Читать книгу: «Аsпекты»

Духовным наставникам моим – Русской Душе и Языку Русскому, а также Человекам духовно близким – супруге и младшему сыну, друзьям, коллегам по работе и отдыху, товарищам по жизни и времяпровождению, собеседникам и соучастникам в играх разного рода

посвящаю.

© О.В. Смолин, текст, 2026

© О.В. Смолин, иллюстрации, 2026

О.В. Смолин, 1972 г. худ. Яблочков П.И.

Предисловие

Прежде чем начать отвечать на вопросы, сформулированные в аннотации (почему, о чём и зачем издаётся книга «Аsпекты»), необходимо пояснить смысл некоторых используемых далее понятий и слов. Словом «Автор» назван человек, который жил и, кроме прочих важных и серьёзных занятий, рифмовал слова, придавая им форму стихотворений в течение последних 20 лет прошлого столетия, и который жив по сей день. Это один и тот же человек разумный (Homo sapiens), находящийся в разных психоэмоциональных состояниях. Однако Автор в период написания стихотворений «в стол» – «Homo sapiens ludens sovetikus» и Автор, живущий в настоящее время, – «Homo sapiens ludens pensionerius» – в действительности различные субъекты. Но объединяет их то, что оба они есть единая сущность, в главном не меняющаяся со временем, остающаяся в той ипостаси, которая есть «человек разумный играющий». Поэтому в названии книги появился подзаголовок «Homo ludens sovetikus», а в самом названии появилась латинская буква S («Аsпекты»). Что представлял из себя «Homo sapiens ludens sovetikus» в период «игры в поэта», изложено в списке персоналий, включённом в часть 3 «Датские стихи».

Почему повторено название, которое было дано первому изданию стихотворений Автора («Аспекты»)? Смысл этого повторения заключён в том, что, во-первых, «доиздаются» стихотворения единого цикла, во-вторых, потому, что они столь же «многоаспектны», как и те, что составили содержание изданной в 1993 году книги и вошли во второе издание. При этом некоторые из них были исправлены. Все они включены в первую часть книги, названную ««Миллефиори – незримых игр проявленная осыпь». Незримые игры – это непубличные занятия – игры «профессионального дилетанта» в поэта и художника-графика, в результате которых проявилось нечто в виде «осыпи» отдельных стихотворений и графических работ, получивших образное название «Миллефиори» и не имеющих отношения к производству и использованию изделий из тосканского стекла.

Дополнением являются включённые в книгу разделы под названиями «КАКофония аспектов» и «Датские стихи» со списком их адресатов. Расширением является включение в книгу части 4 «Сутамские мотивы», представляющей собой путевой дневник члена геологической экспедиции, в которой принял участие в качестве дилетанта-геолога Автор. Расширением является также помещение в книгу графических работ (карандаш, тушь-перо), выполненных Автором, игравшим роль художника-графика. Рисунки карандашом не являются иллюстрациями к тексту стихотворений. Они – некая информационная нагрузка, так же как фотографии «Автора» и его супруги. Графические миниатюры привязаны к тексту «Сутамских мотивов» и являются иллюстрациями. Таким образом, книга «Аsпекты» может считаться неким собранием сочинений.

Есть в книге некоторая новинка, придуманная Автором в процессе написания стихотворений и нашедшая место в первом издании «Аспектов». Тогда Автор не придавал значения тому, что придумал. А придумал он новую форму стиха, подобную сонетной форме, но отличающуюся от неё принципиально. Автор назвал её (для себя) словом «абактет», образованным от слова «абак». Это пятнадцатистрочная строфа, которая состоит из последовательности пяти различных строф – моностиха, дистиха или бейта, терцета, катрена и квинтета (1, 2, 3, 4, 5), как бы отражающих последовательное суммирование в данном случае строк, либо обратной последовательности процесса (5, 4, 3, 2, 1) – их вычитания, что напоминает работу на «абаке». Соединение ряда «абактетов» между собой по принципу (1…5~5…1, 5…1~1…5, 1…5~1…5, 5…1~5…1) позволяет придавать тексту определённый характер.

Остаётся вопрос: зачем? Ради достижения чего издаётся книга? Ради обретения Автором какой-то непонятной славы, которую нужно тащить на себе всю оставшуюся часть жизни, как крест на Голгофу? Ради признания его неоспоримых, но когда-то и кем-то проигнорированных заслуг какими-то нынешними авторитетами или сообществами? Ради никем и ничем не гарантируемого заработка? Ради удовлетворения собственных амбиций? Или, что совсем смешно, ради того, чтобы стать членом какого-либо творческого союза? Можно без конца задавать эти вопросы и так и не получить на них ответа. А он прост: книга – овеществлённый результат игры Автора в литераторы, игры, в которую он вложил часть своей души, свои эмоции и мысли, своё отношение к событиям, происходившим в то время в стране, в жизни самого Автора и людей, которые его окружали в те годы, своего рода артефакт, «квант» истории, единичный «всплеск» в мировом информационном океане, который может принести пользу потомкам. И, как любой артефакт, она может попасть когда-либо в поле зрения профессионального историка или писателя-историка и будет прочитана и, возможно, изучена. Автор также не исключает того факта, что она может заинтересовать кого-либо из его многочисленных внуков и внучек (а также пра, пра-пра и т. д. потомков), дополняя и расширяя сведения официальной биография, и поведать им о том, что из себя представлял их предок в конце далёкого для них и непонятного во многом ХХ века, пребывая в ипостаси «человека играющего».

Многое из того, что было сочинено в последние двадцать лет прошлого века, может показаться сегодня, по истечении почти стольких же лет нового века, каким-то странным, нелепым, глупым, наивным, несерьёзным, пошлым, надуманным, одиозным, банальным, в чём-то просто неприличным, возможно, дидактичным и содержащим менторские нотки, не соответствующим большой исторической правде (знать бы, что это такое!), может быть, даже подлежащим осмеянию и не только не выдерживающим никакой профессиональной критики, но и заслуживающим остаться вообще не замеченным никем. Всё может и имеет право быть, точно так же как имеет право Автор в каждый момент времени оставаться самим собой и реагировать на проявления окружающей жизни и происходящие события сообразно своим ощущениям и сложившимися на этот момент жизни взглядам.

А книга, ещё не будучи изданной, уже является по существу раритетной, поскольку содержимое её имеет возраст более 25 лет и относится к тому периоду в истории России, который в смысле развития её культуры оценивается современниками как «мёртвый».

И ещё об одном. Автору представляется, что тексты, содержащиеся в книге, желательно не просто прочитывать, листая её где-нибудь в общественном транспорте или проводя время в каких-либо очередях, а вчитываться в них, со вниманием их постигая и стараясь уразуметь скрытые в них смыслы, ощутить те эмоции, чувства, настроения, которые побудили Автора облечь их в стихотворную форму. И учитывать тот факт, что сочинение представленных текстов было для Автора не только одним из видов творческой самореализации, но и своеобразной увлекательной и интересной игрой. И не раздражаться по поводу того, что Автор позволял себе, не будучи профессиональным литератором, вольно обходиться с фонетикой и синтаксисом Русского Языка.

Кстати, издание настоящей книги – тоже игра! Жив ещё «Homo Sapiens Ludens», хотя уже не «советикус», а «пенсионериус» со стажем 30 лет.

Предисловие художественного редактора

Дорогой читатель, вы держите в руках книгу, которую я – человек, привыкший работать с текстами профессионально, – редактировала с необычным для себя чувством. Словно мне доверили не рукопись, а шкатулку с россыпью разномасштабных, разноцветных и порой неожиданно острых осколков. Моя задача состояла в том, чтобы рассмотреть каждый, понять его природу, помочь уложиться в общую мозаику – и при этом не сломать ничего, что составляло авторский замысел. Я держала в руках живой, дышащий текст, ценный дар, который нельзя было испортить неосторожным движением; каждое слово здесь было выстрадано или выиграно, и мне хотелось сохранить эту хрупкую подлинность. Олег Витальевич Смолин предоставил мне полную свободу, за что я ему глубоко благодарна, и позволил увидеть не просто текст, а целый мир, построенный по правилам, которые сам автор называет игрой.

«Homo Ludens Soveticus» – это не игровая маска, а заявка на метод. Автор с самого начала предупреждает: он не профессиональный литератор, он играет в поэта, в прозаика, в художника-графика. Игра эта длилась двадцать лет прошлого века и возобновилась в новом столетии с выходом книги. Но если это игра – то удалась ли она? Не осталась ли груда глиняных осколков там, где задумывалась «проявленная осыпь» миллефиори?

Позволю себе ответить на этот вопрос, двигаясь по разделам книги.

Часть первая: «Миллефиори – незримых игр проявленная осыпь». Здесь собраны стихотворения, написанные, как сказано, «в стол». Стихи очень разные. Есть среди них те, что читаются как исповедь – с искренней, порой наивной, но оттого не менее убедительной интонацией («В нелёгкий путь уходит пилигрим…», «Ты соткана из запаха цветов…», цикл «Триолет Музе»). Есть вещи, в которых автор позволяет себе интеллектуальную игру – как с формой (абактет, о котором он сам пишет в предисловии), так и с содержанием (цикл «Размышления на диспетчерском совещании…» – иронический венок сонетов, где производственная проза оборачивается почти гоголевским гротеском). Есть стихи, где лирическое начало перебивается сатирическим взглядом («Ярмарка тусовок»).

Удалась ли игра в поэта? На мой взгляд – да, но с важной оговоркой. Автору удаётся главное: он находит свой голос. Не голос профессионала, отшлифованный годами учёбы, а голос человека, для которого стихотворная форма становится способом мыслить, чувствовать, фиксировать время. Многие строки запоминаются не виртуозностью, а честностью. «Я – не поэт пока, а прототип / Из праматерий в контурах поэта» – это признание оказывается не кокетством, а точным самоопределением. Перед нами действительно эскизы, наброски, пробы – но в них есть та самая «жизнь», которую невозможно подделать ремеслом.

