Читать книгу: «Акварель»

© Блохина О.В., 2022

«Такая туманная просинь…»

 
Такая туманная просинь
Бывает лишь ранней весной,
Ветрами промытая росстань
На перепутье времен.
 
 
Я знаю ее приметы,
Я слышу ее шаги
С оттенками синего цвета,
С подметками белой пурги.
 

Музыка

 
Трогаю клавиши пианино,
Звуки, аккорды
Цвета индиго, аквамарина,
Белого норда.
 
 
Просто клавиши – нет, ступени,
Знающий, восходи…
Просто клавиши – руки, колени,
Две ладони – ладьи.
 
 
Музыка – море, музыка – вечность,
Тайный последний причал,
Тонкая грань, за которой безмерность,
Дальше никто не бывал.
 

«И было так: здесь – я, там – ты…»

 
И было так: здесь – я, там – ты,
Но столкновенье неизбежно,
Тебе нужны мои мечты,
Мне – глубина твоей вселенной.
 
 
Мы создали свою планету,
В короткий миг шального взрыва,
И снова плеск воды и ветер
Соединил нас у обрыва.
 
 
Я – это ты, ты – это я,
У целого – две половинки,
В нас – бесконечность бытия
От божества и до пылинки.
 

«Одинокий белый голубь…»

 
Одинокий белый голубь –
Яркий блик на тени,
Позабытый древний город,
Стертые ступени.
 
 
Как святое откровенье,
В сумраке лесов
Дремлет белое виденье –
Сон колоколов.
 
 
Крепки древние ограды,
Тяжелы ворота,
Но блеснет лучом отрады
Ликов позолота,
 
 
Приоткроется мгновенно
И исчезнет вновь,
Как святое откровенье,
Как сама любовь.
 
 
Иногда в забеге длинном,
В сутолоке дня,
Белый голубь взмахом дивным
Позовет тебя:
 
 
Русский, русич, человече,
Ты забыл, что жил
В этом лике, в этом свете
И в полете крыл,
 
 
Ты устал иль заблудился,
Только все равно
У тебя в душе хранится
Белое перо.
 
 
Вспомни про святые силы,
Вспомни, кто ты есть,
Это матушка Россия
Посылает весть.
 

«Какая ранняя весна!..»

 
Какая ранняя весна!
И солнце горячо и жадно
Льет свет на влажные поля,
Где грач расхаживают важно.
 
 
Пусть ночью властвует мороз,
Но все его слабее силы,
Из царства забытья и грез,
Из холода немой могилы
 
 
Встает безудержный рассвет
И властно расправляет плечи,
Весны все ближе силуэт,
И все желанней радость встречи.
 

«Снова осень, сплошные дожди…»

 
Снова осень, сплошные дожди,
Листья скорбно ложатся в траву.
Жизнь моя, я прошу, подожди,
Не бросай на холодном ветру.
 
 
Я в тебе разобраться должна,
Пыль стереть с пожелтевших страниц,
Ты не будешь со мною нежна,
Слишком много обиженных лиц.
 
 
Ты не можешь со мною расстаться,
Я прошу, оглянись, уходя,
Сколько можно вот так скитаться
От дождя до другого дождя.
 
 
Может быть, я тебе не нужна –
Горстка пепла в ладони твоей,
Невозможна, сложна и важна,
Не спеши уходить от людей.
 

«Эта осень закружила…»

 
Эта осень закружила
И с тропинки увела,
Без оружия сразила
И в полон меня взяла.
 
 
Сквозь полет багряных листьев,
Паутинок и небес
Там мерцает золотисто
В сумерках далекий лес.
 
 
В невесомой, белой сбруе
От воды туман идет
И на плечи мне седую
Свою голову кладет.
 

«Ветер натянул струны-облака…»

 
Ветер натянул струны-облака
И в порыве грусти тронул их слегка –
Тихо заструилась музыка заката,
Хлынула потоком, разлилась богато…
Из-за леса эхом донеслась свирель,
Провожая лето, ветру вторил Лель.
 

«Расскажи мне, осень, про свои печали…»

 
Расскажи мне, осень, про свои печали,
Стынет неба просинь, вечереют дали,
Птицы улетают в теплые края,
Ветер рвет страницы у календаря.
 

«Северное лето блекло и ненастно…»

 
Северное лето блекло и ненастно,
Северное лето надо мною властно.
 
 
Холода, туманы, ветреный простор
И распятье рамы, словно приговор.
 
 
Ах, вино заката, в отблесках огня
Всем, чем ты богато, одари меня –
 
 
Мраком южной ночи, жарким всплеском дня,
Расскажи про очи, полные огня,
 
 
Расскажи про дивный и роскошный сад,
Где в тяжелых гроздьях зреет виноград.
 

«Первый снег над городом кружится…»

 
Первый снег над городом кружится,
Настоящий, хрупкий первый снег,
Словно в небе раненая птица
Продолжает свой летящий бег.
За свободу платит опереньем
Легкого, воздушного крыла,
А на белой лошади с волненьем
Вслед летит охотница-зима.
 

«Я вижу синие деревья…»

 
Я вижу синие деревья,
У них зеленые глаза,
Быть может, это сновиденье,
Быть может, поздняя слеза.
Быть может, это мир, входящий
Без стука в сердце и мечты,
Быть может, отсвет настоящей
Земной, неяркой красоты.
 
 
Быть может, это боль и нега
Во всем, что грезит наяву,
А может, просто хлопья снега
Упали в блеклую траву…
И в этой тишине ненастья
Есть нерешительность даров
И хрупкое, сквозное счастье,
И нежность отгоревших снов.
 

«Ноябрь, как странник на дороге…»

 
Ноябрь, как странник на дороге,
Стоит с протянутой рукой,
Промокший плащ, босые ноги
И взгляд, прозрачный и нагой.
 
 
И смотрит прозорливым оком,
Как золотые купола
Сияют в небе одиноко,
Вкруг запустение и мгла.
 
 
Вдруг от внезапного порыва
Он покачнулся, сделал шаг,
Раскинул руки над обрывом,
Хотел взлететь… «Постой, чудак,
 
 
Ступни твои белее снега,
А в волосы заплелся дождь,
Тебе не совершить побега,
Иди ко мне – чего ты ждешь?..
 
 
Иди ко мне», – шептала вьюга, –
«Ведь отрешенным от тепла,
Увы, не вырваться из круга,
Сожженного почти дотла».
 
 
Но странник, медленно взлетая,
Уже по воздуху ступал,
И образ золотого рая
Над головой его витал.
 

«Что осталось? Цепочка следов…»

 
Что осталось? Цепочка следов,
Уводящих в слепящую снежность,
Горький привкус и запах духов,
И в глазах – отчужденная нежность.
Что осталось теперь у меня?
Лишь щемящее чувство рассвета,
Только тень от былого огня
И лицо твое, полное света.
 

«О, небо, ты изогнутою чашей…»

 
О, небо, ты изогнутою чашей
Нависло, сизой влажностью дыша,
И льется спутанною пряжей
Твоя непостижимая душа.
 
 
И, жадно впитывая влагу,
Вновь обновляется земля,
И в сотканную светом радугу,
Как в зеркало, глядит заря.
 

«Осень золотая, печальная…»

 
Осень золотая, печальная,
Уделы княжеские, заморские,
Плечи хрупкие, покатые,
Очи чудные, замысловатые
И платки богатые, узорные.
Расстелила скатерть-самобранку,
Созвала весь мир на пир горою,
Как горят цветные полушалки
На горе за дальнею рекою.
 

«Осколки счастья, острые как бритва…»

 
Осколки счастья, острые как бритва,
Сверкают и гранятся на лугу,
А я бегу и не остановиться,
Душа должна вот-вот разбиться
И превратиться в синюю золу.
И в тот же миг в таинственной вселенной
Возникнет одинокая звезда
И ярким светом, вспыхнувшим из бездны,
Изменит мир, быть может, навсегда.
 

«Быстрый, яркий слепящий снежок…»

 
Быстрый, яркий слепящий снежок
За окном взрывается блестками,
Словно там, вдалеке, ветерок
Их взметнул над седыми подмостками.
 
 
Осязаемо дышит глубь
Этой снежной блестящей пустоши
И врывается холодом внутрь,
Вырывая тепло из отдушины.
 
 
Вьется синий, уютный дымок
Над избой деревянной и ветхою,
Нарисуй мне свой мир, ветерок,
На снегу обломившейся веткою.
 

«Меня как будто бы нет…»

 
Меня как будто бы нет,
Меня слишком давно нет на свете,
Но все так же пылает рассвет
И вздыхает бродяга-ветер.
 
 
И все так же грустят глаза
Сонных улиц в осеннем ненастье,
И кружатся, как листья, слова
В ожиданье тепла и участья,
 
 
И струится предутренний свет,
И туманом ложится в ладони,
И таинственный ваш силуэт
Прочь несут молчаливые кони.
 

«На стеклах – узоры…»

 
На стеклах – узоры
В молчанье безликих огней,
Затихли все споры
Нелюбви с любовью моей.
И в белую тайну,
Как в реку, шагнули дома,
И совсем неслучайно
В эту ночь наступила зима.
 

«И снова рассыпала руны…»

 
И снова рассыпала руны –
Волшебнейший инструмент,
У каждой натянуты струны,
Но как уловить момент
И выбрать единственно верный,
Почти полустертый во мгле
Мотив, чтоб созвучья вселенной
Вернулись обратно к Земле.
 

«А день уже заметно прибыл…»

 
А день уже заметно прибыл,
И в семь часов уже светло,
И капает капель призывно,
И солнца луч глядит в окно.
 
 
И пусть метут еще метели
Сквозь облака прикрытых век,
Но звонкие синичьи трели
Уже пугают мягкий снег.
 
 
И он как будто отступает,
И час за часом, день за днем
Все шире очи раскрывает
Небесно-синий горизонт.
 

«Вся моя печаль – о тебе была…»

 
Вся моя печаль – о тебе была.
Вся моя любовь – лебедью плыла.
Все твои слова – горький белый дым…
Улечу я, слышишь, вслед за летом в Крым.
 
 
Обмануть пытаюсь лист календаря,
Видно, зря скитаюсь, теплые края
Не спасают птицу, не поет свирель,
И опять мне снится белая метель.
 

«Душа припала к черной, влажной…»

 
Душа припала к черной, влажной,
Живой и трепетной земле,
И обняла, и стала тайной,
И тайна той земли во мне.
 

«Я стою в отдаленье, не смея…»

 
Я стою в отдаленье, не смея
Подойти слишком близко к тебе –
Там сверкает твоя Галатея
Красотою – на голове
Ярко-алые, нежные розы
В обрамленье недвижных волос.
Ты прости мои глупые слезы,
Милый мой, меня ветер принес.
 

«Человек, как повод для любви…»

 
Человек, как повод для любви,
Словно провод меж землей и небом,
Он струной натянутой звенит
И живет, но не единым хлебом.
 
 
Человек, как повод для любви –
Поле битвы между тьмой и светом,
Голос неба шепчет: «Позови»,
И я поспешу лучом рассветным.
 
 
Человек, как повод для любви
И к нему из бездны преисподней
Протянул ладони демон тьмы:
«Без меня не стать тебе свободней».
 
 
Человек, как повод для любви,
Как свеча меж ангелом и бесом,
Он замешан на земной крови,
Как сосуд, в котором дух небесный.
 

«Ароматом цветущей черемухи…»

 
Ароматом цветущей черемухи
Вновь наполнился воздух весны,
И легли сизовато-холодные
Тучи низко, как зимние сны.
 
 
На неделю взяла непогода
Грусть и холод – на время, взаймы,
Окропив потемневшие воды
Лепестками цветущей зимы.
 
 
Панихиду отслужит природа,
Дань отдаст отгоревшим снегам
И вернет на круги время года –
Негу лета с грозой пополам.
 

«Со свечою у сердца…»

 
Со свечою у сердца
Замерла вдруг душа,
Окунувшись, как в детство,
В песнь простую чижа.
 

«Ты ищешь любви в этом мире…»

 
Ты ищешь любви в этом мире,
Ты все еще ищешь любви?
Любовь – это то, что в эфире,
А здесь – только грусть на крови.
А здесь – лишь тоска бездорожья,
Узоры морозных следов…
Наш мир – это только подножье
Горы упоительных снов.
 

«Осень осыпается на склоне…»

 
Осень осыпается на склоне,
Как закат над тишиной полей,
И в ее разливе тонет, тонет
Медленная стая журавлей.
 

«Зачем живем, чего желаем…»

 
Зачем живем, чего желаем
И что мы ищем на земле?
Как листья осенью сгораем,
Ложимся под ноги зиме.
 
 
А что ж душа, она бессмертна,
Не ведая высот своих,
Одарена сверх мер, несметно,
В пределах теплится земных.
 
 
Стремясь сорвать земные путы
И притяженья кандалы,
Душа летит – небесный спутник
От горькой горсточки золы.
 

«Звезды падают, падают с неба…»

 
Звезды падают, падают с неба
В белопенную кипень садов,
Безоглядно, отчаянно, смело,
Забывая цепочку следов,
Что обратно уводит на небо,
И, ступая в пленительный май,
Звезды станут плодами и хлебом.
Звездопад, значит, жди урожай.
 

«И несколько коротких строк…»

 
И несколько коротких строк
Я подарю тебе,
Но кто ты – ангел, демон, бог,
Зачем в твоей судьбе
По левой, лучшей половине,
Над пропастью прошла,
Ты рисовал, но на картине
Лишь росчерк от крыла.
 

«Снова осень – пора листопада…»

 
Снова осень – пора листопада,
Дни короче, темней небеса,
Все бледней золотая лампада
И тоскливее птиц голоса.
 
 
И стволы у деревьев, как свечи,
Догорают на сильном ветру,
И все кажется, странные речи
Кто-то чуждый бормочет в бору.
 
 
Сквозняками прошито пространство,
И, утратив свою красоту,
Ниспадает святое убранство,
Ветер желтую кружит листву.
 
 
Бесконечную ветхую серость
Сыплет дождь на останки костров,
И в пустующий храм входит ересь
Ненамоленных белых снегов.
 

«Слишком долго была на пределе…»

 
Слишком долго была на пределе
И наверно, пора отдохнуть,
Чтобы снова, как прежде, запели
Вороха промелькнувших минут,
Их достану однажды под вечер
И на нотный листок положу,
Муза тихо обнимет за плечи
Посмотреть, как я песню сложу.
 

«Я впитываю сердцем осень…»

 
Я впитываю сердцем осень,
Ловлю знакомые черты
И глаз задумчивую просинь,
И близкий холодок беды.
 
 
Так золотая безмятежность
Листом кленовым по воде
Скользит над бездной в неизбежность,
Не зная о своей судьбе.
 

«Икар разбился, но опять воскрес…»

 
Икар разбился, но опять воскрес,
И даже океан над ним не властен,
И благосклонно в щелочку небес
Взирает Бог – твой подвиг не напрасен.
 
 
Хвала безумцам за пожар души,
Не им ли подвигаются светила,
И та Вселенная, что кружится в тиши,
Не из того ли сделана горнила.
 
 
Икар средь нас, он сочиняет крылья
И пробует на прочность этот мир,
Да не погибнет в волнах изобилья
Его души пылающий эфир.
 

«И все-таки хочется верить…»

 
И все-таки хочется верить,
Что жизнь нам дается не зря,
И в небо откроются двери,
Залогом тому – заря.
 
 
Залогом тому – мосты
Из хрупких и радужных снов,
Конечно, пути не просты,
Но Бог – это все же любовь.
 
 
Но Бог – это все же надежда,
И жизнь нам дается не зря,
И, веруя в света одежды,
В пространстве кружится земля.
 

