Читать книгу: «Тень под кожей»
Пролог
Место, которого больше нет.
Дождь в этом городе не смывал грязь, а лишь размешивал её, превращая улицы в зеркало, отражающее гнилое нутро мегаполиса. Вера Соболева смотрела на своё отражение в луже у входа в заброшенный пакгауз — уставшая женщина тридцати пяти лет с лёгкой проседью, которую она не красила из принципа. Принципы — это всё, что у неё осталось. Ну, ещё табельный «Грач» в кобуре под мышкой и пачка сигарет, промокших насквозь.
«Идеальная ночь для смерти», — подумала она без всякого пафоса, просто констатируя факт. Объективно, условия неблагоприятные: видимость хреновая, подкрепление далеко, напарник нервничает.
Напарник. Игорь Князев, семь лет в связке. Она прикрывала его на облавах, он отпаивал её кофе после трёх суток без сна. В данную минуту он стоял на два шага позади, и Вера физически ощущала его напряжение, похожее на гул высоковольтного провода. Она списала это на предчувствие. У обоих было чутьё на засады. Но сегодня её знаменитая интуиция дала фатальный сбой. Она искала угрозу в тёмном проёме склада, а не за своей спиной.
— Он внутри? — спросил Игорь, и Вера отметила странную, нетипичную хрипотцу в его голосе. Показалось.
— Судя по следам волочения и запаху формалина, — она кивнула на едва заметный мазок на бетонном откосе, — наш «Кукольник» устроил себе очередную мастерскую. Пошли. И, Игорь... не геройствуй.
Она вошла первой. Потому что всегда входила первой. Запах ударил в нос — тошнотворно-сладкий, химический, с металлическим послевкусием. Формалин, старые опилки и кровь. Много крови. Посреди пустого цеха, залитого аварийным жёлтым светом, стоял стол, а на нём — то, что Вера про себя назвала «экспонатом 7». «Кукольник» был аккуратистом.
— Смотри, — она указала на хирургические инструменты, разложенные в анатомическом порядке. — Левша. Надрез всегда идёт справа налево. И он снова использовал шёлковые нити, а не кетгут. Эстет хренов...
Она говорила это, чтобы сбросить оцепенение, чтобы разозлить себя. Чтобы не видеть перед собой лицо жертвы — молодой девушки, почти ребёнка.
— Значит, левша, — раздался сзади голос Игоря. Уже не хриплый, а какой-то... мёртвый. — Ты всегда была лучшей, Вера. Лучшей ищейкой.
Она начала оборачиваться, но ствол упёрся ей в затылок, чуть ниже затылочного бугра. Холодный, мокрый от дождя. Её собственный дождь, который она принесла на плечах.
— Не дёргайся, — попросил Игорь почти жалобно. — Будет... чисто.
В голове у Веры, как и положено в последние секунды жизни, всё сложилось в единую, кристально ясную картину. Дело не в «Кукле». Дело в прошлогоднем ограблении ювелирного, где исчезли камни на двадцать миллионов. Дело, которое она тогда спустила на тормозах, потому что улики рассыпались. Игорь тогда нервничал. Сильно. А потом у него появилась новая машина. Она не спросила. Потому что доверяла.
— Из-за бабла, Князев? — её голос прозвучал ровно. Даже скучающе. — Серьёзно? Я думала, ты хотя бы из-за красивой бабы. Обидно.
Она не боялась. Она злилась. На себя. За то, что не проверила. За то, что увидела в этом крысёныше друга. За то, что не закончила дело. Только одно дело. Её первое дело в этом городе, четырнадцатилетней давности. Девочка с отрезанными косами. Тогда она дала себе слово, что не успокоится, пока не узнает, кто это сделал. Маленькая девочка в заколках-бабочках. Она так и не узнала её имя.
— Ты просто не умеешь вовремя остановиться, Соболева. Прости.
Курок мягко щёлкнул. Для Веры это был самый громкий звук в её жизни. Даже громче выстрела. А потом мир схлопнулся в одну ослепительно-белую точку боли в затылке.
И наступила Тьма.
Но какая-то... деятельная тьма. В ней не было покоя. В ней был запах. Слабый, приторный запах горького миндаля. Цианид. Кто-то пытается кого-то отравить. И этот кто-то — она.
Глава 1
Леди предлагают не дышать.
Сознание вернулось не вспышкой, а рывком — так выныривают из ледяной воды, хватая ртом воздух. Первое, что зафиксировал мозг Веры Соболевой, — запах. Горький миндаль. Не метафора, не предсмертная галлюцинация, а конкретное химическое соединение, синильная кислота, блокирующая клеточное дыхание.
Второе: её губы плотно сжаты, а между ними и дёснами — вкус маслянистой, чуть сладковатой жидкости на корне языка. Она не успела её проглотить. Кто-то влил отраву в рот жертве, пока та была без сознания, и ждал, когда сработает глотательный рефлекс. Дилетанты.
Третье: тело не её. Абсолютно чужое, словно она натянула на себя тесный костюм из плоти, который жмёт в плечах и груди. Более слабое, более лёгкое. И в этом теле — волна ужаса, принадлежащая не ей. Чужой, липкий страх, оставленный предыдущей хозяйкой, как записка в пустом доме.
Тело среагировало раньше разума. Анализ угрозы: прямое отравление. Действие: не глотать.
Она резко, судорожно выдохнула через нос, позволив жидкости вытечь из уголка рта на подушку, и тут же перекатилась на бок, имитируя предсмертный спазм. Из горла вырвался сдавленный, булькающий хрип. Браво, Соболева, ты бы и «Оскар» взяла, если бы не лёгкий тремор пальцев, которыми ты пыталась нащупать табельное оружие там, где его никогда не было.
В комнате кто-то был.
— Кажется, подействовало, — прошелестел женский голос, молодой и неожиданно спокойный. Голос человека, который смотрит, как давят таракана.
— Погоди, ещё дёргается. Мерзость какая, — вторил ему второй, более высокий и капризный. — Надо было просто подушкой. Папа бы ничего не узнал.
— И оставить следы? Ты глупа, Клементина. У госпожи Ирвинг слабое сердце. Все знают, что у неё слабое сердце. И внезапный припадок... это так трагично.
«Клементина» и «госпожа Ирвинг». Информация не складывалась. Вера знала всех Клементин в своём окружении — ни одной. И уж точно никто не называл её «госпожой Ирвинг».
Она затихла, выровняв дыхание до почти неразличимого. Глаза закрыты, поза безвольная. Жертва умерла, убийцы должны уйти.
Юбки зашуршали. Шаги — двое — удалились к двери. Скрип петель. Щелчок замка. Тишина.
Вера пролежала без движения ещё сто восемьдесят секунд. Ровно три минуты. Контрольное время, чтобы убедиться: убийца не вернулся за забытой уликой.
На сто восемьдесят первой секунде она открыла глаза.
Тяжёлый балдахин кровати из тёмно-синего бархата. Резные столбики, инкрустированные перламутром. Тусклый свет газового рожка на стене — с характерным шипением и лёгким запахом гари. Изысканная клетка. Дорогая и душная.
Вера села. Движение отозвалось слабостью в конечностях и странным, ноющим ощущением в левом предплечье. Она оттянула манжету. Кожа была бледная, почти прозрачная, с голубой сеткой вен. На внутренней стороне запястья проступал рисунок. Не татуировка — шрам. Тонкий, серебристый, он складывался в сложный геометрический узор, похожий на стилизованный глаз в центре паутины. Он словно пророс изнутри. Живой и чужеродный.
— Мать твою, — прошептала Вера. Не от страха. От усталости.
Она спустила ноги с кровати. Пол оказался ледяным, мраморным, устланным вытертым ковром. На туалетном столике — серебряное зеркало. Вера подошла к нему, цепляясь за мебель, как пьяный матрос за поручни. Из зеркала на неё смотрело лицо незнакомки. Хрупкая, болезненно-бледная девушка, почти девочка, с копной тёмных, спутанных волос и огромными серыми глазами. Но взгляд... Взгляд был её собственный. Тяжёлый, колючий, оценивающий. Взгляд человека, который видел слишком много смертей, чтобы бояться собственного отражения.
— Агата Ирвинг, — произнесла она вслух, пробуя имя на вкус. — Что ж, Агата. Похоже, тебя убили. И, боюсь, это только начало.
Рядом с зеркалом, аккуратно прислонённая к шкатулке с драгоценностями, лежала небольшая книжица в потёртом кожаном переплёте. Замок сорван. Дневник. Настоящая Агата явно хотела, чтобы его нашли. Или наоборот, прятала до последнего. Вера взяла книжицу, взвесила в руке. Пыль. Пыль и отчаяние.
В этот момент стук сердца в ушах сменился другим стуком — размеренным и уверенным. Троекратный удар трости в дверь. Не просьба. Приказ.
— Леди Агата, — раздался низкий, хорошо поставленный мужской голос. Бархат, подёрнутый инеем. — Я знаю, что вы не спите. Ваше сердце бьётся слишком громко. Откройте.
Вера замерла, сжимая дневник. В её прошлой жизни этот голос заставил бы её потянуться за пистолетом. В этой — за неимением оружия заставил холодно улыбнуться. «Жених» пришёл проверить, почему «любимая невеста» не умерла по расписанию. Что ж, давай знакомиться, дорогой. У меня как раз образовалось окно в графике для допроса с пристрастием.
Глава 2
В которой леди осматривает место преступления, а джентльмен опаздывает на похороны.
Троекратный стук повторился. На этот раз трость ударила не в дверь, а в пол — судя по звуку, уже по эту сторону порога. Замок, который сёстры-отравительницы так заботливо защёлкнули, открылся беззвучно. Магия. Больше нечем объяснить этот фокус.
Вера метнулась обратно к кровати быстрее, чем успела осознать движение. Тело Агаты было слабым, но лёгким, и инерция сыграла ей на руку. Она нырнула под одеяло, одним слитным движением вытерла рот — на белой коже остался маслянистый след с горьким запахом — и закрыла глаза. Дыхание: поверхностное, с лёгкой хрипотцой. Лицо: безвольное. Поза: жертва, а не следователь.
— Леди Агата, я не расположен к играм.
Голос приблизился. Тяжёлые шаги, уверенная поступь человека, который привык, что перед ним расступаются. Запах озона и сандалового дерева поплыл по комнате, перебивая вонь газа и кислый душок страха, пропитавший подушку.
Вера приоткрыла рот — ровно настолько, чтобы он увидел струйку слюны с остатками яда на подбородке. И замерла.