Часть вторая. «КАКофония аспектов». Это эксперимент, на который решился бы не каждый автор. Двухстрочные строфы (КАКи), собранные в беспорядке, как осколки разбитого зеркала. Автор предупреждает: здесь не надо искать последовательности, это «мотивированный и сознательный хаос». Как читатель, я сначала отнеслась к этой части настороженно. Но по мере погружения поняла: КАКи – это, возможно, самый откровенный и живой фрагмент книги. Здесь нет необходимости соблюдать жанр, выдерживать тон, следить за образом. Здесь автор отпускает себя на свободу. И в этой свободе – острая наблюдательность, злая ирония, бытовая философия и даже неожиданная лирика («Как шум листвы расслышать в шуме ветра, / Когда деревья в бревна превратились?»). Игра в афориста, в острослова, в летописца повседневного абсурда – удалась. Более того, именно КАКи придают книге ту самую «какофонию», которая оказывается не хаосом, а сложной полифонией голосов уходящей эпохи.

Часть третья. «Датские стихи». Посвящения, поздравления, акростихи, эпиграммы, тексты для эстрадного театра. Казалось бы, это самый «служебный» раздел, предназначенный для узкого круга адресатов. Но именно здесь особенно заметна игра как принцип жизни. Автор не просто сочиняет стихи к датам – он встраивает своих друзей, коллег, членов семьи в ту же игровую вселенную, где он сам существует. Список персоналий в начале раздела – это не формальность, а своего рода «сценарий» многолетнего спектакля, в котором все участники одновременно и зрители, и актёры. Для потомков, о которых автор заботится, эти тексты станут бесценным документом: здесь зафиксированы не только имена, но и атмосфера, отношения, юмор, теплота, которые невозможно передать никаким официальным источником.

Часть четвёртая. «Сутамские мотивы». Путевой дневник геологической экспедиции. И здесь игра в прозаика достигает, на мой взгляд, своей высшей точки. Язык дневника – живой, точный, без ложной литературности. Автор не пытается быть писателем; он фиксирует события, погоду, внутренние состояния, бытовые детали, конфликты, радости. И в этой непритязательности рождается подлинная проза. Сцены – переворот лодки, разделка оленя, баня в тайге, стычки с начальницей ГНБ – написаны с такой энергией и чувством юмора, что их хочется перечитывать. (Признаюсь честно, перечитывала. Не в рамках задания, а по велению душевному.) А ирония над собственным «состоянием дебила, пригодного только для простейших физических работ» превращает текст не в отчёт туриста, а в философское размышление о смене ролей, об освобождении от социальной маски.

Теперь о главном вопросе: что перед нами – «проявленная осыпь» или груда осколков?

Думаю, и то, и другое. Книга действительно неровна. Но именно эта неровность, эта небоязнь быть несовершенным и составляет силу книги. Автор не стремится к «окончательной отделке» – он публикует то, что было, как оно было. И в этом есть честность, которой многим профессиональным литераторам можно позавидовать.

«Миллефиори» – техника муранского стекла, где разноцветные фрагменты сплавляются в единый узор. Автор предупреждает, что к данной технике книга не имеет никакого отношения. А вот и имеет. Узор книги действительно складывается из осколков – разного калибра, разного качества, разной яркости. Но когда отходишь на расстояние, видишь не отдельные детали, а целое: портрет человека, который, будучи физиком-прикладником, всю жизнь всерьёз занимался наукой, а в свободное время играл – в поэзию, в графику, в театр, в путешествие, – и делал это с таким же напряжением, с такой же самоотдачей, с каким работал над диссертацией и изобретениями. И игра эта оказалась не бегством от реальности, а способом эту реальность прожить полнее, зафиксировать её, осмыслить.

Эта книга не торопится к развязке. Она словно боится оборвать нить, которой перевязана жизнь, вместившаяся в четыре раздела. Финальные страницы не ставят точку, а тихо приоткрывают дверь. Так книга, столько времени собиравшая себя из осколков, в конце концов дарит читателю не готовый ответ, а пространство для собственного вопроса. И приглашает – не к спору, не к согласию, а к тихому со-бытию. К тому, чтобы остаться с этой книгой наедине – как с живым человеком, который не требует от вас ничего, кроме внимания.

Признаюсь, я долго мучилась одним вопросом: почему автор, который столько лет складывал стихи «в стол», решился их издать только спустя три десятилетия после последней публикации? В моей редакторской практике мне встречалось немало авторов, для которых публикация была целью – иногда слишком ранней, иногда самой важной. Передо мной лежали стихи, в которых чувствовалась и искренность, и мастерство, и редкая для «дилетанта» внутренняя дисциплина – и при этом ни малейшего следа той профессиональной амбиции, к которой я привыкла. Я перебирала возможные причины: жизненные обстоятельства, которые не оставляли времени на «несерьёзное»; отсутствие смелости вынести на свет то, что писано для себя; банальная нехватка часов в сутках у человека, который всерьёз занимался совсем другой профессией. А может быть, всё вместе?

И я нашла разгадку! Она – в самом конце. Не в последних строфах, а в том, что идёт после них: тринадцать сентенций, где древний император и автор книги ведут диалог о зыбкости всего, что мы привыкли считать прочным. «Настоящее – не реально», «Жизнь – иллюзорна». И тут же, словно мягкая улыбка, – комментарий: это не истина, это только свидетельство неизменности и многоаспектности мира.

То есть даже эти горькие слова – тоже игра. Тоже аспект. Тоже возможность посмотреть с другой стороны.

Для меня этот финал – как прощальный жест человека, который всё, что хотел сказать, уже сказал, но не хочет, чтобы его последнее слово прозвучало слишком серьёзно. Он приподнимает шляпу, чуть заметно улыбается и оставляет нас наедине с его книгой. А книга – она ведь и правда не про истину. Она про то, как один человек играл – в стихи, в рисунки, в путешествия, в жизнь, – и делал это так всерьёз, что игра перестала быть игрой, а стала судьбой.

Я благодарна автору за доверие, за возможность провести с этим текстом столько времени, сколько потребовалось, чтобы полюбить его за все его достоинства и недостатки. И я рада, что этот «артефакт», как называет его сам Олег Витальевич Смолин, наконец выходит к читателю. Мне кажется, он заслуживает того, чтобы его не просто прочитали, но – как и просит автор – вчитались. Потому что за кажущейся простотой, за нарочитой дилетантской небрежностью здесь скрыто живое, сложное, противоречивое чувство мира, которое способен передать только тот, кто играет всерьёз.

Екатерина Меньшикова

Часть 1
«Миллефиори – Незримых игр проявленная осыпь»
(Стихотворения. Иллюстрации выполнены Автором)

«…Не беспокойтесь! Мои картины просто существуют. Как цветы…»

Американский художник середины ХХ века

Homo ludens, homo ludens!

 
Эта тонкость настроений,
Этот чувств немых наплыв,
Мыслей смутное роенье,
То ль своих, то ли чужих.
 
 
Это странное желанье
Строфы записать тотчас,
Это времени попранье
Вопреки понятью масс.
 
 
Этот труд смешон снаружи
Истончением пера.
Для чего он, право, нужен,
Если всё вокруг игра?
 
 
Все вокруг во всё играют —
От детей до стариков,
Знать не зная, что за гранью?
Кто там есть и кто каков?
 
 
«Homo Ludens, Ludens Homo!»,
Явлен ты на этот свет,
Чтоб игрой ума построить
Те миры, которых нет.
 
 
Те миры, в которых снова
Станешь жить, уйдя за грань.
Те миры, в которых Словом
Созидательна игра!
 
 
Потому на свете этом
Изо всех известных игр
Предпочту игру в поэта,
Хоть стара она, как мир.
 
 
Буду тонкость настроений,
Буду чувств немых наплыв,
Мыслей смутное роенье
И своих, и не своих,
 
 
Буду страстное желанье
Строфы записать тотчас,
Хоть и времени попранье
Вызывает злость у масс,
 
 
Превращать в стиха творенье,
Наслаждаясь той игрой,
Тех миров творить сплетенья,
Где найдёт душа покой…
 

Пилигрим

 
В нелёгкий путь уходит пилигрим,
Чтобы дойти до цели отдалённой.
Ему шагать дорогой проторённой
Ногами многих путников пред ним.
 
 
Иной удел судьба дарит другим,
Тем, чьи желанья столь определённы
И чьи пути в той мере искривлённы,
Что цель сама приходит в руки к ним.
 
 
Стать посохом перу – таков удел,
Опасна и неведома дорога,
Недостижимы могут быть предел,
 
 
И цель стремления. Но нет порога,
Что пилигрима смог бы удержать,
Когда он сделал шаг навстречу Богу.
 

Ярмарка тусовок

 
Разнообразен персонажей рой,
Что в храме Аполлона подвизаясь,
Кишат, бурлят, умело отстраняясь
От долга пользу принести собой.
 
 
Подлец, предатель, выскочка, «герой»,
Дурак с мозгами, сплетник и мерзавец,
Циничный умник и христопродавец,
Безмозглый лидер, признанный толпой, —
 
 
Их большинство. В одеждах новомодных
(И чем чудней наряд, тем он модней)
Добыть успеха жаждут поскорей.
 
 
Но есть и те, что от старанья потны,
Надеются пробиться сквозь толпу
И в храме том свою найти тропу.
 

«Костра тепло, едва слышна волна…»

 
Костра тепло, едва слышна волна.
Закат полуночный над сопками пылает.
Туман лениво из распадка выползает.
Звучит негромко осторожная струна.
 
 
Здесь у огня собрались старые друзья,
В тайгу сбежавшие от шума городского,
И от кишенья неуёмного людского,
Чтоб тишины испить у звонкого ручья.
 
 
Негромко песню запеваем у костра,
Напитки тянем из походных, верных кружек.
Нам благодать восторга наполняет души
И не даёт заснуть до самого утра.
 
 
Уходим поутру в далёкую губу,
Туда, где встретим первозданную природу,
Тропу лосей и глухариные наброды,
И фарт вступить с кумжой в азартную борьбу…
 

Свет и тень
(Версия XXII секстины из «Книги донны Лауры» Франческо Петрарки)

 
Когда над горизонтом всходит солнце,
Лучами тёплыми лаская землю,
И угасают, словно свечи, звёзды,
Вскипают птичьи хоры в леса чаще.
Им славить в песнях утреннюю пору
И радоваться времени рассвета!
 
 
Лишь я, когда наступит час рассвета
И бросит луч на стену кельи солнце,
Не радуюсь, скорблю об эту пору,
И тень ловлю, что, покидая землю,
Спешит укрыться в непроглядной чаще,
Чтоб ждать, когда зажгутся снова звёзды.
 
