идея лингвистического произвола противопоставлена Фердинандом де Соссюром древней философской и теологической традиции. Но существовала и другая, не менее древняя критическая традиция («Кратил» Платона).
«Роза под любым именем будет пахнуть так же сладко».
С этой дерзкой, до сих пор столь свежей и энергичной фразы начинает свою статью об именах Дэвид Лодж (статья вошла в его знаменитую книгу «Искусство художественной прозы»). По отношению к структуралистской теории, касающейся вообще всех слов, пишет Лодж, имена собственные – в особой ситуации. Наши имена нам даются нашими родителями не случайно, а с некоторым конкретным семантическим намерением. Тогда как фамилии такого смысла, или скорее именно намерения, лишены (в точности как в ситуации, описанной в «Винни Пухе»), или, во всяком случае, это значение давно утрачено; о том, что означала фамилия, давно забыли, и она превратилась в бессмыслицу. «Мы не ожидаем от нашего соседа, господина Шеферда (Пастухова), что он станет пасти овец…»
6. Эта ситуация радикально меняется, когда человеку безродному (сироте, найденышу) фамилия специально (намеренно) придумывается. Как, например, в истории с Оливером Твистом. Мистер Бамбл объясняет:
Мы называем наших сирот по алфавитному порядку. Предыдущий попал на «С», и я назвал его «Сваббл». Этот попал на «Т», и я назвал его «Твист». Следующий будет… (и т. д.) У меня имена заготовлены до конца алфавита, а потом, когда мы дойдем до последней буквы, то пойдем по новой…
Миссис Манн ему на это отвечает: «Да Вы просто литератор какой-то». И это так и есть, ибо Диккенс нам тут в комическом виде показывает, как работает писатель. В отличие от нормальных людей, у литературных персонажей – как у сирот – придуманными оказываются не только имя, но и фамилия. А отсюда следует очень странный вывод о связи литературного творчества и сиротства… но мы сейчас не об этом. Придуманная писателем для своего героя фамилия часто (почти всегда) что-то значит (если героя книги зовут Пастухов, то это серьезно), а если не значит чего-то конкретного, то, по крайней мере, хотя бы привносит некоторый аромат значения, некую интонацию, интуицию или эмоцию. Примеров тому множество.
7. На самом деле всякая фамилия хоть что-нибудь да значит. Если не в прямом, то в переносном смысле. Услышав, что такого-то зовут Дюпон, Полиньяк или Зингер (во французском произношении, Сэнжэ), всякий француз понимает, что первый происходит из скромной семьи, второй аристократ, а третий еврей. По русским фамилиям мы можем приблизительно догадаться о географическом происхождении семьи, о социальных корнях. Хотя, например, Строгановы могут быть наследниками как богатейшей дворянской фамилии, так и их крепостных.
Я запомнила такую историю, рассказанную мне в юности внуком графа Т. В самые что ни на есть советские времена его дедушка вызвал раз такси, а сам задержался; когда же наконец спустился, таксист сказал ему: «Эх, не стал бы я вас так долго дожидаться, если бы вы не были моим однофамильцем». Граф Т. в ярости выскочил из машины. Понятное дело, в иные времена «однофамильца» бы выпороли розгами на конюшне.
18 марта
1. Medvedkova, Yarkho Olga Anat.
Что это означает? Для французского бюрократа это может означать лишь одно: имеется в наличии фамилия – странная, нездешняя, длиннющая, ну да ладно, переживем: Медведкова. И три имени, тоже ничего особенного. Ольга – имя понятное, оно во Франции случается, даже у чистокровных (если такое бывает) французов. Анат – тоже имя хорошее, правда скорее еврейское. А вот Ярхо – странновато. Непонятно даже, как это толком произносится… Хотя как только теперь детей не называют.
Ладно. Пожалею кота, не стану тянуть его за хвост. Дело было так.
Девочка родилась в Москве, 13 февраля 1963 года; отец ее звался Анатолием Вениаминовичем Ярхо, а мать Еленой Михайловной Медведковой. Девочка получила от рождения имя Ольга, отчество – Анатольевна и фамилию – Ярхо. Чего, казалось бы, проще. Но когда ей исполнилось шестнадцать лет и пришло время получать паспорт, родители ее, которые к тому времени развелись, решили, что хорошо бы ей фамилию поменять: с папиной на мамину, с еврейской на русскую. Ибо девочка собиралась поступать в университет, а туда с еврейской фамилией поступить было гораздо труднее, чем с русской. Сказано – сделано. И вот таким макаром (что за Макар такой? вот ведь тоже имечко) девочка Оля Ярхо в 1979 году, в возрасте шестнадцати лет, умерла, а вместо нее родилась уже сразу девушка, по паспорту «Ольга Анатольевна Медведкова, русская». Таковая девушка в 1980 году благополучно поступила в Московский университет. Об Оле Ярхо все вскоре забыли. И сама она почти не вспоминала о тех временах, когда звалась этой странной, короткой и хриплой фамилией, начинающейся на последнюю букву алфавита. Да, Оля Ярхо всегда была последней во всех списках. И это было неплохо, вовсе не обидно, а даже наоборот (именно что наоборот): последняя – она же и первая с другой, обратной, стороны. Что важно, это что крайняя. – Кто тут крайний? – Я(рхо)! Да, главное, что фамилия эта была «я». Просто «я», плюс в конце еще несколько скрипучих, как вздох, звуков с шуршанием «рх». И заканчивался вздох на «о». Похоже на «охохо» или даже «хорошо», что-то в этом роде. Как эхо. И писалось быстро, одним росчерком. Однажды на уроке литературы учитель задал им сочинить друг про друга стихи-эпиграммы. И чтобы рифма была на фамилию. Про нее придумали такое:
О-хо-хо, хо-хо, хо-хо,
на столе сидит Ярхо.
Надо нам снимать Ярха,
чтобы вынуть потроха.
Так ее, чтобы не задавалась, просклоняли. А она, нет, не склонялась, ну ни чуточки. Хвастаться при этом было особенно нечем. Девочка училась в «специализированной школе с преподаванием ряда предметов на французском языке». Так тогда еще писалось, хотя ряд предметов уже к тому времени сузился, и преподавали главным образом сам язык, со второго класса и по нескольку часов в день (был еще хор, где пели французские песни). В этой школе и среди учителей, и среди учеников было много таких несклоняемых фамилий. Да и классную руководительницу звали Ф-ман. Она была серьезной партийной дамой, и когда (кажется, в седьмом классе) родители увезли одну из учениц в эмиграцию, то товарищ Ф-ман объявила об этом классу в трагическом стиле: «У них же все, все было! Почему они уехали?» На этот правильно поставленный вопрос не было тогда дано ответа.
А когда уже Ольга Медведкова уехала жить во Францию в 1991 году и меняла документы с русских на французские, ей пришлось перевести на французский язык и свое свидетельство о рождении, и свидетельство о перемене фамилии. Из этих двух переводов французский бюрократ ровно ничего не понял и сложил, задумавшись о постороннем, это самое: «Medvedkova, Yarkho Olga Anat». Короче: подпоручик Киже. Так моя первая, не девичья, а девочкина фамилия стала, по воле писаря, моим вторым взрослым именем, а половина моего отчества стала именем третьим. А фамилия моей мамы, написанная латиницей, – моей окончательной фамилией. Никогда больше ни на какую другую я ее не сменила. Никогда не поддалась на искушение псевдонимом. Ибо была уже, необратимо, раз и навсегда, двухфамильной.
2. Да, пишет Пруст, есть во французском народе этот культ аристократии. И описывает, как его бонна Франсуаза, которая хладнокровно слушала рассказы про беспроволочный телеграф, обмирала от восторга, едва при ней упоминалось, например, что младший сын Германтов носил титул князя Долерон. При звуке этого имени Франсуаза застывала в блаженном оцепенении, «как в церкви перед витражом».
3. «А роза под любым именем будет пахнуть розой».
4. «А Адам дал своей жене имя Ева, ибо она была матерью всех живых» (Бытие 3: 20).
«И человек дал имена всем своим животным, и всем птицам в небе, и всем зверям в полях» (Бытие 2: 20, 23).
«Он дал ему имя Ной, сказав: Он нас утешит от наших трудов» (Бытие 5: 29).
«И она дала ему имя Моисей, ибо сказала: я спасла его из вод» (Исход 2: 10).
Часто библейские имена, про которые сказано, что они то-то означают, ничего или не это означают. Это так называемая фальшивая библейская этимология. Авраам (даже с удвоенной «а») вовсе не означает «отец народов», а Моисей (египетское имя) означает не «спасенный из вод», а «рожденный от» (м-с), как в имени Рамсес, то есть рожденный от бога Ра. Но в случае с Моисеем не говорится, от кого же он рожден. Святая Тереза из Лизье получила однажды в школе плохую отметку за то, что забыла имя отца Моисея.
5. О живом имени, противопоставленном смерти, у Анри Волохонского в статье «О Сакральном значении имен в Священном Писании»:
В этом и состоял смысл проклятия – то, что могло быть духовным и благодатным, стало материальным и смертоносным. Первое, что сделал Адам, услышав это, было попыткой установить утраченную связь с Богом: он дал имя «Жизнь» – Ева собственной жене, желая противопоставить смысл имени мертвой обыденности существования.
Имена для поэта – «действующие реальности».
6. В древности на Востоке имя, любое и всякое, – целая фраза, включающая в себя имя бога (имя-теофор). Такое имя дается для защиты человека, который это имя носит. Первые такие имена появляются в Месопотамии: Навуходоносор означает «да защитит нас Бог Нави». Нефертити значит «красавица (Атор) пришла», а Тутанхамон – «живая икона Амона». Чтобы было понятно, что это не просто фраза, а имя, после нее рисовали человечка. Этот человечек не читался, а только подразумевался. В надписях часто после имени-фразы следовало прозвище: например, «Диди» или «Мими». В Греции людей называли Аполлино, Аполлодоро. А в еврейском мире Бог входит в имена в виде «эль»: Эммануэль (Бог с нами), Езекиель (в Боге сила), Габриэль (Божий человек), Екутиэль (надежда Бога)… На латыни такие имена содержат Тео или Део: Амедео, Доротея, Теофил. По-немецки Гот: Готтлиб. В Федоре (дядя-Федя-съел-медведя) мы не сразу слышим «Божий дар», не непременно чувствуем, что Федор и Богдан омонимы.