Мужчина остановился у изножья кровати. Она слышала его дыхание — ровное, глубокое. Он не торопился. Разглядывал её. Пусть разглядывает.
Пауза затянулась на пять секунд. Десять.
— Забавно, — произнёс он наконец. В голосе не было ни капли тревоги или скорби. Скорее, лёгкое любопытство. — Пульс у вас частит, как у загнанного кролика, дыхание вы держите на счёт «четыре», а ресницы подрагивают, когда я говорю слово «игры». Вы не без сознания, леди Агата. Вы в сознании и чертовски испуганы.
Он помолчал и добавил тоном ниже:
— Но не меня. Это любопытно. Вас отравили цианистым экстрактом горького миндаля, а вы боитесь не меня. Кого же? Своих сестёр? Или того, что я узнаю, что вы живы?
Вера открыла глаза.
Медленно, без резких движений, словно только что проснулась. Она позволила себе эту маленькую театральную паузу, чтобы оценить противника.
Он стоял в трёх футах от кровати, опираясь на трость чёрного дерева с набалдашником в виде серебряной головы гончей. Высокий, широкоплечий, в безупречном сюртуке цвета воронова крыла. Лицо — из тех, что следователи называют «социально опасным»: слишком правильные черты, слишком выразительные глаза цвета тёмного янтаря, слишком много ума во взгляде. Чуть за тридцать. Дорогие перстни на пальцах — не украшения, а инструменты. Маг-дознаватель. Она узнала этот тип с первого взгляда. В её мире они носили прокурорские значки, а здесь — шёлковые галстуки и боевые артефакты. Суть одна: убеждён, что умнее всех в комнате.
И, судя по досье, которое Вера мысленно на него заводила прямо сейчас, он не ошибался.
— Лорд... ? — её голос прозвучал хрипло и слабо. Не притворство — последствия яда. — Простите, я... мне трудно вспоминать имена.
— Рейнольд Арманд Блэквуд, — представился он с лёгким поклоном, в котором было больше иронии, чем почтения. — Маг-дознаватель Четвёртого департамента Короны. И, по досадному стечению обстоятельств, ваш жених. Хотя, судя по тому, что вы не помните моего имени, наши отношения были скорее формальностью. Что ж, тем проще.
Он шагнул ближе, и Вера инстинктивно напряглась. Рейнольд это заметил. Разумеется, заметил.
— Вы позволите? — он указал тростью на подушку. — Хочу взглянуть на вещественные доказательства.
Не дожидаясь ответа, он подцепил наволочку кончиком трости и поднёс к свету. Маслянистое пятно отливало радужной плёнкой. Рейнольд принюхался — без брезгливости, с деловитостью эксперта.
— Экстракт косточек горького миндаля, дистиллированный с добавлением масла чёрного паслёна. Дёшево, сердито и почти безвкусно, если разбавить сладким вином. Вас поили из бокала?
— Из ложки, — прохрипела Вера. — Пока я была без сознания. Влили в рот и ждали, пока проглочу.
— Варварство, — прокомментировал Рейнольд. — Даже убивать аристократов надо с соблюдением этикета. Хотя бы яд из хрустального флакона, а не из кухонной мензурки.
Вера села на кровати, опираясь на подушку. Голова кружилась, но мозг уже работал в привычном режиме — холодно, отстранённо, перебирая улики.
« Так, Соболева. Ты вселилась в тело затворницы-аристократки, которую ненавидят сёстры до такой степени, что травят цианидом прямо в постели. У тебя на руке магический шрам. Твой жених — маг-дознаватель с манерами Шерлока Холмса и харизмой гоблина-кредитора. И он только что по запаху определил состав яда. Либо ты в раю для криминалистов, либо в аду. В любом случае — не время раскисать. Ты — труп, который не умер. Это даёт фору.»
— Вы на редкость спокойны для женщины, которую только что пытались убить, — заметил Рейнольд, присаживаясь на край стула. — Это наводит на определённые размышления.
— Например?
— Например, вы знали, что покушение готовится. Или, — он чуть прищурился, — вы не совсем та леди Агата Ирвинг, которую я имел сомнительное удовольствие знать последние полгода.
«Бинго. Пять минут знакомства, а он уже подобрался к истине».
— Вы невероятно догадливы, лорд Блэквуд, — Вера выдавила слабую улыбку. — Я действительно не совсем та Агата, которую вы знали. Та Агата умерла бы двадцать минут назад, если бы не мой дурацкий рефлекс — не глотать незнакомые жидкости. Этому учат в... — она осеклась. — В монастырском пансионе. Строгие монахини.
Рейнольд чуть склонил голову набок.
— В монастырском пансионе Святой Гертруды? Я наводил справки. Вы там никогда не учились. Ваше образование ограничилось домашними гувернантками и двумя месяцами в частной школе, откуда вас выгнали за «неподобающее поведение». Без уточнений.
«Выгнали из школы? Ай да Агата. А ты была не такой серой мышкой, какой тебя хотели выставить сёстры».
— Моё неподобающее поведение, — Вера спустила ноги с кровати, — в данный момент заключается в том, что я до сих пор жива. И, поскольку вы всё равно уже здесь, лорд Блэквуд, предлагаю небольшое соглашение.
— Соглашение? — его бровь изогнулась. — С женщиной, которую я должен был бы сейчас оплакивать?
— Вы — маг-дознаватель. Я — жертва покушения, которая готова дать показания. Мои сёстры только что пытались меня убить. У меня есть улики, — она кивнула на подушку, — есть показания — я слышала их голоса. И есть мотив. Всё, что требуется от вас, — начать официальное расследование. Остальное я сделаю сама.
Рейнольд посмотрел на неё долгим, изучающим взглядом. Потом перевёл взгляд на подушку. Потом снова на неё.
— «Остальное сделаю сама», — повторил он задумчиво. — Любопытная формулировка. Что именно вы намерены делать, леди Агата?
— Задавать вопросы. Сопоставлять факты. Искать несостыковки в показаниях. Этому... — она на секунду запнулась, подбирая слова, — этому меня научил один человек. Очень давно. И, поверьте, я неплохо в этом разбираюсь.
Рейнольд прищурился. Он явно почуял недосказанность, но не стал давить — пока.
— Что ж. Допустим. Я начну расследование. Но при одном условии: вы не будете лезть в это дело самостоятельно. Никаких допросов, никаких обысков. Если вам что-то станет известно — вы сообщаете мне. Немедленно.
— Договорились, — соврала Вера, не моргнув...
Она уже знала, что нарушит это условие в ближайшие сутки. Потому что где-то в этом доме — или за его пределами — был кто-то, кто знал, почему душа Веры Соболевой оказалась в теле Агаты Ирвинг. И дневник с сорванным замком наверняка содержал первую зацепку.
Рейнольд направился к двери, но остановился на пороге. Его силуэт казался вырезанным из чёрной бумаги на фоне тускло освещённого коридора.
— И ещё одно, леди Агата.
Вера напряглась.
— Я не знаю, что с вами произошло, — произнёс он, не оборачиваясь. — Но женщина, которая после отравления цианидом способна вести переговоры о совместном расследовании, — либо сумасшедшая, либо профессионал. А ещё... — он помедлил, — Агата Ирвинг, которую я знал, в подобной ситуации упала бы в обморок от одного слова «дознаватель». Вы же смотрите на меня как на досадную помеху в вашем собственном плане. Это интригует.
Он обернулся лишь наполовину — Вера увидела только резную линию скулы и тлеющий в полумраке огонёк в зрачке.
— Я буду за вами присматривать. И я обязательно выясню, в чём тут дело.
Дверь закрылась. Вера выдохнула и опустилась обратно на кровать.
«Ну что ж, Соболева. Поздравляю. Ты только что обзавелась магическим женихом-дознавателем, который подозревает, что ты — самозванка, и сестричками-отравительницами, которые попробуют снова. В твоём мире такое называли "конфликтом интересов". Здесь это, кажется, называют "средой"».
Она потянулась за дневником.
Пора было узнать, кем на самом деле была настоящая Агата Ирвинг. И почему кому-то так понадобилась её смерть, что для этого убили сначала женщину в другом мире.
Глава 3
В которой дневник рассказывает больше, чем следовало бы, а завтрак подают с мышьяком.
Вера осталась одна. Тишина в комнате была не пустой — она была наполненной. Такой тишиной, какая бывает на месте преступления, когда все улики уже собраны, но картина ещё не сложилась. Шипение газового рожка, мерное тиканье часов где-то в глубине дома, собственное дыхание — всё это звучало слишком громко, как будто сам дом прислушивался к ней.
Она поднесла дневник ближе к свету. Потёртый кожаный переплёт, уголки стёрты до картона, на корешке — едва заметные буквы, вытесненные золотом: «А. И. Личные записи. Посторонним не читать». Замок был сорван. Не взломан аккуратно — именно сорван, с мясом, вместе с кусочком кожи. Тот, кто это сделал, либо очень торопился, либо был в ярости. Либо и то и другое.
«Итак, покойная хозяйка вела дневник. Кто-то его нашёл, прочитал и, судя по сорванному замку, был не в восторге от содержания. Вопрос первый: что такого знала Агата, что её сначала затравили до полусмерти, а потом добили цианидом? Вопрос второй: где этот "кто-то" сейчас и не стоит ли он у меня за спиной?»
Она обернулась через плечо — привычка, от которой не избавиться. Комната была пуста.
Первый десяток страниц был вырван. С неровными краями и клочками бумаги, застрявшими в переплёте. Тот же почерк: торопливый, злой. Уничтожали информацию. Значит, информация была ценной.
«Заметают следы. Дилетанты. Настоящий профессионал сжёг бы дневник целиком. Оставили улику. Спасибо, дорогие убийцы, вы очень облегчаете мне работу».
Сохранившиеся записи начинались примерно с середины. Почерк — мелкий, убористый, с наклоном влево. Так пишут люди скрытные, привыкшие прятать мысли даже от бумаги.
«Они снова приходили. Клементина сказала, что моё платье к балу — „оскорбление вкуса и рода. Отец промолчал. Он всегда молчит. Я думаю, он боится. Но кого? Не меня же. Я никто в этом доме. Призрак, который ещё не умер».
«Мило. Семейные посиделки в стиле "кто больше унизит Агату". Клементина, ты у меня в списке. Прямо под графой "отравительницы"».