 
Но недоступны и незримы звёзды,
Растаявшие в пламени рассвета.
А думы злые, словно звери в чаще,
Спешат проснуться, видя в небе солнце,
Что, согревая и лаская землю,
Не дарит мне отрады в эту пору.
 
 
Благословляю я ночную пору,
Когда владеют небом только звёзды,
И сон глубокий сковывает землю,
И мне покой дарует до рассвета,
Пока в иных краях сияет солнце,
И крик совы звучит в заснувшей чаще.
 
 
От пыток дня ищу спасенья в чаще,
Она мне дарит сон в ночную пору.
Но краток он. Опять восходит солнце.
Со мной расставшись, тихо плачут звёзды,
И слёзы их в туманный час рассвета
Росой хрустальной падают на землю.
Когда же ты сойдёшь на эту землю,
Умрут все думы-звери в тёмной чаще,
Забыты будут ужасы рассвета,
Не стану звать тогда ночную пору,
И, снова засияв на небе, звёзды
Увидят – не помеха счастью солнце…
 
 
…Однажды солнце в утреннюю пору
Не сможет звёзды погасить. И в чаще
В рассветный час, тоской сражённый, в землю
Улягусь навсегда, забытый всеми…
 

«В серьёзность новых чувств не веришь просто…»

 
В серьёзность новых чувств не веришь просто?
Иль их накал рождает беспокойство?
И, ограждая от соблазнов честь,
Ты рвёшь бутон, не дав цветку расцвесть?
 
 
Зачем решила вдруг исчезнуть разом,
Хоть вся горишь огнём и скован разум?
Глуха к мольбам души так много дней,
Надеешься, что страсть сгорит скорей?
 
 
Наивная! Скрываешься напрасно.
Отсутствие твоё не безопасно!
Побеги чувств не скрутит холод в жгут,
Они взрастут. И горечь принесут.
 
 
Неверье – прочь! Вкуси возврата радость!
Раскрой бутон! Любви изведай сладость…
 

Стансы
(Один рядовой день зам. директора НИИ)

 
С утра откушав чашку чая
И лёгкость в членах обретя,
О том лишь тайно я мечтаю,
Как этот день прожить шутя.
 
 
Заехать нужно на работу
И записаться там в «журнал» —
Придумал нам эту заботу
Наш генеральный захерал¹.
 
 
Идут в Москве переговоры,
Я там хозяин, а не гость.
Поеду. Прекращу раздоры,
Получит каждый свою кость.
 
 
Успеть на пару совещаний,
Чтоб зам. наркомов ублажить.
Ведь без моих увещеваний
Они не могут дня прожить.
 
 
Прочесть два чемодана почты
(Нам пишут все, кому не лень)
Необходимо очень срочно,
А то не полным будет день.
 
 
С народом нужно пообщаться,
Который к делу приобщён.
А то ведь могут разболтаться
Те, кто вниманьем обойдён.
 
 
Сегодня срок выходит снова,
Чтобы «цидулю» освежить —
Нужна ж законная основа,
Чтоб брак по-прежнему грузить.
 
 
Заехать нужно в вуз, однако,
Принять экзамен у ребят.
Они под дверью деканата
Давно, сердешные, торчат.
 
 
Парткома секретарь намедни
На разговор просил зайти.
Он наказанья слышать бредни
Опять сегодня не уйти.
 
 
Ещё б успеть и пообедать,
И позвонить, и обсудить,
Чуть-чуть высоких чувств отведать
И прогневиться, и остыть.
 
 
Смотаться бы на ту «площадку»,
Ведь есть и там мой интерес.
Но вот, поди ж – опять накладка:
Иногородний в дверь пролез.
 
 
А коль отъехал – вновь вернёшься
Отметить в «книге» свой уход,
А то хлопот не оберёшься
И сто «сосуль» получишь в рот.
 
 
Гуляет вечер за окошком,
Давно ушли все по домам.
Ещё б повкалывать немножко
(Что вовсе не понятно вам)!
 
 
Пора домой. Программу «Время»
Дежурный смотрит уж давно.
Куда б мне сбросить это бремя?
Не платят премий всё равно!
 
 
Отягощённый чашкой чая,
Сижу с усталостью вдвоём.
Сижу и сладостно мечтаю,
Как станет мне легко потом…
 

Осенняя сказка
(наваждение)

 
…Однажды, бродя по болотам с ружьём,
Решил отдохнуть и прилёг под кустом
На кочке сухой, приглянувшейся мне,
И сказку подслушал в ночной тишине.
 
 
Возникла та сказка из шороха трав
И ветра, что веял из дальних дубрав,
Из шёпота веток осин и берёз,
Из пенья ручья и полуночных грёз.
 
 
Хочу эту сказку поведать. А в ней
От небыли быль отделить ты сумей,
От правды – неправду, от дела – пустяк,
От зёрен – весь мусор и плевел. Итак…
 
 
…В болоте одном лягушонка жила.
Семью и хозяйство себе завела.
Был сын у лягушки и (надо же!) муж,
По слухам, однажды объевшийся груш.
 
 
Трудилась лягушка в артели одной,
Слыла там неглупой и деловой,
На службе, однако, пупок не рвала,
И жизнь её тихой, спокойной была.
 
 
Лягушка имела немало подруг,
Имела поклонников (тоже не вдруг),
Знакомых имела, имела друзей
(Средь них даже был ненасытный Кощей).
 
 
Умений различных целую страсть
Господь отпустил ей. За что б ни взялась —
Всё спорилось. В ловких, умелых руках
То в явь обращалось, что было в мечтах.
 
 
Не знали соседи, не знала семья,
Не знали подруги, не знали друзья,
Коллеги не знали, начальник не знал,
Что облик лягушки царевну скрывал.
А время текло, как в болоте вода,
Лениво текло, ни туда, ни сюда,
И жизнь протекала, как пасмурный день —
Ни на тебе солнце, ни вот тебе тень.
 
 
Но так продолжаться всегда не могло.
Ведь что-то такое случиться должно!
Ведь должен же как-то развиться сюжет!
Должна же царевна явиться на свет.
 
 
Ужель не найдётся счастливый дурак,
Чьи стрелы в болота летят не за так?
Ужель не случайный судеб поворот
Счастливца с царевной, шутя, не сведёт?
 
 
Счастливый дурак иль несчастный мудрец,
Ведь дело не в этом, мой друг, наконец!
Коль пролито масло и едет трамвай,
Свершится событье, желай, не желай.
 
 
Галактики вертятся, звёзды цветут,
Туманности с дырами споры ведут,
И воды сверкают опалом небес,
И близится час совершенья чудес…
 
 
…В лесу, недалёко, жил некий чудак
С душой захламлённой, как старый чердак,
С порывистым сердцем, с чертями в глазах,
С приметным едва серебром на висках.
 
 
Безбедно он жил, был спокоен и сыт,
Примерно трудился, налажен был быт.
Был прям и понятен весь жизненный путь
(Он даже бесился от жиру чуть-чуть).
 
 
Был занят чудак чепухой много лет —
Себе навыдумывал всяческих бед
И с ними боролся, пока не устал,
Пока он циничным и мудрым не стал.
Тогда и восстала душа чудака.
Устала играть она роль чердака.
Пусть выброшен будет на свалку весь хлам,
И пусть погуляет метла по углам.
 
 
Чертогом пусть станет забытый чердак.
Пусть вычищен будет. Долой кавардак!
Пусть музы по залам гуляют, смеясь,
И музыка светлая льётся, струясь.
 
 
Не знает чудак одного лишь пока —
Кто станет хозяйкой того чердака?
Хоть пролито масло и едет трамвай,
Кто бала царица, пойди угадай?
 
 
Но сходятся исподволь судеб пути.
Их хочешь не хочешь, придётся пройти!
Всё ближе и ближе свершения час,
И чувства острей, и внимательней глаз.
 
 
Но прежде, чем ту повстречать и узнать,
В себе её образ успел он соткать.
Точнее – не образ, а образа суть.
Так начат был к встрече с царевною путь.
 
 
Когда разглядел он в ней царскую стать?
Как вычислил? Вряд ли удастся понять.
Узрел как, что в шкуре лягушки пред ним
Та суть во плоти, что измыслена им?
 
 
С лягушкой чудак был едва лишь знаком —
Случалось, встречал её изредка он.
Да изредка. Редко. Почти никогда.
Здесь счёт не на дни, а скорей на года.
 
 
Но чувства остры и внимателен глаз.
Пришёл волшебства неминуемый час!
И двое по лесу друг с другом идут
Туда, где отраду друг в друге найдут.
Царевна вступает в чертог не спеша,
И музы застыли у стен, не дыша.
Вдруг фыркнет и топнет капризно ногой,
Пошлёт всё к чертям, и обратно, домой!
 
 
Но ей любопытны прозревший чудак,
И ставший чертогом огромный чердак,
И то, что ей нравится искренне в нём,
И то, что оказан ей царский приём.
 
 
И в зеркало смотрит она на себя
И видит, о чудо, ужель это я?
Осанка и стать, головы поворот,
Уверенный взгляд – ведь стекло-то не врёт!
 
 
Но тает, плывёт отраженье. Оно
Прозрачным становится. Вот уж окно
Пред нею открылось. И виден весь двор,
Дорога куда-то, в далёкий простор.
 
 
В предутренней дымке, в средине двора
Карета стоит, дожидаясь утра.
Пять белых коней и два чёрных коня,
Впряжённых в неё, удилами звенят.
 
 
На козлах – судьба. Упакован багаж,
И в путь устремиться готов экипаж.
Виденье – намёк. Суть нетрудно понять,
Но нужно один уговор ей узнать.
 
 
И вещие слышит царевна слова:
«Дорога та будет длинна и сложна,
Но, если решишься ты двинуться в путь,
Не будет возможности вспять повернуть.
 
 
Ты многое встретишь на этом пути,
Что в душу и в сердце сумеет войти:
И радость, и боль, и печаль, и восторг,
И страсти пожары, и счастья костёр.
А если коней ты захочешь погнать,
Чтоб эту дорогу быстрей проскакать,
Надежды не сбудутся ни на чуть-чуть —
Чем яростней гонка – тем длительней путь.
 
 
И если позволишь, полюбят тебя
На вечную вечность, до судного дня.
А если решишься – познаешь ты вновь,
Какая на свете бывает любовь.
 