7. Кстати о Теофиле: в романе Торнтона Уайлдера «Теофил Норт», названном именем главного героя, в главе «Мино», повествующей о гениальном мальчике-инвалиде, которого Теофил знакомит с красавицей Аньес, есть сцена с угадыванием значения имен.
– Мино, ты должен разгадать такую загадку: что общего между именами того, кто нас сегодня пригласил, и моего любимого композитора Моцарта?
Мино на секунду поднял глаза к потолку и улыбнулся.
– Теофилус – тот, кто любит Бога по-гречески, а Амадеус – тот, кто любит Бога на латыни. Аплодисменты и приятное удивление, особенно мое.
– Бодо подговорил меня спросить вас, – добавила она скромно.
– И Моцарт прекрасно об этом знал, – сказал Бодо. – Иногда он подписывался этим именем по-гречески, иногда на латыни или по-немецки. Как это будет по-немецки, Мино?
– Я не очень хорошо знаю немецкий, но… льебе… и Готт… а вот, получилось: Готтлиб…
На самом деле Моцарт был записан при рождении под следующими четырьмя именами: Иоаннес-Кризостомус-Вольфгангус-Теофилус. Он сам перевел потом свое «Теофилус» на латинский: «Амадеус». Что же касается Торнтона Уайлдера, то он, как автор самый что ни на есть интертекстуальный (ужасное слово), дразнит тут своего читателя, ибо он ведь сам называет своих героев как ему нравится, а потом его герои как бы случайно узнают о смысле своих имен.
Аньес снова обратилась к Мино:
– А мое имя значит ягненок?
Мино взглянул на меня, но сразу же опять повернулся к ней.
– Может быть, но некоторые считают, что оно происходит от более древнего слова, от греческого «ань», которое означает «чистая».
Думал ли Уайлдер, когда писал это, о женщине по имени Анастасия Барашкова?
19 марта
1. Трехактная опера Вагнера «Парсифаль» была впервые представлена 26 июня 1882 года, на Втором фестивале в Байрейте. В основу ее был положен старинный текст Вольфрама фон Эшенбаха (1170–1220), а тот в свою очередь основывался на произведении Кристиана де Труа, написанном за век до того. По Вольфраму, когда мать Парсифаля, Герцелойда, узнает о смерти своего мужа Гахмурета, она прячется с сыном в лесу. Там она воспитывает мальчика в полном неведении о своем происхождении. О своем имени он ничего не знает до тех пор, пока ему об этом не расскажет его кузина Зигуна, незадолго до того, как он должен предстать перед королем Артуром. Из страха, что он станет рыцарем и погибнет, как погиб его отец, мать его ничего ему не объяснила, ничему не научила. Чтобы избавить его от смерти, она лишила его имени. Так он и рос безымянный. При дворе Артура его приняли благосклонно благодаря его невероятной красоте, силе и гибкости лесного зверя. Когда сын объявил матери, что уезжает с рыцарями, она, все еще надеясь, что его страсть к рыцарству продлится недолго, нарядила его как шута и дала ему глупые, абсурдные советы о том, как себя вести. Она думала, что он прослывет идиотом и вскоре вернется. Он и поступал, как та велела, прибавляя всякий раз: так меня матушка научила. В результате произошло нечто ужасное. Из‐за того, что Парсифаль не знал своего имени, он нечаянно убил близкого родственника. У Вагнера волшебница Кундри открывает Парсифалю тайну его имени: «парси» значит чистый, а «фал» дурак; короче, чистый дурак.
2. Что же до девочки Оли Ярхо, то не только с фамилией, а еще задолго до того и с именем ее были у ее родителей серьезные проблемы. По абсурдной случайности, после всех переездов, пересечений границ и бесконечной смены документов, у меня сохранилась переписка ее родителей в момент ее рождения. Вход мужчинам-отцам в советский роддом был строго-настрого запрещен. И вот они друг другу пишут: она – ему, он – ей, в палату № 34 Института акушерства и гинекологии, располагавшегося в доме № 2 по Большой Пироговской улице (они жили в коммунальной квартире № 70 дома № 37–43 по той же Пироговской улице, кстати, по соседству с домом, в котором в 1920‐х годах жил Булгаков).
– Ну как да что, как здоровье, как «девочка»?
– Вроде курносая…
– Как же так? Моя ли это дочь?! Моя курносой быть не может!
Друзья, родные тоже пишут записки-записочки, как да что, как там «девочка»? В чем дело? Почему у этого ребенка до сих пор нет имени? По позднейшим рассказам, еще до рождения между ними было решено: если мальчик – называет мама, и будет тогда непременно Михаил, в честь дедушки Миши Медведкова – маминого обожаемого папы. А если девочка – то называет папа, и тогда полная неясность. Дни идут. Вот пишет подруга: «Как ты себя чувствуешь? Разрешили ли тебе уже ходить? Как девочка? Тебе огромный привет и поздравления от Ю. Он уже достал книжку про Пикассо и, наверное, уже выслал. Надеется (и я тоже), что она тебе понравится».
3. Книжка про Пикассо – в советский роддом от французского друга подруги – вот так предмет первой необходимости! Книга эта вернулась в Париж, вот она: стоит на полке. Ее автор Пьер де Шампри, а называется она «Пикассо в тени и на солнце». Издательство: «Галлимар», год издания: 1960. Я знаю ее наизусть, ибо с ней в обнимку прошло детство. А книжка хитрая. В ней рассказывается о мотивах, которые Пикассо использовал в своем творчестве; показывается вся та история искусства, которую он проработал и пропустил через себя. Рассматривая эту книгу, можно привольно бродить по территории искусства; можно гулять в садах творчества и даже заразиться чувством связи между теми, кто на эту территорию вступает, кто по ней прогуливается. И я заразилась – этим чувством родства, этой уверенностью в том, что все всегда растет в искусстве одно из другого. Там в этой книжке был портрет жены Пикассо – Ольги. То, что она Ольга, не удивляло, что русская балерина в Париже, тогда, в детстве, не заинтересовало. Да и как было такое себе представить?
4. «Леночка! Возвращайся скорее. Наши приготовления подходят к концу. Пеленки, распашонки, чепчики уже ждут девочку. Жду тебя очень, очень. И еще, очень хочу увидеть девочку. Целую тебя и дочь». От другой подруги: «Ну как твое материнское мироощущение? Обо всех твоих прошедших переживаниях поговорим при встрече. Ну как твое чадо? Говорят, что ты его уже кормишь. (Ребенок уже в мужском роде!) Ты не падаешь в обморок от его прикосновений?» Дальше рассказывается, как данная подруга проектирует кузнечный цех. Инженер, стало быть, как и мама. А вот телеграмма от родственников Медведковых из Симферополя, посланная на имя «Ерхо» (кто ошибся, они или почта?) девятнадцатого февраля, то есть «чаду» уже неделя: «поздравляем-дорогих-родителей-дочкой-желаем-всем-здоровья-медвековы» (без второй «д», то есть именно так, как мою фамилию регулярно пишут во Франции, иначе им слишком длинно, да и зачем повторяться). А вот отдельно телеграмма от дедушки Миши. Тут уж вообще не до имен. Кратко, четко и донельзя путано: «горячо-поздравляю-целую-маму-дочку-папа». Вот так! Кто кому кем приходится? Так и я, во время моего первого и последнего сеанса психоанализа, в первой же фразе, так запуталась в родственных связях, так заблудилась в трех березах (или дубах? нет, кажется, соснах), так все перепутала между собой-дочерью и собой-же-матерью, моей матерью, ее дочерью (я) и дочерью (моей), что аналитик чуть не лопнул от счастья в предвкушении ближайших тридцати как минимум лет, потребных для распутывания этого клубка, но не тут-то было.
От тети Лили Г., которая подарит мне мои первые часы, научит свистеть и кататься на коньках, послание такое: «Лена, с дочкой, салют! Как здоровье твое и твоей дочки? Лена, пожалуйста, напиши, как кушает твоя дочка? Напиши, она очень толстая? Она синенькая или уже нет? (Имени еще нет, а уже толстая и синяя.) Толька (мой папа) выглядит после родов как петух. Звонит он мне тринадцатого и говорит, что дочь, и просит купить цветов. Я – цветов нет, есть корзины. Он – из‐за денег дело не встанет. Я – покупаю корзину за 8 р. 24 к. Такая, собака, тяжелая, еле ее дотащила до дома (я с обеда отпросилась). Звоню Толе и говорю, что надорвалась. Он перед больницей приезжает ко мне. Рассказывает, что две ночи не спал, только курил. Он настолько переутомился и переволновался, что я вышла на минуту на кухню, а по возвращении он крепко спал. В роддоме, чтобы передали тебе корзину, он сунул нянечке Нюре 1 р. и завел с ней контакт. Я не открываю Америки, говоря, что он очень тебя любит, но все-таки думаю, что это тебе будет приятно. Из роддома поехали к тебе домой, выпили, послушали музыку. Все время спрашивала, как будешь называть девочку, он сказал: буду советоваться с женой».
Так у меня имени и нет. Зато мы знаем: та нянечка, что получила рубль за внос корзины, звалась Нюрой; папа начал фантазировать, как он ее уговорит и она его пустит к маме в палату. «Ой, Ленка, если бы ты видела, как он ждал твою записку! Смехота! И ждал он ее не напрасно. Записка была очень теплая, да что я говорю, просто любовная».
Из других примечательных текстов есть еще такой (от коллеги): «А дочка очень смешная? Вы случайно не знаете, как ее будут звать? Как Вы с ней справляетесь? Неужели Вы можете ее отличить от других детей?»