«Там, над крутыми берегами…»

 
Там, над крутыми берегами,
Из вещей глубины воды
Поднялся призрак, над полями
Взлетел в предчувствии беды,
 
 
Стелился низко белой птицей
И, плавно завершая круг,
Шептал тревожно: «Колесницы
Уж близок леденящий стук»…
 
 
Но нет и не было ответа
Его тоскующим словам.
Свечою догорало лето,
Стекая воском по плечам.
 

«Кот умывается в прихожей…»

 
Кот умывается в прихожей
Неторопливо, не спеша,
Поел, теперь умыться можно,
И солнце нежит чуть дыша
 
 
Его растрепанную шерстку,
Полузакрытые глаза,
Кот умывается в прихожей,
И большего сказать нельзя.
 
 
И если вдуматься, картина
Достойна кисти Пикассо,
В ней заключен обряд старинный
И мир всем бедствиям назло.
 

«Полощутся ветки в объятиях ветра…»

 
Полощутся ветки в объятиях ветра,
Листвой золотистой шурша,
И холод-пират собирает монетки,
Оснастку и реи круша.
 
 
И осень-корабль уже вбок накренился,
Исхлестан высокой волной,
Наткнулся на рифы снегов и разбился,
Упав в белопенный прибой.
 

«О, Господи, вот так мы и живем…»

 
О, Господи, вот так мы и живем,
О, Господи, огонь и воду пьем,
Над бездной в утлой лодочке скользим,
Изображаем реку, дом и дым,
А крылья, что дарованы в ночи,
В кладовке, и потеряны ключи.
 

«Настала настоящая зима…»

 
Настала настоящая зима,
Упала белым снегом на дома,
На тротуары, а в проем моста
Слепит поверхность чистого листа.
И лезвия сверкающих коньков
На нем выводят полукружья снов,
Овалы дыма и круги огня,
Волнуя, будоража и маня.
 

«Я хрупкой девочкой в дождливой осен…»

 
Я хрупкой девочкой в дождливой осени,
Быть может, задержалась навсегда
И в поисках воздушной, синей просини
Опять бегу, не ведая куда.
И храм в душе уже давно построен,
Алтарь воздвигнут, и горит огонь,
И то, что сердце и хранит, и помнит,
Над тем не властна времени ладонь.
 

«Осень, без стука и в душу…»

 
Осень, без стука и в душу,
Шурша листопадом своим,
На цыпочках входит, нарушив
Покой мой и взглядом косым
Скользит и печали не прячет,
И плачет остывшим дождем,
И я подчиняюсь, и значит,
Мы будем сегодня вдвоем
Молчать, отрешенно кружиться,
Глотать горький, призрачный дым…
А завтра в окно постучится
Зима снегопадом седым.
 

«Я придумала тебя…»

 
Я придумала тебя
В долгий вечер декабря –
Свет ночного фонаря,
Я придумала тебя.
 
 
Там, в ночи, снежинок рой
Создан, чтобы быть с тобой,
А моя – о грань стекла
Жгучей каплею стекла…
 

«Играя, ты из сердца вышел…»

 
Играя, ты из сердца вышел,
Оставил рану в нем,
От боли каменея, слышу,
Что чувства ни при чем.
 
 
Увы, обратной нет дороги,
Стучишь, молчишь, не рад.
А сердце, полное тревоги,
Пьет раной теплый яд.
 

Вишня

 
Не убивай, прошу, ты слышишь,
Мою любовь, но слишком поздно,
Став сладким соком спелой вишни,
Она растаскана по гнездам.
 
 
Она растерзана, разбита,
Пригвождена к столбу, распята,
И, каркая, взлетают сыто
И блещут сталью воронята.
 
 
Сверкая хищными глазами,
Ведет ту стаю главный ворон,
Летит, жесток и беспощаден,
И так безумно безнадежен.
 
 
И сердце, что сочится кровью,
Несет в когтистых, цепких лапах,
Оно горячею любовью
Моей, как пламенем, объято.
 
 
И шепчет мне далекий голос:
«Борись, в тебе сокрыта сила,
Уж почернел поспевший колос
И туча полземли накрыла».
 
 
И встрепенулось мое сердце,
И вздрогнуло, и вдруг забилось,
И колокол набатным звоном
Ответил, стая расступилась,
 
 
Рассыпалась, став ржавым хламом…
И после долгого затишья
Прохладным утренним туманом
Цветами нарядилась вишня.
 

«Последний зимний месяц кружит снегом…»

 
Последний зимний месяц кружит снегом
И редкими морозами грозит,
Но в небе солнце круглым оберегом
Все жарче, все настойчивей горит.
 
 
И об исходе долгой, трудной битвы
Все знают генералы двух сторон,
И звонкие весенние молитвы
Уже тревожат тяжкий зимний сон.
 
 
И пусть февраль колдует снегопадом,
Скрывает даль размашистой пургой,
Весна пройдет победным, гордым шагом,
Сверкая щедро талою водой.
 

Христос

 
Он был рожден под звездною эмалью,
Там, где в ночи сверкал холодный снег,
И мир земной, отравленный печалью,
Обрел бесценный, божий оберег.
 
 
Став для людей надеждой и спасеньем,
И утешеньем и, пройдя сквозь ад,
Он нам оставил таинство рожденья
И свой лучистый, неподкупный взгляд.
 

«Вновь в закатное небо уносят…»

 
Вновь в закатное небо уносят
Чайки вздохи усталой земли,
В даль морскую отчалят, не спросят
Вслед за солнцем мои корабли.
 

«Закутав душу в теплый воротник…»

 
Закутав душу в теплый воротник,
Выплескиваюсь в зимний холод улиц,
И гололед, как сгорбленный старик,
Глядит из глубины недвижных лужиц.
И с каждым шагом, словно с каждым всплеском,
Я чувствую души моей тепло,
Старик, не зазывай алмазным блеском,
Душа твоя – холодное стекло.
 

«Слова, как символы, как коды…»

 
Слова, как символы, как коды,
В них тайный смысл и глубина,
В них сила и душа народа,
Хранимая сквозь времена.
 
 
И пусть сменялись поколенья,
Природы изменялся лик,
Но как надежда, как спасенье,
Нам оставался наш язык.
 
 
Когда-нибудь поймем значенье,
Когда-нибудь, но не сейчас
И удивимся назначенью,
И повторим, как в первый раз.
 

«Как странно, чем дальше, тем ближе…»

 
Как странно, чем дальше, тем ближе.
Уходим, чтоб сбыться опять,
И осени пламя все ниже,
И листья, как пепел, летят.
 
 
И пусть тот костер был потушен
Холодною, белой рукой,
Но если кому-то он нужен,
Недолго продлится покой.
 
 
И там в глубине тлеют угли,
Раздует их ветер весны,
И снова в зеленые кудри
Впорхнут соловьиные сны.
 
 
И ярким теплом вспыхнет лето,
Помчится куда-то, звеня…
Без ночи нет тайны рассвета,
Без долгой метели – огня.
 

«…И падал снег, и в хаосе круженья…»

 
…И падал снег, и в хаосе круженья
Мне вдруг открылись смысл и глубина
Заложенного вечного движения
Частиц и атомов земного бытия.
И я смотрела, словно через лупу,
На ставший близким сокровенный мир,
А снег кружился, белый, мягкий, хрупкий,
Как легкий и пленительный эфир.
 

«Все чаще весеннее солнце…»

 
Все чаще весеннее солнце
Врывается в хмурые дни,
И март-шалунишка смеется:
«А ну-ка февраль, догони!»
 
 
Да где уж ему, не догонит,
Лишь белой тряхнет головой,
Бураны седые завоют
И вспомнит, как был молодой,
 
 
Поднимет бессильную руку
И выронит посох – беда,
Затихнет – и больше ни звука,
Лишь капают слезы – вода…
 

«А небо, голубее не бывает…»

 
А небо, голубее не бывает,
А солнце – дивным яхонтом горит,
Весна – от сна природа оживает,
Рождаясь заново, тревожит и манит.
 
 
Без наслоений, без ненужной скорби,
Как малое, прелестное дитя,
Что мать – земля уберегла в утробе
И выплеснула в первобытность дня,
 
 
Где небо, голубее не бывает,
Где солнце – дивным яхонтом горит.
Малыш на землю талую ступает
И с птицами о вечном говорит.
 

«Вот и снова звенит полнолунье…»

 
Вот и снова звенит полнолунье,
И откуда-то тянет дымком,
И, смеясь, обдает ночь-шалунья
Серебристым своим холодком.
 
 
Верно, банька затоплена где-то,
И осталось водицы принесть,
Прошагав от колодца поллета,
Ночь устала, решила присесть.
 
 
И сверкает луною ведерко,
Серебристою влагой полно,
И вдали в приоткрытую створку
Славно тянет дымком на гумно.
 

«И опять холода…»

 
И опять холода
Хлопья снега роняют,
И опять города
Свет и солнце теряют,
Опускается вечер,
Засыпают дома,
Серебристые свечи
Зажигает зима.
 

«О, Боже, скажи, что ты есть…»

 
О, Боже, скажи, что ты есть,
Скажи мне, что ты существуешь,
Подай долгожданную весть,
Утешь, ты ничем не рискуешь.
Скажи, где конец, где начало?
В чем смысл и секрет бытия?
Но звездное небо молчало,
Сулив бесподобие дня.
 

«Робко выглянул первый подснежник…»

 
Робко выглянул первый подснежник,
И раздался ликующий звон,
И с проталин, чернеюще-снежных
Тут и там прокатилось: динь-дон…
 
 
И от этого чистого звона
По углам расползалась зима
И ручьями сбегала со склона,
А весна настигала, звеня.
 

«Тобой к окну пригвождена…»

 
Тобой к окну пригвождена,
Но неужели среди туч
Я жду напрасно, о, Луна,
К влюбленной снизойди, не мучь.
 
 
Дождь кончился, но ночь темна,
Ах, наконец-то ты нашлась
За облаками, так бледна,
Вступленьем мраморным прошлась.
 
 
Дай угадаю: там ступени
Хранят непрочные следы,
Но вьется плющ, и пляшут тени,
Туман струится от воды.
 
 
Ах, нет, прошу, не убегай
Вдаль серебристою дугой,
Моленьем не пренебрегай,
Мне не угнаться за тобой.
 
 
Вернулась, глыбы и осколки
Подобрала, замкнула в круг,
И взгляд и пристальный, и колкий
Коснулся сердца как-то вдруг.
 

«Так бывает – вспоминаю осень…»

 
Так бывает – вспоминаю осень
В летний разгорающийся день,
В осени дождливой – неба просинь,
Глаз июльских молчаливый плен.
И всегда чего-то не хватает,
Даже если вдоволь и всего.
Вам знакомо – бабочка порхает?
Но зачем, когда всю ночь мело.
 

«Тополиным пухом белый снег…»

 
Тополиным пухом белый снег
Невесомо в воздухе кружится,
Словно дерзкий совершил побег,
Вырвался из сумрачной темницы,
Чтоб одним глазком взглянуть на лето,
Тополиным пухом проскользнул,
Призраком проплыл и скрылся где-то,
И, спокойный, до зимы уснул.
 

«Заплутала осень в паутине…»

 
Заплутала осень в паутине,
Загрустила в вихре желтых листьев,
Хмурый дождь ронял косые нити,
Ветер жег рябиновые кисти.
 
 
Отпустило, стихло, отгорело
И под вечер поднялось волной,
Хлынуло на берег вьюгой белой,
Закружило пеплом и золой.
 

«Бессонница, как уханье совы…»

 
Бессонница, как уханье совы,
Как шорох мыши в закутке за печкой.
Бессонница – осенний плач листвы
И оплывающий огарок свечки.
Бессонница, как перекрест окна,
Как выстрел в сердце, нестерпимо меткий,
Как волчий вой, как полная луна,
Как скрежет по стеклу засохшей ветки.
 

«Котенком свернулось лето…»

 
Котенком свернулось лето
В корзинке с клубками пряжи,
Комком золотистого цвета,
На носике – пятнышко сажи.
Пушистая, рыжая шерстка,
Вздымалась и злилась зима,
Не смея проникнуть в окошко,
Где пела теплом тишина.
 

«За горизонтом рвано-серым…»

 
За горизонтом рвано-серым
Блеснул весенний караван,
Как тайна сказочной пещеры,
Как отголосок дальних стран.
 
 
Он вез с собой сокровищ груды,
Сапфир, алмазную слезу.
Шагали дивные верблюды,
Несли янтарь и бирюзу.
 
 
Волнительные ароматы
Курились в амфорах на дне,
Таились черные агаты
В парчовой, пыльной глубине.
 
 
Вот-вот подступит, вот нахлынет
Усталый странник – караван,
И сердце, не торгуясь, примет
Богатства теплых дальних стран.
 

Летний ливень

 
Барабанит по крышам,
Барабанит по стеклам
И ни слова не слышит,
Только сразу вдруг смолкнет,
Тишиною нахлынет
И, дрожа среди луж,
Вдруг на плечи накинет
Теплый солнечный плюш.
 

«Созвездия яблок в садах…»

 
Созвездия яблок в садах,
В огромной вселенной из листьев,
Под солнечным светом кружат
И светятся, кажется, близко.
 
 
Как звездный пролившийся дождь,
Что в тесных запутался ветках,
На небо уже не вернешь
Округло-прохладные метки.
 
 
Лишь руку к ветвям протяни,
Сорви молодильное чудо,
И яблочным соком в крови
Вдруг вспыхнет любовь, как простуда.
 

«А ты стал такой же, как все…»

 
А ты стал такой же, как все,
Смешался с безликой толпой,
И только порою во сне
Еще промелькнет облик твой.
 
 
Какой ослепительный луч
Нас поднял из небытия,
Но скрылся, волшебный, средь туч,
Нет, я не узнаю тебя.
 

«Осень плещется, как океан…»

 
Осень плещется, как океан,
В смутных шорохах, в древних преданиях.
Бабье лето, короткий обман,
Вдруг нахлынет воспоминанием,
А потом закружится метель,
Станет тихо, просторно и пусто
И уснет до весны акварель
В мягких впадинах зимнего хруста.
 

Пробуждение

 
Сначала вернулась музыка,
Над бездною тихо кружа,
Потом с отдаленного берега
На воду ступила душа.
И вслед за душой потянулись
Косыми лучами слова,
И чудо свершилось – проснулись
Все чувства, и значит, жива?..
 

«Слова живут, они – живые…»

 
Слова живут, они – живые,
В них тайной истины зерно,
Они звучали там впервые,
Когда вокруг было темно.
 
 
Им все подвластно, прозвучали
И отделились тьма и свет.
Они впервые прочитали
По строчкам – вспыхнувший рассвет.
 
 
Бесстрашные, летели в хаос,
На землю, что была пуста,
И ткали дивный синий парус,
Вложив дыхание в уста.
 
 
У каждого – свое призванье,
Душа, характер и лицо,
Найти бы ключик к пониманью
И с Богом обрести родство.
 

«Белошвейкой колдует осень…»

 
Белошвейкой колдует осень –
Золотистые кружева
За бескрайнюю синюю просинь
Паутинки цепляют едва…
Шелковистая кончится нитка,
От усталости осень уснет,
И воздушная, легкая дымка
Вдруг на землю с колен соскользнет.
 

«Я живая, я живу…»

 
Я живая, я живу,
Глажу волосы – траву.
Пусть звучит довольно странно –
Ну живая, ну и ладно…
 
 
«Я живая», – прокричу
Вслед рассветному лучу,
Пробегу по облакам,
По оранжевым бокам.
 
 
Прожурчу ручьем весенним,
Проберусь в чертог осенний,
Лета горстку зачерпну,
В зимний терем загляну.
 