 
И будто горящей бумаги комок
Сожмётся пространство, совьётся в клубок.
В одном образуется два. А затем
Из двух станет три. Не окончится тем,
 
 
Четвёрка шестёркой окажется вдруг,
Девяткой – семёрка. И клетка вокруг
Из чисел и их сочетаний. Но в ней
Не плен, а свобода. И чувства полней.
 
 
Помчится карета под посвист хлыста,
И жизнь никогда уж не будет пуста.
А сказке придётся стать сказкой навек,
Как вечен, хоть тает порой, белый снег.
 
 
В чертоге навечно останешься ты.
Ведь в нём ты – царевна! А в мир суеты
Лягушкой должна ты всегда выходить
(Для этого шкуру, как око, хранить)»…
 
 
…Исчезло виденье, и голос умолк,
Рассвет наступил. Буде принятым в толк,
Волнует царевну судьбы уговор.
И в сказку, как в схиму, – её приговор…
 
 
…Свершалось событье предзимней порой.
Рожденье в тот день отмечал наш герой.
И лучшим подарком средь прочих даров
Стал тот, что дарят без торжественных слов.
 
 
Взорвался звездой вечный праздник любви.
Друг другу друг друга дарили они.
Стал мир их прекраснейшим из миров,
А он стал счастливейшим из чудаков!
 
 
И шкуру не жечь в ней хватало ума,
Поскольку ничем не мешала она —
Ведь дело не в шкуре, а в том, что под ней,
Изведать – полдела, сберечь – посложней!..
 
 
…То осенью было, а нынче – февраль.
Какая ж у сказки у этой мораль?
Хвала чудакам, а лягушкам – почёт.
Ведь сколько царевен в их шкурах живёт!
 

«Не залезай в заоблачные сферы…»

 
Не залезай в заоблачные сферы,
Пытаясь в небе отыскать врага!
Дай отдохнуть и сердцу, и ногам —
Там, в небесах, фантомы и химеры.
 
 
Во мгле ночной всегда все кошки серы.
Но лишь едва заметной станет зга
И от росы поёжатся луга,
Вмиг отличишь, кто чёрный, а кто белый.
 
 
Так разберись, чем залиты глаза:
Росой, мочой иль бормотухой сладкой?
И их протри! И взглядом непредвзятым
 
 
Вглядись-ка в тех, что рядом столько лет
Кружатся в круге вроде б общих бед —
Средь них найдешь врагов своих заклятых.
 

«Есть слабости сильнее всяких сил…»

 
Есть слабости сильнее всяких сил.
Он и она. Взаимных чувств кипенье —
Судьбы подарок. Жизней единенье
Всерьёз, надолго, навсегда. И был
 
 
Огромен путь, что с ней он совершил.
Весь труд любви, страстей и отношений,
Поступков, бед совместных и свершений
Несокрушимою стеной застыл.
 
 
Могуч и неприступен бастион!
Но в щели той, что от земли змеится,
Цветок весенний вздумал поселиться.
 
 
Кореньями каменья точит он
И, ширя щель, разрушить стену тщится,
Хоть сам под нею будет погребён.
 

Ноябрь

 
Зажглась лениво поздняя заря
И высветила сказочную небыль,
Под серым, ясным и холодным небом,
Рождённую капризом ноября.
 
 
Едва прикрыта спящая земля
В уозре кружев покрывалом снега.
И скани льдяной невесома нега
На чернолесья замерших ветвях.
 
 
Прозрачен лес. И словно дразнят взгляд
Видения тех очертаний нежных,
Что призрачны в полуночных одеждах,
 
 
Но в них скрываться боле не хотят.
И тает сон в полупикрытых веждах,
Желаньяв в сердце страстные горят!
 

Гон

 
Бег! Сумасшедший, неистовый бег!
Нет! Не мгновенья, а сутки, недели,
Словно из жерла вулкана каменья,
Мимо, со свистом, с неистовым пеньем
Мчатся в былое, сжирая мой век.
 
 
Стиснута болью, как обручем, грудь.
Холод. В висках распускается иней.
Чёрное – в красном, а красное – в синем,
Синее – в чёрном. Рассудок бессилен
Времени круговерть вспять повернуть.
 
 
Мир бытия словно свёрнут в трубу.
Мир стал бесцветным и мрачным туннелем.
Глохнут в нём звуки и краски бледнеют,
Тупятся чувства и мысли сереют,
И пустота заполняет судьбу.
 
 
То, что во мне, я стараюсь замкнуть
В панцирь азартной, докучной бравады,
Чтоб в балаганных потоках нападок,
В демагогических чтоб эскападах
Чувству живому не дать утонуть.
 
 
Изредка лишь открывается дверь,
Та, что ведёт в мир иных измерений.
В мир, где конечность желанных мгновений
Столь бесконечна, что их продолженье
Делает вечным тогда и теперь.
 
 
Чу! Вновь зовёт меня каторжный бег.
Вновь мне бежать, словно лошади в мыле,
Снова бороться с мифической силой,
Злобной, бессмысленной, серой, постылой,
Силой, сжирающей вечность навек.
 
 
Снова я в панцире, снова бегу,
Снова со свистом уносится время.
Верю во встречу с волшебною дверью,
В мир измерений иных твёрдо верю,
И бесконечность его сберегу.
 

В санатории

 
Рабы смешных, дурацких привилегий,
Не от ума затеянных хлопот!
При деле вы, пронырливый народ,
Где б ни случилось вам искать ночлега.
 
 
Где б ни приткнулись вы, едва повечереет,
Тотчас к халяве ищете подход,
Чтоб получить не то, что входит в счёт,
А сверх того, погуще, пожирнее.
 
 
Вот вам сюжет из быта санаторьи:
Профессорша отхлопотала столик
В том зале, где беременных кормят,
 
 
Чтоб там с сынком лет сорока иль боле,
Съедать не то, что всем дают подряд.
Они средь нас! Пинка им всем под зад!
 

«Лыжня. Мороз. И полная луна…»

 
Лыжня. Мороз. И полная луна.
Земля укутана хрустальной пылью.
Шагаю в небыль, расставаясь с былью,
Не ведая, что мне сулит она.
 
 
В глубокий сон земля погружена.
Закован лес холодной, звонкой стылью.
И, блестками украсив ночи крылья,
Молчит весь мир, предавшись чарам сна.
 
 
И ты во сне. Полночный твой покой
Не потревожат нежити ночные,
Что рождены тоскующей душой!
 
 
Промчатся сутки праздные, шальные,
Растает небыль, возвратится быль,
Живою влагой станет снега пыль.
 

Триолет музе

 
Тебе дарю свой первый триолет.
Лишь ты одна поймёшь его значенье.
Он – плод труда, любви и вдохновенья.
Тебе дарю свой первый триолет.
Он – как туннель. В конце лишь виден свет.
К нему стремлюсь – ведь в нём моё спасенье.
Тебе дарю свой первый триолет.
Лишь ты одна поймёшь его значенье.
 
 
Дарю свой первый триолет тебе.
На твой алтарь несу и мысль, и чувство.
Не оттого, что мне сегодня грустно,
Дарю свой первый триолет тебе.
Ты соучастница в той тайной ворожбе,
Что акт творенья делает искусством.
Дарю свой первый триолет тебе.
На твой алтарь несу и мысль, и чувство.
 
 
Когда ты любишь – я тогда поэт!
Свой первый триолет дарю тебе я.
На то, что труд вознаградишь, – надеюсь,
Когда ты любишь – я тогда поэт.
В чередованье радостей и бед
Вкушаю яблоко – подарок змея.
Когда ты рядом – я тогда поэт!
Свой первый триолет дарю тебе я.
 
 
Когда со мною рядом нет тебя,
Я становлюсь глухим, немым, незрячим,
И равнодушным к горю и удачам,
Когда со мною рядом нет тебя.
Я переделать не могу себя,
И эту ипостась переиначить.
Когда со мною рядом нет тебя,
Я становлюсь глухим, немым, незрячим.
 
 
Когда тебя со мною рядом нет,
Желанье мной одно овладевает.
Оно одно мой путь определяет,
Когда тебя со мною рядом нет,
Услышать вновь из уст твоих ответ,
Который боль из сердца изгоняет.
Когда тебя со мною рядом нет,
Желанье мной одно овладевает.
 
 
Одной лишь мыслью я тогда пленён,
Когда тебя не ощущаю рядом,
Как мне добиться от тебя награды?
Одной лишь мыслью я тогда пленён.
Ужель судьбою буду обделён?
Нет! Он придёт, желанный миг отрады!
Одной лишь мыслью я тогда пленён,
Когда тебя не ощущаю рядом
 
 
Тогда, мой друг, когда со мною ты,
Мне ясен смысл глубокий мирозданья.
Во мне бушуют силы созиданья
Тогда, мой друг, когда со мною ты.
И возникают дерзкие мечты,
И нет сомнений в логике дерзаний.
Тогда, мой друг, когда со мною ты,
Мне ясен смысл глубокий мирозданья.
 
 
Тогда, когда со мною ты, мой друг,
Я вижу краски яркие природы.
Мне нипочём причуды непогоды
Тогда, когда со мною ты, мой друг.
Не слышу я оков кандальный звук,
Уходят прочь печали и невзгоды.
Тогда, когда со мною ты, мой друг,
Я вижу краски яркие природы.
 
 
Как дороги те краткие часы,
Когда со мною ты, мой друг, бываешь.
Весну даря, ты холод прогоняешь.
Как дороги те краткие часы!
Мой знак небесный – чуткие весы,
Их чаши щедро счастьем наполняешь,
В те дорогие, краткие часы,
Когда со мною ты, мой друг, бываешь…
 

«Вставать чуть свет. И уходить в туман…»

 
Вставать чуть свет. И уходить в туман.
Идти. И ждать с неведомым свиданья.
И, утомляясь долгим ожиданьем,
Наивно верить – не придёт обман.
 
 
И, словно зелья осушив стакан,
Оказываться снова в состоянье,
Слагая, множить, находясь за гранью,
Где неземной, иной, незримый план.
 