А вот еще письмо…
Я же историк, работаю с архивами. Я историк на карантине, а потому работаю с теми архивами, что под рукой, под боком, под самым носом, рукой подать и т. д.
5. Но прежде – небольшой перерыв. Он необходим по меньшей мере для того, чтобы мой проходивший мимо муж (зовут его Филипп), которому я рассказала (с азартом) о том, что в течение первой недели, а то и всех первых десяти дней моей жизни была безымянной, ответил, что он тоже. Да и сестру его решили как-то назвать в последнюю минуту, когда пора было идти записывать. И что «раньше», сказал он, детей вообще часто никак не называли, ибо не знали, выживут ли они. Ждали до крестин, чтобы не хоронить уже такого-то по имени, но еще не крещенного ребенка. Так что первое время дети были «никто», в ожидании подтверждения того факта, что приняты в сообщество живых: имя выдавалось как подарок, как награда за живучесть.
6. И снова Пруст в «Германтах»: «…так мы даем имена Марса, Венеры, Сатурна звездам, в которых нет ничего мифологического. Мы чувствуем в одном мире, а именуем в другом, мы можем кое-как согласовать эти два мира, но мы не можем заполнить пропасть между ними». «Согласовать» – важное у Пруста слово. Как согласовать мир чувств и мир имен? А мир чувств – это ведь и мир тел, да и мир вещей. А мир имен – он звездный. В пропасти между этим миром и тем рождается литература.
7. Лабрюйер в «Характерах» так пишет о сильных мира сего: «Довольно и того, что у нас с народом одна религия и один Бог: не хватало еще зваться Пьер, Жан, Жак, как торговец или хлебопашец. Постараемся же не иметь с ним ничего общего; подчеркнем все, что нас от него отделяет; пусть они берут себе двенадцать апостолов, их последователей, первых мучеников (каковы люди, таковы и их святые покровители); пусть с радостью ждут ежегодного возвращения своего дня, который каждый отмечает как личный праздник. Нам, сильным мира сего, подойдут имена светские, пусть нас окрестят Ганнибалом, Цезарем, Помпеем, это были великие люди; Лукрецией – знатная была римлянка, Рэно, Рожэ, Оливье и Танкред, это были рыцари, в романах нет героев чудесней; пусть назовут нас Гектором, Ахиллом, Геркулесом, они были полубогами, и даже Фебусом и Дианой; и кто запретит нам зваться Юпитером, Меркурием, Венерой или Адонисом?»
8. «Что в имени тебе моем?»
9. У меня – после всего, что было выкинуто, потеряно, что пропало – мало что сохранилось. Почти ничего. Я думаю о детской комнате моего мужа, которая все еще существует, о чердаке их семейного дома, стоящего все там же, на том же месте, о розовом кусте, пересаженном из сада его бабушки, о бабушкином доме в деревне по соседству – напротив церкви, где она всю жизнь играла на фисгармонии. Я думаю об этом мире чувств, вещей, земли, домов, камней, деревьев – и сравниваю это с моим бедным миром, сплошь бумажным. Только и есть что желтые листы; да в придачу пара имен. Как мне быть? Как быть? Так мало (д)осталось, так нет же, давай делись и этим. А мне-то самой, одной? А для меня? Где мой мир чувств? Где моя оболочка? Где кожа моя? Где дом мой – домишко? Где гнездо, дырка, будка? Где никто не тронет, не плюнет? Где мой пень, под которым никто не пнет? Нет такого места. Нет такой будки, нет ошейника, хоть бы и с не собственным, а хоть с чьим-то, с чужим каким именем, с любым. Только дорога меж голых стволов, только идти по ней в темноте, не зная, куда ступит нога, устоит ли, поскользнется? А неважно, ты знай себе иди, ты, эта, как-тебя-по-батюшке, эй-девушка, женщина-в-зеленой-шапке, нет, не вы, крайняя-слева, давай поворачивайся и, раз, колючим в спину. Чужая дорога, чужая память, чужие дома, чужое тело, чужое имя. Ничего своего. Ничего. Только листы бумаги. Шурши ими, историк.
20 марта
1. А эти страницы – вырванные из старого детского блокнота, что это?
На них дата: 1978 год.
И имя: О. Ярхо.
Такая была писательница. Писала короткие рассказы, эскизы с натуры. А на следующий 1979 год ее не стало. Померла. Испарилась. «Оли Ярхо» потом больше не было. 1978‐й – последний год в ее жизни. Вместе с утратой имени она и писать перестала. О чем же таком она писала, эта писательница – «О. Ярхо». Два «о», в начале и в конце, рифмуется; если играть в повешенного, будет «О-о». Но лучше в него не играть.
А Гоголь свою первую поэму подписал «О-о-о-о», то есть никОлай гОгОль-янОвски.
2. Вот один такой листок: «Нарцисс (подчеркнуто красным) пытался познать себя, осознать в пространстве. За это его наказали всемогущие боги. За это, а не за самовлюбленность. Множество самовлюбленных жили, здравствовали и были даже поощряемы. Самопознание же – божественное занятие, а боги не прощают, когда смертные, забывшись, путаются не в свои дела. Так была наказана искусная в ткачестве Арахна и Марсий, состязавшийся с Аполлоном в игре на флейте, и Актеон, залюбовавшийся телом девы Артемиды. И еще бы всемогущим не охранять от посягательств круг своей деятельности. Стыдно отличаться от смертных лишь сроком жизни». Ишь ты, философ пятнадцати лет. Философ, в мужском роде? Ну не «философиня» ведь? Хотя, может быть, теперь и можно, и даже нужно все заканчивать на «ня». Но тогда, в 1978 году, точно было нельзя. А «Ярхо» – не распознаешь, мужчина ли, женщина ли? Фамилия безгендерная. Если с одними инициалами, так и вовсе беда. Поди знай, кто за ней прячется. Да и фамилия ли это? Может это только вздох, в память о том, чего не было, что могло, да не случилось.
3. Вот другой листок. «Воскресный вечер». Странный такой рассказик. Для журнала «Мурзилка» или «Юный натуралист», или что там еще тогда было, не помню: «Я сижу с ногами в кресле, в углу моей комнаты, закутавшись в красную вязаную шаль. Напротив на диване сидит мальчик. Он невысок ростом и тонок: узкие бедра, запястья. Ходит прямо, высоко подняв голову и опустив плечи, а руки держит за спиной. У него пепельные волосы. Говорят, он хорош собой. Не знаю. Он говорит, а я сижу и слушаю. Он говорит о том, что у него плохое настроение, что он не хочет заниматься ничем, кроме живописи. Но через минуту – и живописью уже тоже не хочет. – А зачем? – говорит. Я не знаю зачем. Откуда мне знать? Но когда он умолкает, я начинаю говорить. Я говорю и накручиваю на пальцы левой руки длинные красные кисти, а потом запутанной левой с трудом и упорством завязываю пальцы правой. Вдруг я замечаю, что сижу в кресле со связанными кистями и удивляюсь этому. Я думаю: когда-нибудь я напишу рассказ, который будет называться „Автопортрет со связанными пальцами“».
Вот тебе и на. «Мальчик», без имени. Просто мальчик.
Вот еще рассказ. Тут главная героиня «девочка». Но его я пересказывать не стану, а пойду, пожалуй, выброшу его куда подальше. Он про сон, странный, страшный и на что-то уж слишком похожий.
Еще рассказ про «студента», читающего лекцию «юным историкам» в кружке при университете. Он объясняет им, что историк всегда выполняет заказ государства и что его долг – быть конформистом. При этом он смущенно улыбается и нервно покашливает. Опять нет имени: студента зовут студент.
Другой рассказ, снова про «мальчика», на перемене в школе. У него «виноватое лицо». Над ним издеваются, особенно один, «рыжий». Виноватоликий не противится, а, напротив того, даже старается рыжему подыгрывать. О чем это? И почему у этих мальчиков и девочек нет имени?
4. Дальше идет тетрадка с набросками воспоминаний из раннего детства. Одно из них про то, как няня водит девочку гулять на кладбище. Семья живет напротив Новодевичьего монастыря: кладбище при нем. На кладбище главное развлечение, когда играет оркестр, а это бывает, когда случаются похороны; тогда несут красный гроб с бархатной оборкой. Мама няне на кладбище водить девочку не позволяет. А няня все же водит, но всякий раз, для отвода глаз, спрашивает ее: ты куда хочешь, на кладбище или уже домой пойдем? – Конечно, на кладбище, какой вопрос! Какая ты, няня, глупая!
Другое про нашу комнату в коммуналке со стоящими на полу коробками; в них книги. На одной из них напечатано «масло коровье», зачеркнуто, поверх написано от руки: «стихи». Так, между маслом и стихами, девочка учится читать (и зачеркивать). Еще разное, и несколько страниц с росписью, и так и эдак: «Ярхо», «Ольга Ярхо», «О. Ярхо»…
5. У героев этих детских рассказов нет имен, зато у них есть автор, у них есть «я». Вот рассказ, где главная героиня так и называется «я». Я пью чай с халвой и слушаю музыку. Я живу (в настоящем времени) в большой, полупустой квартире. А вот и прошедшее время подоспело: «Я жил в этом странном месте уже неделю». Оказывается, «я» – не я, мужского рода. Но в следующей фразе уже «благодарила». Что же это за «я» такое – мальчик или девочка? Флобер, конечно, писал о том, что автор – всегда андрогин, не человек, который живет «под именем» автора, а автор, живущий под видом человека (метафизика).