 
Что ж ты смотришь недовольно,
Жить, ты говоришь, крамольно.
Мне тебя безумно жаль,
Только чувствую, как сталь
 
 
Острием пронзила сердце,
Света узенькая дверца
Потускнела, расплылась –
Ты сказал, что я нашлась…
 

«Осенний свет над городом играет…»

 
Осенний свет над городом играет
Сонату желтых листьев и дождя,
И клавиши неслышно нажимает,
И кланяется низко, уходя.
 
 
И ноты, как взъерошенные птицы,
Спорхнули с ветки в забытьи, во сне,
Перевернув последние страницы
В еще чуть-чуть мерцающем огне.
 
 
Там оплавлялись в золото минуты,
Шурша и издавая тихий звон,
Освобождая от дождливой смуты
Заката осыпающийся склон.
 
 
А осень, величаво, неизбежно,
Неспешно покидала тронный зал
И свой наряд укладывала нежно,
Средь хаоса блистающих зеркал.
 

«За занавешенным окном…»

 
За занавешенным окном
Колдует осень листопадом
И не отложит на потом
Ни слов, ни музыки, ни взгляда.
Я знаю – осень будет ждать
И верить – до последней точки,
Что снова сможет мне отдать
Дождем отточенные строчки.
 

«Цветет фиалка на окне…»

 
Цветет фиалка на окне,
А на стекле – мороз
Рисует в полночь, при луне,
Узор волшебных грез.
Сверкая, взгляд его застыл.
Фиалка влюблена,
Она так мало знает мир,
В том не ее вина.
 

«Желтый лист изогнул ладошку…»

 
Желтый лист изогнул ладошку,
Словно нищий на мостовой,
Словно лета лучистого крошку
Он просил над пожухлой травой.
Но, нахохлившись, плакало небо,
В сизых тучах скрывая глаза,
Не найти было теплого хлеба,
И в ладошку упала слеза.
 

«Заложники своей эпохи…»

 
Заложники своей эпохи,
У времени в плену,
Зачем мы здесь – чтоб света крохи
Добыть и сдать Ему.
 
 
Кричим и маемся, и спорим,
И делим Его власть,
И неизменно все уходим,
Земную бросив кладь.
 
 
Нерукотворное – к порогу,
Светильники – к Нему,
Идем дорой длинной к Богу
На суд по одному.
 
 
И Он жемчужины от плевел,
Конечно, отделит,
Рукой умелой ожерелье,
Быть может, сотворит,
 
 
А может, нет, трудна дорога,
Чтоб видеть жизни суть,
Горит светильников немного,
Но освещают путь.
 

«Кормит август последней теплынью…»

 
Кормит август последней теплынью
Золотистые нивы полей,
Пахнет воздух настойкой полыни,
Шлейф вечерних туманов длинней.
 
 
И все чаще, и все суеверней,
Заметая следы босых ног,
Лето прячется в сумрачный ельник,
Рассыпая цветы вдоль дорог,
 
 
Зацепляясь за тонкие ветки,
Вот поранилось – брызнула кровь,
И атласные жаркие метки
Тут и там разгораются вновь.
 
 
Вот о чем-то взгрустнули ромашки,
Вот подсолнух поник головой.
Над соцветьями розовой кашки
Кружит лето янтарной пчелой.
 
 
Август, август – пора звездопада…
И так низко над головой
Спеют звезды небесного сада
И, срываясь, летят в сад земной…
 

«Я ушла в серый, пасмурный день…»

 
Я ушла в серый, пасмурный день,
В стылый воздух, продрогший насквозь,
Я свободна, я встала с колен,
И из сердца заржавленный гвоздь,
Тихо звякнув, упал на асфальт,
Пела дырочкой в левом боку
Осень, словно простуженный альт,
Утоляющий боль на ветру.
 

«Поздней осенью солнечный луч…»

 
Поздней осенью солнечный луч
Тронул кистью холстину дождя,
Вызвал к жизни гармонию чувств,
Вспыхнув радугой летнего дня.
 

«За безрассудное упрямство…»

 
За безрассудное упрямство
И за желанье жить,
За вызов, брошенный в пространство,
За тоненькую нить
Следов, ведущих в бесконечность,
За то, что мир не прост,
За тех, чьим домом стала вечность,
Я поднимаю тост.
 

«За безрассудное упрямство…»

 
Снег покрасил ветер
Белой-белой краской.
Ветер стал заметен,
Сумерки-салазки
Покатились с горки,
Кружевная шаль,
Белые оборки
Осветили даль.
 

«А мелочи прошлого, мелочи прошлого…»

 
А мелочи прошлого, мелочи прошлого
С годами все ближе, родней.
И память всегда оставляет хорошее
В потоке несущихся дней.
 
 
И то, что пылилось в забытой кладовке,
Сокровищем – выйдет на свет.
Из старой одежды сошьются обновки,
И будешь ты ими согрет.
 
 
И память закончит свое восхожденье
В луче, золотисто-косом,
Где тайных пылинок восторг и круженье, –
Энергия, космос, фантом…
 

«Пусть колдует зимняя метель…»

 
Пусть колдует зимняя метель
И о чем-то тихо плачет скрипка,
Там, под снегом, смятая постель
Затаила сонную улыбку.
Сладко спит красавица-весна
И под колыбельную метели
Снятся ей проталин острова
В океане синей акварели.
 

«Четыре птицы на ветвях…»

 
Четыре птицы на ветвях
Прозрачны и легки,
Кружки лимона, ветра взмах –
Нет – листья и цветы.
 
 
И длится нежный полусон,
Потерянный в саду,
Здесь – яркий блик, там – полутон
Украдкой я краду.
 
 
И птицы, кажется, поют,
И время пьет, как чай,
Покой пленительных минут,
Пролитых невзначай.
 

«Венец белесого сияния над крышей…»

 
Венец белесого сияния над крышей
Сначала появился, а потом
Красавица-Луна взошла неслышно
И город затопила серебром,
И, в гордом одиночестве сияя,
От крыши оттолкнувшись, поплыла,
А фонарей тоскующая стая
Вернуться, непослушную, звала.
 

«Эту зиму надо пережить…»

 
Эту зиму надо пережить,
Переплыть, как северное море,
Чтоб на берегу костер сложить
Для того, кто с бурным ветром споря,
 
 
Вопреки течениям и мгле
И наперекор холодной вьюге,
Все же держит путь на корабле
Посреди бушующей округи.
 
 
И чем больше нас на берегу –
Маяков, в седой ночи горящих,
Тем скорей мы победим пургу
И разбудим безнадежно спящих.
 

«Колышет белым парусом зима…»

 
Колышет белым парусом зима,
Волнистым и неуловимо тонким,
Снег тихо поднимается со дна,
Стряхнув с кормы ненужные обломки.
В пылу своей немыслимой отваги
Летит сквозь череду штормящих дней,
И ветер, словно ворохом бумаги,
Играет пыльной ветхостью снастей.
 

«Мирно спит Волгоград…»

 
Мирно спит Волгоград,
Дремлют волжские степи.
Что ж не спишь ты, солдат,
Будет бой на рассвете.
 
 
Отдыхает земля
От пожара дневного.
Охраняя поля,
Бродит тень часового.
 
 
Ох, жестка ты, землица,
Сколь железа в тебе.
Как же хлеб уродится
На такой борозде?!
 
 
Будет время, вернемся,
Потерпи-ка пока.
И сжимается тверже
На винтовке рука.
 
 
Ветер выл нестерпимо
Той далекой весной.
И везло – пули мимо
До последней шальной.
 
 
На посту в сорок третьем
Безымянный солдат
Смотрит в волжские степи,
Позади – Сталинград.
 

«Одна минута тишины…»

 
Одна минута тишины
Для тех, кто не пришел с войны.
На холод мраморной плиты
Ложатся памяти цветы.
 
 
Стихию ветра укрощая,
Прислушайтесь, как гулко бьется
Огонь, весь жар сердец вмещая,
Когда к ним память прикоснется.
 

«Подснежники – слезы зимы…»

 
Подснежники – слезы зимы,
Прощальные, чистые слезы,
Упали при свете луны,
Когда уходили морозы,
 
 
Когда уводила пурга
Снега за пределы земные
И холод, как верный слуга,
Столбы отмерял верстовые.
 
 
Подснежники – слезы зимы,
Прощальные чистые слезы,
Встречали улыбку весны,
Предчувствуя близкие грозы.
 

«Вереница черных деревьев…»

 
Вереница черных деревьев,
Как паломники на берегу,
Что куда-то шли для молений,
Но увязли в глубоком снегу.
 
 
Кто до самой земли наклонился,
Кто-то скорбно смотрел в небеса…
Не успели они, изменился
Облик неба, забрал голоса,
 
 
Отнял веру, надежду, свободу
И стояли в немой тишине,
И смотрели на белую воду
В колдовском, зачарованном сне.
 

«Расскажи мне о печали…»

 
Расскажи мне о печали,
О стране далекой,
И поведай, не встречал ли
Девы светлоокой.
 
 
Там, под теми образами,
Любовалась я
Ее чудными глазами,
В них была заря.
 
 
Чувствую – неуловимо,
Что во всем – она,
Покачнулся воздух синий,
Обнял, как волна.
 
 
Самый свет пронизан ею,
Слышу дальний звон,
День, июлем пламенея,
Только ею полн.
 

На Сретенье

 
В ветках ясеня возле дома,
В снегопад, в ледяную пургу
Вдруг раздался родной и знакомый
Посвист птахи сквозь зимнюю мглу.
Среди общего оцепенения
Он мне душу встревожил, звеня,
Словно вдруг в ледяное забвение
Вкрался всполох весеннего дня.
 

«Февраль шагами меряет долину…»

 
Февраль шагами меряет долину,
Полощутся под ветром брюки клеш
Из тонкого и мягкого поплина,
Всю землю обойди, а не найдешь.
Идет себе, насвистывает песню,
И туча кепкой сбилась набекрень,
И солнце бьет в глаза янтарным блеском,
Да только вот поправить ее лень.
 

«…И на страницах первых робких луж…»

 
…И на страницах первых робких луж
С набросками неяркой акварели
Весна отменит царство зимних стуж
Смешными закорючками капели.
 

«Пестрый зонтик хлопает тентом…»

 
Пестрый зонтик хлопает тентом,
Словно птица подбитым крылом,
Улетело теплое лето,
Неуютно, тоскливо кругом.
 
 
Густо сыплет дождливые крошки
Осень, пряча встревоженный взгляд.
Пробежав по пустынной дорожке,
На скамейку присел листопад.
 
 
И от ветра не спится качели,
Издавая заржавленный всхлип,
Словно чуя дыханье метели,
Она тихо вздыхает – скрип, скрип…
 

«Усталый ангел…»

 
Усталый ангел
Пел песню заката
И огненный факел
Рукою крылатой
Держал, и страницы
Сгорали и тлели,
И птицы ночные
Летели, летели…
 

«Апрель густою, черной тушью…»

 
Апрель густою, черной тушью
Заштриховал проплешин ряд
И побежал по перепутью
Столбов, скворечен и оград…
 
 
И по следам шершавых линий,
Что заплетались вкривь и вкось,
На землю в шумном изобилье
Обрушился весенний дождь.
 
 
И полетели струи-стрелы
И, беспощадно снег разя,
Так метко достигали цели,
Звеня, ликуя и дразня.
 
 
И снег, недоброе почуяв,
Вскочил и бросился бежать,
Гремя серебряною сбруей,
Кружась по перекатам вспять.
 

«Отягченная медом липа…»

 
Отягченная медом липа,
Белый донник, шиповника цвет.
По лесам поспевает черника.
В небе тает от радуги след.
 
 
В полный рост стало жаркое лето.
После гроз так слышна тишина.
В нежно-розовых красках рассвета,
Заблудившись, осталась луна.
 
 
Пахнет сеном и дикою мятой,
И на сердце просторно, светло,
И тетрадный листок, весь измятый,
Белым голубем рвется в стекло.
 

«Как сладко слушать музыку дождя…»

 
Как сладко слушать музыку дождя
В год засухи, неимоверно жаркой,
Он жалуется громко, приходя,
Вздыхая, дарит шумные подарки.
 
 
Неисчислимых капель звукоряд
Шуршит и разбивается, и плещет,
Священный и таинственный обряд,
Мой разум в восхищенье рукоплещет!
 
 
О, туча сизая, темнеющая даль
На фоне яркого, белесого засушья…
И после в тишине звучит, как встарь,
Так одиноко дудочка пастушья.
 

Бабочки-белянки

 
Обрывки яркого белесого батиста,
Едва касаясь клавиш-лепестков,
Порхали, как манжеты пианиста,
Над благостным обилием цветов.
 
 
Протяжная, печальная баллада
Закончилась, и начинался блюз,
И музыка стекала в чашу сада,
Как ручейки воды в хрустальный шлюз.
 

«Закат – плотина вряд ли сдержит…»

 
Закат – плотина вряд ли сдержит
Напор вечернего залива,
В нем облака плывут, как верши,
В их сети солнце угодило.
И вот – разрушена плотина,
Волной разбросаны обломки,
И лишь лохмотья парусины
Полощутся вдоль дальней кромки.
 

«Неприметно цветет смородина…»

 
Неприметно цветет смородина,
Словно прячась в ладошки листвы,
Чутко слушает – малая родина
Наполняется пеньем весны.
 
 
Плеск ручья соловьи подхватили
И подняли в сиянье небес,
И обратно к земле возвратили,
Чтобы он никуда не исчез.
 
 
Чтоб крещение майской грозою
Он прошел и в смятении крыл,
Обернувшись прозрачной слезою,
Двери радуги в небе открыл.
 

«Вновь убегают в осень листья…»

 
Вновь убегают в осень листья
Галопом, иноходью, рысью…
 
 
Так обезумевшие кони,
Уйти пытаясь от погони,
 
 
С крутого прыгают обрыва –
Струятся листопадом гривы…
 
 
…Когда же отблеск золотистый
Затихнет, сумрак рвано-мглистый,
 
 
Тесней сомкнув свои ряды,
Стеною станет у воды.
 

«Подобное – к подобному…»

 
Подобное – к подобному,
Я стала осторожною,
Не сыплю самоцветами,
Вновь дорожу рассветами.
Мне страшно оступиться,
Попасть в капкан, разбиться,
Почуять кожей век
Лишь снег, холодный снег.
 

«Все приходит своей чередою…»

 
Все приходит своей чередою –
Лето, осень, зима и весна,
И вослед за полночной грядою
Вновь рассветная вспыхнет звезда.
 
 
И Земля, как лошадка, по кругу
Все везет хрупкой жизни возок.
Соловей зазывает подругу,
И клубится туман вдоль дорог.
 
 
Снова в пропасть срываются листья,
Журавли улетают на юг…
И вот, кажется, жизнь только снится
В белом пепле тоскующих вьюг.
 

«Сосновый лес и мягкий мох…»

 
Сосновый лес и мягкий мох
Вкруг – солнечные пятна,
Наверно, их оставил Бог,
Чтобы придти обратно,
Чтоб не забыть в пыли дорог
И в вихре разных дел,
Что есть на свете уголок,
Где он душою пел.
 

На даче

(племяннику Даниилу)

 
Короткая передышка –
Тихий час, словно в море штиль.
Мой племянник – горластый мальчишка,
В сне унесся за тысячи миль.
 
 
А июль шелестит виноградом,
Словно парусом по стене,
И полдневная лодка над садом
Вдаль по летней скользит тишине.
 
 
А он спит, но все кажется, звонко,
Словно чайки встревоженной крик,
Его голос, умчавшись за кромку,
Возвращается эхом от лип.
 

«Золотые шары во дворах…»

 
Золотые шары во дворах
Вдруг напомнили – скоро осень
И что лето на всех парусах
Вдаль уносит бескрайняя просинь.
 