 
Прислушиваться к ритмам бытия,
Усматривать следы простого в сложном,
Быть отстранённым в суетности дня,
 
 
Глядеть в миры, оставленные в прошлом.
Читать в мирах грядущих зыбкий след,
Упавший вязью слов на звёзд порошу…
 

«Есть вкус брусники, яблока, хурмы…»

 
Есть вкус брусники, яблока, хурмы,
Вкус хлеба, молока и винограда,
Вкус брызг морской воды, ручья прохлады,
Свободы вкус и горький вкус тюрьмы.
 
 
Есть вкус паштета, мусса, чихиртмы,
Маседуана, плумма, оранжада,
Дворцовой пыли вкус и вкус награды
За преданность держателю сумы.
 
 
Доступен всем вкус родниковой влаги —
Глупцу, софисту, нищему, царю.
Судьбу свою за то благодарю,
 
 
Что ради мзды не пачкаю бумаги,
Готовкой тонких блюд себя не тщу
И славы кулинара не ищу.
 

«…Окраина посёлка. Тишина…»

 
…Окраина посёлка. Тишина.
Ковёр листвы дубовой под ногами.
Куда ведёт тропа, кто это знает?
И праведна ль она? Или грешна?
 
 
Соприкоснулись руки в тишине,
Тотчас слились в пожатьи пылком, нежном,
Приязнь друг к другу вызрела неспешно,
Пока шли двое молча по тропе.
 
 
Сомкнулись локти. Медленней стал шаг.
И вот к его плечу она прильнула.
Доверие их души отомкнуло,
Слились уста, сердец сместился такт…
 
 
…Не потому ль от суеты вдали
Стоят те двое, слившись воедино,
Что жизней их пути сошлись незримо
Во времени, в пространстве и в любви?
 
 
…Любовь ли то? Или сюжет из сна?
Ответ простой – для них судьба она…
 

«Хвала врачу! Он победил недуг…»

 
Хвала врачу! Он победил недуг,
Принёс больному чувство облегченья.
Остались в прошлом боли и мученья,
И выглядит смешным былой испуг.
 
 
Иной расклад. Во власти тяжких мук
Он пребывает. Радости веселье
Неведомо ему. И отторженье
Он ощущает от всего вокруг.
 
 
Секрета нет. Он тоже исцелён
От страшной хвори. Ей любовь названье.
А лекарь – слабости своей признанье,
 
 
Ей быть рабом навек он обречён.
Здоровье органов приносит радость.
А нрав здоровый – вот уж право гадость!
 

«Вопрос сакраментальный: «Быть? Не быть?»…»

 
Вопрос сакраментальный: «Быть? Не быть?»
Найду ли жизни этой оправданье?
Чем гнусное влачить существованье,
Не лучше ль гонку вовсе прекратить?
 
 
Но даже раб, и тот готов тащить
Вериги тяжкие сквозь расстоянья,
Сносить обиды, плетью истязанья
В надежде стать свободным, отомстить!
 
 
Рабу завидую – цепь матерьяльна,
Хозяин тоже. Можно цепь разбить,
Хозяина убить иль убедить —
 
 
И ты свободен. В мире ирреальном
Тот гений злой, которым я пленен —
Пока живу, во мне живёт и он.
 

«Когда с ума сошла жара…»

 
Когда с ума сошла жара,
Когда «висят» компьютера,
И дохнут Гейтсовы программы,
И мир вокруг нелепый, странный,
 
 
Когда на всё не смотрит глаз,
Когда настал сиесты час,
Я Вам пишу, собравши волю,
Чтоб рассказать о горькой доле,
 
 
Снедаем скукой и жарой,
Я стал в общеньи никакой.
Ушёл в песок поток сознанья,
И в телесах недомоганье.
 
 
Одно лишь радует меня —
Что можно взять средь бела дня
Да и сложить простые строчки,
И не писать их на листочках,
 
 
А, пнув металлом интерфейс,
Используя E-mailа рельс,
Отправить сразу адресату,
Как будто на войну солдата.
 
 
И ждать потом письма с войны
С упорством праведной жены,
Которой, в серой бытовухе,
Так не хватает ласки… В ухо!
 

Если б …

 
Если б случайно не сели друг с другом,
Если б не стало тепло друг от друга,
Не разглядеть бы единого круга,
Не разглядеть бы…
 
 
Если б не так далеко друг от друга,
Если бы время вглядеться друг в друга,
Если б досталось изведать друг друга,
Не избежать бы единого круга,
Не избежать бы…
 
 
Если бы всё, что возможно, ах, если,
Стало бы былью, стало бы песней,
Песнею новой, песней чудесной,
Радостной песней, пропетою песней!
Если б, ах, если б…
 

«Я не молюсь неистово и рьяно…»

 
Я не молюсь неистово и рьяно
Пред ликами, что втиснуты в углы.
И лоб не расшибаю о полы,
Вымаливая что-то непрестанно.
 
 
Мне в жизни этой, в наказанье данной,
Иных занятий прелести милы —
Распутывая дел чужих узлы,
Пренебрегать своими постоянно.
 
 
Для многих быть неведомым, чужим,
Тем – ненавистным, этими – любимым,
Быть злым в добре и добрым в зле, быть мимом,
 
 
И так играть, чтоб смех был не смешным.
И, крест неся в душе, к местам святым
Идти путём извилистым и длинным.
 

В командировку

 
Был поезд. Было шумное купе.
Картёж, застолье, разговор беспечный.
И в этой праздной, шумной суете
Меж нами разговор возник сердечный.
 
 
О нём мечтал не месяц и не год,
Блуждая где-то рядом, как в тумане.
Тобою грезил и понять не мог,
Что ты в судьбу мою войдёшь реально.
 
 
Меня смущала молодость твоя,
И, чтоб не выглядеть смешным и вздорным,
Годами сторонился я тебя
И заставлял себя тебя не трогать.
 
 
Нас жизнь сама заставила сойтись,
Как сводница, исполнив волю Бога,
Чтоб без условностей никчёмных обойтись,
Придумала отправить нас в дорогу.
 
 
За годы, что бродил я стороной,
Сходились судеб нити незаметно.
Едва общаться начали с тобой,
Тотчас увидели взаимности приметы.
 
 
Себя не осуждаю в этот час
За то, что подавлял в себе стремленья,
Хоть и казалось, что читал подчас
В твоих глазах желание сближенья.
 
 
Хоть не ко времени пути сошлись,
К мои годам ты отнеслась терпимо.
Сомненья из души моей ушли,
Осмыслена судьбы неотвратимость.
Надеюсь я ответа на порыв
И благосклонности твоей добиться.
Пока ж при каждой встрече вижу вновь
В твоих глазах немое любопытство.
 
 
Я счастлив тем, что ты ко мне добра,
Тебя благодарю за наши встречи.
Огнём страстей, что в сердце разожгла
Прочь гонишь надвигающийся вечер…
 

«Сочувствую вам, братья по перу…»

 
Сочувствую вам, братья по перу,
Живущие по воле провиденья
В стране, что превратила вдохновенье
В талон на кабачковую икру.
 
 
Вам быть нельзя так, чтоб не ко двору,
Нельзя иметь ни мненья, ни сомнений,
Зато возможно не иметь уменья,
Зато дано хмелеть в чужом пиру.
 
 
И толпам суетливых щелкоперов
Лукавая суёт подачки власть
За то, что пишут чёрт-те что, но в масть,
 
 
И жить всю жизнь свою согласны в шорах.
Мне ж ведом мир, где пишут не так скоро,
Где платой – эха неподкупный глас.
 

«Уж скоро минет восемь сотен лет…»

 
Уж скоро минет восемь сотен лет
С тех пор, как сицилийским адвокатом
Не ради славы, почестей иль злата
Был первый в мире сотворён сонет.
 
 
В числе слогов и строк раздолья нет,
Порядок рифм и ритм, как будто атом,
Просты и строги. Как пружиной сжатый,
Насыщен смыслом должен быть сюжет.
 
 
Петрарка, Дант, Уайет и Шекспир,
Вордсворт и Дельвиг, Спенсер и Волошин,
Бодлер и Бунин… Право, огорошен
 
 
Я перечнем Имен. И вечен пир
Во славу чувства в гранях строгой формы,
Пока Поэты посещают мир.
 

«Не мучайся. Быть понятым потом…»

 
Не мучайся. Быть понятым потом —
Большая честь – умнее нас потомки.
Не отягчай признанием котомки.
Тяжёл твой путь. Не забывай о том.
 
 
Понятна боль. Сейчас, а не потом
Уходит время. Пусть щедры потомки,
Но, как и прежде, пустотой котомки
Не удивишь. И все твердят о том.
 
 
Но то не важно, что сегодня ты
Не признан, не осыпан, не увенчан
И критикой все сущей не отмечен.
 
 
Успех в ином. Душевной пустоты
Тебе совсем неведомы оковы,
И слов не тех не произносишь ты.
 

«Душа моя, не мучай моё сердце…»

 
Душа моя, не мучай моё сердце —
Без его ритма смысл утратишь ты.
Погибнут всуе все твои мечты,
В плен угодив стремительного скерцо.
 
 
Но жизнь без страсти – что харчо без перца,
Кишенье среди общей суеты.
Нет смысла в сердце, полном пустоты,
Как в печке, где нет пламени за дверцей.
 
 
Душа – седок, а сердце – верный конь.
И разве конь – хозяин положенья?
Седок определяет ритм движенья.
 
 
Затянута безжалостно супонь.
Пусть конь падёт от спешки неуёмной,
Что седоку, когда он весь – огонь!
 

«Слепец, увидевший солнца свет…»

 
Слепец, увидевший солнца свет,
Глухой, услышавший музыки звуки,
Калека, обретший ноги и руки,
Немой, произнёсший впервые ответ,
 
 
Старик, ставший юношей сильным вновь,
И нищий, вернувший былое богатство,
Изгой, возвратившийся в тайное братство,
Учёный, постигший основы основ,
 
 
Ваятель, вдохнувший в камень жизнь,
Поэт, соблазнивший капризную музу,
Геолог, нашедший бесценную друзу,
 
 
Хирург, отстоявший солдат от тризн,
Безмерна их радость, к ним зависти нет.
Ты – мир мой! Владею им я. В том секрет!
 