6. Наконец в творчестве «О. Ярхо» появляется «герой». Происходит это летом, на практике, в полутемном подвале хранилища отдела Древнего Востока, «по которому иногда пробегала вся разноцветная и позвякивающая заведующая. Она раздавала бестолковые поручения, явно не зная, чем бы нас таким занять, и убегала снова. Тотчас же из соседней комнаты раздавался стук печатной машинки и тянуло табаком. У нас же снова становилось тихо, всякое подобие деятельности прекращалось. Мы садились на драный кожаный диван и, зная, что другому этот процесс доставляет столько же наслаждения, занимались выяснением отношений. Это была наша любимая игра. Туда он (другой „он“) и пришел к нам знакомиться. Мы его приняли главным образом потому, что так, с ним в придачу, выяснять отношения было интереснее. В наших на ходу сочиняемых пьесах появилось еще одно действующее лицо. Вскоре однако выяснилось, что он к нашей игре пригоден не был. Самые простые ситуации и невинные слова его отпугивали».
Что это за подростки, играющие «в выяснение отношений»?
7. Еще листок с записью: «Пятнадцать лет мне скоро минет, дождусь ли радостного дня. Пушкин». Под цитатой адрес: 129278, Москва, Рижский проезд, дом 17, кв. 111, Ярхо А. В. Это адрес папы. Он с нами больше не живет. Он живет у бабушки Раи – Раисы Вениаминовны Ярхо, в Сокольниках. В ее светлой квартире с окном-эркером, которое выходит в Сокольнический парк, большой и густой, как лес. Там сначала идут железнодорожные пути, мост через них, а потом лес, то есть парк. В 1976 году родители развелись. Поэтому через три года мне и сменят фамилию. А пока мне пятнадцать лет, меня зовут Оля Ярхо и я пишу рассказы. Когда фамилию сменят, я рассказы писать перестану, как будто вместе с той фамилией…
Но нет, это только как будто. Ибо в этой истории нет начала, нет середины, нет конца; нет выводов.
Эта история – карусель.
21 марта
1. «Он не звонил целую долгую зиму и в школе не подходил на переменах, а потом в первых числах марта, в первую оттепель, приехал без звонка, как ни в чем не бывало, как будто мы вчера расстались и договорились о встрече на сегодня. Он привез кучу подарков. В коробке от гаванских сигар лежали леденец, фишка от лото и черная корсажная лента с вышитыми на ней красными человечками и зелеными собаками. Но главным подарком была, конечно, сама коробка. Мы пили чай и говорили о том, что нам делать в этой жизни и в этой стране».
И последнее: целый довольно-таки длинный рассказ «На даче», герой которого назван то Алешей, то Ильей, то Никитой… Про рассказ этот потом; там есть важный момент про имя. А пока уточнение: у героев пятнадцатилетней писательницы Оли Ярхо либо, как мы уже видели, нет имен вовсе, либо их много, больше, чем требуется для одного героя.
2. А вот Заратустра у Ницше в главе «Выздоравливающий», в переводе с немецкого Ю. М. Антоновского (о, эти русские инициалы, никогда не знаешь, как кого зовут, даже такое редкое Ю. может быть и Юрием, и Юлием), так вот Заратустра, на странице 192 в издании Петербургского дома «Прометей» 1911 года, восклицает: «Для меня как существовало бы что-нибудь вне меня? Нет ничего вне нас! Но это забываем мы при всяком звуке и как отрадно, что забываем! Имена и звуки не затем ли даны вещам, чтобы человек освежался вещами? Говорить – прекрасное безумие: говоря, танцует человек на всех вещах».
Дальше – о «лжи звуков». Имена – не о сути вещей, имена – это лишь игра. Те ли, другие ли, какая разница? Но какая сладкая это игра, как она освежает… как хочется нам именами напиться, умыться. Имена – как вода, текут, меняются, играют на порогах, обновляют журчанием… как хорошо! Любое имя подойдет. К одному лишь имени, даже самому звонкому, зачем нам привязываться? К тому ли, к этому? И что нам в именах искать, кроме их звука, их музыки, под которую так дивно танцевать? Если им поддаться, имена привяжут нас к отцам, отцы к могилам, могилы к мертвым. А зачем нам мертвые? Нам бы прыгнуть в жизнь, в золотой морской прибой. Между тайной личности и именем – Ницше поставил жизнь. А раз жизнь, пойдем купаться!
3. Вот и у Рембо:
Она найдена.
– Что? – Вечность.
Это море идущее
вместе с солнцем.
4. Снова у Ницше, в главе о «Великом томлении»: «О душа моя, я дал тебе новые имена и разноцветные игрушки и назвал тебя „судьбой“, „пространством пространств“, „пуповиной времени“ и „лазоревым колоколом“».
Вот как он шутит с нами, Заратустра, какие дает сам себе имена. Эти имена – пародии. Звучат они важно, серьезно, а ведь это он так смеется надо всеми тайными и явными значениями имен: и назвал он того-то так, как назвал, потому-то и потому-то… Так нет же, ничего не значат эти имена, а только звенят, поют, трещат, цокают как птицы, квакают, горланят и гортанят. Имена – трещотки.
5. Имя твое льдинкой на языке…
Имя твое, ах нельзя,
имя твое поцелуй в глаза…
Это у Цветаевой. У нее много про имена – разноцветные бирюльки, погремушки, драгоценности. «Как я люблю имена и знамена, волосы и голоса». В паре со знаменами, имя – декорум, в троице с волосами и голосами – это про что-то иное, прямо противоположное.
Так и имя Германтов сияет на княгине, носящей его, слишком обильным ожерельем. Это имя вносит в залы парижских салонов запах полей и лесов, запах французской земли. А под этим именем, как под сводом, в котором заключены и все стихии, и замки, и вода, и дух, носящийся над водой, «под» этим именем-небо-сводом, сидит, как под зонтиком, скучная женщина с мелкими прыщиками на подбородке и с презрительным взглядом, нарочно уставленным в стул, чтобы случайно не встретиться с кем-то живым, кто этой встречи не достоин. Какая прекрасная штука, какая звонкая шутка – имя. Как и с Ницше, с Прустом весело!
Имена у Ницше – это прощание (временное) с культурой, в которой не только собственные имена, но и все прочие имена вещей (нарицательные и порицательные) заключали в себе смысл (прорицательные), были похожи на эти вещи. Язык в этой традиции – придуман Божеством или его секретарями. Эй, Заратустра, не трогай язык, положи игрушку на место. Куда там, крутит ее, вертит. «Твой великий избавитель, о, душа моя, не имеющий имени, которому лишь будущие песни найдут впервые имя!»
Ах вот ты как!? Ах вот оно что!? Не сначала имя, а только потом. Хорошо же. Ладно. «Ибо я люблю тебя, вечность!» Дальше больше, и вот кульминация: «Называй меня, впрочем, как хочешь – я тот, кем я должен быть. Сам же себя называю я Заратустрой». Ни имени, ни отчества, ни фамилии. Плакала анкета. Отца-и-матери-непомнящий, в-звенящий-каскад-прыгающий, в-цветной-бубен-имен-бьющий принимает от других любое имя. А сам-то?..
По-французски, по-немецки, по-итальянски, на иврите: я «сам себя зову», je m’appelle, не странно ли? Такое вот лингвистическое ницшеанство. А по-английски «мое имя такое-то». По-русски же «меня зовут» (другие). А как ты сам себя зовешь? А никак, на что мне самому себя звать. А ему зачем-то понадобилось: «Сам же себя называю я Заратустрой». Что значит древнеперсидское (авестанское и даже диалектно-авестанское) слово «заратустра»? Да попросту «ведущий верблюда», что-то вроде верблюжьего пастуха…
6. В «Египетской марке» Мандельштама – сокровищнице образов и чувств, имеющих непосредственное отношение к нашей теме, – некий человек по имени Шапиро живет на Песках. «Я любил Шапиро за то, что ему был нужен мой отец. Пески, где он жил, были Сахарой… Я боялся, что на Песках поднимется смерч… Ночью, засыпая в кровати с ослабнувшей сеткой, при свете голубой финолинки, я не знал, что делать с Шапиро: подарить ли ему верблюда или коробку фиников, чтобы он не погиб на Песках…» Шапиро тоже вроде верблюжьего пастуха.
А тень Заратустры говорит Заратустре: «Вместе с тобой разучилась я вере в слова, в ценности и в великие имена. Когда бес меняет кожу, не отпадает ли тогда же и имя его? Ибо имя есть только кожа».
Вот это по-нашему!
7. «Что в имени тебе моем?»
А и верно, что? Бес и тот краше. Ни кожи, ни рожи. Ни имени толком. Пушкин! При чем тут «пушка»…
8. А только без веры в имена неуютно жить на свете. Как же жить без игрушек, в которые верить. Вот она уже, Тень Заратустры, и скисла, у-у-у, скуксилась, поскуливает: «Где дом мой? – говорит. – Дом ищу и искала и нигде не нашла». Ибо имя – кожа, но и дом – тоже. Нет имени, и дома не получишь. «О вечное везде, о вечное нигде, о вечное – напрасно!» А Заратустра ей говорит: «Ты, Тень, иди отдохни. У тебя сегодня был плохой день, ты не выспалась. А я побегу дальше один. А вечером у меня – танцы!»
Имени нет, дома нет, кожи и той нет, одни танцы у тебя на уме, верблюжий пастух! А жаль с тобой прощаться…
22 марта
1. «Душа ведь женщина, ей нравятся безделки».