 
Мчится парусник, за кормой
Золотые цветы полыхают
И, сражаясь с неведомой тьмой,
Блики солнца на воду роняют.
 

«На нежной дымке розовых цветов…»

 
На нежной дымке розовых цветов
Соцветья бабочек повисли –
Забытые сокровища богов,
Взлетевшие одним движеньем мысли.
 

«Что мы ищем на этой земле…»

 
Что мы ищем на этой земле,
Что забыли, какие потери?
Здесь метели метут в феврале
И цветут голубые ели.
 
 
Здесь снега, и дожди, и туман,
Жаркий полдень, полночная стужа.
Что мы ищем, какой талисман,
И зачем этот мир нам так нужен?
 
 
Что мы ищем, какие глаза,
Может – голос, а может быть – руки?
И так часто стекает слеза
С бледных щек от потерь и разлуки.
 
 
И так часто мне кажется сном
Этот мир и святой, и грешный,
И мы просто сбываемся в нем,
Как ростки чьей-то хрупкой надежды.
 

«На ветер призрачным пунктиром…»

 
На ветер призрачным пунктиром
Ложится азбука дождя –
Корабль осени в эфире,
Он терпит бедствие, горя.
 
 
Летят, летят тире и точки,
Пространство отражая в лужах,
Листвы осенней огонечки,
Как звезды медленные кружат.
 
 
Из перепутанных орбит
И непрерывных столкновений
Возница-ветер сотворит
Одну из множества вселенных.
 
 
Корабль мчится, в парусах
Огонь и рвутся паутинки…
Гармония, взяв в руки прах,
Из пепла вылепит снежинки.
 

«Луна снопы сухой соломы…»

 
Луна снопы сухой соломы,
Воздушной, ломко-серебристой,
Собрав, снесла по небосклону
И осветила сумрак мглистый.
 
 
Пылился призрак урожая
И, подражая пышным копнам,
Все рос, ввалиться угрожая
Внутрь дома через двери, окна.
 
 
Но вот уже и сжато поле,
Вокруг и пусто, и темно,
Лишь звезды серебристой солью
Глядят задумчиво в окно.
 

«И опять, и опять любовь…»

 
И опять, и опять любовь
Бьется в души израненной птицей,
Здесь стреляют, здесь льется кровь,
И туман по оврагам дымится…
 
 
Так, попав в мир прицелов земных,
В перекрестный огонь притяженья,
Меркнет свет измерений иных,
Потеряв смысл и силу движенья.
 

«Шагнула со ступеней звездопада…»

 
Шагнула со ступеней звездопада
В лесные дебри вкрадчивая осень,
Но выдало шуршанье листопада
И тихий вздох в верхушках стройных сосен.
 
 
В ее аквамариновых глазах,
Взметнувшись, отразились чьи-то тени,
Рванулась, но неведомый ей страх
Сковал и спутал грацию движений.
 
 
Вонзилась в бок стрела, взлетели стаи
Встревоженных, неисчислимых птиц.
Роняя капли крови, отступала
Равнинами белеющих страниц.
 

«Опадают слова, словно листья…»

 
Опадают слова, словно листья,
Затаенно о чем-то шепча,
И уносят с собой проблеск истин,
Письмена светового луча.
 
 
Как прочесть – опадают страницы,
Книга-осень пылает в огне
И летят хлопья сажи, нет, птицы
В колдовском, зачарованном сне.
 

«Еще дышала светом акварель…»

 
Еще дышала светом акварель
И вспыхивала зыбко и лучисто,
Высвечивая темных листьев прель
Там, в глубине незамутненной, чистой.
 
 
Март любовался, но февраль-колдун
Простер свои немеющие руки,
Сорвал покров снегов с высоких дюн,
И стало тесно и темно от вьюги.
 
 
Мир пошатнулся и пришел в движенье,
И акварель, изорванная в клочья,
Остановить не смея отраженье,
Кружилась в этом хаосе непрочном.
 

Весна

 
Лишнее отсечь,
Разметать осколки,
Солнца луч, как меч,
Очищает полки.
И слетают наземь
Чаши и кувшины,
Звон заполнил разом
Тишину долины.
 
 
И в хрустальной свалке,
В крошеве стекла,
С тьмой играя в салки,
Синева текла.
И, свиваясь в кокон,
Пакля розовела,
И в проемы окон
Птичья песнь летела.
 
 
Рушилась темница,
Падали запоры,
И краса-девица
Шубы и камзолы
В сундуки сложила,
И, потупив взгляд,
Вдруг наворожила
Шелковый наряд.
 

«Нет, вечность никто не осилил…»

 
Нет, вечность никто не осилил,
Она неприглядна на вид,
И лишь облака скорбно плыли
Над холодом траурных плит.
 
 
Когда жизнь обрушит ступени,
Уж лучше не знать наперед,
Но все ж посмотрите, как верен
Весне и реке ледоход.
 

«На холсте картину пишет осень…»

 
На холсте картину пишет осень
Дождливой растрепанной кистью,
Все постройки солнечные сносит
И не дорожит прозрачной высью.
 
 
В серой безнадежности проплешин
Вдруг проглянут желтые бока,
Пятна покосившихся скворешен,
Бурые, косматые стога.
 
 
Не на шутку расстаралась осень,
Мрачным вдохновением горя.
Все же жду, а вдруг верхушки сосен
Позлатит вечерняя заря.
 

«Окунуться в это движенье…»

 
Окунуться в это движенье,
В беспрерывный поток бытия
И пройти все пути превращенья,
Чтоб однажды понять – это я.
 
 
И упрямо брести наудачу
К полюсам недоступной мечты,
Чтоб однажды почувствовать – плачу,
И что слезы мои – это ты.
 
 
А потом в листопаде осеннем
Ощутить продолженье дорог,
Вдруг почувствовать неба ступени
И понять: «ты» плюс «я» – это Бог.
 

Хризантемы

 
Лиловые брызги чернил –
Раздумья осенней поры
В соцветия ветер сложил
Средь хрупкой ночной тишины.
 

«Ладони желтеющих листьев…»

 
Ладони желтеющих листьев
Я чувствую у лица,
Как осень подкралась неслышно
И я уж внутри кольца.
 
 
Удачной была охота,
Я бьюсь, словно птица, в сетях,
Слетает с ветвей позолота,
Кричат журавли на полях.
 
 
Не вырваться, не осилить
Глубинной, нездешней тоски,
Мои обагренные крылья
Падут в золотые пески.
 

«А солнце, пылая богато…»

 
А солнце, пылая богато,
Скатилось за край земли,
Ночь круглою лунной лопатой,
Испачканной в звездной пыли,
В мешок загребала остатки
Оранжевых, жарких углей,
И дымною горечью сладко
Тянуло с уснувших полей.
 

«Округлый плод луны парит над лесом…»

 
Округлый плод луны парит над лесом,
А сверху облака нависли прессом
И серебристое сияние плода
Стекает на поля и города.
 
 
К утру же явным стало волшебство,
А снегу, снегу сколько нанесло,
И ребятня снежки и валуны
Лепила из сияния луны.
 

«На кухне – тихий разговор…»

 
На кухне – тихий разговор
Ветрам, снегам наперекор.
Горячий чай и детский смех,
И хлеб, поделенный на всех…
Россия издавна была
Простою дружбою сильна –
От бед, невзгод и от разлук
Семейный круг и старый друг,
Улыбки глаз и встречи рук,
И отступает горечь вдруг…
И тонкий огонек свечи,
Колеблясь, теплится в ночи…
 

«Играла осень, как тапер…»

 
Играла осень, как тапер,
На клавишах осенних листьев
А небо, опустив свой взор,
Вздыхало тяжело и мглисто.
 
 
Была понятна и без слов
Трагичная канва картины
И душу трогала до слез
Одним движеньем паутины…
 
 
Дорожкой ветхою вилась,
Мелькая, лента кинофильма
И вот конец, оборвалась,
И свет в глаза ударил сильно.
 

«Ступая медленней и тише…»

 
Ступая медленней и тише,
Старушка-ночь сползла на крыши,
В руке лучинка угасала,
Закатным отсветом плясала…
Ночь, дунув, пламя потушила,
Все искры серебром расшила
И, медный самовар луны
Начистив, заварила сны.
 

«Вновь городская ночь на бархат платья…»

 
Вновь городская ночь на бархат платья
Нацепит ожерелья фонарей,
Потом пойдет по улицам шататься,
Шарахаясь от собственных теней.
 
 
А где-то там, вдали, ее сестрица,
Оставив небу бриллианты звезд,
Опустится на землю, чтоб напиться
Чистейших, луговых, медвяных рос.
 
 
Или подкравшись скромной босоножкой
К той рощице, где плачет соловей,
На плечи серебристую рогожку
Накинув, простоит до косарей.
 

«Луны серебряный исток…»

 
Луны серебряный исток,
Струясь, пробился сквозь песок,
Средь облаков, нависших грудой,
Возникла лунная запруда.
Напору поддалась плотина,
И водопад аквамарина,
Струясь, обрушился на крыши,
Но люди спят, им плеск не слышен.
 

«А сильный ветер, словно скорый поезд…»

 
А сильный ветер, словно скорый поезд,
На стыках металлически звеня,
По рельсам поздней осени, есть повод,
Все мчался вдаль, волнуясь и трубя.
 
 
Мелькали опустевшие перроны
И голые, понурые поля,
Но золотистый свет мигал в вагоне,
Покой и счастье едущим суля.
 
 
Воинственно нахмурилось ненастье,
Ряды сплотило серою полой,
Обрушило с обрыва поезд счастья,
Развеяв белый пепел над землей.
 

«Зима медведицею белой…»

 
Зима медведицею белой,
Очнувшейся от сна,
Смахнула гроздь созвездий спелых
С небесного стола
И, кутаясь в снежинок танец,
Подкралась – падал снег,
Скрывая глаз блестящий глянец
В тени мохнатых век.
 

«А на стекле с отчетливостью снимка…»

 
А на стекле с отчетливостью снимка,
Как будто кто остановил свой взор,
Вились цветы с листвой в обнимку
Зиме и в назиданье, и в укор.
И как буран с рисунком тем не бился,
Черкал вкривь, вкось и сыпал снежный сор,
Все также на окне, сплетаясь, вился
В цветах и травах трепетный узор.
 

«Вдаль по расхлябанной дороге…»

 
Вдаль по расхлябанной дороге
Бежала осень босиком,
Прозрачные мелькали ноги
И кудри рыжим жгли огнем,
И в вихре солнечных пылинок
Сверкал, напоминая блеф,
Из невесомых паутинок
Наряд, достойный королев.
 

«А город, как огромный спрут…»

 
А город, как огромный спрут,
Всплыл из глубоководья ночи,
Попавшись в плен рассветных пут,
Прикрыл серебряные очи
И чутко замер, недвижим,
Как будто задремал тревожно,
Но пульс неоновых витрин
Все ж проступал неосторожно.
 

«В небесной стране нынче хаос и смута…»

 
В небесной стране нынче хаос и смута,
Разбойничий посвист, дымы от костров,
Безвластие, нет ни тепла, ни уюта,
Лихой самозванец штурмует оплот.
 
 
Склонились деревья под натиском ветра
И шитые золотом шапки долой.
Насквозь пропиталось полотнище света
Тоскливой, дождливою серой золой.
 
 
Столпились войска в полосе межсезонья,
Столкнулись в войне черно-белые перья
И тянутся дни, как обозы… Спросонья
Возницы глядят на борьбу двух империй.
 

«Стемнело, легкий рой снежинок…»

 
Стемнело, легкий рой снежинок
Фонарный свет перебирает,
На сотни кружевных пылинок
Пласты времен разъединяет.
 
 
И то, что было четко, ясно,
Теряет форму и границы,
Ступить туда вдвойне опасно,
Там можно сгинуть, заблудиться.
 
 
Иду, поможет мне любовь
Сцепить расцепленные звенья,
Ведь только там, на кроткий зов
Летят из тьмы стихотворенья.
 

Зима

 
А утром солнце, ахнув, встало –
Не различить церквушки:
Над местом, где она стояла,
Сияли три макушки.
 

«А осень, как спелый мед…»

 
А осень, как спелый мед,
Смакуют, слетая, пчелы
Из ульев, из веток-сот,
Воздушны, светлы, золочены.
 
 
Как в омут, ныряют в день
И тянут последнюю сладость,
И вот уже двигаться лень,
И крылья сковала усталость,
 
 
И только вздыхая, чуть слышно,
Они меж собой шелестят –
Скажите, скажите, как вышло,
Что нам не вернуться назад.
 

«Белый Ангел на белом снегу…»

 
Белый Ангел на белом снегу
Белый хлеб между пальцев крошил,
Торопился, вздыхал на бегу,
Как птенца, ночь с ладоней кормил.
Чтобы выросла белая птица
В белоснежных, сверкающих перьях,
Он спешил, и его колесница
Пела вьюгой тоскливо и мерно.
 

«Русь моя, мое тихое поле…»

 
Русь моя, мое тихое поле,
Деревенские избы в ночи,
Хрупкий месяц дрожит в изголовье,
Словно тонкое пламя свечи.
 
 
Свято верую – не оскудела
Синь колодезной, русской души,
Здесь мне бабушка песни пела,
Здесь рвала васильки я во ржи.
 
 
И по этой белесой дороге
Убегала в бескрайнюю даль,
Утопали в пыли мои ноги,
Утолялась любая печаль.
 
 
Я люблю тебя, слышишь, до боли,
Словно ладанку в сердце ношу,
На твое заповедное поле
Я тропинку всегда отыщу.
 
 
Мне подскажет ее хрупкий месяц,
Мне укажут ее соловьи,
И, минуя болота и нечисть,
Я вернусь во владенья твои.
 

«Луна сияет среди звезд…»

 
Луна сияет среди звезд,
Их нынче просто тьма.
О, Боже, как трещит мороз
У проруби окна.
Он, по всему видать, в ударе,
Скребется в двери, жутко,
И все причины для рыданий
Он превращает в шутку.
В печную сунулся трубу,
Весь сажей измарался,
Обратно юркнул, ни гу-гу…
Тихонько рассмеялся
Косматый, рыжий домовой
И потянулся сонно,
Плыла – кораблик над водой –
Деревня в снах узорных.
 

Зерно

 
Я в бархат зимний наряжаюсь,
О чем-то с вьюгой бормочу,
В сны с головою погружаюсь
И зачарованно молчу.
 
 
Молчу, вдыхая прелый воздух,
И в землю кутаюсь, дрожа,
В надежный золотистый кожух
Заключена моя душа.
 
 
О, сколько буду я скитаться
Во тьме неведомой глуши,
Пока сумею вновь начаться
Со дна спеленутой души.
 

«Я вижу, знаю – ты жива, березка…»

 
Я вижу, знаю – ты жива, березка,
Среди морозной, стылой тишины,
Пусть на ветвях твоих сверкают блестки,
Корнями погружаясь в тьму и сны.
 
 
В дремучести твоей глубокой спячки
Замешано земное колдовство,
Что скачет и играет по-ребячьи,
С холодным снегом чувствуя родство.
 

«О, небо, я тебя благодарю…»

 
О, небо, я тебя благодарю
За день, за ночь, за тихую зарю,
За жизни лестницу, за череду мгновений,
За всплески снов и вспышки откровений,
За то, что иногда – не посторонний –
Заглядываю в мир потусторонний,
За эту жажду, эту благодать –
Мечтать, надеяться, любить и созидать.
 

Ангел-хранитель

 
Несет лучистую пылинку
И зажигает свет в душе,
И новую плетет корзинку,
И в путь – за солнечным драже.
 