«Мой друг! Отринуть не спеши…»

 
Мой друг! Отринуть не спеши
Движенья скрытые души,
Порывы чувств, желаний взрывы,
И вдохновения приливы,
Счастливых мыслей быстрый бег,
Мечтаний сказочных разбег,
И в неизведанность стремленье,
Тревоги тайного общенья,
И вечно новый трепет рук,
Взволнованного сердца стук,
Исповедальное шептанье,
И утомлённое дыханье,
Прощанья нежного обряд,
И из окна лукавый взгляд,
И встреч нечастых ожиданье…
 

«…Бывают дни короткие, как миг…»

 
…Бывают дни короткие, как миг,
Но полные событий, словно вечность,
Как будто интегралом бесконечность
Свернули, словно в «штуку» нежный тик…
 

Порыв

 
В порыве самокритики жестокой
Он, глядя в зеркало, изрёк такие строки:
 
 
«…Поэтом в одночасье стать нельзя!
Им в час заветный надобно родиться.
А коль нейдут стихи из-под пера,
Не стоит душу изнурять и злиться —
Ведь каждому дана своя стезя.
 
 
Ты можешь сносно рифмовать слова
И составлять ряды округлых строчек.
Но, если чувства нет и мысль скудна,
Подобны строчки те порожним бочкам,
В которых, к сожаленью, нет вина.
 
 
Ты не способен для людей сгорать,
Не можешь ты болеть всеобщей болью.
Не можешь за любовь ты жизнь отдать
И заплатить за честь любимой кровью!
Нет права у тебя стихи писать.
 
 
Зачем напрасно ты судьбу гневишь?
Зачем стремишься числиться в поэтах?
Уймись! Пером впустую не скрипи.
Подумай сам, зачем тебе всё это?
Зачем толпу ты не смешным смешишь?»
 
 
Иссяк порыв и перевёл он дух.
И снова сочинять засел! А вдруг?..
 

Последний день зимы

1

 
Зима уходит, унося с собой
Метели, наледи, морозы и сугробы.
Но встреч коротких жаркие ознобы
И долгих ожиданий льдяный зной
 
 
По-прежнему останутся со мной —
Прочны, как прежде, обстоятельств скобы.
Мне ж не страшны весенние хворобы —
Весной ознобы жарче, чем зимой.
 
 
Безжалостный времен круговорот
Катрена первого дописывает строки.
Но ты читай лишь то, что между строк,
 
 
И только то, в чем смысл сокрыт глубокий:
Зимой ли, летом, осенью, весной
В мечтах и сердцем – лишь к тебе одной!
 

2

 
Твое желанье для меня – закон!
Ещё ты просишь одного сонета?
Его пишу, хоть, право, трудно это,
И тщусь надеждой, что случится он.
Весна идёт! Капели слышен звон,
Любимым все спешат дарить букеты,
Цветы живые в них мертвы! А это —
Не что иное, как оксиморон.
 
 
И, отливаясь мёртвою строкой,
Живут в веках поэта мысль и чувства!
Я ж к теме бывшей возвращаюсь той,
 
 
Призвав на помощь всё своё искусство,
Что будь вокруг зима или весна,
В мечтах и в сердце – только ты одна!
 

3

 
Рискну я третий написать сонет,
Не отходя от столь насущной темы.
Но, чур меня! Не стала бы системой
Работа эта. Чур от этих бед!
 
 
В твоих глазах по-прежнему ответ
Ищу я взором жадным и несмелым.
Ты ж партию свою ведёшь умело,
И слышу я безжалостное «Нет!»
 
 
Январской стужей веет от тебя,
И сердце остывает, но погоды
Так переменчивы! Тебя любя,
 
 
Приветствую любое время года —
Весной ли, летом, осенью, зимой,
В мечтах и сердцем я всегда с тобой!
 

«Язык мой! Что конфузишь ты меня…»

 
Язык мой! Что конфузишь ты меня?
Зачем торопишься отрезать сразу
То, что осмысленной не стало фразой?
И жалишь зря, гремучая змея!
 
 
В любой беседе логика своя,
И не всегда в начале суть рассказа.
А ты срезаешь с ходу, безотказно,
Всегда мне верность рабскую храня.
 
 
Не скрою – ты хорош! И я горжусь,
Оружье столь надёжное имея.
Но почему глаза поднять не смею
 
 
И сам себя я в этот миг стыжусь?
Ты исповедь ужалил, мимоходом
Той, чьих достоинств счесть я не берусь.
 

СМОЛИНА В.М. – Супруга АВТОРА

«Ты соткана из запаха цветов…»

 
Ты соткана из запаха цветов
И животворных маленьких дождинок,
Из утреннего ветра и травинок,
И дымки расцветающих садов.
 
 
Ты соткана из солнечных лучей.
И из сентябрьских лёгких паутинок,
Из тающих в руке моей снежинок
И песен, что поёт лесной ручей.
 
 
Тебя создатель многим наградил,
Он дал тебе и красоту, и свежесть,
Вселил в тебя таинственную прелесть,
И изредка сердиться научил.
 
 
Ты грациозна. Как лесная лань,
Бываешь осторожной и пугливой.
Бываешь, как ребёнок, шаловливой,
Своим капризам отдавая дань.
 
 
Загадочной бываешь ты порой,
Как озеро лесное на рассвете.
А иногда, в жестоком неприветье
Злой можешь позабавиться игрой.
 
 
Бываешь молчаливой, словно сфинкс,
Лишь взглядом побуждая к красноречью.
Способна ласковой, спокойной речью
Клокочущую ярость укротить.
 
 
Ты беспредельно нежной можешь быть,
И пылкой, и самозабвенно страстной.
Умеешь выслушать с таким участьем,
Что душу тебе хочется излить.
 
 
… Бывают сны и наважденья бред,
Вздор ослепленья иль нелепой страсти,
Бывает сказка явленного счастья!
Что это было? Как найти ответ?
И есть ли он? Быть может, вовсе нет?
 

Вечерняя

 
День к концу. Уж скоро пять.
Закрывай-ка дверь плотнее.
Мне не надо разбавлять —
Ощущения острее.
 
 
Наливай, брат, наливай,
Расширяй в мозгах сосуды,
На халяву кайф хватай
И наплюй на пересуды!
 
 
Стрессы, словно рафинад,
Растворятся в фурфузоле².
Не для пьянства пьём мы, брат,
Лечим нервы алкоголем.
 
 
Не богат дарами стол —
Воблы хвост, сухарь замшелый.
Ты ж не есть сюда пришёл!
Здесь собрались все по делу.
 
 
Распроклятые дела!
Непосильные задачи!
Нас к бутылке собрала
Неудача иль удача.
Разговоры говорят,
В суесловьях слухи множат.
Пусть они в огне сгорят —
Нас всё это не тревожит.
 
 
Наливай, брат, вот стакан,
В сейфе есть ещё мензурка.
Наплевать, что будешь пьян —
Нам же не плясать мазурку!
 
 
Завтра будут вновь давить
Шум, и гам, и нервотрёпка.
Нам до вечера б дожить,
Ну а там – опять по стопке!
 
 
Наливай, брат, наливай,
Тонут в спирте все заботы.
И под звуки «баю-бай»
Уходи хмельной с работы!
 

«Я вглядываюсь в лица многих женщин…»

 
Я вглядываюсь в лица многих женщин
И в них ищу мне милые черты.
Но нет в них той изящной красоты,
Которой облик нежный твой отмечен.
 
 
Ты рождена, чтоб стать пределом вечным
Для воплощения пламенной мечты.
Но я, достигнув этой высоты,
Стал пленником печали бесконечной.
 
 
Как далека ты в близости своей!
И как близка в той дали нереальной,
Где явью стать была бы вправе тайна.
 
 
И в бесконечной веренице дней
Мой поиск – лишь свидетельство желанья
Вновь отдаленность ощутить скорей!
 

«Позволь прийти, чтоб рук тепло узнать…»

 
Позволь прийти, чтоб рук тепло узнать
И разглядеть в лукавом взгляде радость.
Чтобы, вдыхая ароматов сладость,
Рукой несмелой гибкий стан обнять.
 
 
Позволь слова признаний прошептать
И ощутить ланит горячих алость.
И разреши, прогнав долой усталость,
Всего себя тебе одной отдать.
 
 
Ты вновь молчишь, ответить не вольна.
И хоть известен мне секрет молчанья,
Я вновь в плену жестокого страданья.
 
 
Бессилен разум там, где страсть сильна!
И в преходящих муках ожиданья
Всю бездну чувств я познаю сполна.
 

«Внушили как-то боги мысль поэту…»

 
Внушили как-то боги мысль поэту,
Как формой многословье укрощать.
И повелось от той поры слагать
В корсетах рифм изящные сонеты.
 
 
В чередованье темноты и света
Всю мудрость жизни нам дано познать.
Порядку рифм стиха не удержать,
Коль мысль свежа и чувствами согрета.
 
 
Любовь и нежность, переливы света,
Звук музыки, иронию и стон
Вмещают строки ёмкие сонета.
 
 
Волнует кровь законченность предмета,
Когда в себе содержит сущность он,
И строгость формы подтверждает это.
 

Просьба

 
Пленённый мимолетным впечатленьем,
Поэт экспромт нечаянно творит
И щедро плод трудов своих дарит
Невольному предмету вдохновенья.
 
 
Быть может так – прочтя стихотворенье,
Им умилится (самолюбью льстит!)
Тотчас предмет, но в нём он не узрит
Тех черт, что на себе несёт явленье.
 
 
Увы! Узреть не всем дано уменье.
Но Бог незрячего легко простит,
Когда тот бережливо сохранит
 
 
Скупые строчки. Их прочтёт с волненьем
Потомок чуткий… Сохрани стихи —
Они стать могут в вечность приглашеньем.
 

«Вначале хаос был. Но меж камней…»

 
Вначале хаос был. Но меж камней
Вскипали хляби в зареве разрядов.
Вершилась цепь таинственных обрядов
В бульонной жиже. Жизнь рождалась в ней.
 
 
Рождалось то, что хаоса сильней,
Что Бог само себе, что вон из ряда,
Что может даже там творить порядок,
Где нет ни градиентов, ни теней.
 
 
Вершина жизни – человек возник,
Чтобы постигнуть тайны мирозданья.
И, наделенный чувством и сознаньем,
 
 
Он к роднику познания приник.
И, вопреки мертвящей энтропии,
Мир населяют детища людские.
 

«Не вздрагивай, когда увидишь вдруг…»

 
Не вздрагивай, когда увидишь вдруг,
Придя промозглым утром на работу,
Лист ватмана и в чёрной рамке фото,
И лица безразличные вокруг.
 