«Сегодня я видела ЕГО. Он проезжал мимо в открытом экипаже. Наши взгляды встретились на секунду, но я почувствовала, как запястье обожгло болью. Знак реагирует на него. Почему? Я столько раз спрашивала об этом у зеркала, но Знак молчит. Он всегда молчит, когда нужен ответ».
Вера машинально потёрла левое запястье. Под рукавом едва заметно потеплело.
«Знак с большой буквы. И он реагирует на "ЕГО". Кто этот загадочный "ОН"? Жених? Рейнольд? Или кто-то ещё, кого ты боялась назвать по имени даже в дневнике?»
«Отец сказал, что скоро всё изменится. Он смотрел на меня странно — как смотрят на вещь, которую собираются продать. Или подарить. Я слышала обрывки разговора. „Сосуд, — сказал он. „Сосуд должен быть готов. Я не понимаю. Я не хочу понимать. Я хочу исчезнуть».
«Сосуд. Ключевое слово. Твой папенька говорил о тебе как о контейнере. Для чего? Для магии? Для души? Для моей души? Вопросов всё больше. Продолжай, дорогая, ты отлично справляешься с созданием интриги».
Следующие страницы — схемы. Дрожащие рисунки: круг, вписанный в треугольник, внутри — стилизованный глаз, точь-в-точь как на запястье. Вокруг — пометки на латыни.
«Я пыталась повторить то, что видела в книге Рейнольда. Он забыл её в библиотеке. Книга старая, страницы пахнут плесенью и кровью. Там говорилось о Переносе. О том, что душа — не иголка в стогу сена, её можно найти, приманить, запереть. Но для этого нужен Якорь. И Сосуд. Я — Сосуд? Или Якорь? Не понимаю. Но Знак горит каждый раз, когда я думаю об этом».
Вера отложила дневник.
«Так-так. Настоящая Агата тайком читала запрещённые книги жениха. Знала о ритуале Переноса душ. Подозревала, что является "Сосудом" или "Якорем". И, судя по тому, что я сейчас в её теле, была чертовски права. Вопрос: она сама участвовала в ритуале или стала жертвой? И кто дёргает за ниточки — папенька, Рейнольд или таинственный "ОН"?»
В дверь постучали — тихо, почти робко.
— Леди Агата? — женский голос, пожилой, с дребезжащими нотками. — Вы... вы проснулись? Я принесла завтрак.
Вера захлопнула дневник и сунула его под подушку.
— Войдите.
В щель протиснулась сухонькая старушка в сером чепце и накрахмаленном переднике. В руках — поднос с фарфором и серебром. Запахло овсянкой и свежей выпечкой. Желудок предательски заурчал.
— Миссис... — Вера запнулась. — Простите, я сегодня немного не в себе.
— Гримшоу, миледи, — старушка поставила поднос и всплеснула руками. — Батюшки, да на вас лица нет! Вы белая как полотно! Я говорила его сиятельству, что вас нельзя оставлять одну, а он — «не выдумывай, старая, девочка просто ленится». Вот и доленился! Чуть не потерял дочь!
«Миссис Гримшоу, вы — мой любимый персонаж. Пожалуйста, оставайтесь в этом доме как можно дольше».
— Со мной всё в порядке. Просто... плохо спала.
— Плохо спала? — старушка всплеснула руками так, что чепец съехал набок. — Да вы же кричали ночью! Я слышала! А эти две змеюки, — она мотнула головой, — заперлись у себя и делали вид, что ничего не происходит. Я хотела к вам зайти, но Клементина сказала, что вы не велели беспокоить. Врала, поди, как всегда.
— Вы очень добры, миссис Гримшоу. А скажите... я немного путаюсь в событиях. Болезнь. Не могли бы вы напомнить, кто приходил ко мне вчера вечером? Кроме сестёр?
Старушка нахмурилась.
— Вчера вечером? Почти никого. Его сиятельство уехали в город, вернулись за полночь. Сёстры весь вечер шептались в малой гостиной. А потом... — она запнулась. — Потом приехал лорд Блэквуд. Но не к вам, миледи. К его сиятельству. У них был разговор в кабинете. Долгий. И громкий. А он никогда не повышает голос.
«Рейнольд был здесь вчера. Разговаривал с отцом. На повышенных тонах. И в ту же ночь Агату пытались отравить. Совпадение? Я в совпадения не верю».
— Спасибо, миссис Гримшоу. Вы мне очень помогли.
— Кушайте, кушайте. Овсянка на миндальном молоке, как вы любите. И булочка с корицей. Я сама пекла.
Вера уже поднесла ложку ко рту, когда сработал инстинкт. Запах. Миндальное молоко. Горький миндаль.
«Миндальное молоко. После отравления цианидом. Либо у местной кухни очень своеобразное чувство юмора, либо кое-кто решил добить то, что не доделал ночью».
Она замерла.
— Миссис Гримшоу, кто готовил завтрак?
— Как обычно, кухарка, миссис Тэтчер. А что?
— А кто наливал молоко в кувшин?
Старушка растерянно заморгала.
— Я сама. Но молоко уже стояло на кухне. Его принесла Офелия. Сказала, что вы просили именно миндальное, что у вас от обычного несварение. А что не так, миледи?
...Вера аккуратно поставила ложку обратно на поднос.
— Миссис Гримшоу, я передумала насчёт завтрака. Давайте сделаем так: булочку я, пожалуй, съем — она пахнет только корицей. А овсянку... — она на секунду задумалась, — овсянку оставьте здесь. Я съем ее позже. И вот что...
Она подалась вперёд и заговорила тише:
— Мне понадобится ваша помощь. Вы не могли бы принести мне живую мышь? Или птицу? Что-нибудь мелкое и живое. А заодно — чистую миску и ложку. Будем ставить эксперимент.
Глаза старушки округлились.
— Мышь? Живую? Господи Иисусе, миледи, зачем вам?
— Хочу проверить кое-что, — Вера улыбнулась почти нормальной, почти человеческой улыбкой. — И, миссис Гримшоу... никому ни слова. Особенно Клементине и Офелии.
Миссис Гримшоу перекрестилась и попятилась к двери, бормоча что-то про «бедную девочку, совсем головой тронулась после хвори». Но поднос она не забрала. И это было главное.
Когда дверь закрылась, Вера снова достала дневник, бросив быстрый взгляд на злополучную овсянку.
«Офелия. Вторая сестра. Та, что "серая мышь". Действует исподтишка. Принесла миндальное молоко. Никогда раньше не проявляла инициативы. Что ж, как только миссис Гримшоу раздобудет мне лабораторную мышь, мы проверим, насколько ты заботливая сестра. А пока — сиди тихо и думай, что я ничего не заметила».
Она пролистнула ближе к концу. Записи становились всё более сумбурными.
«Сегодня я видела сон. Даже не сон — видЕние. Женщина. Не из нашего мира. Она шла по грязной улице, а вокруг горели огни, но не магические — другие, яркие, как маленькие солнца. На ней была странная одежда, мужская почти. И в руке она держала оружие. Она кого-то искала. И в её глазах было столько жизни. Я проснулась и заплакала. Я хочу такую жизнь. Я хочу быть ею. Может быть, однажды...»
Вера замерла. Перечитала. И ещё раз.
«Агата видела меня. До того, как я умерла. Она хотела быть мной. Это магия? Пророчество? Или Знак — не просто рисунок, а канал связи между мирами?»
В дверь снова постучали. На этот раз стук был другой — резкий, отрывистый, деловой.
— Леди Агата! — голос Клементины, капризный и надменный. — Отец вернулся. Он хочет видеть вас в кабинете. Немедленно.
Вера захлопнула дневник и сунула его под матрас.
— Минуту, сестрица. Дай хотя бы одеться. Не выходить же мне в сорочке.
— О, так ты у нас ещё и скромница? — донеслось из-за двери с издёвкой. — А я думала, ты уже и забыла, как шнурки на платье завязывают, учитывая, сколько времени ты провалялась в постели. Поторопись. Отец ждать не любит.
Вера распахнула гардероб. Выбор был небогат: Агата, судя по всему, носила исключительно серое, тёмно-синее и глухо-чёрное. Никаких рюшей, никаких оборок — только строгие, почти монашеские платья, явно перешитые из старых нарядов сестёр. Она выбрала самое простое — тёмно-синее, с глухим воротом и длинными рукавами, которые кстати закрывали запястье со Знаком. Застёгивалось оно спереди, что было плюсом: меньше шансов запутаться в непривычных крючках и не выдать своего инопланетного происхождения раньше времени.
Кое-как справившись с застёжками и наспех пригладив волосы, она накинула шаль — для полноты образа болезной затворницы — и открыла дверь.
Клементина стояла в коридоре, всем своим видом выражая крайнюю степень раздражения. Высокая блондинка с надменным лицом и губами, сложенными в вечную гримасу брезгливости. Дорогое платье, жемчуг в три ряда, причёска — произведение искусства. Рядом с ней Вера в скромном тёмном платье выглядела бедной родственницей. Что ж, это играло на руку.
— Наконец-то, — процедила Клементина, окидывая её оценивающим взглядом. — Могла бы выбрать что-нибудь поприличнее. Хотя... — она скривилась в усмешке, — это, видимо, и есть твоё «поприличнее». Ладно, идём. Отец в бешенстве. Лорд Блэквуд уже у него. И... — она запнулась, и в её глазах мелькнуло что-то похожее на страх. — И ещё один гость. Я его не знаю. Но он... странный.
— Странный? — переспросила Вера невинным голосом. — В каком смысле?
— В таком, — отрезала Клементина. — Сама увидишь. Только не вздумай опозорить семью. Хотя, — она скривилась в усмешке, — после твоих вечных обмороков и истерик нас уже ничем не удивишь
Она развернулась и пошла по коридору, цокая каблуками по мраморному полу. Вера двинулась следом, старательно ступая тихо и неуверенно — образ болезной затворницы требовал деталей.
Коридор был длинным, с высокими окнами, забранными витражными стёклами. Солнце, пробиваясь сквозь цветные осколки, бросало на пол красные и синие пятна, отчего мрамор казался залитым кровью и чернилами. У лестницы Клементина на мгновение придержала шаг, бросила на Веру быстрый взгляд через плечо — не тревожный, а оценивающий, словно прикидывала, насколько убедительно сестра выглядит в роли больной.
«Оцениваешь, дорогая? Правильно. Я бы на твоём месте тоже оценивала. Потому что ты понятия не имеешь, с кем имеешь дело. И тот таинственный гость, о котором ты упомянула, — он тоже не знает. А это, Клементина, называется тактическим преимуществом».