 
Берет – с цветов каких полей –
Прозрачный золотой нектар,
На шее – нитка журавлей –
Жемчужных дней протяжный дар
 
 
И ожерелье из рябины,
И отнятый у тишины
Тот невесомый, тополиный
Пух, и предчувствие весны.
 

«О, здравствуй, византийская зима…»

 
О, здравствуй, византийская зима,
Вся в вензелях, в замысловатых знаках,
Жаль, смысл твоих художеств для меня
Сокрыт семью печатями, однако,
Штрихи и линии мороза на стекле
Мне травы и цветы напоминают
И то, что зреет там, в твоей золе,
Откроет галерею ближе к маю.
 

«Я на холсте рисую поздний вечер…»

 
Я на холсте рисую поздний вечер
И окон загорающихся кросс,
Разбег их сквозь метель был мной замечен,
Как всполох ярких пятен и полос.
 
 
Еще бегут, еще уютом манят,
Сходя с дистанции по одному,
И страшно мне – вот-вот и город канет
И без борьбы погрузится во тьму.
 
 
Запечатлею в красках этот вечер
И город, что над бездною парит,
Пусть огонечки окон светят вечно,
Не обрывая нить своих орбит.
 

«Солнце качает качели весны…»

 
Солнце качает качели весны
Нитями жарких лучей
И размягчает зимние сны
Под перекличку грачей.
 
 
Робко пробившись, сквозь пелену
Видимые едва,
Листья все вместе – не по одному
Первые учат слова.
 
 
И на пригорке ведут хороводы
Эльфы, сплетая лучи,
И под высокие синие своды
Плеск свой уносят ручьи.
 
 
Все, все вокруг говорит о весне,
И встрепенувшийся сад,
Вдруг близорукое сбросив пенсне,
Ввысь поднимает свой взгляд.
 
 
И где-то там, меж землею и небом,
Древний скрепив договор,
Слышен за подписью молнии Феба
Первой грозы перебор…
 

«Неопрятен весенний город…»

 
Неопрятен весенний город,
Как неоперившийся птенец,
Голенаст, неуклюж и неловок,
Серым пухом оброс наконец.
 
 
Под мотив дребезжащей капели
Пронеслись хлопотливые дни,
Птицы белые улетели,
И, лишившись гнезда и родни,
 
 
Он решился и крылья расправил,
Разбежался и тихо взлетел,
Ветер перышки ласково гладил –
Нет, зеленой листвой шелестел.
 

«В мире все так странно…»

 
В мире все так странно,
Люди – корабли
Не летят в пространство,
Медлят на мели.
 
 
В приступе упорства
Бьются за гроши,
Отвергая свойства
Собственной души.
 
 
Некогда вглядеться,
Некогда открыть,
Забываем в детстве
Солнечную нить.
 
 
Звезды догорают
И скорбят в тиши,
Люди не играют
В паруса души –
 
 
Странная материя,
Что с нее возьмешь,
Длятся будни серые,
Миром правит грош.
 

«Ветер рвется, мятежный и дерзкий…»

 
Ветер рвется, мятежный и дерзкий,
Неустойчивый и шальной,
Обнажает синюю бездну
И бросается белою мглой.
Как ревнивый страж, охраняет
Хаос вьюжных февральских бурь,
Но, вдруг вспомнив о чем-то, роняет
С плеч крылатых перья – лазурь.
 

Закат

 
В тяжелом царственном наряде,
Надев лиловую парчу,
На плаху шествует, во взгляде
Сквозит улыбка палачу.
Стекают струйки алой крови
И голова летит в песок,
Вдруг устремив усильем воли
Последний взгляд свой на восток.
 

Пасха

 
Сквозь прозрачную дымку весенней листвы
Вознесенное золото храма
Куполами сверкало и эхо волны
Колокольной, звеня, настигало…
И, нырнув в чистоту той хрустальной воды,
Я на миг затаила дыханье,
Где-то там, высоко исчезали следы
Искупившего грех и страданье.
 

«Вдруг дрогнула рука…»

 
Вдруг дрогнула рука, и серебро чернил
Упало брызгами на черную бумагу,
Оставив все, как есть, творец почил,
В луне-чернильнице божественную влагу
Жестокие вселенские ветра
Почти что иссушили, но мгновенье –
И, как по волшебству, она полна
И вновь готова к тайнам вдохновенья.
 

Одуванчики

 
Знаешь, если с птичьего полета
Раннею весною на луга
Мы посмотрим, то увидим – кто-то
Звезды уронил на берега
Иль, качаясь на волне зеленой,
Поднялись они из глубины,
Словно вдруг о чем-то разом вспомнив,
Так неосторожны, так нежны.
 

«До слуха легкий звон ручья…»

 
До слуха легкий звон ручья
Вдруг долетел – откуда?
Окно открыв, взглянула я:
Высоко в небе – чудо!
 
 
Там раздавался перезвон –
То тише, то чуть громче,
Летел, журчал со всех сторон,
То ласточки над рощей,
 
 
Струясь, сквозь воздуха поток,
То вверх, то вниз покато,
Плели веселый ручеек,
Звеня на перекатах.
 

«Из хаоса возникшие Слова…»

 
«Вначале было Слово,
и Слово было у Бога,
и Слово было Бог»
Евангелие от Иоанна
 

 
Из хаоса возникшие Слова,
Гармонией пленили Его душу –
Так твердь возникла, а на ней – трава,
И волны моря хлынули на сушу.
И, призванные голосом Его,
Слова с небес на пир земной спустились.
Чтобы восславить жизни торжество,
Адам проснулся, птицы уж молились.
 

«А день воздушной…»

 
А день воздушной,
стройной Бригантиной,
Расправив голубые паруса,
Скользнул сквозь полосу
прибрежной тины
Со стапелей рассвета в небеса.
 

«Уже обозначились желтые прядки…»

 
Уже обозначились желтые прядки
В зеленых прическах берез,
Июль по просторам бежит без оглядки,
Дыша фимиамом из грез…
 
 
И знаков тревожных не замечает,
Беспечен, и весел, и юн…
Оазис в цвету, тихо день догорает
Среди наползающих дюн…
 

«Яблоком солнце в закат…»

 
Яблоком солнце в закат
Тихо скатилось, звякнув,
Ворота в небесный сад
Отворил златокудрый август.
 

«Танцующей канатоходкой…»

 
Танцующей канатоходкой
По тонким линиям иду
Чужой, нелепою походкой,
Вся на свету, вся на виду,
 
 
Без помощи и без страховки,
На счастье или на беду,
По скользким линиям штриховки,
Стремясь достать с небес звезду.
 

«Время покажет, что осень права…»

 
Время покажет, что осень права,
Ветер, срывая, уносит слова,
Что в золотом листопаде кружатся,
Все, без остатка, на землю ложатся.
 
 
Белой метлою смахнет их зима,
Спрячет надолго в свои закрома.
Если в созвучьях небесная сила,
Им не страшна никакая могила.
 

«Мне б подождать еще чуток…»

 
Мне б подождать еще чуток,
Созреть, остепениться,
Но тесно – воздуха глоток,
Лечу – росы напиться.
 
 
Туманно-обморочный кокон
Разорванною раной
Зияет – в чреве зимних окон
Я родилась так рано.
 

«Копну шелковистых волос…»

 
Копну шелковистых волос
Густой серебрянкой испачкав,
Танцует на цыпочках дождь,
Мелькают балетные пачки.
Вот ломаной, легкой походкой
Прошелся, как будто устал,
Но вдруг, разразившись чечеткой,
Со всей полнотой заблистал.
 

«Проплешины луж – лишаи…»

 
Проплешины луж – лишаи
С засохшею коркою льда,
В бесснежную шкуру земли
Когтями впились холода,
 
 
Слетелись, как хищные птицы
На впалый облезлый бок –
Рябиновой крови напиться
Из взрезанных веток-дорог.
 
 
Земля, словно раненый зверь,
Ползет – до снегов дотянуть,
И рваная ветошь потерь
Скребет охладелую грудь.
 

«…И кажется, что никогда не кончится…»

 
…И кажется, что никогда не кончится
Предзимний тускло-серый смог,
И душу не отпустит одиночество,
Далекое от всех земных дорог.
 

«А ветер, прилетев с востока…»

 
А ветер, прилетев с востока,
Принес в ладонях снег,
Что так светло и одиноко
Брал в небесах разбег,
Кружился легкий, невесомый,
Танцуя невпопад,
В ладонях бережно несомый,
Роскошный снегопад.
 

«Зеркало, зачем так беспощадно…»

 
Зеркало, зачем так беспощадно
Ты моим морщинкам счет ведешь,
Беспристрастно, равнодушно, жадно
Жизнь мою, как эту воду, пьешь,
Дерзкое, становишься прозрачней,
Полноводней, глубже с каждым днем,
Ждешь, когда же облик мой невзрачный
Канет в зазеркалье твоем.
 

«Откроет ризницу зима…»

 
Откроет ризницу зима
И, облачившись в одеянье,
Вступив в алтарь, начнет сама
Читать священные писанья,
И на молитвенный призыв
Начнут из темноты свой бег
Созвездья ангелов резных,
А люди удивятся – снег.
 

«Молекулы тепла, скользнув под кожу…»

 
Молекулы тепла, скользнув под кожу,
Пытались там остаться навсегда,
Отважно билось тело с крупной дрожью,
Упрямо повторяя: «Не беда…»
 
 
Но Смерть смотрела дерзко и упрямо
Зрачком холодной вечности в упор
И повторяла: «Не пытайся, Странник,
Скреплен печатью древний договор.
 
 
В тебе есть часть меня – мое по праву
И остальное – тоже не твое,
Ужель тебе по вкусу и по нраву
Тяжелое земное бытие.
 
 
О глиняный сосуд, непрочный, тонкий,
Ты хочешь знать, как появился здесь?
Тебя создал в момент своей поломки,
Как за соломинку хватаясь, Свет.
 
 
Чтоб ты собрал светящиеся крохи,
Вот как ты очутился на Земле,
Неумолимо с выдохом и вдохом
Потоком времени тебя несло ко мне.
 
 
Тебя вознаградит он по заслугам,
Все собранное взвесит на весах,
Иди и не перечь небесным слугам,
Отдай им содержимое, а прах
 
 
Не беспокойся, по ветру развею –
Такое мне досталось ремесло,
Я делаю лишь то, что я умею,
В реке времен горит твое число».
 

Метель

 
Так бывает – ее еще нет,
Но тревога в душе нарастает
И бледнее становится свет,
Миг, и ветер в лохмотья играет.
 
 
Широка, не охватишь и взглядом,
Не постигнешь души ее суть.
Развеваются белые пряди,
Канул в бездну спасительный путь.
 

«Что ты бьешься, душа…»

 
Что ты бьешься, душа,
Что ты кружишь в ночи,
Как живой мотылек
У зажженной свечи.
 
 
Или хочешь сорвать
Этот яркий цветок,
Или ищешь опять
Потолок между строк?
 
 
В ночь открыто окно.
Почему не летишь?
Почему так темно?
Все молчишь и молчишь…
 

«Смешалось все – плясала вьюга…»

 
Смешалось все – плясала вьюга,
Тонула в сумерках округа.
Сияя золотом невнятно,
Огней расплывчатые пятна,
Подслеповато щурясь, плыли,
Качаясь в волнах снежной пыли.
 

«Только кажется – было давно…»

А.С. Пушкину

 
Только кажется – было давно.
Нет, не правда – все было вчера.
Недопито в бокале вино,
На столе не потухла свеча.
 
 
И в душе не стихает боль,
И с потерей не мирится сердце,
И все кажется, исподволь
Скрипнет чуть приоткрытая дверца.
 
 
Ты войдешь, отряхнешь мокрый снег
И к камину протянешь ладони,
Но, закончив свой бешеный бег,
Не заржали, заплакали кони…
 

Ливень

 
Когда укрылось солнце в тучу
И потемнело все вокруг,
Запричитал поток могучий,
Заламывая вспышки рук.
И за невнятным перебором,
Стозвоном оглушая даль,
Надрывно всхлипывала громом
Все захлестнувшая печаль.
 

«И снова зерна фонарей…»

 
И снова зерна фонарей
Сквозь акварель февральской влаги
Взошли, и отблески огней
Набросок на сырой бумаге
Нарисовали – падал снег,
Но в зарождавшейся метели
Хранил тепло усталых век
Звон нарастающей капели.
 

«Свет нарядился в дождь…»

 
Свет нарядился в дождь,
Дождь был из шелка соткан,
Укрыли его сплошь
Блестящие полотна,
Но шелестящий шаг
Отчетливо был слышен,
Когда пресветлый маг
Плащом касался крыши.
 
 
Свет нарядился в снег
И в кружевных заплатах
Продолжил дерзкий бег,
Воздушный и крылатый,
Наряд сей белоснежный
С плеч тихо ниспадал
И очертаньям нежным
Изящность придавал.
 
 
Свет нарядился в ночь,
Но и тогда не скрылся
И, убегая прочь,
Опять поторопился,
Знать, под руки попался
Дырявый старый свитер,
Смущенный, свет топтался,
Мерцая на орбите.
 
 
Свет нарядился в день
И прятки-догонялки
Забросил, было лень,
На солнцепеке пятки
Сверкали, тень одежды
Валялась под кустом,
Свет, тихо смежив вежды,
Лежал в траве пластом.
 

«По белым линиям зимы…»

 
По белым линиям зимы,
Скакнув с метели на метель,
Средь хаоса и кутерьмы,
Бежит задумчивый апрель.
 
 
И ищет он приметы марта,
И у прижатых к сердцу рук
Спит нарисованная карта
В страну потерь, в страну разлук.
 
 
И он бежит средь белых линий,
Сплавляя по теченью рек
Синь переливчато-павлинью
И золотые гроздья век.
 

«И вновь с душой веду я торг…»

 
И вновь с душой веду я торг,
Прошу ее – даруй восторг,
Полет фантазий, вдохновенье,
Смотри – вокруг весны цветенье!
Молчит, безмолвна и тиха,
И плечи кутает в меха.
 

«О, мой нездешний, непокорный…»

 
О, мой нездешний, непокорный,
Верни утраченный покой,
Оставь мне дверь приотворенной
Под этой полною луной
И помоги освободиться
От нестерпимой боли ран,
И к жизни новой возродиться
К забытым чувствам и словам.
 

«И каждый раз неповторимо чудо…»

 
И каждый раз неповторимо чудо
С загадочным названием – весна,
Когда среди снегов из ниоткуда
Волшебницей является она.
 
 
Ты смех ее уловишь в птичьей трели,
Что вдруг вспугнет завесу тишины,
Стук каблучков послышится в капели,
Ей все вокруг подвластно, даже сны,
 
 
Она смутит их дерзкими мечтами
И сказками неведомой страны,
Поверят и пойдут за ней с цветами,
Надежд и ожидания полны.
 

Ландыши

 
Вновь под кустом калины,
Неторопливы, дивны,
Средь сумрачной криницы
Плывут растенья – птицы,
О, как изящна стая –
Средь перьев вырастают
Изогнутые шеи –
Сплошь белые камеи.
 

«Атласная взметнулась лента…»

 
Атласная взметнулась лента
И вот – торжественность момента –
Над заводью речной паря,
Склонилась девочка-заря,
Водой прохладною умылась,
И чудо чудное свершилось –
С лица осыпались веснушки.
И удивленные лягушки,
Нырнув на дно речной корзинки,
Подняли желтые кувшинки.
 

«От холода не защитит хламида…»

 
От холода не защитит хламида
Осенних листьев, только с виду
Она роскошна и богата –
Тяжелым золотом заплаты
Сияют – плащ с покатых плеч
Вдруг соскользнет, затихнет речь,
И невидимка, наг и светел,
Вздохнет и превратится в пепел.
 