 
Не вскрикивай, уйми дрожанье рук,
Иным доверь все скорбные заботы.
Быть может, рядом шмыгнет носом кто-то,
Не ведая, как тяжело тебе, мой друг!
 
 
Не стали меньше гвалт и суета,
Вершатся судьбы в ритме сумасшедшем.
«Ушёл, ушёл!» – ликует вновь пришедший,
Спеша занять вакантные места.
 
 
За рамкой что? Забвенья пустота?
Иль пепла стук в дверь памяти беспечной?
 

Разговор с предметом обожания

 
Порой винишь в отсутствии ума
Того, кто богом глупостью обижен.
Но словом злым едва ли будет выжжен
Ландшафт любви, что пробуждён от сна.
 
 
И пробудила ты его сама.
И под твою гребёнку он подстрижен.
Но что поделать! Кроме сладких вишен,
Растёт в садах и сорная трава.
 
 
Вредна ль она, хоть раздражает зренье?
Хоть горек вкус её и зелен цвет?
И не составить из неё букет?
 
 
Едва ли так. Трава – лишь обрамленье.
А без него тускнеет и портрет,
И мысли остроумной изъясненье.
 

«В религии моей не бог – богиня…»

 
В религии моей не бог – богиня!
В ней нет мечетей, пагод и церквей,
Соборов нет, костелов, звонарей,
Нужды в загробной жизни нет в помине.
 
 
Нет ханжества, нет страха и унынья,
Фальшивых исцелений, постных дней,
Неведомы ей ладан и елей,
Молебны пышные и кары злые.
 
 
Иначе всё в религии моей:
В ней храм – альков, алтарь – любимой ложе,
Молитвы страстны (и обряды тоже),
 
 
И вера крепнет день за днём сильней.
Богиня – ангел (хоть и ведьма тоже),
И я благоговею перед ней.
 

«…Осталась приоткрытой дверь…»

 
…Осталась приоткрытой дверь,
Растаял постепенно звук
Струны, что оборвалась вдруг.
Настало тусклое теперь.
 
 
Теперь, в котором я один,
Теперь, в котором далека
Сама ты и твоя рука,
Теплом согревшая своим.
 
 
Ушла ты, как сквозь дверь, в теперь,
И сердце стиснула тоска,
Стучит набатом кровь в висках,
Подкрались сумерки, как зверь.
 
 
Одним желаньем жить могу —
Чтоб пулей пронеслось теперь,
Мгновеньем стал черёд недель,
Открылась дверь и ожил звук.
 
 
И чтоб тогда вернулось вновь,
Тогда, в котором ты сбылась,
Тогда, в котором началась
Та беззаветная любовь.
 
 
Тогда, в котором каждый миг
Пронизан светом и мечтой,
Тогда, в котором нам с тобой
Открыт огромный, светлый мир.
 
 
Я верю – распахнётся дверь,
Ты вновь вернёшься в то тогда,
Опять всё станет, как всегда,
Когда закончится теперь…
 

Стансы

 
Себя не тщу наивною мечтой,
Что мне награда выдана навечно,
И трепещу от мысли страшной той,
Что станет бесконечное конечным.
 
 
Признаюсь, что страшусь утратить я
То, что судьбою мне дано в подарок,
Что в амоке мечусь порой, кляня
Бессмысленность своих поступков странных.
 
 
Страшусь не слышать больше голос твой,
То нежный, то холодный, то усталый.
Страшусь, что в этой гонке за мечтой
Мне времени осталось слишком мало.
 
 
Утратить нетерпение страшусь,
С которым ожидаю каждой встречи,
Хоть сжечь себя при этом тороплюсь,
Не думая о том, что близок вечер.
 
 
Страшусь утратить сердца громкий стук
В тот миг, когда черту переступаю,
И с губ слетающий чуть слышный звук,
Который в бездну властно увлекает.
 
 
Страшусь не слышать упоенья стон,
Исторгнутый из уст помимо воли,
И час забвенья – в яви сладкий сон —
Утратить вдруг, как путь во вьюжном поле.
 
 
Страшусь сквозь кипень шелковых волос
Не видеть больше блеска глаз счастливых
Иль двух сверкающих росинок слез,
Что мне дороже всех сокровищ мира.
 
 
И дар, мне данный, радость приносить
Прикосновеньем, словом, взглядом нежным
И в горький миг отраду подарить
Страшусь утратить в суете кромешной.
 
 
Страшусь не думать о тебе одной
В рассветный час, средь дня и в час заката,
В тисках звенящей тишины ночной,
И в час суда, когда идёт расплата.
 
 
Страшусь, что смоет суеты волна
Тревожной тайны зыбкое строенье,
Что в явь вернусь из сказочного сна
И осознаю ужас пробужденья.
 
 
Себя мечтой наивною не тщу,
Что мне награда выдана навечно,
И потому к тебе я вновь лечу,
Чтоб ощущать в конечном бесконечность.
 

«Зачем пытаться выпрямить спираль…»

 
Зачем пытаться выпрямить спираль
Иль длинный гвоздь выделывать из шара?
Зачем в кувалду превращать гитару
Иль заставлять петь скрипкою рояль?
 
 
Пусть будет далью облачная даль.
И облака пусть состоят из пара.
Пусть будет тёмным тело от загара,
И светлой, и возвышенной печаль.
 
 
И пусть не будет вздора в побужденьях,
В желаньях не присутствует корысть,
И кулаком не обернётся кисть
 
 
В конечной фазе встречного движенья.
Пусть будет то, что задано с рожденья!
Люби, что есть, иль молча отступись…
 

О любви (триптих)

Левая створка – она (Кармен)

 
В час роковой рак за горой свистел.
На землю с неба облако спустилось
И в женщину лениво превратилось,
Представ пред тем, кто счастья захотел.
 
 
В ней было всё! В ней был и тот предел,
К которому вся суть его стремилась.
Отныне сердце для неё лишь билось.
Отныне – лишь она его удел.
 
 
Все совершенства – только в ней одной,
А недостатки – те же совершенства!
Она – вся обещание блаженства
 
 
В любви небесной и в любви земной.
Игрушка многих! Оказалась жертвой
Своей игрушки страсти роковой.
 

Правая створка – он (Хосе)

 
Был день как день. Обычный день недели.
Ничто не предвещало ничего.
И вдруг она заметила его
Глаза в толпе. Огнём они горели.
 
 
Не молод был он, не красив. Блестели
Регалии (достиг он кой-чего).
Таких она не знала до того,
И любопытно знать, каков он в деле.
 
 
И обольщали искренность и тон,
И обхожденье, и терпеть уменье,
И мыслей свежих яркое горенье,
 
 
И то, что ей вполне подвластен он.
Счастливец! В страсти став змеи игрушкой,
Её убил и вслед за тем казнен.
 

Центр триптиха – остальные

 
Час роковой! Когда приходишь ты?
В какой момент на ложный путь вступаем?
Кого любить себе мы позволяем
И создавать кумир из пустоты?
 
 
Зачем в огне несбыточной мечты
По доброй воле мы себя сжигаем?
Зачем мы страсть в себе не убиваем,
Живя в плену фальшивой красоты?
 
 
Но слишком просто было бы тогда,
Когда бы знать, в чём истина сокрыта.
Когда бы ведать, что в пылу открыта
 
 
Дверь, что ведёт в ничто и в никуда.
Но Рок есть Рок! А мы – его игрушки
В игре страстей. И в этом вся беда!
 

«Как стало неуютно на свету…»

 
Как стало неуютно на свету,
Как беспокойно, безотрадно, скушно.
Как надоело наблюдать и слушать
Тех, что вершат всечасно грязный блуд.
 
 
И, блуд верша, витийствуют и лгут,
И большинству и мозг, и душу сушат.
И пробуют уже стрелять из пушек,
Когда бессильны лозунг, пряник, кнут.
 
 
И всё быстрей мелькают ножниц жвала,
Кромсая жадно всё, что на беду
Не спрятано, осталось на виду,
 
 
Всё, что в зазор губительный попало.
Довольно мне! В тьму тени я иду,
Чтоб там начать игру свою сначала…
 

Погодушка

 
Ах, погодушка! Что делаешь со мной?
Что морозишь душу летнею порой?
Наполняешь сердце болью и тоской?
Что, погодушка, случилось вдруг с тобой?
 
 
Помнишь, милая, дружила ты со мной?
Обернула осень позднюю весной,
Средь зимы дарила щедро летний зной,
Прогоняла прочь забот тяжёлых рой.
 
 
Ах, погодушка! Твоя ли в том вина,
Что девчонка вдруг из сердца прогнала?
Что девчонка отступилась, предала,
Что внезапно свою ласку отняла?
 
 
Уж не пить мне больше сладкого вина
С губ её желанных допьяна, до дна!
Не дарить цветов и рук своих тепла
Той, что радостью недолгой обожгла.
 
 
Просто всё вернулось на свои места —
Лето кончилось, давно прошла весна,
Осень – вот она, за ней – зима, зима!
Ах, погодушка! Твоя ли в том вина?..
 

«Когда бы душу аду продавал…»

 
Когда бы душу аду продавал,
Взамен не брал бы молодость и силу,
Возможность стать удачливым, красивым,
Не брал бы власть и золото б не брал.
 
 
А если бы к Всевышнему воззвал,
То о грехов прощенье не просил бы,
Не клялся бы на верность суетливо
И в сонм святых проситься бы не стал.
 
 
Все силы ада, промысел Господний
Я только к одному бы призывал —
Чтоб страстный вдруг бесстрастность не познал
 
 
И сердце чтоб не стало вдруг холодным,
Чтоб никогда не стал зефиром шквал,
А счастья раб не стал бы вдруг свободным.
 

«Великий Дант не презирал сонета…»

 
Великий Дант не презирал сонета,
С безвестным Дантом переписку вёл,
И тем его к бессмертию привёл,
Не думая, естественно, об этом.
 
 
Расстреливая славою Поэта,
В стрельбе прицельной многих превзошёл
Искусный Рок. Но Случай подошёл
И пару пуль отбросил рикошетом.
 
 
И цель иную пули те нашли,
Бессмертной сделав бывшую безвестность.
Не редкий случай. Но при этом честность
 
 
В той жертве пули славы сберегли.
А вот иные в вечную известность,
Честь расстреляв свою, вползти смогли.
 