2. У Платона в «Кратиле» Сократ рассуждает о смысле имен. В первой части он спорит с Гермогеном, который утверждает, что имена не имеют смысла, что это договор, конвенция. Какое бы имя вещи ни давалось, оно подлинное по принципу данности, и если вместо этого дается потом той же вещи иное имя, то и это второе имя тоже подлинное. Но Сократ, соглашаясь поначалу с Гермогеном, задается затем таким вопросом: кто же дает эти имена, которые почему-то принимаются за «верные»? Кто они, эти изготовители имен? А кто бы они ни были, отвечает сам себе Сократ, тот факт, что данное ими имя принимается за чистую монету, то есть становится именем, свидетельствует о их авторитете, то есть они – законодатели. А раз так, то в данных ими именах не может не быть смысла. Значит он есть. А раз он есть, то его можно обнаружить. Дальше Сократ предполагает, что во всяком случае часть имен (может быть не все) были подобраны для вещей (наиболее важных) с наибольшим тщанием по принципу сходства; может быть даже эти имена давались некоей высшей инстанцией, скорее всего превосходящей разумом человека. Эти древние имена (скорее всего, целые фразы о подлинном смысле вещей) со временем были искажены: в них исчезали одни и появлялись другие буквы, поэтому теперь в них этот смысл лишь мерцает и просвечивает, и его приходится угадывать. Вот пример. Душу так назвали (психе), потому что она оживляет тело дыханием и освежает его (анапсихон). Но это лишь поверхностное чтение. Если продолжать вслушиваться, то окажется, что душа находится в прямом родстве со словом природа (физис), поскольку является принципом, оживляющим всю природу. Такие имена – когда удается в них докопаться до смысла – подлинные; а докапываются часто поэты, Гомер с Гесиодом. Помимо серьезного смысла, там может быть и чистое удовольствие, ибо боги любят пошутить и подурачиться. Это чистое удовольствие от слов, говорит Сократ, не менее божественно, чем смысл; да и сам Сократ (Платон) ох как любит поиграть словами. «Во имя богов, оставим имена богов в покое…» Но куда там! Тут-то и возникает имя бога Пана, сына Гермеса. Как это случается в диалогах Платона, упоминание бога приходится на середину текста; оно разделяет два прямо противоположных взгляда (так в «Федре» речь «в капюшоне» от речи подлинной отделяется молитвой Эросу). Пан соединяет в себе две природы, высшую и низшую, и этим своим двуединством являет параллель речи, которая выражает «всё» (пан) и постоянно все приводит в движение и перемешивает, горнее с дольним, верное с фальшью. Ибо сам бог Пан сверху правдивый, гладкий и божественный, а снизу лживый, грязный и похож на козла. После чего, в разговоре с Кратилом, который в отличие от Гермогена верит в истинность имен, Сократ развенчивает имя: если бы имена были правдивыми (а ведь имена – это образы), они бы были двойниками вещей, и тогда никто не смог бы отличить вещь от имени. Вот Гермогена, например, назвали же чадом Гермеса. А зачем? Сам Сократ хотел бы походить на Пана, к нему обращался в молитве (последние строки «Федра»), прося дать ему внутреннюю красоту, а внешняя пусть насколько возможно свидетельствует о внутренней.
Имя – фармакон, одновременно и сверху и снизу, и внутри и снаружи, и чистое и грязное, и данное и взятое? Ни дать ни взять. Либо пан, либо пропал.
3. Однажды мне приснился огненный столп. Он на меня надвигался, приблизился и встал. Я увидела, что он был нестрашным, ибо внутри его был ангел. У него был меч в руке, а лицо было красным. Он сказал мне во сне свое имя. Проснувшись, я сказала это имя мужу и сразу его забыла. И теперь всякий раз, что хочу его вспомнить, спрашиваю у Филиппа и сразу же вновь забываю. Теперь я в эту тетрадь его запишу. Красного ангела зовут Осия. Есть такое имя в Библии; так зовут одного из двенадцати так называемых малых пророков. Осия жил в Самарии в VIII веке до н. э.; подлинная форма его имени – Хошеа, что будто бы означает «он спас». Писал Осия на северном диалекте, обличал, предсказывал, как пророкам положено. Господь велел ему жениться на блуднице, звали ее Гомерь.
4. «Что в имени тебе моем», было написано задолго до «Заратустры», 5 января 1830 года. А многие темы там уже наработаны.
Что в имени тебе моем?
Оно умрет, как шум печальный
(конечно, шум: пуш-ш-ш-кин).
Волны, плеснувшей в берег дальный.
Как звук ночной в лесу глухом.
Вот откуда «звук осторожный и глухой плода сорвавшегося с древа». Если это так, то это сказано у Мандельштама об имени; ибо имя его «мандельштам» значит и дерево и плод: «ствол (штам) миндального дерева (мандель)». И звук: «штам!»
5. «Что в имени тебе моем»: в этом родительном падеже «имени» есть и «меня» и «смени», то есть измена; а в звуке измены нет.
Имя умрет, ибо это звук, то есть вещь тварная, часть физики, мира природы, как море (звук-волна), как лес (ш-ш-ш-ш), как ствол дерева. Прошуршит, пропыхтит, прошипит и исчезнет.
Так и Цветаева (никто так Пушкина не любит, как она):
Мне имя Марина,
мне дело – измена,
я легкая пена морская.
У Пушкина волна, у нее пена. «Измена» у нее – не имя, а дело. Пушкин исчезнет как звук, Марина – как пена, как андерсоновская русалочка. Мне очень нравится это «мне имя»; оно позволяет избежать потустороннего «меня зовут»… кто зовет? куда зовут? Я их не знаю. Меня «они» никуда не «зовут»: сами-то они без имени! «Мне имя» – дело другое – выпало, выдалось, случилось, пришлось. Но дальше заносчиво. «Мне имя Марина». Подумаешь, Марина. Как подумаешь, так все… К тому же часто все от перевода (неправильного, кривого, косого).
6. А вот действительно хорошее имя: Аноним. На «А» начинается и всегда во всех каталогах книг ли, картин ли стоит на первом месте. Но подписываться им совсем почему-то не хочется. А почему? Вольтер опубликовал же «Кандида» анонимно, и все знали, что это он, даже лучше, чем если бы подписал; знали его, как говорят французы, как белого волка. Опять же как волка ни корми, он в лес…
А не определить ли мне жанр этого текста так: «в огороде бузина, а в Киеве дядька», или «с пятого на десятое». По-французски: «от петуха к ослу», какие-то Бременские музыканты получаются. Еще мне «из-под пятницы суббота» нравится, но это скорее про одежду, чем про кожу. Хотя имя ведь и одежда, причем многослойная.
По-французски еще можно «застегнуть Петра и Павла».
23 марта
1. Вернемся к ребенку, родившемуся в Институте гинекологии и акушерства на Большой Пироговской улице, у которого так и нет пока имени. Хотя, как мы уже заметили, не у него одного. Вот, к примеру, первые 99 (!) глав «Жизнеописания Тристрама Шенди»… Только в сотой главе герой получает наконец имя.
«Нет, нет, сказал мой отец Сюзанне. Я встаю. – Поздно, закричала Сюзанна, ребенок черен, как мои ботинки. – Трисмегистус, сказал мой отец. Но подожди, ты подобна дырявому сосуду, Сюзанна, добавил мой отец, и не сможешь донести Трисмегистуса в голове, не расплескав его вдоль всей галереи. – Ах вот как?! прокричала Сюзанна, второпях хлопнув дверью. – Если донесет, пусть меня пристрелят, сказал мой отец, соскочив в темноте с кровати и хватаясь за штаны…» И вот уже бежит, несется служанка Сюзанка по длинной галерее, стараясь не расплескать Трисмегистуса… но пока она бежит, имя, как вода из дуршлага, вытекает на пол.
Да, имя такая вещь странная, стоит его произнести, и как будто существует кто-то. За именем живое подтягивается. Такая вещь имя – бросовое, неважное, водянистое, плеск, шум. Игрушечное, а вместе и волшебное. Назовут и пиши пропало. То есть наоборот. Вот и уже помянутые Анатолий и Елена склонились над колыбелью… «Родной, что насчет имени тебе сказать, даже не знаю».
Далее идет описание внешности девочки: волосы такие, лоб такой, «губки» такие, «девка моя негритенок», «врач говорит, что она цыганка» (ну вот, собрала Елена для своего чада все образы «другого» воедино). А вот из записки подруги: «Поздравляю Медведкову с Медведковой-Ярхо» – как в воду глядела. Узнаю по ходу дела (то есть разбирая эту акушерско-гинекологическую переписку), что родилась эта безымянная пока (черная, синяя, курносая и толстая) цыганка с пуповиной на горле. Значение (предрассудок): дети, которые не хотят рождаться. А мать опять за свое: «Дочка – маленькая Ярхо. А какие у тебя предложения насчет имени?» И опять: «Сейчас 10.30 вечера. Вся палата дремлет, а мне не хочется. Где ты сегодня проводишь вечер? А я лежу и думаю, как же мы все-таки назовем дочь? Ты мне ни разу не сказал свое мнение. Все отшучивался. Что тебе Анна совсем не нравится? А к Катьке ты тоже плохо относишься? У нас в палате уже все с именами».
Толя пишет Лене: «Ну вот ты и мама, а я папа. И есть у нас теперь человек-два-уха. Ты ее уже видела? У нее все на месте? Она красивая? Да, все забывал тебе написать: число, как сказала Неля, самое счастливое у французов. Учти, француженка! Кстати, подумай, как назвать. Ко мне уже все пристают – как зовут? Я отвечаю: человек-два-уха».
И вот в последнюю минуту, перед самым выносом, записью, закрытием, выпиской, отец наконец созрел: «По поводу имени: мне нравятся имена Элла, Ляля (Оля) и Аленка (Елена)». Из этих трех мать выбрала второе: Ляля (Оля). Причем именно в таком порядке. И стала девочка, о которой тут косвенно идет речь (ибо книжка эта не про нее, а про имя), Лялей на все свое долгое дошкольное детство, и лишь в школу пошла «Оля Ярхо». Хотя по возвращении из школы домой и до самой смерти матери в 2011 году она оставалась «Лялей».
Так, не только две фамилии, но и два имени. А что это за Ляля? Почему Ляля? Почему столь многие вокруг девочки были Лялями и Лёлями? А сама Елена в детстве была Лилей (Лилькой). Так ее называли родственники. При всем при том отец предлагает два имени из трех в таком заведомо двойном варианте, и второе (Аленка) есть производное от все той же Елены, что его похоже не смущает, он это никак специально не оговаривает, ибо понятно, что звать будут не Еленой, а Аленкой.