«Бог женщину воззвал из хаоса…»

 
Бог женщину воззвал из хаоса,
Возжег на алтаре огонь
И душу, как частичку паруса,
Ей даровал. В его ладонь
 
 
Вложил штурвал – с любовью властвуй
И помни – без нее бескрыл.
Мужчина молвил: «Благодарствуй»
И, окрыленный, покорил
 
 
Все выси горнего блаженства
И храмы в честь нее воздвиг,
Вкусив плодов от совершенства,
Он тайны этой не постиг.
 
 
Неоспоримо превосходство,
Но он один об этом знал
И тщательно, за мнимым сходством,
Как преимущество, скрывал.
 
 
И сеял чары восхищенья,
Нет – снисхождения искал,
И уж на всем налет отмщенья
Сквозил, как призрачный оскал.
 

«Белым замком плыли облака…»

 
Белым замком плыли облака,
Башни громоздились – чья рука
Возводила хрупкое строенье,
Повинуясь ветру вдохновенья.
 

«А дождь засел за мемуары…»

 
А дождь засел за мемуары,
И день, который напролет,
Он переливы из муара
Ткал под осенний переплет.
Как братья-близнецы страницы,
Не убежать от грустной темы,
И только запятые – птицы
Готовы были к переменам.
 

«Что жизнь – борьба с самим собой…»

 
Что жизнь – борьба с самим собой,
Извечная коррида,
Арены круг и спор с судьбой,
А на плечах хламида
 
 
Болтается, как пара крыл,
Чужих и непослушных, –
Упали Ангелы, открыл
Бог дверь великодушно,
 
 
Впустил бездомных бедолаг
В тяжелый мир земной,
Где ветер развевает флаг
На башенке резной.
 

«Дождь подкрался незаметно…»

 
Дождь подкрался незаметно,
Тихий, затяжной,
Это раненое лето,
Уходя межой,
Оставляло все, что мило,
Убраны поля,
Дерзкая, иная сила
Метит тополя,
Золотистые тавро
Стерегут добычу,
Сколько скатанных ковров…
Стаи, стаи птичьи,
Поднимайтесь на крыло,
Улетайте к югу,
Пока ран моих тепло
Льется на округу.
 

«Звякнув, падает грошик луны…»

 
Звякнув, падает грошик луны
В бездну мягких и вкрадчивых рук,
И так явственно, средь тишины,
Раздается таинственный звук.
 
 
И прохладный сверкающий звон
Вырывает из пасти огня
Вместе с кипой обугленных крон
Обещанье весеннего дня.
 

«А воздух впитал столько влаги…»

 
А воздух впитал столько влаги,
Что вдруг стал похож на безбрежный
Листок акварельной бумаги
Чарующий, дымчатый, нежный…
 

«Храмы летят над Русью…»

 
Храмы летят над Русью,
Словно дивные белые птицы,
И наполнены светлою грустью
Их глаза, и сияние длится.
 
 
Возвращаются к предисловью,
Оставляя вдали холода,
Узнавая родные гнездовья,
Что без них пустовали года.
 

«Устав от утомительной погони…»

 
Устав от утомительной погони,
Остановились взмыленные кони,
Заржали, солнце рыжею копною,
Душистою, просушенной, ржаною,
Сияло в небе, ветер сбросил шапку,
Взял в руки золотистую охапку,
Запрыгнул лихо в синюю телегу,
Солому разбросал по белу снегу.
 

«Посеяла траву забвенья…»

 
Посеяла траву забвенья
На всех немыслимых полях.
Злодейка-память дуновеньем
Цветущей розы аромат
Издалека опять приносит,
Благоуханье лепестка
Одним прикосновеньем сбросит
В пучину – замок из песка.
 

«Трудилась ночь над безделушкой…»

 
Трудилась ночь над безделушкой –
Искусный ювелир,
Летела с бриллиантов стружка,
Сиял огнями мир.
 

«Скрылось солнце в дебрях декабря…»

 
Скрылось солнце в дебрях декабря,
Хмурого, косматого, седого,
Ветер, в снежном пламени горя,
Ввысь взмывал и опускался снова…
 
 
…И казалось, будто бы свеча,
Странно оплывая белым воском,
Холодом, струящимся с плеча,
Рисовала зимние наброски.
 

«Мне все труднее отрываться от земли…»

 
Мне все труднее отрываться от земли
И улетать в заоблачные сферы
Труднее, бью крылами на мели
У дна великолепнейшей пещеры.
 
 
Уходит кверху купол голубой
И каплет дождь с небесных сталактитов,
Но снова, недовольная собой,
Я бью крылами, зная, дверь открыта.
 
 
О, как светла роскошная темница
И прутьев не видать в окне высоком
И вновь душа, неведомая птица,
Грустит о чем-то близком и далеком.
 

«Февраль – вторая половина…»

 
Февраль – вторая половина,
Еще под снегом спит равнина
И вьюги расплетают косы,
И всюду белые заносы.
 
 
Но уж не так редки моменты,
Когда оранжевые ленты
Вплетает солнце в волоса
И блещут синевой глаза.
 
 
И март – веселый коробейник,
Певец, задира и затейник
Спешит на ярмарку, с лотка
Павлопосадского платка
 
 
Свисают кисти, и немало
Лежит сокровищ там – опалы,
И изумрудные браслеты,
И жемчуга, и самоцветы…
 
 
Хорош товар у молодца –
От гребешка и до кольца.
Как гулко бьется его сердце,
Вот он стучит в резные дверцы,
 
 
– Эгей, хозяюшка-зима,
Впусти-ка гостя в терема!
 

«Лишь на минутку одуванчик…»

 
Лишь на минутку одуванчик
Прилег на мягонький диванчик,
Приснилось – он похож на солнце,
Такой же золотой до донца.
 
 
Жизнь пролетела – краткий миг,
Был юным он, теперь – старик
И с головы его пушинки
Сдувает ветер, как пылинки
 
 
Над шепчущей огромной бездной,
В простор, к сокровищам вселенной
Они летят, вслед раздается:
«Удачи, маленькие солнца!»
 

«Ветер рвал полотнище на части…»

 
Ветер рвал полотнище на части,
И, шурша, опадали холсты
Пегой, бурой, оранжевой масти,
И корявые пальцы-персты
Заарканить пытались пространство,
Где, похожие на сквозняки,
Обретая плоть в бешеном танце,
Белым вихрем неслись рысаки.
 

«Пришли в движенье клавиши, зима…»

 
Пришли в движенье клавиши, зима
Играла на органе фугу «Вьюга»,
Кружились в ней деревья и дома,
Пытаясь ухватиться друг за друга.
 
 
Не скрыться от стозвучного напора,
И, подчиняясь первобытной силе,
Упали в бездну цепи и запоры,
Материя, взорвавшись, стала пылью.
 
 
А вьюга виртуозно и умело
Из атомов сплетала кружева,
И все вокруг бурлило и кипело,
Меняясь накануне Покрова.
 

«Мед жизни, что таится в нем…»

 
Мед жизни, что таится в нем,
Где собран он, с каких угодий?
Я бьюсь в окно, как в водоем,
И значит, время половодий
 
 
Настало, воле синих волн
И вспышкам ультрафиолета
Отдай все то, чем был ты полн,
Что накопил в душе за лето.
 
 
Парит цветочный аромат
Воздушной аурой над ульем.
Под снежной шапкой дремлет сад,
Слегка качая звездной тульей.
 

«А первый снег…»

 
А первый снег, стремительный и дерзкий,
Ворвался в лес осенний градом стрел,
И мамонт-дождь, обросший рыжей шерстью,
Укрыться от погони не успел.
 
 
Сквозь бурелом ломился, без дороги,
За ним голодной стаей мчались псы…
Как холодно, охваченный тревогой,
Во всем великолепии красы
 
 
Он рухнул и уснул, и стало тихо,
И лес оглох от этой тишины,
А снег летел стремительно и лихо
И за собой не чувствовал вины.
 

Венера

 
Громада черных туч сместилась
Почти за горизонт,
И та звезда, что ночью снилась,
Раскрыла яркий зонт,
И на лиловую лужайку,
Чтоб небом подышать,
Явилась, месяц-попрошайка
Ушел, не стал мешать.
 

«Встрепенувшись чешуйчатой кожей…»

 
Встрепенувшись чешуйчатой кожей
И бетонными сваями рук,
Город, так с древним ящером схожий,
Греет бок, обращенный на юг.
 
 
Замерев в допотопном величье,
Как язычник на солнечный круг
Он взирает и все стаи птичьи,
Подобрев, выпускает из рук.
 

«Вдруг широко раскрыв глаза…»

 
Вдруг широко раскрыв глаза,
В распутицу апреля
С размаху въедет бирюза
На печке, как Емеля,
 
 
И в прорубь, потревожив льды,
Опустит с плеском руку,
И словно в сказке, из воды
Достанет солнце-щуку.
 

«Люблю прозрачность музыки стиха…»

 
Люблю прозрачность музыки стиха,
Как ветры любят северное море,
Когда, примчавшись вдруг издалека,
Они поют, его волненьям вторя.
 
 
Люблю за высоту и неприступность
Укрытых в скалах райских берегов,
За острые углы, за бесприютность,
За шорох крыльев и за плеск шагов.
 

«Легко просыпался из рук…»

 
Легко просыпался из рук,
Как золотой песок,
Шуршащей осени испуг
И тихо лег у ног.
 
 
Так, поминутно трепеща,
Как существо живое,
Синь поднебесного плаща,
Дымясь, теряла Троя.
 
 
Так, в глубину воздушных фресок,
Сквозь арки и ступени,
В обжитый птицами подлесок
Вгрызались тени, тени…
 
 
Остыло, смолкло, побледнел,
Хрустя в суставах, пепел,
И с горки в санках полетел,
За снег цепляясь, ветер.
 

Февраль

 
Скучают глаза по закатам,
Их нет уж который день.
Наверное, Ангел крылатый
Присел на небесный плетень,
И пух с голубых одуванчиков
Заоблачных, райских лугов
Заполнил, по прихоти мальчика,
Просторы земных берегов.
 

«Ворох розовых лепестков…»

 
Ворох розовых лепестков,
Кем-то взятый из нотной тары,
Разорвал тишину зимних снов,
Лишь чуть-чуть задев струны гитары.
 

Лето

 
Играя пчелами над грядкой,
Взрывая бликами траву,
Ничем не защищенной пяткой
Оно упрется в синеву
И по пригоркам, по долинам
Набегавшись, из-за плетня
Грозу, как глупую гусыню,
Поманит, прутиком дразня.
 

«Вновь затяжной, холодный, мелкий…»

 
Вновь затяжной, холодный, мелкий
Дождь всю округу взял в полон,
И листья мечутся, как белки,
Между чернеющих колонн.
 
 
И в этой путанице шелка
В пустую раковину уха
Упало вдруг с небесной полки
Тепло томительного звука,
 
 
Что где-то там, в дали туманной,
Над засыпающей равниной,
Летел размашисто и плавно
На крыльях стаи журавлиной.
 

«День утратил очертанья…»

 
День утратил очертанья,
Потускнел, расплылся,
Горизонт – предел мечтанья
Ему только снился…
 
 
И казалось, даже время
В пеленах тумана,
Напрягая свое зренье,
Медленно и плавно
 
 
Продвигалось наугад,
Натыкались руки
На осенний грустный сад,
И тонули звуки,
 
 
И теряли полноту,
И, взобравшись, болен,
День молился на звезду
С белых колоколен.
 

«Все движется и все, как в песне…»

 
Все движется и все, как в песне,
А мы все топчемся на месте.
Доносится и звон, и стук,
Вращается небесный круг
И многое – не в нашей власти,
И где найти такие снасти,
Чтоб из глубин небесных рек
Поднять хотя бы белый снег.
 

«Сна ни в одном глазу…»

 
Сна ни в одном глазу.
Я в небе, как в тазу,
Перебираю звезды,
В руках созвездий грозди,
Цепляясь друг за друга
Звенят – гремит округа.
А люди спят, не слышат,
Сопят и мерно дышат.
Я опускаю руки,
Как плети, тают звуки,
Прозрачны и босы,
И огоньки росы,
Обдав холодным кисти,
Летят в траву и листья.
 

Хоровод на Ивана Купалу

 
Венок ромашково-полынный
Сплела и встала в этот круг,
Испачканные лунной пылью
Ладони невесомых рук
Сомкнулись в дружеском пожатье,
И закружился хоровод
Над черно-голубым распятьем
Глубоких, обморочных вод.
 
 
Что призывал, кому молился,
Срывались с губ созвучья слов,
И древний танец длился, длился,
И обнажались до основ
Истоки таинства и знанья,
И в роще папоротник цвел,
И словно сердце мирозданья,
На берегу пылал костер.
 

«И вдруг раздался приглушенный…»

 
И вдруг раздался приглушенный
И долго сдерживаемый всхлип,
И летний полдень, оглушенный,
К подошвам грозовым прилип.
 
 
Еще шершавые ладони
Край шелковистого плаща
Держали нежно и влюбленно,
Но угасали, трепеща…
 
 
И в переливы и безбрежность,
И набежавший ропот строк
Вплетал задумчивую нежность
Прозрачный золотой песок.
 
 
Закончился, угасли звуки,
Утратив звон и драгоценность.
И вновь улыбчивые руки
Шли ворошить златое сено.
 

«С цветами лотоса встаю…»

 
С цветами лотоса встаю,
С зарей вечерней засыпаю,
Живу в неведомом краю,
Пусть невидимкою, пусть с краю.
 
 
Допущена на паперть, храм
Воздушен и нерукотворен,
О, как бы мне узнать, что там,
Но нет дверей у колоколен…
 
 
Вдруг мне даруют два крыла,
И я взлетаю выше, выше,
И с глаз спадает пелена,
У храма нет ни стен, ни крыши,
 
 
Но есть блаженство и покой
И бесконечное участье,
И я лечу вслед за рекой
И понимаю – это счастье!
 

«А осень, словно негатив…»

 
А осень, словно негатив,
Так долго тянется проявка,
Дождя сиреневый отлив
По краю светится неярко.
 
 
И как гигантские амебы,
Ползут расплывчатые пятна,
И в серое нутро утробы
Глотают свет и неопрятно
 
 
Под слоем липкой паутины
Трепещет бабочкою снег
И прячет замысел картины
Под пеленой усталых век.
 

«Воздушность узелкового письма…»

 
Воздушность узелкового письма,
Против теченья времени взлетая,
Хранит полуистлевшая тесьма,
Загадочная, древняя, витая,
 
 
Прошедшая потоки и пороги
Забвения и омуты Луны,
Она пришла и дремлет на пороге
Не менее загадочной страны.
 
 
Два языка, два разума, две воли
Взирают с удивленьем друг на друга
И жаждут понимания, и строят
Дороги, чтобы выхватить из круга
 
 
Подобие протянутой руки,
И проблеск глаз, и отголоски речи,
И вновь идут навстречу, вопреки
Теченью, задувающему свечи.
 

«Тополя еще не спешат…»

 
Тополя еще не спешат
Сентябрю отдавать листву
И в ладошках крошат и крошат
Хрупкий свет и дрожат на ветру.
 
 
…И становятся с каждым днем
Голоса их слабее, слабее:
«Мы как будто уже не живем
И как будто бы жить не умеем…
 
 
И нам снится все тот же сон –
В океане тепла и света
Мы поем, все как будто поем
И в ладонях качаем лето…»
 

«Я где-то слышала – нередко…»

 
Я где-то слышала – нередко
Бывает: птицы страны дальней
Вдруг вырываются из клеток
И в мир вторгаются печальный,
И оставляют за собой
В высоком небе синем-синем
Волною вспененный прибой
И резкий росчерк белых линий.
 