Они спустились по широкой лестнице в холл. Здесь пахло воском и старым деревом. В углу, у подножия лестницы, стояли высокие напольные часы с бронзовым маятником, который мерно отсчитывал секунды — размеренно, неумолимо, как капли яда, падающие в бокал.
«Итак, расклад на сегодня: сестрица Офелия травит меня миндальным молоком, Клементина изображает заботливую родственницу, жених допрашивает как подозреваемую, отец называет сосудом, а теперь ещё и таинственный незнакомец в кабинете. И всё это до обеда. Да у вас тут не особняк, а филиал Скотленд-Ярда с элементами дурдома».
Они миновали галерею с портретами предков — хмурые мужчины в париках и надменные дамы в кружевах смотрели на Веру с немым укором. Фамильное сходство с Агатой прослеживалось: тот же разрез глаз, та же бледная кожа. Но выражение лиц было совсем другим — холодным, властным, без тени той затравленной нежности, что сквозила в дневниковых записях настоящей Агаты.
У двери кабинета Клементина остановилась.
— Я не знаю, что ты задумала. Но если ты расскажешь отцу о... ну, ты понимаешь... я скажу, что ты лжёшь. И он поверит мне. Он всегда верит мне.
«Угроза свидетеля до того, как преступление раскрыто. Классика. Ты только что призналась, что тебе есть что скрывать».
— Я ничего не скажу, — тихо ответила Вера. — Я вообще ничего не помню о прошлой ночи. Наверное, сердце.
Клементина поджала губы, резко выдохнула и распахнула дверь, входя внутрь. Вера последовала за ней, на полшага сзади.
Кабинет оказался именно таким, каким она его представляла: мрачным, обшитым тёмным деревом, с книжными шкафами до потолка и массивным письменным столом. В камине горел огонь — слишком жарко для раннего утра.
В кресле у камина сидел лорд Ирвинг — сухощавый, с резкими чертами лица и седыми висками. При виде Веры он нахмурился — не тревожно, а скорее раздражённо. Рядом, опираясь на трость, стоял Рейнольд. Он бросил на Веру быстрый взгляд: «Вы вовремя, и это хорошо».
А у окна, спиной к вошедшим, стоял третий. Высокий, в длинном дорожном плаще. От него веяло чем-то чужим. Когда дверь открылась, он обернулся.
И Вера почувствовала, как Знак на левом запястье вспыхнул болью. Не острой — ноющей, глубокой, словно кто-то провёл раскалённой иглой по шраму изнутри.
Лицо гостя было обычным. Лет сорока, лёгкая небритость, усталые складки у рта. Но когда он посмотрел на Веру — прямо на неё, в упор, — она готова была поклясться, что он видит не Агату. Он видит «её».
— Агата, — резко произнёс лорд Ирвинг, поднимаясь. — Почему ты не в постели? Тебе нельзя вставать. Клементина, я же просил передать, чтобы она не вставала!
— Я передала, отец, — Клементина состроила невинное лицо. — Но Агата настояла. Ты же знаешь, какая она упрямая.
«Вот же актриса. Ты сама притащила меня сюда, а теперь выставляешь так, будто я вломилась без спроса. Впрочем, спасибо. Теперь я знаю: мой приход не был согласован с отцом. Ты действовала самостоятельно. По чьей указке?»
— Я в порядке, отец, — слабым голосом произнесла Вера. — Правда. Просто... немного слабость.
— Вот и иди отдыхай, — лорд Ирвинг махнул рукой. — У нас серьёзный разговор. Не для твоих нервов.
— Я бы предпочёл, чтобы леди Агата осталась, — произнёс Фальк негромко, но все мгновенно замолчали.
Ирвинг замер с приоткрытым ртом.
— Но... это семейное дело, господин Фальк. Моя дочь больна...
— Ваша дочь, — перебил Фальк, — является ключевым свидетелем в деле, которое я расследую по личному поручению Короны. Её болезнь и события прошлой ночи имеют к этому делу прямое отношение. Прошу вас, леди Агата, — он указал на свободный стул, — присядьте.
Вера поймала взгляд Рейнольда. Тот едва заметно кивнул.
Она села на краешек стула. Клементина осталась у двери — не уходила, но и не вмешивалась. Слишком тихая. Слишком внимательная, как человек, который ждёт развязки
Лорд Ирвинг откашлялся.
— Итак. Причина, по которой...
— Простите, что перебиваю, — снова заговорил Фальк. — Прежде чем мы перейдём к основной теме, я хотел бы задать леди Агате один вопрос.
Он шагнул ближе. Знак на запястье Веры запульсировал чаще.
— Вы верите в переселение душ, леди Агата?
Тишина. Клементина у двери перестала дышать.
Вера подняла глаза.
«Это провокация. Либо он знает. Либо участвовал в ритуале. Врать бессмысленно. Говорить правду — самоубийство. Балансируй».
— Я верю в факты, господин Фальк, — ответила она ровно. — А факты говорят, что люди иногда... меняются. Иногда настолько, что кажутся сами себе чужими. Но я не думаю, что это повод для мистических теорий. Возможно, просто плохое самочувствие.
Фальк посмотрел на неё долгим взглядом. Потом улыбнулся — с оттенком одобрения.
— Отличный ответ. Именно такого я и ждал.
— Может быть, — раздался голос Рейнольда от камина, — мы всё-таки перейдём к делу? Леди Агата не в том состоянии, чтобы участвовать в философских диспутах.
— Напротив, — Фальк покачал головой. — Леди Агата в том самом состоянии, в каком нужно. Иначе бы мы здесь не собрались.
Он обвёл взглядом присутствующих.
— В городе произошло убийство. Третье за последний месяц. Почерк тот же. Жертва — женщина, аристократка. На теле — ритуальные знаки. И, что самое интересное... — пауза, — на месте преступления найден след магии такого рода, какого в нашем мире не регистрировали уже триста лет. Магия Переноса.
Вера почувствовала, как холодеют кончики пальцев.
— И какое отношение это имеет к моей дочери? — резко спросил лорд Ирвинг.
— Прямое, — ответил Фальк, глядя на Веру. — След магии Переноса ведёт в этот дом. И обрывается в спальне вашей дочери. Точнее — на её подушке.
Рейнольд выругался сквозь зубы.
— Это невозможно, — произнёс он.
— Я был в этом доме прошлой ночью, — произнёс Рейнольд жёстко. — И сегодня утром — в спальне леди Агаты. Я бы почувствовал магический след такого уровня. А там была только вонь цианида и ничего больше.
— Вы были в кабинете его сиятельства, когда след активировали, — возразил Фальк. — Ваш разговор закончился, вы покинули поместье, и только после этого — ближе к двум часам ночи — был проведён ритуал. Убийца знал, что вы здесь, и дождался вашего ухода. А утром... — он сделал паузу, — утром след уже был потушен. Профессионально, чисто, без остаточных эманаций. Я обнаружил его только потому, что искал целенаправленно, с артефактом. Вы же были сосредоточены на яде и на том, что ваша невеста чудом осталась жива. Немудрено, что вы пропустили.
Рейнольд побледнел.
— Кто-то знал, что я приеду, — произнёс он медленно. — Знал, когда я уеду. Знал, сколько у него времени. И знал, как замаскировать след, чтобы я не почувствовал его утром.
— Именно, — кивнул Фальк. — А теперь, леди Агата, — он перевёл взгляд на Веру, — ответьте мне: вы помните хоть что-нибудь? Хоть обрывок? Хоть тень?
— Это абсурд, — подал голос лорд Ирвинг. — Моя дочь — больная девушка, она не могла участвовать ни в каком ритуале!
— Ваша дочь, — Фальк говорил всё так же спокойно, — была отравлена этой ночью цианистым экстрактом. Доза — смертельная. И однако, она сидит перед нами. Живая. И рассуждает о фактах. Вы не находите это любопытным?
Ирвинг побледнел.
— Я не знал... Клементина! — он резко обернулся. — Что здесь происходит? Что вам известно?
— Ничего, отец! — Клементина всплеснула руками. — Если Агату пытались отравить, то это её собственные фантазии! Ты же знаешь, она вечно всё выдумывает!
Вера слушала, не вмешиваясь. Она наблюдала. За Ирвингом — его страх был настоящим, но направлен на Фалька. За Клементиной — она лгала профессионально. За Рейнольдом — он молчал, но пальцы побелели на набалдашнике. За Фальком — который стоял в центре бури, спокойный, как глаз урагана.
«Фальк знает. Он знает о яде. О ритуале. О том, что я — не Агата. Но он не обвиняет. Он защищает? Или использует? Пока не ясно. Но он приехал не для того, чтобы арестовать убийцу. Он приехал, потому что ждал меня».
— Господа, — Вера поднялась. На этот раз без напускной слабости. — Я благодарна за заботу о моём здоровье и репутации. Но, кажется, все здесь знают больше, чем говорят. Поэтому предлагаю следующее: лорд Блэквуд займётся расследованием покушения на мою жизнь. Господин Фальк продолжит расследование убийств. А я пока что останусь жива. Если никто не возражает.
Рейнольд коротко улыбнулся.
— Я не возражаю.
Фальк чуть склонил голову.
— Я тоже. Более того, я настаиваю на том, чтобы леди Агата находилась под защитой лорда Блэквуда. Круглосуточно.
— Это неслыханно! — взвилась Клементина. — Она не замужем! Её репутация...
— Её репутация, — перебил Рейнольд ледяным тоном, — пострадает значительно меньше, чем её здоровье, если мы оставим её без присмотра. Или вы предпочитаете, чтобы следующая попытка оказалась удачной?
Клементина захлопнула рот.
Лорд Ирвинг сидел, опустив голову. Вид у него был сломленный.
— Хорошо, — произнёс он. — Пусть будет так. Агата, иди к себе. Лорд Блэквуд... делайте то, что считаете нужным.
Вера направилась к двери. Проходя мимо Рейнольда, она на мгновение задержалась.
— Я хочу видеть материалы по трём убийствам, — произнесла она вполголоса. — Все протоколы. Вы принесёте?
Рейнольд кивнул.
— Принесу. В течение часа.
— И ещё. Мне нужен доступ в библиотеку. Я нашла кое-что в своём дневнике... — она запнулась, подбирая слова, — там упоминается книга по магии Переноса. Якобы вы забыли её здесь. Я хочу знать, что в ней было написано. Это может быть связано с тем, что произошло ночью.
Рейнольд побледнел.