Уже взрослой я спросила у отца, почему он выбрал для меня Ольгу, и получила вот такой тройной ответ:
1. Имя должно было хорошо сочетаться с отчеством. (И верно, Оля и Толя – почти одно и то же, и для вечно рифмовавшего папы это было очевидно; «Олька Анатольковна», только столько Олек! Но неважно. Все равно же Ольга только для официально-взрослой жизни, а для внутренней другое.)
2. Оно должно было содержать букву «л», чтобы можно было называть «Лялей», «Лёлей», «Лилей» и т. д. Анна же была невозможна из‐за «Нюрки».
3. Оно не должно было быть еврейским. (Ну вот, приехали!)
Домашнее имя должно было быть «-лькой», а внешнее – русским, а «Ольга» уж куда как русское, даже не славянское, а варяжское «Хольга», «Хельга», по-скандинавски «святая». Первая русская святая: «святая Святая», холли-оля.
2. Эта княгиня – бабушка святого Владимира, крестившего Русь, которая первой сама поехала в Константинополь и там приняла христианство – только значительно позднее заинтересовала меня в качестве тезки (а в моем детстве – это было одно из самых распространенных имен, так что в каждом классе, в каждой группе всегда было еще несколько Оль). Нет, имя собственное отнюдь не собственное, а как минимум собственно коллективное. Получив его даже в виде ложного, защитного, непохожего, скрывающего подлинное, мы получаем право членства в некоем кооперативе или клубе, открываем счет в каком-то банке, записываемся в некую библиотеку. У меня в этой библиотеке, на букву «О», которую я очень люблю (ибо это о-вал), на которую начинается мое имя и на которую некогда заканчивалась моя фамилия, на это самое «О как Ольга» стоит «Повесть временных лет». А в этой повести, прежде всего, прежде всякой мысли и знания, раздается стон, слышится плач: ибо убили древляне ее мужа и захотели ее самою отдать за их князя. Она же обманула их и живыми закопала в яме. Послов древлянских сожгла в бане. А потом и всю дружину изрубила. Так мстила Ольга за смерть мужа. А еще наслала на них обманом горящих голубей и всех их истребила до последнего. Обман, месть, смерть. Горящие птицы. Симпатичное ношу я имя. И на иконах она всегда изображается дамой весьма серьезной, даже грозной.
А дальше так. Год 6463 (955). «Отправилась Ольга в Греческую землю и пришла в Царьград. И был тогда царь Константин, сын Льва, и пришла к нему Ольга, и, увидев, что она очень красива лицом и разумна, подивился царь ее разуму, беседуя с нею, и сказал ей: «Достойна ты царствовать с нами в столице нашей». Она же, поразмыслив, ответила ему: «Я язычница; если хочешь крестить меня, то крести меня сам – иначе не крещусь». И крестили ее царь с патриархом. Просветившись же, она радовалась душой и телом…» Потом стал ее патриарх наставлять, «она же, склонив голову, стояла, внимая учению, как губка напояемая…» И было наречено ей в крещении имя Елена, как и древней царице – матери Константина Великого. Император снова стал ее просить за него замуж, но та: «Ты меня крестил, я теперь твоя дочь, а не жена».
Опять обманула или, если угодно, перехитрила, вокруг пальца обвела. Так Ольга стала Еленой, вдова – невестой, невеста – губкой, губка – дочерью. Языческое имя Ольга осталось позади, за Еленой, как сброшенная лягушачья кожа. «Ольга» же вернулась в историю через текст, хронику, анналы и прославилась именно как Ольга – путешественница, обманщица. При этом, крестившись, Ольга стала «Адамовной», «Ноевной» и «Авраамовной»; ибо с ней вместе вошли в русский текст библейские имена. Был у «них» Соломон, а у «нас» Ольга. Так в летописи.
3. Ни о чем таком мои родители не думали. «Перехитрила ты меня, Ольга», – сказал ей Константин. И меня ты, Ольга, перехитрила – стала Olga (с ударением на последнем слоге). И теперь уже насовсем. А в том русско-советском детстве я жила, откликаясь на два имени; дома Олей становилась, только когда ругали. Никогда о том, что в «Ляле» есть что-то еврейское или намек на еврейское, нечто созвучное с Лией, с Леей, с Лилит, не догадывалась. Когда же я впервые посмотрела фильм Витторио де Сика «Сады Финци-Контини» (по одноименному роману Джорджио Бассани), то поняла, что в Италии имя Ольга было типично еврейским и что там его следовало во времена фашизма скрывать.
А главную героиню «Садов Финци-Контини» звали Миколь; гестаповец в момент фатального ареста (дальше Аушвиц) зовет ее Николь, но она терпеливо поправляет его – Миколь. А Миколь, Микаль, Михаль, Михаэль – это дочь Саула, отданная по любви в жены молодому Давиду; означает это имя-теофор – «тот, кто как Бог».
4. В книге Виктора Клемперера «LTI, язык Третьего рейха» есть глава об именах. Там рассказывается, как нацизм идеологизировал и эту область. Арийцам пристало носить германские имена; дети стали Зигфридами и Хильдегардами. Христианские имена практически исчезли, а ветхозаветные для арийцев были официально запрещены. Евреям же вменялось носить еврейские имена, причем тоже не ветхозаветные, а уменьшительно-идишистские, местечковые: Вогеле, Менделе. «Ну вот снова, помимо собственной воли, я возвращаюсь к рассуждению о вещах еврейских, – пишет Клемперер. – Моя ли это вина или вина предмета, изучаемого в этой книге?»
5. Имена – пестрые игрушки, крутятся, как шары на елке, то одним боком повернутся, то другим. Перевертыши. Оборотни. Нет в них смысла. Зачем – имена? Что это такое? А ничего, пустота, некое количество воздуха, место, вход в которое имя закрывает как заслонка. Эта заслонка (она же занавеска или вывеска, как «мистер Сандерс», под которой жил Винни Пух, но мне нравится заслонка) как-то с нами связана, но как – непонятно. Как «шум печальный»… Или, в том же стихотворении Пушкина, как «след».
Оно (имя) на памятном листке
Оставит мертвый след…
«Мертвый след» – нечто чужое, данное нам при рождении, с тем чтобы мы наполнили это нечто собой, то есть жизнью и смыслом; обжили, превратили в «себя» и оставили за собой, позади, уже своим, но и прозрачным, для других. Имя дается нам нарицательным, а собственным становится. Или вот еще: при рождении выдается нам форма конца. Тело нам тоже дается, как нечто к нам отношение имеющее весьма косвенное. И мы его тоже на свой вкус и лад обживаем. Тело – форма на вырос, в нем заключен проект, промысел, в котором мы постепенно распознаем себя. Имя и тело – места узнавания.
А есть еще профиль.
24 марта
1. Вот, например, профиль. Смешная реакция отца на то, что девочка курносая. Курносая – значит не моя. Подозрительная курносость в семье, отмеченной длинноносостью. Я этого не знала; отцовские записки читаю только теперь. С собственным носом отношений долгое время не имела никаких: нос как нос, ничего особенного; мы в моем детстве и отрочестве мало смотрелись в зеркало, а фотографировались и того реже. Фотоаппарат был у дяди Саши в Симферополе. Так что фотографии случались главным образом летние, конец августа, скоро в школу… Но вот мы с мамой едем к портнихе. В магазинах нет почти никакой одежды, ткани же иногда «выкидывают» или «выбрасывают». У мамы есть портниха. Обычно это только для нее, но вот впервые – мне 15 лет – она берет меня с собой. Мне предназначается ярко-красный крепдешин с мелкими белыми ромашками – на блузку, в которой я прохожу весь университет и еще буду годами донашивать в Париже. У портнихи имеется любимая собака, боксер по имени Гриша. Гриша любит есть ржаной хлеб, раскрошенный в молоке, после чего громко пукает. Портниха (имени ее не помню) говорит – Гриша опять нафунил. Все смеются, Гриша смущается и с виноватым видом идет на место. У портнихи три зеркала: блузка уже скроена и смётана, мы приехали на примерку. Она ее на меня надевает и так ставит меня между зеркалами, что я вдруг вижу то, чего раньше никогда не видела, что видно быть не может, не должно. То, что видят другие, но не ты, хотя это про тебя: свою спину и свой профиль. Спина меня не интересует совершенно, зато профиль производит огромное впечатление, особенно горбатый нос, по-настоящему горбатый, с изломом. Это меня поражает «как гром среди ясного неба» или, скорее, как молния, ибо форма носа в профиль проносится и исчезает молниеносно, и в своей линии и в самом деле имеет нечто молниеобразное. Вскоре я сама понимаю, как этот фокус повторить при помощи большого зеркала в передней, маленького карманного зеркала из сумочки и одного зажмуренного глаза. По причине запоздалости открытия, а также его случайности, начинаю этот профиль обживать, пользуясь различными чужими, заимствованными образами: через пушкинский автопортрет (удивляясь, как он мог так прекрасно знать свой профиль), через кругликовско-цветаевский силуэт (силуэт, идеальная форма для профиля) и, наконец, апофеозом, через ахматовское: «А в зеркале двойник бурбонский профиль прячет» (тоже, что ли, стояла прищурившись с карманным… хотя «прячет», то есть не видит, а знает; видит в фас, а знает в профиль).
2. Профиль – береговая линия лица, очерк личности: околичность. В профиле все география и все – просто графия, почерк, роспись. Профилем природа в тебе расписалась (в получении). Профиль – подпись, а значит, и имя. Профиль удостоверяет, подтверждает имя на античных монетах и медалях, врезанное, отлитое, впечатанное. История рисунка начинается с легенды (у Плиния Старшего) о дочери коринфского горшечника. Возлюбленный последней покидает ее, прощается с ней (дело было ночью, при свете свечи), и она обводит на стене контур его тени, его профиль. Отец горшечник заполняет профиль глиной и обжигает его вместе с другими горшками; получается рельеф, на память. Вот она – Зина-Мнемозина – и встала у основания изображения (в профиль).