«Снова пожаром спалив терема…»

 
Снова пожаром спалив терема
И одолев стаи птичьи,
Войском несметным приходит зима,
И поражает величьем.
 
 
К небу подняв затуманенный взор,
Я вижу белый шатер,
Полог откинут – старинный узор
Ветер почти уже стер.
 
 
Там, в очаге, бьется пламя костра –
Пленное сердце дракона.
Сталь оцарапала спину, остра,
Гонит к подножию трона.
 
 
Я, ощутив ручеек теплой крови,
Одолеваю ступени
И как в тумане на шкуры воловьи
Падаю, мечутся тени…
 
 
Кружится россыпь янтарных огней,
Рвется сквозь белую мглу
И разгорается ярче, сильней,
И настигает орду.
 
 
И раздается хрипенье и ржанье,
Топот, гортанные крики,
Хлопанье воздуха и полыханье,
Сабли мелькают и пики.
 
 
И, вырывая поля из забвенья,
Вновь прорастает трава,
И, всколыхнувшись, через мгновенье
Шелест рождает листва.
 
 
И, подхватив солнце в легкую бричку,
Радугой вьется тесьма,
Небо зовет на свою перекличку
Все стаи птичьи – весна!
 

«Напрасно, отрастив бока…»

 
Напрасно, отрастив бока,
Луна толкает облака.
Нет, неуклюжие невежи,
Накинув ветхие одежи,
Не уступают ей дорогу
И, отдавив пребольно ногу,
Теснят в туманную долину,
Затмив уже наполовину
Ее пресветлое сиянье.
Теряя роскошь одеянья,
Она, слабея с каждым шагом,
Бредет впотьмах сырым оврагом.
 

«Из мешка вороха желтых листьев…»

 
Из мешка вороха желтых листьев,
Полыхнув на ветру, словно свечи,
Полетели – прочитаны письма,
Удивить осень было уж нечем.
 
 
Проходил мимо странник, прохожий,
Повидавший так много на свете,
Ах, сударыня, как мы похожи,
Ах, давайте останемся вместе.
 
 
Много сказок в моей котомке,
Много длинных задумчивых песен.
Осень, письма последние скомкав,
Вдруг заслушалась – так интересен
 
 
Показался ей дивный напев,
И она отворила дверцу
И потом, на крылечко присев,
Тихой грустью наполнила сердце.
 
 
Дождь опутал, околдовал,
Напустил свои чары на осень
И навеки к себе приковал
Глаз прекрасных бездонную просинь.
 

«Прошу тебя, откликнись, лето…»

 
Прошу тебя, откликнись, лето,
Мелькни в дождливо-рваных складках
Улыбкой солнечного света,
Увитой ласточками прядкой
 
 
Иль шитый розами платок
Благоухающий – в ненастье
Вдруг оброни и пару строк
Поэту подари на счастье…
 

«Столпились шелк, парча и бархат…»

 
Столпились шелк, парча и бархат,
Слились в жестоком поединке,
Осколки солнечного праха
Кружились – падали снежинки.
 
 
И дорогие кружева
Кроились резвою рукою,
И то, что нравилось вчера,
Уже пылилось за горою
 
 
Мехов, подушек и зеркал,
И шились в неуемной спешке
Наряды, и рукой ласкал
Край ускользающей мережки
 
 
Напрасно воздыхатель-ветер,
И где ему было угнаться,
В мельканье пуговок и петель
Уже не мог он разобраться.
 
 
Вслед за красавицей-зимой
Летел, следил влюбленным взором
За серебристою каймой,
За вскользь мелькающим узором.
 

Сиреневые астры ноября

 
Еще горят сиреневые астры
И, тихо улыбаясь ноябрю,
Еще лепечут небу: «Здравствуй, здравствуй,
Позволь нам задержаться на краю.
 
 
И пусть осталось времени немного,
Все ж напоследок солнечным теплом
Побалуй, дышит холодом дорога,
Усыпанная пеплом, и кругом
 
 
Уже царит тоска опустошенья,
Но все еще остались у тебя,
О, небо, для души, для утешенья
Сиреневые астры ноября».
 

Зима

 
Шурша, обертку развернула –
Голубоватую фольгу
Расправила, потом уснула,
Оставив мусор на лугу.
 
 
А свет, роясь и полыхая
Фонтанами искристых нег,
Обертку теребил, вздыхая,
Не зная ничего про снег.
 

«Вдаль по сумрачной дороге…»

 
Вдаль по сумрачной дороге,
Сбились в кровь босые ноги,
Шла за холодами следом,
Укрываясь рваным пледом,
Став почти прозрачной, осень,
Глаз задумчивую просинь
Пряча в белых облаках,
Свет в слабеющих руках
Засыпал под вой метели.
Мелодичность птичьей трели
Тонко, трепетно, украдкой,
Золотистой ветхой прядкой,
Выбившись из-под платка,
Трепетала у виска.
 

«О чем-то всполошились галки…»

 
О чем-то всполошились галки,
Их поднял ветер на крыло
И бросил, в качестве приманки,
Зиме, вокруг мело, мело.
 
 
Все захлестнул густой, мятежный,
Ревущий хаос снежных волн,
Лишь иногда светло и нежно,
Среди течений, света полн,
 
 
Сиял в роскошестве убранства
Пятном расплывчатым маяк,
Не зная, как вернуть пространство,
Стремглав плывущее во мрак.
 

«В прозрачной синеве саней…»

 
В прозрачной синеве саней,
На тройке призрачных коней
 
 
Летит, летит бродяга-ветер
Из шума городского в степи.
 
 
Коням мешают разбежаться
Дома – нет, здесь не покататься,
 
 
Так тесно, душно, переулки
Переплелись, не до прогулки.
 
 
А ну-ка, кони, эй, повыше,
Стартуем с той высокой крыши!
 
 
В пылу лихого виража,
Скользнув с седьмого этажа,
 
 
Помчалась без препятствий тройка,
Стучат копыта бойко, бойко.
 

«И вновь апрельские деньки…»

 
И вновь апрельские деньки
Колдуют нам тепло,
Глянь – кольца розовой пеньки
По небу развезло.
 
 
Проснувшись, улыбнулся лес
Неровным краем губ.
Снег затаился и облез
Зима, как ветхий сруб,
 
 
Дотронься – расползется весь,
Обрушит глыбы льда…
Останется пылинок взвесь
И талая вода.
 

«Шквал улетел, и стало глухо…»

 
Шквал улетел, и стало глухо,
И с той, далекой стороны
Прильнуло к небу чье-то ухо
В виде серебряной луны.
 
 
Ни ветерка, все без движенья,
И вдруг со дна, из глубины
Обворожительное пенье
Коснулось раструба луны.
 
 
Лилась протяжная баллада.
О, кто затейник, кто певец?!
И вот в чертог земного сада
Слетает с грамотой гонец.
 
 
И видит – серенький, невзрачный,
Едва заметный средь ветвей,
Комочек – попытать удачу –
Прими поклон, о, Соловей!
 
 
Я за тобою издалека,
И грамоту раскрыл гонец –
Желает видящее око
Тебя увидеть, наконец.
 
 
«Нет, не могу, прирос я к ветке,
Увитой кипенью цветов,
Мне будет тесно в твоей клетке
Вдали от милых берегов.
 
 
Коль хочешь взять, бери все это –
Цветущий сад, овраг, весну,
Еще влюбленного поэта,
Небесный свод и в нем – луну».
 
 
Исчез таинственный посланец,
Укрылся средь цветущих крон,
Не поместить в твой школьный ранец
Весь этот мир, о, Купидон!
 

«Капли дождя…»

 
Капли дождя
упали на черный асфальт,
Ветер сложил
в трубочку блеклые губы,
Тут же ответил
протяжно простуженный альт,
Отозвались, хрипло вздрогнув,
валторны и трубы.
 
 
Дождь вразнобой шелестел,
как неслаженный хор,
Сбивчиво щурясь
на вспыхнувший солнечный свет,
Что, как мальчишка,
взобравшись на шаткий забор,
Громко шуршал
серебристой фольгой от конфет.
 

Кузнечик

 
И вновь созвучья затопили
Все впадины и все углы,
Шурша, созвездья в небе плыли
И тихо веслами гребли.
 
 
И волновалось море трав,
Вздымаясь, волны шелестели,
В росистой глубине оправ
Сиянье лунной колыбели
 
 
И отражалось, и дробилось
На сто, на множество других,
Шурша, неведомая сила
Жила и царствовала в них,
 
 
Урчала, двигалась, росла,
И, заполняя все пространство,
В такт волнам били два крыла
В неуловимом вихре танца.
 

Луна

 
От тебя мне не уйти,
Не спасут запоры,
Что ж, пожалуйста, свети,
Раздвигаю шторы.
 
 
Захвати с собою спицы
Серебристой пряжи,
Все равно, увы, не спится,
Что-нибудь да свяжем.
 

Река

 
Когда вокруг рассеялся туман
И расслоился в сабельках осоки,
Предстал во всей красе девичий стан
С глазами цвета синей поволоки.
 
 
Река ступала медленно и плавно,
Ловили берега ее движенья,
И лилии к груди рукой прохладной
Все прижимала, словно украшенья.
 

«Заря явилась на прогулку…»

 
Заря явилась на прогулку
И вот, пройдя по переулку,
В тенистой спряталась аллее,
И, на дорожке пламенея,
 
 
Остался шарф ее воздушный,
А вечер летний, долгий душный
Им, как ребенок, забавлялся,
В руках его шарф развевался,
 
 
Легко взлетал и опускался,
За крыши города цеплялся
И рвался, нити расползались,
И вот уж от шарфа остались
 
 
Едва заметные полоски,
Что плыли, словно отголоски
Былого дивного величья.
Но налетели стаи птичьи,
 
 
Остатки растащили в гнезда.
Зажглись на древе неба звезды.
 

Полнолуние

 
Нечаянно небесный свиток
Расправился, сияют строчки,
Как звезды. У небесных ниток
Летят малютки-ангелочки.
 
 
Жаль, нам не слышно, как смеются,
Совсем не хочется им спать,
Хоть их зовут, но остаются
Печатью лунной поиграть.
 

Ливень

 
И вдруг, медлителен и плавен,
За переплет оконных ставень
Схватился ветер – не открыл,
Обиделся и, пару крыл
Раскрыв, взлетел, и от порыва
Взметнулась сизой тучей грива –
Загадочный небесный зверь
Искал, шурша, на ощупь дверь,
Да вот впотьмах не отыскал,
Сверкнул, как молния, оскал
И ослепил на миг округу,
А ливень все летал по кругу,
Вздыхал и на крыльце топтался,
Но вот уж от него остался
Далекий звездный отсвет в луже
Да холодок внезапной стужи.
 

Мелюзина

 
Скоро ящерка на кирпичики
Юркнет шустрая, чтобы погреться,
У нее изумленное личико
И восторженно-гулкое сердце.
 
 
Были краткие встречи в июле
Долгожданными, словно свиданья,
И казалось, меж нами мелькнули
Тени прошлого воспоминания.
 
 
Я просила ее: «Расскажи
Мне легенду о принце и фее,
Видишь – башенки, этажи»,
А она говорила: Не смею».
 
 
И еще говорила: С тех пор
Утекло слишком много воды…»
И казался мне наш разговор
Колыханьем зеленой травы.
 
 
Блики солнца скользили по стенам,
Шелестел теплый ветер в плюще…
Я уснула, мне снилась царевна
В золотисто-зеленом плаще.
 

«И вдруг из бытия и прозы…»

 
И вдруг из бытия и прозы
Легко подняли пруд стрекозы
До поэтических высот
И даль таинственных красот
 
 
Открыли быстрыми крылами,
И пруд завис, как будто в раме
Из ив коленопреклоненных,
А танец двух стрекоз влюбленных
 
 
Из «па» стремительных балета,
В волшебных переливах света,
Иное измеренье ткал,
И пруд, как зеркало, сверкал.
 
 
И ветер, скрывшись в камышах,
Шуршал тихонечко: Ах, ах!»
Стрекозы над прибрежной ряской
Мазнули золотистой краской,
 
 
Потом зависли над осокой
И взвились высоко-высоко…
…И принесли из поднебесья:
«Ужель не видишь ты, что здесь я!»
 

«Тишину разбил хрустальную…»

 
Тишину разбил хрустальную
И укрыл пространство сплошь
Своей грустью пасторальною
Затяжной осенний дождь.
 
 
На мельчайшие осколки
Горы, горы хрусталя
Разбивались, все без толку,
Не откликнулась земля.
 
 
И рукой своей желтушной
Не смогла махнуть в ответ.
Безутешный и воздушный
Дождь летел, теряя свет
 
 
И оплакивал потери,
И в кромешной темноте
Вдруг стал виден – его перья
Стали уж теперь не те.
 
 
Как же он переменился,
И его бесплотный дух
Над землей бесшумно вился,
С крыльев падал белый пух.
 

«Теряет осень красоту…»

 
Теряет осень красоту
И угасает понемногу.
Деревья, вспыхнув на ветру,
Огни роняют на дорогу.
 
 
И время вспять не повернуть,
Оно, увы, неумолимо.
И, освещая в бездну путь,
Бледней становится картина.
 

«А солнце, зародившись в феврале…»

 
А солнце, зародившись в феврале,
Протянет нить сквозь белые колонны
И тронет украшенья в хрустале,
Начнутся переклички, перезвоны.
 
 
«Ты где, ты где?» – «Я здесь я здесь!
А ты, а ты?» – «Я жив, я жив!»
И полетит благая весть,
И вот уже, мотив сложив,
 
 
На крыльях солнечной воды
Подхватят перезвон ручьи,
И понесут его в сады,
И будут спрашивать: «Вы чьи?!»
 

«Весна – цветами дышат дерева…»

 
Весна – цветами дышат дерева
И ветер ветки заключил в объятья,
И белые кружатся кружева,
Роняя тень на солнечное платье.
 

«Как ветка вербы – полнолунье…»

 
Как ветка вербы – полнолунье,
Как поле, полное ромашек,
Где серебристо-тонкорунный
Пасется беленький барашек.
 
 
Руно его так невесомо
И, словно мягкий, белый пух,
Летит, по воздуху несомо,
Вдали замешкался пастух.
 
 
Он задремал в тени дерев,
Окутанный тончайшей дымкой,
Рукою щеку подперев,
Он видел – там вилась тропинка
 
 
И уводила в те луга,
Где вольно так паслись отары,
Где плыли звездные стога
И не был он седым и старым.
 

«Я живу отголосками марта…»

 
Я живу отголосками марта,
Не считаю морщин и седин,
И пусть снегом покрытая карта
Расцветает шелками равнин.
 
 
Днем еще полыхают метели
И стозвонное льют серебро,
Ну а ночь сновиденьем капели
Иль луной упадет под ребро.
 
 
Серебро слишком тонко и звонко.
Ах, суровая лунная медь,
Я игривой душою ребенка
Полнолунья твои, не стерпеть,
 
 
Собрала в сундуки и кубышки,
Посмотри – они с верхом полны!
Все монеты отдам за кувшинки
И за вздохи зеленой волны.
 
 
Лишь подумала, как бубенцы
У дверей оборвали свой звон,
Чьи-то тени схватили ларцы
И кубышки и вынесли вон.
 
 
Ничего не сказали, но свет
Проступал сквозь оставленный свиток,
И, о Боже, как бился рассвет
В драгоценную перевязь ниток.
 

«А ветер дул с таким напором…»

 
А ветер дул с таким напором,
Что паутина «Лунный свет»,
Еще цепляя край забора,
В июльский падала рассвет.
 
 
И продолжала серебриться,
Росой высвечивались грани,
И все казалось, что ей снится
Страна несбыточных желаний.
 