— Я не забывал в этом доме никаких книг.
— Значит, кто-то принёс её сюда намеренно, — прошептала Вера. — Чтобы я нашла. Прочитала. И сделала то, что сделала.
Она вышла из кабинета.
Коридор встретил её прохладой. Вера сделала десять шагов до поворота к лестнице и остановилась перевести дух.
«Хватит прятаться в комнате и читать дневники. Пора осмотреть место преступления. Оранжерея. Библиотека. И найти Офелию. Потому что из всех обитателей этого дома она — самое слабое звено. Если надавить правильно, расколется быстрее, чем я успею сказать "санкция прокурора"».
Глава 4
В которой сестра признаётся не в том, в чём её подозревали, а библиотека хранит чужие секреты
Прошло не больше четверти часа с тех пор, как Вера покинула кабинет. Дом жил своей жизнью: на кухне гремели кастрюлями, где-то наверху хлопнула дверь, из-под двери отцовского кабинета всё ещё доносились приглушённые голоса.
Оранжерея встретила её влажным теплом и запахом сырой земли — запахом, который в прошлой жизни ассоциировался с теплицами и ботаническими садами, где она однажды ловила серийного, оставлявшего на месте преступлений лепестки чёрной орхидеи. Здесь орхидеи были всех цветов, кроме чёрного. Посреди этого великолепия, сгорбившись над горшком с чахлым ростком, сидела Офелия.
При виде Веры она вздрогнула и едва не опрокинула горшок.
— Агата! — выдохнула она, и в голосе смешались страх и странное облегчение. — Ты... ты жива.
— Доброе утро, сестрица, — Вера присела на край каменной скамьи напротив. — А ты, кажется, не очень рада? Или наоборот — слишком рада для человека, который сегодня утром добавил цианид в моё миндальное молоко?
Офелия побледнела так резко, что Вера испугалась, как бы она не грохнулась в обморок прямо в кадку с орхидеями.
— Я... я не... ты ошибаешься... это было не...
— Офелия, — Вера подалась вперёд и заговорила тихо, почти ласково. Таким голосом она когда-то допрашивала запуганных свидетелей. — Давай без этого. Ты не убийца. У тебя руки дрожат. Тебя заставили. Кто? Клементина? Отец?
Девушка молчала, кусая губы. Глаза наполнились слезами.
— Я не хотела, — прошептала она. — Клементина сказала, что это просто снотворное. Что ты будешь спать до вечера, а за это время мы бы сделали то, что нужно, и никто бы не узнал.
— Что нужно? — голос Веры остался ровным. — Что вы собирались сделать, пока я «сплю»?
— Я не знаю точно. Она сказала, что кто-то придёт. Кто-то важный. И ему нужно будет осмотреть твою комнату. И тебя. Пока ты спишь. А потом всё было бы кончено.
«Осмотреть меня и комнату. Кому-то нужен был доступ к телу Агаты. К Знаку. И этот кто-то — не Клементина. Она всего лишь инструмент».
— Этот «кто-то важный», — продолжала Вера. — Он должен был прийти сегодня утром?
— Да. Сразу после того, как ты уснёшь. Через чёрный ход. Клементина сказала, что я должна открыть ему дверь и проводить в твою комнату. И молчать.
— И кто же это, Офелия? Назови имя.
Девушка открыла рот, но в этот момент дверь оранжереи распахнулась. На пороге стояла Клементина — разъярённая, с пылающими щеками.
— Офелия! — рявкнула она. — Что ты здесь рассиживаешь? Немедленно иди в свою комнату!
Офелия вскочила и, не взглянув на Веру, бросилась к выходу. Клементина проводила её взглядом, полным яда, и повернулась к Вере.
— А ты, — процедила она, — лезть не в своё дело прекратила? Или мне позвать отца и рассказать, как ты тут сестру до слёз доводишь?
Вера поднялась со скамьи неспешно, с ленцой. Отряхнула юбку, поправила шаль и только потом подняла глаза.
— Расскажи. Заодно расскажешь, зачем ты велела Офелии подлить мне снотворное. Или не снотворное — тут мнения расходятся. И кто должен был прийти через чёрный ход осматривать моё спящее тело. Уверена, отцу будет интересно. Особенно если при этом будут присутствовать лорд Блэквуд и господин Фальк.
Лицо Клементины исказилось. На мгновение с него слетела маска надменной аристократки, и Вера увидела под ней дикий, животный страх.
— Ты ничего не докажешь, — прошипела Клементина. — Офелия будет молчать. А я скажу, что ты всё выдумала. Отец поверит мне. Он всегда верит мне.
— Доказывать — это к лорду Блэквуду, — пожала плечами Вера. — А я просто задаю вопросы. И знаешь, сестрица, пока что ответы мне не нравятся. Особенно тот факт, что ты даже не знаешь, для чего тебя использовали. Если бы Офелия выполнила твой приказ, к утру в этом доме было бы два трупа. Мой — и её. Потому что свидетель, который впустил убийцу, не должен оставаться в живых.
Клементина открыла рот, но не издала ни звука.
— Ты не знала? — Вера склонила голову набок. — Не знала, что подписываешь сестре смертный приговор? Что ж. Тогда ты не злодейка, Клементина. Ты просто дура. Очень полезная дура.
Вера развернулась и пошла к выходу. У двери остановилась и, не оборачиваясь, добавила:
— Совет на будущее: когда нанимаешься в соучастники, всегда спрашивай, что будет после. Потому что «после» наступает быстрее, чем кажется. И оно кусается.
С этими словами она вышла, аккуратно притворив за собой стеклянную дверь.
В коридоре Вера столкнулась с миссис Гримшоу — та несла стопку свежего постельного белья и, увидев Веру, всплеснула руками.
— Миледи! Вот вы где! А я как раз к вам шла! Вы бы прилегли, право слово, на вас же лица нет!
— Миссис Гримшоу, — Вера мягко перехватила старушку за локоть, — вы не знаете, где Офелия? Мне нужно с ней поговорить. Срочно.
— Офелия? — старушка нахмурилась. — Так она ж, поди, у себя. Клементина её загнала, я слышала. А до того она в библиотеку ходила. Каждое утро ходит, бедняжка. Только там и отдохнёт от сестрицы.
— В библиотеку? — Вера насторожилась. — Зачем?
— Книжки читает. Она у нас тихая, всё про цветочки да про травы. Ботаника называется. Говорит, хочет сад разбить, да отец не велит.
«Ботаника. Травы. Цветочки. Та, что принесла миндальное молоко с цианидом, каждое утро ходит в библиотеку. Совпадение? Нет, не думаю».
— Спасибо, миссис Гримшоу. Вы, как всегда, бесценны.
Старушка зарделась и засеменила дальше по коридору, а Вера решительно направилась в библиотеку.
Библиотека обнаружилась в конце длинной галереи, за двустворчатой дверью красного дерева. Внутри было темно, пахло пылью, старой бумагой и кожей переплётов. Высокие стеллажи уходили в полумрак. Узкие окна-бойницы пропускали скупой серый свет. Посреди стоял массивный стол с зелёным сукном и бронзовым канделябром — свечи были оплывшие, кто-то читал здесь ночью.
Вера медленно обошла стол, провела пальцем по сукну. Круглое пятно от чернильницы. Капли воска, ещё не успевшие потемнеть. Микроскопические клочки бумаги — как будто кто-то вырывал страницы и торопился.
«Та самая книга. Агата писала, что нашла её здесь. Делала выписки. А потом книга исчезла. Кто её забрал? Рейнольд клянётся, что не оставлял. Фальк? Прислуга? Или таинственный "ОН"?»
Она обошла стеллажи. Магическая литература, трактаты по алхимии, бестиарии, справочники по артефактам — всё в идеальном порядке. Кроме одной полки: книги на ней стояли неровно, на корешках — свежие отпечатки пальцев в пыли. Здесь что-то искали. И не нашли.
Вера провела рукой по полке, и запястье отозвалось теплом. Она замерла, присела, осмотрела нижнюю полку. Там, за рядом энциклопедий, что-то белело. Она запустила руку в щель и извлекла смятый листок — страницу, вырванную из книги. Обрывки фраз на латыни, схема круга в треугольнике и несколько слов по-английски на полях — перевод, сделанный самой Агатой:
«Сосуд должен быть пуст. Якорь должен быть цел. Душа приходит на Зов, когда умирает тело-донор. Перенос возможен только при совпадении трёх условий: кровь, знак, смерть».
«Кровь, знак, смерть. Моя смерть. Выстрел в затылок. Три условия — и все совпали. Агата была таким же инструментом, как Клементина и Офелия. Её использовали. Меня убили. Осталось выяснить, кто дёргает за ниточки».
Она сунула листок в карман и уже собиралась уходить, когда услышала шаги. Не за дверью — внутри библиотеки. Наверху, на галерее второго яруса.
Вера бесшумно скользнула за ближайший стеллаж.
Шаги были осторожными, крадущимися. Потом стихли, потом возобновились. Скрипнула половица.
— Бесполезно, — раздался голос с галереи. Негромкий, но в библиотечной тишине отчётливый. — Её здесь нет. Кто-то забрал.
Фальк.
Вера затаила дыхание. Он говорил не с ней и не с собой — с кем-то ещё, кто находился на галерее. Ответа она не услышала — то ли его не было, то ли собеседник говорил слишком тихо.
«Фальк искал ту же книгу. И не нашёл. И он здесь не один. С ним кто-то есть — тот, кого я не видела. Кто-то настолько тихий, что даже магический слух Фалька не нуждается в ответе вслух».
Через минуту шаги возобновились — теперь они удалялись. Фальк спускался по винтовой лестнице и вышел через другую дверь, ведущую, судя по направлению, в кабинет лорда Ирвинга.
Вера выждала ещё минуту и выскользнула из укрытия.
«Фальк ушёл. Но он сказал "кто-то забрал". Значит, он не знает, что листок у меня. И он не знает, кто именно забрал книгу. Круг подозреваемых расширяется».
В этот момент дверь библиотеки распахнулась, и на пороге возник Рейнольд. Вид у него был встревоженный.
— Леди Агата! Я искал вас по всему дому.
— Читаю, — ответила Вера, поправляя юбку. — Что случилось?
— Фальк только что покинул поместье. Сказал, что вернётся завтра. Но перед уходом он передал мне записку. Не для меня — для вас.
Он протянул сложенный вдвое листок кремовой бумаги, запечатанный сургучом с оттиском стилизованного глаза.
Вера сломала печать.