3. В XV веке, во Флоренции, в самых снобских авангардных кругах, недолго просуществует мода на портреты в профиль, похожие на римские монеты. Пизанелло, Боттичелли, Мантенья отдадут этой моде дань. Но потом это быстро приестся. «Что в профиле тебе моем?» На медалях имя окружает профиль, замыкает его в круг, навеки. Медаль – памятник, опознавательный знак, магический амулет, адресованный потомкам, символ тайной и явной власти. Власть вершится «именем (и профилем) цезаря». Цезарю цезарево и т. д. Сам же цезарь на тебя не смотрит (кто ты такой, чтобы на тебя смотреть?), только своим горбатым носом и именем тебя к твоему месту (знай свой шесток!) припечатывает. Имя цезаря не умрет, как звук печальный. Это и не звук вовсе, а печать, то есть линия. Это «мертвый след, подобный узору надписи надгробной на непонятном языке».
Почему на непонятном?
Потому, что имя цезаря божественно. Он – деус. Во всяком случае после смерти деусом становится. А профиль (эйкон) его и имя (эпиграфе) становятся магическим иероглифом власти, путем в бессмертие. Вот почему у профильных портретов всегда такой цесарский апломб. При взгляде на них в душу закрадывается: горды-то до чего и не повернутся, власть! а власть – бессмертна.
Противоположность профильному портрету – икона.
4. На иконах, особенно после окончания периода иконоборчества и узаконения иконопочитания, рядом с изображением Христа, Богоматери, других действующих лиц евангельской истории, ангелов или святых, всегда ставится их имя. Без имени – нет иконы (как нет римской монеты), даже самой маленькой (если и есть, то такая икона неправильная, поклоняться ей нельзя). Но никогда ни на одной иконе лицо не в профиль. Всегда в фас. Все они смотрят на нас, спокойно и открыто, и каждый со своим именем.
Была, правда, одна такая история с профилем Иисуса.
Имело хождение (псевдо)письмо (псевдо)предшественника Пилата, римского губернатора Иудеи Публия Лентула (первая рукопись этого письма датируется XIV веком), в котором описывался некий человек по имени Cristus Jhesus (так!), немыслимой красоты, с каштановыми кудрями и серо-голубыми глазами, с особой красоты руками. В XV веке этот словесный «портрет» Иисуса получил широкое распространение, многими переписывался и цитировался и в Италии, и во Фландрии, причем одновременно с этим имел хождение и живописный профильный портрет Христа, выдававшийся за достоверный, то есть сделанный с натуры. Часто текст так называемого «письма Публия Лентула» и «достоверный» профильный портрет Иисуса фигурировали на створках диптиха или на одной гравюре. Этот портрет в профиль якобы, в свою очередь, копировал подлинник, вырезанный на изумруде и хранившийся в константинопольской сокровищнице, рядом с наконечником копья, которым Иисус был пронзен на кресте. Обе реликвии султан Баязид Второй подарил папе Иннокентию VII, примерно в 1492 году, в обмен на пленного брата султана, содержавшегося в Ватикане. Изумруд этот не сохранился, но его успели воспроизвести в виде бронзовой медали, которую размножили в сотне копий. А медаль воспроизвели в тысячах гравюр. Пользуясь этими гравюрами, художники и стали изображать Христа в профиль. Самый знаменитый пример – Христос в «Чудесном улове» по картону Рафаэля.
5. Медаль – волшебная карусель. Буквы бегут по кругу, имя бежит за буквами. Тот, кто читает, вертит медаль в руке. Вот имя кончилось, а вот уже опять начинается. Можно его читать без конца. И начинать можно с любого места. Вот по медали бежит, крутится-вертится, надпись квадратными буквами: FRANCISCVS.SFORTIA.VICECOMES.MARCHIO.ET.COMES.AC.CREMONE.D. – Франческо Сфорца, виконт, маркиз и граф, кремонский правитель. Посредине профиль с аккуратным носом, выдвинутым вперед подбородком и крепким затылком, сверху высокая шапка. Вслед за своим именем профиль крутится, и когда читаем ET.COMES.AC., он оказывается шапкой вниз. Из-под шапки виднеется полуха. Портрет в профиль – это почти всегда портрет уха; у уха же своя география. И иконография: человек-два-уха.
А теперь медаль перевернем.
На согретой ладонью стороне – та же карусель: бежит по круглому контуру OPVS.PISANI.PICTORIS. – произведение художника – маленького пизанца, то есть Пизанелло. И вот так, одним движением, из одной ладони в другую, от правителя Кремоны переходим к художнику, который нам тут свое имя оставил. А поскольку текста с этой стороны меньше (он же не граф, не правитель), то и буквы тут в два раза больше, чем со стороны правителя. Урок: чем меньше титулов, тем больше буквы. А посредине медали, на этой ее оборотной стороне, другой профиль, но не человечий, а лошадиный. Этот лошадиный профиль, в виде бюста, словно пародирует бюст Сфорцы. У лошади нос задран, ноздри дрожат, пасть открыта, зубы обнажены, под кожей жилы играют, как у античных лошадей, уши прижаты. Что это она? Боится ли чего? Или, напротив, в ярости? Под профилем испуганной ли, гневливой ли лошади, книги и меч. Это эмблемы для понимания характера того, кто изображен с другой стороны. Сфорца – кондотьер, наездник (лошадь), солдат, защитник (меч), но он и культурный человек (книги). Книги рядом с мечом: почитал – подрался и опять за книгу. Две стороны одной медали, одной жизни воина-гуманиста: активная и созерцательная. Этими книгами с мечом, помещенными рядом, нам напоминают, как Платон учил воспитывать правителя (в «Критии»). И у того же Платона есть и образ души в виде лошади. Душа правителя должна быть столь же дерзкой, сколь и мягкой, столь же яростной, сколь и опасливой. И вот эти два противоположных начала, описанных Платоном, в образе лошади, изображенной Пизанелло, и слились. Зубы ее в гневе скалятся, а уши в страхе прядут. И хоть понятно, что это все про того, кто с другой стороны изображен, а ведь имя-то здесь PISANI.PICTORIS.! И получается так, что при посредстве этой чудесной карусельной лошади, нам художник что-то о самом себе рассказывает. Скачи Пизанец! Пряди ушами конь! Пусть имя твое на арене мира вечно по кругу вертится, скачет галопом, пусть оно не умрет, раз уж ты на такой опус сподобился. А нос у лошади, в отличие от курносого Сфорцы, с горбинкой.
6. На античных интальях часто рядом с портретом в профиль имеется имя. Но не всегда понятно, имя ли это того, кто изображен, или того, кто изобразил. Например, профиль, подписанный «Солон», принимали за портрет Солона, а потом оказалось, что это была подпись художника. И у Марка, и у Луки, и у Матфея: «Покажите мне динарий: чье на нем изображение и надпись?» Кесарю кесарево – это, прежде всего, кесареву портрету (имаго), кесарева надпись.
7. Девочка Оля Ярхо (вернемся к ней) в этом своем профиле, который можно в сущности назвать типичным, ничего типичного не нашла, а только нашла его специфическим, отдельным, особенным, ее собственным, и с тех пор, когда у нее просили фотографию (и до сих пор, особенно если на книжную обложку), норовила подсунуть фото в профиль. Ей казалось, что не по фасу, а по профилю ее узнают вернее, признают лучше, запомнят надольше. А может даже «там» именно по профилю, как по следу (как в вопросе: вы специалист какого профиля? – своего собственного), как по отпечатку пальца, «там» где-то, где нас ждут и будут нас распознавать…
Как в анекдоте: Яша, так ведь я же тебя просто не узнал.
Короче, профиль есть для автора этих строк телесный эквивалент имени, комментарий к нему, иероглиф, то же самое имя, но написанное иным способом, с именем увязанное. (Не забудем еще мочку уха.) И такая же в профиле есть, как и в имени, неслучайная случайность, несхожее сходство, банальная оригинальность, собственная нарицательность и неизбывная преложность, восходящая снисходимость и распоследняя первость.
Такого, как у меня, горбатого носа не было ни у кого, ни у матери, ни у отца. У мамы вместо профиля местом «собственным» на теле была нога. Она гордилась своей неподражаемо совершенной ступней, которую ее подруга-архитектор рисовала, вместо греческой, к экзамену по рисунку с антиков.
Мне имя Елена, мне дело измена, отмена, из плена, из тлена…
8. С чем какое имя рифмуется, с носом или со ступней, – это отдельная тема. Не станем на ней особо останавливаться. Заметим лишь, что моя языческая варяжская «Ольга» рифмуется мало с чем и с кем, «Оля» же рифмуется с «волей», и мне одного этого уже вполне достаточно. По-русски я с некоторых пор, сама того не заметив, стала подписываться «в. оля» (то есть ваша Оля).
9. Но самое замечательное, что я когда-либо читала про имя (имена), заключено в первых четырех страницах десятой главы… (к сожалению, эта фраза в тетради осталась незаконченной).
Что ж до карусели, до манежа, до кручения и верчения имени, есть такое свойство (моей) памяти: ничего не помнить наверное, всякий раз узнанное забывать и снова этому учиться, вспоминать, восстанавливать и удивляться. Мне даже случалось написать словно впервые, а на самом деле во второй раз, очень сходный с предыдущим текст… По секрету, я не верю ни в какое знание, а только в повторение того, что знала когда-то. Сократ, куда бы мы ни шли и даже ни бежали, всегда ждет нас где-то рядом, за кустом.
25 марта
1. Снова об имени как карусели: существует такой знаменитый текст английского поэта Альфреда Теннисона: «…когда я бывал совершенно один. Часто это со мной случалось, когда я повторял про себя мое собственное имя до тех пор, пока внезапно, из напряженно-яркого сознания индивидуальности сама индивидуальность, казалось, не растворялась и не исчезала в безграничном бытии; это состояние отнюдь не было сумбурным, а яснейшим из ясных, вернейшим из верных, страннейшим из странных, явственно располагаясь за гранью слов, там, где смерть становится почти что вздорной бессмыслицей; утрата индивидуальности (если в этом дело) была, казалось, не угасанием, а единственно подлинной жизнью».