 
Она струилась, тихо медля,
И прячущийся в тень паук
Подстерегал живого шмеля,
И дятла отдаленный стук.
 

Калужницы

 
Завтра пойду на опушку,
Там, вдоль болотной низинки,
Из-под земли на просушку
Солнце достанет корзинки.
 
 
Я их давно поджидаю,
Не пропущу это чудо,
Что зарождается в мае
Вроде бы из ниоткуда.
 
 
Завтра, ах нет, не спугни,
Будут, гостей принимая,
Плыть золотые огни
Сквозь красноречие мая.
 

«И покорился Минотавр…»

 
И покорился Минотавр
И, распростершись, лег в снега,
Зеленый, благородный лавр
Оплел железные рога.
 
 
Поплыли синие лампады,
Поймали в чаши желтый свет
И белый мрамор колоннады
Шагнул в распахнутый рассвет.
 
 
Вознесся на холме высоком
Нерукотворный облик храма,
Где в древности, такой далекой,
Жрецы залечивали раны
 
 
Богам, курили фимиам,
Отлично зная, что моленье
Решает судьбы мира там –
Вне доступа их поля зренья.
 

Соловей

 
И на исходе майской ночи,
Где звезд соцветья прямо в очи
Роняет небо, соловей,
Укрывшись в облако ветвей,
Все пел, не зная даже сам,
Как близко к истинным словам
Ступил его волшебный голос,
Прослойка толщиною в волос
Переливалась перламутром,
Из пелены рождалось утро.
 

«Опять, опять ее глаза…»

 
Опять, опять ее глаза
В вечернем небе полыхают –
Великолепная гроза,
И многие о ней вздыхают.
 
 
Вздыхают о ее прохладе
Среди засушливой поры,
Она в таинственном наряде
Все приближается, дары
 
 
Несет, идет неторопливо,
Сверкают чудные глаза.
С небес на землю сходит дива –
Великолепная гроза.
 

Бабочки

 
О, как миниатюрны паруса,
Скользящие в июльском океане,
Под ними и над ними небеса
Такие же, как при царе Приаме.
 
 
Они летят и за прозрачность дня
Цепляют свое хрупкое дыханье
И, мимолетной красотой маня,
Погибельною жаждой обладанья
 
 
Пылают, ах, прошу, не искушайте,
Я в пыльный угол бросила сачок
Нерукотворны, потому сияйте
Вдоль всех небесных и земных дорог.
 

Пастух

 
Может быть, мираж из лунной пыли
Там соткет прозрачного меня,
Но созвездья в небе плыли, плыли,
Полные вселенского огня
 
 
И не принимали во вниманье
Хрупкую тщету земных даров,
Но влекло их странное создание,
У реки пасущее коров,
 
 
И они склонялись ближе, ближе,
Вот уже почти задели ель,
К странной точке золотисто-рыжей,
К музыке чарующей – свирель.
 
 
Несомненно – тонкая тростинка,
Подданная волжских берегов,
Выдувала сотканную дымку –
Образ и подобие богов.
 

«Среди нагромождений снега…»

 
Среди нагромождений снега,
О, восхитительная нега,
Глаза открыли первоцветы,
Ужель не больно им от света
 
 
И от вселенской пустоты,
Ведь то не звезды, а цветы
В беспечной хрупкости убранства
Шагнули в неуют пространства,
 
 
Где двоевластие и смута
Не оставляли и минуты,
Чтоб, вняв призыву красоты,
Полюбоваться на цветы.
 

«Я чувствую, как чуть дыша…»

 
Я чувствую, как чуть дыша,
Уставшая сопротивляться,
На листья распалась душа,
Отправилась в осень скитаться.
 
 
И я без нее по аллее
Зачем-то куда-то иду,
Зловещий закат пламенеет
И ветер в горячке, в бреду
 
 
Порывисто дует навстречу,
И, золотом тихо шурша,
Меня обнимает за плечи
Слетевшая в осень душа.
 

«Туман клубился и Земля…»

 
Туман клубился и Земля,
В предчувствии разлуки
К теплу вселенского огня
Протягивала руки
Ветвей, дорог… Небесных врат
Еще не закрывали,
И долго золото в закат
Обрушивали дали…
 

«Постепенно истончаясь, тая…»

 
Постепенно истончаясь, тая,
Уходила осень золотая.
За воздушность золоченой дымки
Жадные хватались невидимки
 
 
И тащили по углам, по норам
Ветхое дыхание узора,
Чтоб, когда морозно скрипнет дверца,
Спрятать тот комок вблизи у сердца.
 

«По граням августа уже…»

 
По граням августа уже
Бежит осенняя прохлада,
Играет солнечный фужер
С огнем златого листопада.
 
 
Горчат, играют, бродят соки
И уж пригублено вино,
Кустом калины у осоки
Горит карминное пятно.
 
 
Березы, клены у опушки
И вяз у старого плетня,
Склонив тяжелые верхушки,
Все цедят мед в прозрачность дня.
 
 
И в ранний обморок тумана
Ныряет ложечкой звезда
И серебром стучит о грани,
И звон доносится едва,
 
 
Но все же слышен, винодел
Напиток пробует на вкус
И все ворчит: «Не доглядел»,
И дует в золотистый ус.
 

«Противоборство двух сторон…»

 
Противоборство двух сторон
Снег на своей выносит шкуре
И в черных всполохах ворон
Шевелится, космато-бурый.
 
 
Могучий, допотопный зверь –
Трофей весны, ее добыча.
Зима не закрывала дверь,
И, неуклюже в нее тычась,
 
 
Своим огромным, чутким носом
Снег ощущает запах льда,
Вздыхает, горбятся торосы,
И в горле булькает вода.
 
 
Не может уползти с границы,
Не может страх преодолеть,
Ему б сейчас в сугроб зарыться,
Но гонит солнечная плеть.
 
 
Что за трофей – облезла шкура,
Ни блеска в ней, ни серебра,
И зверь и грязный, и понурый
Едва ль дотянет до утра.
 
 
Рычит: «Устойчивость теряю,
Мне шкура старая тесна,
Меняюсь я иль умираю,
Ах, что со мной, ответь, весна».
 

«Струились с неба…»

 
Струились с неба
чудо-занавески
И в водопадности
медлительного блеска,
Сминаясь, расправлялись
плавно складки,
И было замирательно
и сладко
Из отрешенного уюта,
из тепла,
Из панциря
оконного стекла
Бросать поток
задумчивого взгляда
В обрывистую
бездну снегопада.
 

У окна

 
Январское утро, как шар
синий-синий,
Застывший в морозных
узорах,
Закутанный снизу
в пылающий иней,
Поверху открытый
для взоров.
 
 
И с той стороны
тонкий солнечный пальчик
Скользит по сплетению
линий,
Там день, словно
в искры закутанный мальчик,
Рисует свой мир
синий-синий.
 

«Как бесконечна и мудра…»

 
Как бесконечна и мудра
Глаз отрешенных просинь,
Уже давно изобрела
Алхимик тайный – осень
 
 
Тот дивный камень, что зовут
В народе философским,
И вспыхивают там и тут
Нарядом ярким, броским
 
 
Деревья, и меняют цвет
Живые изумруды.
О, осень, расскажи секрет,
Поблескивают груды
 
 
У ног твоих. «Не в этом счастье, –
Доносится в ответ, –
Богата я и все ж несчастней
Меня на свете нет.
 
 
Все это золото не властно
Мне подарить покой,
Меня терзает ежечасно
Тревога…» – «Ах, постой,
 
 
Не исчезай так быстро, осень!
Поведай мне секрет».
Но глаз задумчивая просинь
Вновь произносит: «Нет».
 

«Февраль обозы-развалюхи…»

 
Февраль обозы-развалюхи
Все гонит вдаль по бездорожью,
Ведет сквозь глухомань разрухи,
Оглядываясь осторожно.
 
 
Осели грузно на телегах
Сугробы, рыхло расползлись,
И солнце, наскочив с разбега,
Кричит: «А ну, посторонись!»
 
 
Стремглав шарахнулся возничий
И опрокинул воз в овраг,
А там уже и гомон птичий
Встречает россыпью атак.
 
 
И только под покровом ночи,
Скрипя ободьями колес,
По тонкой наледи непрочной
В дорогу тронулся обоз.
 

«Там, под папирусной бумагой…»

 
Там, под папирусной бумагой
Вдруг истончившейся зимы,
Нисходят тихо, шаг за шагом,
И уж становятся видны
 
 
Закаты, властно проступают,
Подернутые молоком,
Но, вспыхнув, вдруг ослабевают
И оставляют на потом
 
 
Свои могучие разливы,
Гармонию и яркость красок,
Февраль, оттенок неба синий
Сулит восторг закатных плясок.
 

«И где-то там по-прежнему парил…»

 
И где-то там по-прежнему парил,
Храня ключи от рая и от ада,
В божественном сплетении стропил
Земной прообраз древнего Царьграда –
 
 
Небесный город, далеко под ним
Златой опарой купола бродили,
Курился фимиама легкий дым,
Моления сквозь сферы восходили
 
 
К вратам небесным и глядели вниз,
Летая у обрыва, ангелочки,
И, оседлав сапфировый карниз,
Мерцали звезд серебряные точки.
 

«И зелени травы уже довольно…»

 
И зелени травы уже довольно
Для взгляда, утомленного зимой.
Какой простор, как дышится привольно
И хочется воскликнуть: «Боже мой,
Ты не забыл о сирых и убогих,
И чудо, как всегда, поспело в срок»,
И вылез, золотея у дороги
Ветрами разлохмаченный цветок.
 

«…И воздух истончался и гудел…»

 
…И воздух истончался и гудел,
Шмели плели мелодию узора,
И день клонился к западу и рдел,
Как кем-то вдруг оборванная роза.
 

«Алхимик-ветер ворожил…»

 
Алхимик-ветер ворожил,
Крылами бил над чутким полем,
«Сейчас, сегодня, – он решил, –
Должно свершиться» – ожил голем.
 
 
Послушно встал, воздушный, мягкий,
Не чующий ни рук, ни ног,
И, спотыкаясь многократно,
Побрел вдоль пашен и дорог…
 
 
Он шел и иссякал, и таял,
И по следам кружился пух,
А луг, что золотым был в мае,
Дав исполину жизнь, потух.
 

Июль

 
Путем небесным и земным
Оград и колоколен,
Порою превращаясь в дым,
Июль бежал, так волен.
 
 
И из карманов – поиграть,
Беспечный и босой,
Вдруг доставал и ну кидать
Шелк радуги с грозой.
 
 
Вплетались в золото волос
Закаты и рассветы,
Он прижимал к груди и нес
В цветах – охапки света.
 
 
Он ростом доставал до звезд
И потому был виден,
Как божество – из птичьих гнезд,
А так вполне обыден.
 
 
Вцеплялся диким виноградом
В шероховатость стен,
Кружился бабочкой над садом
Он был и тем, и тем…
 
 
Он столько лиц носил и глаз,
Как верный камертон,
Менял и профиль, и анфас,
И все же то был он.
 
 
Я не стремилась увидать
Его во всем величье,
Могли тот облик передать
Одни лишь стаи птичьи.
 
 
А я, как смертный человек,
Лишь край его одежды
Мог созерцать – в открытость век
С доверием к невежде
 
 
Летел цветущий косогор
И блики, блики, блики,
И небо, и сосновый бор
В созвездьях земляники.
 

Ручей

 
Бежит, не покидая ложа,
Звенит серебряною кожей
Живой, изменчивый ручей
И словно множество свечей
Несет, несет, не иссякает
И переливчато сверкает,
И, изменясь за долю мига,
Вновь перелистывает книгу,
О, окажи мне эту честь,
Остановись, позволь прочесть.
В ответ я слышу: «Жизнь – движенье,
Читай в осколках отраженья,
Читай по звездам и цветам,
Я был, я есть, я буду там».
 

«Подкралась незаметно осень…»

 
Подкралась незаметно осень
И спряталась в тени дерев,
Чуть вздрогнули верхушки сосен,
Но август, щеку подперев,
Мечтательно глядел на небо,
Не чуял близости беды
И заплетал в колосья хлеба
Полет еще одной звезды.
 

«Пытаясь удержать свои владенья…»

 
Пытаясь удержать свои владенья,
Закутавшись в линялые лохмотья,
Кружится осень, словно привидение,
Не видя ослепительные хлопья,
Не чуя, как в нее стреляет стужа
И всю ее пронизывает свет,
Не слыша, как фужер хрустальной лужи
Влетает, не разбившимся, в рассвет.
 

«Ливнем исхлестан день…»

 
Ливнем исхлестан день,
Сумерки пляшут в аллеях,
К ночи сгущается Тень,
Словно о чем-то жалея.
 
 
В зеркало полной луны
Нынче и ей не смотреться,
От шелестящей стены
Не отойти, не одеться.
 
 
Не показать красоту
Лиственных кружев и шалей,
Ливень стоит на посту
И прогоняет, и жалит.
 
 
Сжавшись в бесформенность кома,
Тень, как слепая старуха,
Словно в гостях, а не дома,
Ощупью чует – разруха…
 
 
И, растворяясь в ненастье
Долгих осенних ночей,
В сердце баюкает счастье
Тысяч зажженных свечей.
 

Осень

 
Хлопнув золотой, небесной дверью,
Прилетела, с высоты плеча
Опадали солнечные перья,
Словно бы гигантская свеча
Отсветы бросала, но не грела,
И в ее магическом огне
Содрогалось, вздрагивало, тлело
Тело, прилетевшее извне.
 

«Так камешки стучат о камни…»

 
Так камешки стучат о камни
И так распахивают ставни,
Так сыплется из рук песок,
И стебли полые осок
 
 
Шуршат, взлетают паутинки,
И так шероховатость крынки
Вплетается в изгибы трещин
И под напором вод трепещет…
 
 
И все так ненадежно, зыбко,
И так Джоконда и улыбка
Столкнулись на одном холсте
И стали уж совсем не те.
 
 
Мгновения летят, дымятся,
Сплетаются, друг другу снятся,
Схлестнулись золото и просинь,
Вросла корнями в сердце осень.
 

«Разошлись и разгулялись волны…»

 
Разошлись и разгулялись волны,
Размешали мед и киноварь,
К берегу прибило после шторма
Россыпь золотистую – янтарь.
 
 
Бусины, обкатанные морем,
Так высоко зашвырнул прибой,
Гроздья их на счастье иль на горе
На подушке неба голубой
 
 
Вспыхнули янтарным теплым светом
И упали на руки рябин,
Сколько драгоценностей, о лето,
Вынесено морем из глубин.
 

«В предутренней ноябрьской мути…»

 
В предутренней ноябрьской мути
Луна распалась, посмотри,
И стала шариками ртути,
И закатилась в фонари.
 
 
И там осталась переждать
Забывчивость и смуту дня,
Но смогут ли они разжать
Ладони, полные огня,
 
 
И отпустить в морозность ночи
Беглянку, девицу-красу,
Ее серебряные очи
И в звездах черную косу.
 

«И снова вырвалась наружу…»

 
И снова вырвалась наружу
Зазеленевшая листва,
Преодолев забвенье, стужу,
Вновь обратились дерева
К синеющим небесным строчкам,
Устав в кромешной темноте
Петь колыбельную листочкам
О долгой ледяной зиме.
 

«Мы все пассажиры апреля…»

 
Мы все пассажиры апреля,
А транспорта только условно
Закончится эта неделя
Дыханием ветра неровным.
 
 
И следом за талой водой
И дальше, вперед бегут мысли,
Туда, где за снежной грядой
Созвездия мая повисли.
 
 
И я, замерев у окна,
В ладони счастливый билетик
Держу, дышит солнцем весна,
Играют в кораблики дети.