«Леди Агата — или как вас там зовут на самом деле. Вы задаёте правильные вопросы. Продолжайте. Но помните: тот, кто убил вас в прошлом мире, уже знает, что вы здесь. И он ищет вас. Когда будете готовы узнать почему — приходите в часовню Святой Урсулы. Там всё началось. Там всё и закончится. Ф.»
Вера перечитала дважды. Медленно подняла глаза на Рейнольда.
— Вы читали это?
— Нет, — ответил он, и в его голосе прозвучала настороженность. — Печать была цела. Но я вижу ваше лицо. Что там?
Вера молча протянула ему записку. Он пробежал её глазами — раз, другой. На скулах заходили желваки.
— «В прошлом мире», — произнёс он глухо. — «Убил вас». «Как вас там зовут на самом деле». — Он поднял взгляд, и в его глазах Вера увидела бурю: неверие, гнев, профессиональное любопытство и что-то ещё, чего она не смогла распознать. — Это правда? То, что он пишет? Вы — не Агата?
Вера помолчала. Сейчас у неё было два пути: солгать и потерять единственного союзника, который ей верил. Или сказать правду и рискнуть потерять его иначе — потому что правда могла оказаться слишком дикой даже для мага-дознавателя.
— Это правда, — сказала она тихо. — Я не Агата. Меня зовут Вера Соболева. Я была следователем в другом мире. Мой напарник выстрелил мне в затылок, а потом я проснулась в этом теле с цианидом на губах. Я не знаю, как это произошло и почему. Я собиралась рассказать вам. Позже. Когда у меня будут доказательства. Но Фальк, похоже, решил ускорить события.
Рейнольд молчал. Долго. Потом взял трость — Вера заметила, что костяшки пальцев у него побелели — и отошёл к окну. Стоял спиной к ней, глядя на серое небо.
— Следователь, — произнёс он наконец. — Из другого мира. В теле моей невесты. — Он обернулся. — Знаете, леди... Вера. Если бы я не был магом-дознавателем и не умел чувствовать ложь, я бы решил, что вы сошли с ума. Или что я сошёл с ума. Но вы не лжёте. И Фальк не лжёт. А это значит...
Он замолчал.
— Это значит, что всё ещё хуже, чем я думала, — закончила за него Вера. — И теперь вы понимаете, почему я не хотела говорить. Мне нужно было, чтобы вы доверяли мне хотя бы как Агате. Потому что правда звучит как бред.
Рейнольд провёл ладонью по лицу.
— Часовня Святой Урсулы, — произнёс он. — Это в Нижнем городе. Заброшена лет пятьдесят. Говорят, там обитают тени. Настоящие тени.
— Вы меняете тему?
— Я пытаюсь думать как дознаватель, а не как человек, которому только что сообщили, что его невеста умерла и в её теле живёт чужая душа. Это... требует некоторого времени на осмысление. А пока — я буду работать с фактами. Факт первый: Фальк знает о вас. Факт второй: убийца из вашего мира здесь. Факт третий: часовня — это место, где всё началось. Исходя из этого...
Он повернулся к ней.
— Вы пойдёте туда, — произнёс он. — Несмотря на мои возражения.
— Да, — ответила Вера. — Пойду.
— Тогда я пойду с вами.
— Фальк пригласил меня одну.
— Фальк, — Рейнольд впервые за всё время усмехнулся, и усмешка вышла холодной, — может идти к демонам со своими приглашениями. Вы — главный свидетель в деле о трёх убийствах. И, как выяснилось, — в деле о вашем собственном убийстве. Я вас одну не отпущу. Ни в часовню, ни куда-либо ещё. Привыкайте.
Вера посмотрела на него и неожиданно для себя улыбнулась.
— В моём мире я заходила в подвалы, где серийные убийцы хранили части тел. Так что не пугайте меня призраками, лорд Блэквуд. И не пугайте меня опекой. Я к ней не привыкла.
— Привыкнете, — отрезал он. — А теперь — вы просили материалы. Они у меня с собой. И после того, что я только что узнал, мне кажется, у нас появилось ещё больше причин изучить их вместе.
Рейнольд поднял руку с кожаной папкой.
— Принёс. Но, возможно, сначала вы захотите кое-что увидеть. В вашей спальне.
— Что именно?
— Тайник, — ответил он. — Под половицей у окна. Я почувствовал остаточный магический след, когда проходил мимо. Там что-то есть.
Вера помолчала. Она знала, что там — шкатулка, флакон, локон. Но Рейнольд об этом не знал. И если он хочет показать ей тайник — значит, он действительно на её стороне. Или очень хорошо притворяется.
— Пойдёмте, — сказала она. — Посмотрим вместе. А потом — протоколы. И разговор о часовне.
Они вышли из библиотеки и направились к лестнице.
Глава 5
В которой леди обнаруживает, что магия — это неудобно, а союзники бывают опаснее врагов.
В спальне всё оставалось по-прежнему: смятая постель, пятно на подушке, сорванный замок дневника. Рейнольд плотно закрыл дверь и указал тростью на половицу у окна.
— Здесь. Я чувствую остаточный след. Слабый, но отчётливый.
Вера опустилась на колени и поддела доску. Та отошла легко — словно её открывали много раз. Внутри лежала шкатулка из тёмного дерева, инкрустированная перламутром — точь-в-точь как на столбиках кровати.
— Вы знали о ней, — произнёс Рейнольд. Не вопрос — утверждение.
— Знала, — Вера открыла шкатулку. — Нашла до вашего прихода. Не хотела показывать, пока не разберусь, кому можно доверять.
— И теперь?
— И теперь, — она выложила содержимое на столик: флакон, локон, вырванную страницу, — я показываю вам. Потому что после библиотеки и записки Фалька у меня нет времени на игры в недоверие.
Рейнольд склонился над страницей. Пробежал глазами латынь, задержался на подписи Агаты.
«Если ты читаешь это — значит, я уже не я. Прости. Я пыталась сопротивляться. Но Знак зовёт. Он зовёт её. Ту, что из сна. Я не знаю, кто ты. Но если ты здесь — значит, всё получилось. Береги моё тело. Оно — ключ. И помни: тот, кто убил тебя, — он уже здесь. Он ждёт».
— «Тот, кто убил тебя, — он уже здесь», — повторил Рейнольд. — Она знала. Знала, что вы придёте. Знала, что ваш убийца последует за вами.
— И Фальк подтверждает это в своей записке, — Вера достала из кармана листок из библиотеки. — Смотрите. Здесь то же самое, но другими словами. «Сосуд должен быть пуст. Якорь должен быть цел. Душа приходит на Зов, когда умирает тело-донор». Она готовилась. Она знала, что её убьют.
Рейнольд взял оба листка и долго смотрел на них. Потом поднял глаза.
— Я обещал показать вам протоколы, — он положил папку на столик. — После того, что мы нашли здесь и в библиотеке, это кажется ещё более важным. Смотрите.
Он развязал шнурок и разложил зарисовки веером.
— Три женщины. Леди Маргарет Хейл, двадцать четыре года. Знаки на левом запястье. Леди Беатрис Уинтер, девятнадцать лет. Знаки на правом запястье. Леди Корделия Блэкмур, двадцать семь лет. Знаки на груди, над сердцем. Все — аристократки, все — брюнетки, все — помолвлены.
Вера склонилась над зарисовками.
— Они похожи на Агату. Не копии, но типаж один. Убийца искал кого-то конкретного. И, судя по тому, что след привёл в этот дом, — он искал Агату. Но по ошибке убил трёх других.
— Не по ошибке, — покачала головой Вера. — Посмотрите на расположение знаков. Левое запястье, правое запястье, грудь. Это подготовительные этапы. Он отрабатывал технику. А когда понял, что готов, — пришёл за мной.
Она подняла глаза.
— И он уже здесь. В доме. Потому что четвёртая жертва не найдена не потому, что её не существует. А потому, что она ещё жива. Пока.
В этот момент в дверь постучали — тихо, неуверенно, с характерным дребезжащим придыханием.
— Миледи? — голос миссис Гримшоу. — Я это... принесла, как вы просили. Только вы уж не пугайтесь, она в коробочке.
Вера и Рейнольд переглянулись.
— Что она принесла? — одними губами спросил Рейнольд.
— Сюрприз, — так же беззвучно ответила Вера и повысила голос: — Войдите, миссис Гримшоу. И, пожалуйста, не обращайте внимания на лорда Блэквуда. Он здесь... по делу.
Дверь приоткрылась, и в щель протиснулась старушка с картонной коробкой в руках. Коробка подозрительно шуршала и издавала тонкий, прерывистый писк. Увидев Рейнольда, миссис Гримшоу замерла, перевела взгляд на Веру, потом снова на Рейнольда, потом на закрытую дверь спальни, и на её лице отразилась сложная гамма чувств: от ужаса перед скандалом до старческого любопытства пополам с готовностью этот скандал задушить в зародыше.
— Лорд Блэквуд, — произнесла она сдавленно, приседая в чём-то среднем между книксеном и обмороком. — Я... я не знала, что вы здесь. Простите великодушно. Я бы ни за что... леди Агата не велели никому говорить...
— Всё в порядке, миссис Гримшоу, — Рейнольд выпрямился и опёрся на трость с видом оскорблённого достоинства. — Я здесь по долгу службы. Расследую покушение на леди Агату. И, как видите, — он обвёл рукой разложенные на столике улики, — мы заняты исключительно делом. Что у вас в коробке?
Старушка прижала коробку к груди.
— Мышь, — пискнула она. — Живая. Как леди Агата просили. Для научного эксперимента.
Рейнольд медленно повернулся к Вере.
— Мышь? — переспросил он с той особенной интонацией, с какой психиатры спрашивают пациентов о голосах в голове. — Для научного эксперимента?
— Для проверки овсянки, — пояснила Вера, кивая на забытый поднос, который так и стоял на туалетном столике. — Офелия принесла миндальное молоко. После ночного цианида это показалось мне... подозрительным. Я хотела дать мыши немного каши и посмотреть, выживет ли она. Классический тест на мышьяк и цианиды. В моём мире так делали до изобретения спектрального анализа.
Рейнольд открыл рот, закрыл его и потёр переносицу.
— Вы хотели провести токсикологическую экспертизу, — произнёс он медленно, — с помощью грызуна. В спальне. Пока в доме находятся убийца, представитель Короны и ваш отец, который, возможно, тоже замешан.