Все в этом отрывке Теннисона кажется на первый взгляд продуманным и прописанным наоборот, как это бывает свойственно откровениям. Из повторения имени собственного, данного в подтверждение отличия, именно тебе, а не кому-то другому, рождается чувство потери отдельности и слияния с неким единым, безграничным, безымянным бытием. Именно бытием, и даже Бытием, то есть с жизнью, противоположной смерти, смеющейся над смертью, ее, смерть, разрушающей.
О чем же тут у Теннисона речь?
2. Самое близкое по принципу повторения имени и результата, то есть чувства освобождения от смерти, мы находим в учении о постоянной или сердечной, или иначе Иисусовой, молитве святых пустынников первых веков христианства, тексты которых были собраны в сборник под названием «Филокалия», а по-русски «Добротолюбие». Эти тексты в дальнейшем вдохновили византийских монахов-молчальников, в первую очередь Григория Паламу и способствовали выработке учения исихастов. Это учение затем сосредоточилось на Афоне и там получило хождение среди русских монахов. Знаменитый текст «Откровенные рассказы странника духовному своему отцу», повествующий об опыте духовного преображения человека, посвятившего себя Иисусовой молитве, вышел впервые в свет в Казани в 1883 году под редакцией Паисия (Федорова), игумена Михайло-Архангельского Черемисского монастыря. В 1930 году этот текст был напечатан по-русски в Париже; за пять лет до этого, в 1925‐м, появился его немецкий перевод, в 1930‐м английский, в 1943‐м французский. Во Франции это до сих пор переиздаваемый и один из наиболее читаемых русских текстов. Английский перевод повлиял, в частности, на Сэлинджера, его читает героиня рассказа «Фрэнни и Зуи».
Странник из «Откровенных рассказов» (явно человек ученый, лишь симулирующий наивность) вдохновляется сначала первым посланием Павла к фессалоникийцам: «Непрестанно молитесь» (5: 17), затем, штудируя библейский текст, находит в нем множество подобных же указаний и наконец читает слова Иисуса: «Именем моим будут изгонять бесов и будут говорить на языках, ранее им неведомых…» (Марк 16: 17–18). Метод молитвы преподан затем страннику неким старцем, читающим и почитающим «Филокалию»; впоследствии странник и сам ее себе приобретет и будет уже сам по ней дальше совершенствоваться. Молитва (вроде мантры), которую он повторяет бесконечное количество раз (то есть вначале определенное, заданное ему на день, количество, а затем постоянно), заключается во всего лишь нескольких словах и, главным образом, именно в повторении Имени: «Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй меня грешного». Или еще проще: «Господи Иисусе Христе, помилуй меня». Возможно, нам еще к этому придется вернуться, хотя бы лишь потому, что именно в этом контексте родилась удивительная «ересь», а именно – имяславие (имябожничество или ономатодоксия), послужившая поводом для написания мандельштамовского «И поныне на Афоне» и книги Павла Флоренского (бывшего одно время имяславцем) «Имена»… Боже мой, как все связано! Это чувство связи, доводящее до головокружения и оторопи, как-то тоже странным образом связано с именем.
3. В опыте Иисусовой молитвы речь идет о повторении не абы какого имени, а Имени особенного, собственного среди собственных и одновременно как бы и не собственного, ибо имя собственное, по словарному определению, является «именем кого-то, обозначением единичного предмета и лица, часто безо всякого отношения к его признакам», а тут произносится имя Бога. Постоянное повторение святого имени того, кто «смертью-смерть-попрал», согласованное с дыханием и приравненное к нему, физиологически и психологически «настроенное», превращает человека в существо духовное, то есть лишенное эго и становящееся сосудом чистой радости. Человек становится святым. В некотором смысле даже не важно, понимает человек, что он повторяет, или нет. В тех же «Откровенных рассказах» странник выслушивает признание некоего капитана о том, как он читал, по совету одного старца, Евангелие против алкоголизма, мало что в нем понимая (ибо по-славянски). Но, по мнению старца, это было и не так важно, ибо священный текст читался «против» бесов и пониматься должен был не читающим его, а этими самыми бесами; а они-то уж точно всё прекрасно понимали (и спасались бегством). От такого непонимающего чтения («глупой» славянской молитвы) полшага до магии и предрассудка, но в другую сторону другие полшага до душевного исцеления, ибо есть в этом непонимании, как и в этом повторении, высокая степень доверия, веселая интуиция бессмертия. И вот тут русский странник и Теннисон хоть и косвенно, но встречаются.
4. У Теннисона поэт повторяет свое собственное имя. Что же это такое? Пароксизм нарциссизма? Как у Маяковского в поэме «Владимир Маяковский»: а иногда мне больше всего нравится моя собственная фамилия? Но нет, отнюдь не чувство соблазнительной зеркальности руководит Теннисоном. Не оно позволяет смеяться над смертью. А что же тогда? «Что в имени тебе моем?» Ведь оно смертно. «Оно умрет, как звук…»
5. В юности мой муж многократно ездил в Индию и подолгу там жил, принимая участие в работе одной из редких философско-мистических школ Адваиты, допускавших мирян и иностранцев. Именно из уст наставника этой школы он впервые услышал этот отрывок Теннисона. В книге записанных на магнитофон (что редко), распечатанных и, по счастью, опубликованных (что еще реже) бесед отца этого наставника (на английском языке), бывшего также учителем Адваиты, есть глава под названием «Имя», поясняющая то, к чему интуитивно пришел Теннисон.
Ученик: Могу ли я задать вопрос об имени?
Учитель: Хорошо, имя, видите ли… а в чем смысл вашего вопроса? Почему и как даются имена вещам? В этом смысле? Так этому могут быть даны разные объяснения, этому есть разные причины, но я, конечно, предпочитаю сказать что-то, что я считаю очень, очень важным, основополагающим. Возьмем имя Р., данное вам вашими родителями. Подсознательно или бессознательно, но скорее подсознательно, они знают, о чем я говорю, то есть что должно быть что-то в вас постоянное. Разумеется, если посмотреть глубже, то мы придем вот к чему: ваше тело может меняться и меняется каждую минуту. Это стало быть меняется. То, что вы называете чувствами, восприятием, это тоже меняется. Ваше сознание тоже меняется. А они верят, что есть в вас что-то постоянное, неизменное. И чтобы это обозначить, вам дается имя. Зачем? Видите ли, это имя, даже если тело меняется, даже если восприятие меняется, если ваши мысли и эмоции и т. д. меняются, есть нечто неизменное в вас. И как иначе это может быть обозначено, как не через имя? Имя не меняется. Вы не готовы к тому, чтобы расстаться с вашим именем. Даже если ваши тело, чувства, восприятие, разум, все переменится, вы цепляетесь за имя, данное вам родителями. Что это имя означает? Оно означает неизменное в вас. И подобно этому, любой предмет, который встречается вам на пути, вы хотите сделать постоянным. Эти вещи могут возникать и исчезать, но вы не хотите, чтобы они исчезали, и потому даете им имена. Так вы им даете постоянное место (a permanent place), постоянство… Все вещи постоянны. У вас есть в самой глубине души чувство уверенности, что все постоянно. Но вы не можете удостовериться в этом и потому даете вещи одно и то же имя, приводя эту вещь к бессменной Реальности. Имя существует именно для этого. Вот как…
Ах вот стало быть как?!
6. Даже не продолжая чтение этой краткой главы, даже не вдаваясь в подробности этой изысканной метафизики, этой теории и этой мистики, чувство понимания возникает сразу. Ах вот как! Все наконец встает на свои места. Дело не в том, что ты один, одна, зовешься именем многих, а в том, что ты в качестве никогда себе не равной множественности переходных состояний, как постоянное становление и обудуществление, как непрестанное умирание и возрождение, зовешься одним и тем же именем. Вот ты сейчас пишешь, потом пойдешь пить чай, вот ты любила раньше, а теперь разлюбила. Вот волосы подстригла. Вот в другой город переехала или в новую квартиру. Была дочкой, стала мамой. Что во всем этом важно? Важна перемена. А если вот так: Ольга пишет, Ольга пьет чай, Ольга причесалась… все меняется вокруг, а Ольга не меняется, это общий знаменатель. Ольга – знак постоянства, причастности тому, что не видно глазами, но что мы чувствуем, по чему тоскуем, знак верности безвременному и непреходящему. Имя – бессмертно. Не потому, что мы что-то совершили такое, чтобы его обессмертить, а потому что имя собственное принадлежит к этой бессмертной реальности. Тот простой факт, что имя нам кто-то «дал», что мы его «носим», уже и есть залог перманентности, ибо этот факт выражает человеческое неприятие исчезновения живого и глубинную уверенность в том, что это исчезновение иллюзорно. Имя – любое имя – это то место, где мы «есть», не будем или были, а «есть». Ведь я не «была» Ольгой и не «буду» Ольгой, я просто Ольга, я «есть» Ольга, а значит, я «есть». И тем самым причастна к той реальности, которая не была или будет, которая не почему-то и не зачем-то, а которая просто «есть», не почему и не зачем. В качестве Ольги я есть. Никто и ничто этого не изменит, этого у меня не отнимет.
7. Вот именно: а как быть тем, у кого имя переменилось? Была Ляля, потом Ольга, стала Olga (с ударением на последнем слоге)? Как тут не отчаяться? Однако вполне возможно, что и в этом случае горевать не стоит. Ведь и у автора только что процитированного мною текста было три имени: в жизни его звали Шри Кришна Менон, учителем он стал под именем Атмананда (то есть Священно-радостно-подлинное-существо), а ученики его звали Гурунатан.
8. А вот Заболоцкий, присланный подругой Лёлей, названной при рождении Еленой, а теперь она Lola.
Как мир меняется! И как я сам меняюсь!
Лишь именем одним я называюсь,
На самом деле то, что именуют мной, –
Не я один. Нас много. Я – живой…
Бесплатный фрагмент закончился.