— А что мне оставалось? — Вера пожала плечами. — Местной криминалистической лаборатории у меня под рукой не оказалось. Зато оказалась миссис Гримшоу. Которая, кстати, великолепно справляется с ролью ассистента.
Миссис Гримшоу, польщённая, зарделась и поправила чепец.
— Я ещё и птичку могла, — сообщила она доверительно. — Но птичка бы шумела. А мышь — она тихая. Почти не пищит.
— Почти, — согласился Рейнольд, глядя на коробку, из которой доносился настойчивый писк. — И что вы намерены с ней делать теперь? Учитывая, что Офелия уже призналась, а овсянка, судя по всему, остыла?
Вера взяла коробку из рук старушки и заглянула внутрь. Оттуда на неё уставились два блестящих глаза-бусинки. Мышь была мелкой, серой и явно не понимала, почему её оторвали от важных мышиных дел.
— Знаете, лорд Блэквуд, — произнесла она задумчиво, — в моём мире был такой учёный, Шрёдингер. Он придумал мысленный эксперимент: если посадить кота в коробку с ядом, то до вскрытия коробки кот считается одновременно живым и мёртвым. Так вот, эта мышь... — она погладила коробку пальцем, — она — наш главный свидетель. Живой. И, в отличие от Офелии, она не умеет лгать, не боится Клементину и не побежит к отцу жаловаться.
— И что вы предлагаете? — Рейнольд скрестил руки на груди. — Допросить мышь?
— Нет, — Вера улыбнулась. — Отпустить. В сад. Она заслужила свободу хотя бы за то, что её не отравили. А овсянку... — она бросила взгляд на поднос, — овсянку мы сохраним как вещественное доказательство. У вас есть магический способ проверить её на яд?
Рейнольд подошёл к подносу, наклонился над миской и провёл над ней ладонью. С его пальцев сорвались несколько серебристых искр и растворились в остывшей каше.
— Цианид, — произнёс он через мгновение. — Та же концентрация, что и на подушке. Офелия не соврала: она действительно не знала, что это яд. Но кто-то знал. И этот кто-то стоит за Клементиной.
— Вот видите, — Вера кивнула. — А вы сомневались в моих методах.
— Я не сомневался, — Рейнольд покачал головой. — Я просто ещё не привык к тому, что моя... — он запнулся, — что главный свидетель по делу о тройном убийстве держит в спальне мышь и цитирует квантовую физику.
— Квантовую механику, — поправила Вера. — Физика — это другое.
— Я запомню, — сухо ответил Рейнольд.
Миссис Гримшоу, наблюдавшая за этой сценой с выражением глубочайшего недоумения, осторожно кашлянула.
— Так мне... мышь-то того? — она покрутила пальцем. — Отпустить? Или как?
— Отпустите, миссис Гримшоу, — Вера протянула ей коробку. — И спасибо вам. Вы оказали неоценимую помощь следствию.
— Да не за что, миледи, — старушка забрала коробку, и на её лице отразилось явное облегчение. — Я её в сад выпущу, там за конюшней — хорошее место, тихое. Пусть живёт.
Она уже направилась к двери, но остановилась и, понизив голос до заговорщицкого шёпота, добавила:
— А лорд Блэквуд-то... ничего. Строгий, но справедливый. И смотрит на вас по-особенному. Я таких мужчин за версту чую. Вы уж его не отпускайте, миледи.
— Миссис Гримшоу! — возмущённо воскликнул Рейнольд, но старушка уже выскользнула за дверь, и только тихий смешок Веры нарушил внезапно повисшую тишину.
— Она права, — произнесла Вера, всё ещё улыбаясь. — Строгий, но справедливый. И смотрите вы на меня действительно по-особенному. Как на вещественное доказательство, которое может сбежать.
— Я смотрю на вас как на главного свидетеля, — отрезал Рейнольд, но кончики его ушей предательски покраснели. — И как на человека, который только что спас мышь вместо того, чтобы спасать себя. Вы вообще осознаёте, что убийца в доме?
— Осознаю, — Вера посерьёзнела. — Именно поэтому я и хочу, чтобы мы закончили с протоколами. Потому что если моя теория верна и убийца действительно отрабатывал технику на трёх женщинах, прежде чем прийти за мной, — то у нас есть ровно столько времени, сколько ему понадобится, чтобы понять, что я не умерла. И тогда...
В этот момент где-то в глубине дома раздался женский крик. Долгий, пронзительный, полный ужаса. Крик оборвался так же внезапно, как начался.
Вера и Рейнольд переглянулись и, не сговариваясь, бросились к двери.
«Четвёртое убийство. Оно случилось прямо сейчас. Пока мы допрашивали мышь и шутили про Шрёдингера. Пока я строила теории. Он здесь. В доме. И он опережает меня на шаг».
Глава 6
В которой крик оказывается громче выстрела, а жертва — не той, кого ждали
Они бежали по коридору — Вера впереди, подобрав юбки, Рейнольд следом, и его трость отбивала по мрамору дробь, похожую на пулемётную очередь. Крик донёсся откуда-то из восточного крыла — там, где находились комнаты сестёр и малая гостиная.
— Вы знаете, кто кричал? — бросил Рейнольд на бегу.
— Женщина. Молодая. Крик оборвался — значит, либо потеряла сознание, либо... — она не договорила.
Либо ей заткнули рот. Либо перерезали горло. Либо случилось то, что обычно случается с жертвами в детективах, когда следователь находится в двадцати секундах бега и всё равно опаздывает.
Они свернули за угол и едва не влетели в миссис Гримшоу. Старушка стояла, прижавшись спиной к стене, и обеими руками зажимала себе рот. Коробка из-под мыши валялась у её ног — пустая, с откинутой крышкой. Глаза экономки были расширены от ужаса, чепец съехал набок, открывая седые космы.
— Миссис Гримшоу! — Вера схватила её за плечи. — Что случилось? Где?
Старушка отняла руки от лица и выдавила одно слово:
— Там... — она ткнула дрожащим пальцем в сторону двери, ведущей в малую гостиную. — Офелия...
Рейнольд, не дожидаясь продолжения, рванул дверь на себя. Она распахнулась, ударившись о стену, и перед ними открылась картина, которую Вера в своей прошлой жизни назвала бы «место происшествия 4».
Малая гостиная была небольшой, уютной комнатой с кремовыми обоями и камином, в котором ещё теплились угли. У окна стоял чайный столик, накрытый на две персоны — две чашки, заварочный чайник, вазочка с печеньем. Одна чашка была опрокинута, и тёмная лужа растеклась по скатерти. Вторая стояла нетронутой.
А на полу, между столиком и камином, лежала Офелия.
Она была жива — Вера поняла это сразу, по слабому, но ровному движению грудной клетки. Но выглядела она так, словно её выключили из розетки: безвольное тело, закатившиеся глаза, бледное до синевы лицо. На лбу — ссадина, видимо, от удара о край столика при падении. Никаких ритуальных знаков. Никакой крови. Просто глубокий обморок. Или что-то похуже.
Рейнольд опустился рядом с ней на колени, прижал пальцы к запястью, потом ко лбу. С его ладони сорвались те же серебристые искры, что он использовал для проверки овсянки, и втянулись в кожу Офелии. Лицо его было сосредоточенным, почти отстранённым — лицо врача, который считает пульс, а не мага, который колдует.
— Жива, — произнёс он через несколько секунд. — Но без сознания. Это не обморок. Её усыпили. Магически.
— Усыпили? — Вера присела рядом. — Как именно? Есть следы?
— «Сонная петля», — Рейнольд поморщился, словно пробуя на язык что-то кислое. — Запрещённое заклинание из арсенала боевых магов. Используется для бескровного захвата. Парализует нервную систему, отключает сознание, но не убивает. Жертва просто падает и спит. Час, может, два. Потом просыпается с головной болью и провалом в памяти. Тот, кто это сделал, не хотел её убивать. Он хотел, чтобы она замолчала.
— Или чтобы не видела того, что будет дальше, — пробормотала Вера.
Она поднялась и медленно обошла комнату. Чайный столик, накрытый на двоих. Опрокинутая чашка. Нетронутая вторая. Офелия была здесь не одна. Она с кем-то пила чай. С кем-то, кого знала достаточно хорошо, чтобы сесть с ним за стол в домашней гостиной. С кем-то, кто налил ей чай, дождался, пока она сделает глоток, а потом — когда понял, что разговор пошёл не в то русло — вырубил её «сонной петлёй».
Или... нет. Чай не тронут — только одна чашка опрокинута, и та, судя по луже, была полной. Офелия не пила. Она просто упала лицом в стол.
— Лорд Блэквуд, — позвала Вера. — Посмотрите на чашки.
Рейнольд подошёл, всё ещё хмурый после диагностики.
— Одна опрокинута, — заметил он. — Вторая цела.
— Именно. Если бы Офелия пила чай и ей стало плохо, она бы опрокинула свою чашку при падении. Но тогда вторая чашка тоже должна быть хоть как-то сдвинута — её собеседник вздрогнул бы, вскочил, попытался помочь. А она стоит ровно, и блюдце чистое. Никаких следов. Такое впечатление, что второй человек просто... ушёл.
— Возможно так оно и было, — сказал Рейнольд.
— Чай мог быть накрыт для одного. Две чашки — это дань этикету. Офелия ждала гостя. Она накрыла на двоих, села ждать. Гость пришёл, но не стал пить чай. Они поговорили — возможно, поссорились, — и тогда гость применил заклинание. Офелия упала. Гость ушёл.
— Через дверь? — Вера подошла к окну. — Или через окно?
Она отдёрнула штору. Окно было закрыто, но шпингалет не задвинут. На подоконнике — едва заметный след грязи, как будто кто-то опирался ладонью, залезая внутрь. Или выбираясь наружу.
— Смотрите, — она указала на след. — Кто-то вошёл через окно. Или вышел. Или и то и другое.
Рейнольд подошёл ближе, наклонился, почти касаясь носом стекла.
— Грязь свежая. И запах... — он принюхался. — Озон. Тот же запах, что был в вашей спальне, когда я вошёл утром. Остаточная магия.
— Вы хотите сказать, что человек, усыпивший Офелию, и человек, активировавший след Переноса в моей комнате, — одно лицо?
— Я хочу сказать, что они используют одну и ту же магическую технику, — поправил Рейнольд. — А это означает, что мы имеем дело не просто с убийцей. Мы имеем дело с магом. Обученным. Профессиональным. И он в доме.
Вера обвела взглядом гостиную — безмолвные стены, опрокинутую чашку, лежащую без сознания Офелию, пустую коробку из-под мыши, которую миссис Гримшоу выронила у двери.
«Итак, подведём итоги. Убийца — профессиональный маг. Он знает запрещённые заклинания. Он умеет маскировать магические следы. Он проник в дом, вероятно, через чёрный ход или окно — тот самый "кто-то важный", которого ждала Клементина. Он встретился с Офелией в малой гостиной. Что-то пошло не так — возможно, Офелия начала задавать вопросы, возможно, отказалась участвовать дальше. Он вырубил её и скрылся через окно. »
В этот момент из коридора донёсся топот множества ног и встревоженный голос лорда Ирвинга:
— Что здесь происходит?! Почему весь дом на ушах?! Где моя дочь?!
В дверях возникла Клементина — растрёпанная, в наспех накинутом пеньюаре, с лицом, искажённым смесью страха и ярости. Увидев Офелию на полу, она ахнула и прижала ладони к щекам — жест, который выглядел бы искренним, если бы Вера не видела точно такой же жест час назад в кабинете.
— Офелия! — взвизгнула Клементина. — Что с ней?! Кто это сделал?!
— Хороший вопрос, — произнесла Вера, выпрямляясь. — Кто-то, кого она знала. Кто-то, с кем она пила чай. Кто-то, кто вошёл через окно и ушёл через него же. Ты не знаешь, кто бы это мог быть, сестрица?
Клементина побледнела — на этот раз по-настоящему, до серого оттенка, который не подделать никакой актёрской игрой.
— Я... я понятия не имею... Офелия ни с кем не общается, у неё нет друзей...
— У неё есть ты, — перебила Вера. — Ты — единственный человек, с которым она разговаривает. Ты приказала ей подлить мне снотворное. Ты сказала ей, что придёт кто-то важный. Кто, Клементина? Кого ты ждала?
Лорд Ирвинг, стоявший в дверях с багровым от гнева лицом, перевёл взгляд со старшей дочери на младшую, лежащую без сознания, и его гнев сменился растерянностью.
— Клементина, — произнёс он медленно, и голос его прозвучал глухо, как треск льда под ногами. — Это правда? Ты... ты участвовала в этом?
— Нет! — выкрикнула Клементина, отступая на шаг. — Я ничего не делала! Агата лжёт! Она всегда лгала! Ты знаешь, какая она! Она сумасшедшая! У неё горячка! Она...
— Замолчи.
Это сказал Рейнольд. Всего одно слово, произнесённое ледяным, не допускающим возражений тоном. Клементина захлопнула рот так резко, что клацнули зубы.
— Леди Клементина, — продолжил он, делая шаг к ней, — вы находитесь в комнате, где только что было совершено нападение на вашу сестру с применением запрещённой боевой магии. Вы — последняя, с кем Офелию видели до нападения. Вы признались леди Агате в том, что организовали покушение на неё этой ночью. И вы стоите здесь и утверждаете, что ничего не знаете. Я — маг-дознаватель Четвёртого департамента. Я чувствую ложь. И прямо сейчас от вас разит ею, как из выгребной ямы. Поэтому у вас есть два выхода: либо вы говорите правду здесь и сейчас, либо я вызываю стражу и вы даёте показания под протокол. Выбирайте.
Клементина открыла рот, закрыла, снова открыла. Губы её дрожали, глаза метались от Рейнольда к отцу, от отца к Вере, и в них плескался тот самый дикий, животный страх, который Вера уже видела в оранжерее.
— Я... я не знаю его имени, — прошептала она наконец. — Он пришёл ко мне неделю назад. Сказал, что поможет. Сказал, что Агата — не та, за кого себя выдаёт. Что она опасна. Что если я помогу ему, он сделает так, что отец наконец заметит меня. Что Офелия будет в безопасности. Что всё наладится...
— Как он выглядел? — резко спросила Вера. — Как его зовут?
— Я не знаю! — Клементина почти кричала. — Он всегда приходил в плаще с капюшоном! Я видела только руки и... и глаза. Светлые. Очень светлые. Почти бесцветные. Как у статуи. Он говорил... он говорил, что мы должны быть готовы к сегодняшнему утру. Что кто-то придёт. Что этот кто-то сделает то, что нужно, и всё закончится. Я не знала, что он нападёт на Офелию! Я думала, он придёт к Агате!
— Кто — «он»? — Вера шагнула к сестре. — Тот, кто говорил с тобой, или тот, кто должен был прийти сегодня?
— Оба! — Клементина зарыдала. — Оба! Он сказал — «я пришлю человека». И я ждала этого человека сегодня утром! Но он не пришёл! А потом... потом появился Фальк, и я подумала, что это он, но Фальк говорил с отцом, а не со мной, и я ничего не понимала, и...
— Подожди, — перебил Рейнольд. — Ты хочешь сказать, что человек, который завербовал тебя неделю назад, и человек, который должен был прийти сегодня утром, — это разные люди?
— Да! То есть нет! Я не знаю! — Клементина сползла по дверному косяку на пол. — Я уже ничего не понимаю! Я просто хотела, чтобы отец меня заметил! Чтобы Офелия перестала бояться! Чтобы Агата...
— Чтобы Агата что? — тихо спросила Вера.
Клементина подняла на неё заплаканные глаза.
— Чтобы Агата исчезла, — прошептала она. — Навсегда.
В комнате повисла тишина. Такая плотная, что слышно было, как потрескивают угли в камине и как тяжело, с присвистом, дышит лорд Ирвинг.
Вера посмотрела на Рейнольда. Тот едва заметно покачал головой — не «нет», а «потом». Допрос Клементины сейчас ничего не даст, кроме новых истерик. Нужно искать незнакомца со светлыми глазами. И того, кого он прислал.
— Лорд Ирвинг, — произнёс Рейнольд официальным тоном, — я вынужден просить вас запереть все входы и выходы из поместья. Никто не должен покидать дом до окончания расследования. Леди Клементина останется в своей комнате под надзором. Леди Офелию нужно перенести в спальню и вызвать мага-медика. А мы с леди Агатой...
Он посмотрел на Веру.
— ...проверим сад. Тот, кто выпрыгнул в окно, должен был оставить следы.
— Я с вами, — неожиданно произнёс лорд Ирвинг. Голос его звучал глухо, но твёрдо. — Это мои дочери. И мой дом. Я имею право знать, что здесь происходит.
Рейнольд помедлил, потом кивнул.
— Хорошо. Только не отставайте и не лезьте под руку.
Вера бросила последний взгляд на Офелию — та по-прежнему лежала неподвижно, но дыхание её стало чуть глубже, ровнее. «Сонная петля» ослабевала. Через час она проснётся. И, возможно, расскажет то, чего не знает Клементина.
«Если, конечно, убийца не вернётся раньше, чтобы заткнуть ей рот навсегда. Нет. Мы его опередим. Мы должны опередить».
Они вышли в коридор. Вера поймала взгляд миссис Гримшоу, которая так и стояла у стены, прижимая к груди пустую коробку из-под мыши.
— Миссис Гримшоу, — сказала она тихо, — побудьте с Офелией, пока не придёт медик. И... если кто-то чужой попытается войти — кричите. Громко. Как в прошлый раз.
— Уж я-то закричу, — пообещала старушка с неожиданной твёрдостью. — Так закричу, что на том свете услышат.
Вера кивнула и поспешила за Рейнольдом и лордом Ирвингом, которые уже спускались по лестнице к боковому выходу, ведущему в сад.
Где-то там, среди мокрых от недавнего дождя кустов и голых осенних деревьев, скрывался человек, который знал ответы. Или человек, который был послан, чтобы эти ответы навсегда похоронить.
Глава 7
В которой сад хранит чужие следы, а лорд Ирвинг вспоминает, с чего всё началось
Боковой выход вёл из холла через узкую, обшитую дубовыми панелями дверь, которую Вера раньше не замечала. За дверью обнаружился короткий коридор с каменным полом и рядом крюков для садовых плащей — здесь пахло прелой листвой, сырой землёй и чем-то ещё, едва уловимым, похожим на запах горелых спичек. Озон. Тот самый остаточный магический след, который Рейнольд учуял на подоконнике.
— Он прошёл здесь, — Рейнольд указал тростью на каменные плиты. — Видите? Следы.
Вера присела. На сером камне отчётливо виднелись отпечатки мокрой грязи — недавние, ещё не успевшие высохнуть. Следы вели от двери к выходу в сад и обратно — но обратных было меньше. Тот, кто вошёл через эту дверь, уходил в спешке, шагая шире и наступая не на всю стопу.
— Размер мужской, — констатировала она, разглядывая отпечаток. — Восьмой или девятый по местной шкале. Сапоги без каблука — подошва гладкая, без рифления. Военные или дорожные. Не лакейские — у лакеев подошва тоньше. И не аристократические — у тех каблук выше. Кто-то, кто привык много ходить и не хочет, чтобы его слышали.
Рейнольд посмотрел на неё с тем выражением, которое Вера уже начинала распознавать: смесь профессионального уважения и лёгкой оторопи.
— Вы определяете профессию по отпечатку подошвы?
— У нас это называется трасология, — ответила Вера, выпрямляясь. — Наука о следах. В моём департаменте был парень, который мог по следу протектора сказать, на какой заправке машина в последний раз меняла масло. Я так не умею. Но сапог от туфли отличу.
— И часто вам приходилось выслеживать преступников по грязи?
— Чаще, чем хотелось бы. Особенно в дождливый сезон. А в этом городе, судя по небу, дождливый сезон — круглый год.
Лорд Ирвинг, стоявший чуть поодаль с потерянным видом человека, который обнаружил, что его дом внезапно превратился в место преступления, кашлянул.
— Простите, — произнёс он, и в его голосе прозвучала странная смесь раздражения и мольбы, — но не могли бы вы объяснить, что, во имя всех демонов, происходит? Кто этот человек? Почему он напал на Офелию? И какое отношение ко всему этому имеет Агата, которая... — он осёкся, глядя на Веру.
— Которая больше не похожа на вашу дочь? — закончила за него Вера. — Да, лорд Ирвинг. Я не Агата. Вернее, тело — её. А всё остальное... скажем так, я здесь проездом из другого мира. Меня зовут Вера Соболева, и я расследую покушение на вашу дочь, которое почему-то связано с убийством трёх других женщин и с ритуалом, о котором вы, судя по дневнику Агаты, знали. Поэтому, если у вас есть что рассказать — сейчас самое время.
Бесплатный фрагмент закончился.