«Устал смертельно. Надо бы сменить…»

 
Устал смертельно. Надо бы сменить
Религию, мечту, жильё, работу,
Болезни, круг друзей, места охоты,
Машину и пристрастья обновить.
 
 
Но это грёзы. Вряд ли совершить
Смогу теперь все эти повороты.
Глубок колодец. Близко дно.
И квоты, что мне отпущена, не изменить.
 
 
Я – словно лошадь шахтная. Мой путь
До самой смерти – рельса бесконечность,
В пространстве малом свернутая вечность,
 
 
Зловещая железной хватки жуть.
Мое спасенье – лишь в тебе, беспечность!
Лишь ты способна жизнь в меня вдохнуть.
 

«О! Как люблю скупую форму эту…»

 
О! Как люблю скупую форму эту,
Волнуясь, содержаньем наполнять.
И трепетно надеяться и ждать,
Что мой порыв не будет безответным.
 
 
Себя сожгу я в страсти беззаветной,
Не стану чувства пылкие скрывать,
Слова заставлю музыкой звучать,
Живую мысль вдохну в строку сонета.
 
 
Как мало строк! Как коротки мгновенья!
Сумею ль настроение создать?
Найду ль слова, чтоб главное сказать?
 
 
Иль критик строгий будет в раздраженье?
Но критик щедр, даруя снисхожденье.
И вот уж снова жажду я писать!
 

«Какого цвета у тоски глаза…»

 
Какого цвета у тоски глаза?
Какого вкуса губы у разлуки?
Чем пахнет локон на виске у скуки?
О чем кричит меж веками слеза?
 
 
Закрыта мглою неба бирюза.
Слова горьки. Осиротели руки.
Растаял запах ландыша. И звуки
Гармоний нервных остры, как фреза.
 
 
Груз ожиданья, словно тяжкий вьюк,
На плечи лёг и вдавливает в землю.
Ползут мгновенья, жизни ритм замедлен.
 
 
Темно и безотрадно всё вокруг!
Приди! Взгляни в глаза! Их крику внемли!
Изведай аромат иссохших губ…
 

«О чём печалишься, о чём твои тревоги…»

 
О чём печалишься, о чём твои тревоги?
О чём раздумья утренней порой?
Не оттого ль ты в скорби, мой герой,
Что пройдены совсем не те дороги?
 
 
Иль ты перешагнул не те пороги?
Иль оттого ты нынче сам не свой,
Что вновь обижен горькою судьбой?
Иль осознал, что нужно «делать ноги»?
 
 
Пренебреги! Перешагнув пороги,
Войди легко в другую ипостась.
Отбрось тоску и оттолкни, смеясь,
 
 
Пусть полновластных, но умом убогих.
Взгляни в себя – твоя огромна власть —
Тебе послушны, как солдаты, слоги!
 

«Когда ты рядом, книга бытия…»

 
Когда ты рядом, книга бытия
Мне открывает лучшие страницы.
Но в страшном сне едва ли то приснится,
Что без тебя испытываю я.
 
 
В ночной тиши или в разгаре дня,
В вечерний час иль в ранний час денницы,
Будь гам иль тишь, от мысли той не скрыться,
Что я преступен, status quo храня!
 
 
Через пороги мчит моя ладья,
И нужно, всё забыв, остановиться,
Чтоб жажду утолить и убедиться,
 
 
Что смыслом новым жизнь полна моя.
Когда ты рядом, в книге бытия
Нетленные рождаются страницы.
 

«Теперь стихи совсем я не пишу…»

 
Теперь стихи совсем я не пишу.
Забытая сидит в приёмной Муза.
Все оттого, что со всего Союза
Мне пишут в прозе. Прозой я дышу.
 
 
Зачем познать ненужное спешу?
Не сброшу отчего с себя обузу
Никчёмных прав и обязательств груза?
Зачем в себе себя опять душу?
 
 
И, словно странник космоса бесстрастный,
Черту незримой линии черчу,
Как будто вправду обрести хочу
 
 
Успенье в прозаических пространствах…
Но, к счастью, есть для Музы вход запасный.
Она вошла. Я вновь сонет строчу…
 

Новогодний мотив

 
Бывает ночь, бывает час однажды,
Тот час, когда приходит Новый Год.
В свои владенья входит он вальяжно,
С собой подарки добрые несёт.
 
 
Мы в эту ночь становимся другими,
О многом забываем в этот час,
Намёки, недомолвки и обиды,
Приязнь друг к другу согревает нас.
 
 
Мы в эту ночь становимся добрее.
Желаем всем, чтоб жили много лет,
Чтоб был успех, чтоб был карман полнее,
Чтоб в доме был покой, мир на Земле…
 
 
…Проходит ночь застольных развлечений,
Приходит утро, наступает день,
Находит вновь на лица, к сожаленью,
Огнями ёлки согнанная тень.
 
 
И будто не бывало единенья
И общности «своих» и «не своих».
Мы вновь в плену привычных отношений,
Порой не объяснимых, скучных, злых.
 
 
Забыв про новогодние надежды,
На путь проторенный опять встаём
И лучшее, как жалкие невежды,
В себе самих безжалостно крадём.
 
 
Вот если б в одночасье стать другими,
Забыть о злых привычках навсегда.
Оставить в прошлом боли и обиды,
Не портить жизнь друг другу никогда!..
 
 
…Бывает день, приходит час однажды,
Тот час, когда отыгран Новый Год.
Мы, утолив благих порывов жажду,
Вновь начинаем жить наоборот…
 

Размышления на диспетчерском совещании у Генерального директора НПО
(Иронический венок сонетов на производственно-этическую тему)

«…Кинь в воздух кучу тяжкую камней,

Тебе их тяжесть станет вмиг понятна».

К. Бальмонт, «Неизбежность»

1

 
Средина марта – графиков всё нет!
И быть не может – такова их участь.
И стоит ли нас так усердно мучить?
Они – бессмысленны! Вот наш ответ.
 
 
И тянется тоскливый менуэт,
С утра до вечера конечностями сучим,
Как дело делать, нас упорно учат,
Готовы дать нам тотчас же совет.
 
 
А дни летят в исканьях суетливых,
Пока бумагу пишешь – срок иссяк,
И предлагаешь новый срок стыдливо.
 
 
Составить график – это не пустяк!
И атмосфера вся вокруг печальна,
И денег не заплатит Генеральный.
 

2

 
И денег не заплатит Генеральный,
И Главк не шлёт нам премию опять!
Как дальше жить? Обиды как унять?
Ужель не той мы едем магистралью?
 
 
Но, приобщая нас к идеям эпохальным,
Никто не удосужится признать,
Что лошадью одной нельзя поднять
Целинный клин, поистине бескрайний!
Вся в мыле лошадь. Труд её тотальный
Кем по достоинству быть может оценён?
Но, песней глухариной опьянён,
 
 
Рассудка доводов не слышит Генеральный.
Махровой демагогией смущён,
Безмолвствует народ многострадальный.
 

3

 
Безмолвствует народ многострадальный!
Его молчанья искренне боюсь!
Но как же многолик ослов союз,
Что к мерам призывают чрезвычайным!
 
 
Служа своим соображеньям тайным,
На лошадь валят непомерный груз.
В ушко игольное не только что арбуз —
Верблюда тащат с криком ликованья!
 
 
Да что верблюд? Он – жалкий раритет!
Десятки новых габаритных тварей
В ушко толкают, словно на пожаре.
 
 
Но да ища, находят только нет!
Нам не до дел! Сидим на заседаньях!
Достал нас до кишок «приоритет»!
 

4

 
Достал нас до кишок приоритет,
И с ним бесчисленные назиданья.
Разборы, ругань, тщета совещаний.
Забыто всё. На нём лишь клином свет!
 
 
Он – весь фальшив. И истины в нём нет.
Он – плод бредовых и пустых желаний.
Он изначально искажён сознаньем,
Застывший лавой директивный бред.
 
 
Ему до фени игрища начальства,
Старанья наши. У него свой путь.
В исходе нет сомнения ничуть.
 
 
Уверенность моя не от бахвальства.
И, сознавая, что их ждёт мура,
Сидят директора и доктора.
 

5

 
Сидят директора и доктора.
Их лица безразличны и свинцовы.
Ценя по делу сказанное Слово,
Сквозь уши вентилируют слова.
 
 
Их профили – хоть в бронзе отливай.
Им ничего уже давно не ново.
Их не потешить фразою бредовой,
Не дрогнут – убивай или ласкай!
 
 
И крутится пилёная пластинка,
Стереотипен фраз пустых набор,
И музыка давно уж не в новинку.
 
 
Бесцветны звуки, да и в мыслях сор.
И, словно захмелевшие мегеры,
Тоскуют замы и пенсионеры.
 

6

 
Тоскуют замы и пенсионеры,
Тоской охвачен весь служивый люд.
Кого-то здесь сегодня изобьют,
И изобьют, как водится, отменно.
 
 
Как ярки нашей глупости примеры!
Как много нам претензий всяких шлют!
Заказы с отставанием идут.
Тут вам не шуточки и не химеры!
 
 
И сердится Директор, хоть и в меру,
Твердя ненормативные слова,
И пухнет постепенно голова.
 
 
Эх, налакаться бы сейчас примерно!
Но нет. Вот в ход конкретика пошла —
«Ларец», «Колибри», «ФУЛы» и «Рибера»!
 

7

 
«Ларец», «Колибри», «ФУЛы» и «Рибера»,
А к ним узлов, деталей целый рой!
Строга проверка. Главный – сам не свой,
Грозит, что примет экстренные меры.
 
 
И нет нам никакой уж больше веры,
Повязанным порукой круговой,
Испорченным беспечной болтовнёй.
Сгущается над нами атмосфера!
 
 
Но вот зажглась знакомая звезда,
Пошла пальба из пушек новых ионных.
И с телом твёрдым, близким и знакомым,
 
 
По новым площадям пошла ходьба.
Надежды на столь нужные наклоны
Горят огнём. Горька мне их судьба!
 

8

 
Горят огнём. Горька мне их судьба!
Горька судьба идей, порывов, мыслей.
Горят они. Во тьме сверкают искры.
Их слышен треск. Но, чу! Грядёт борьба!
 
 
Пока ж нелепых взглядов городьба
О том, о сём. И, как булавы, числа
В руках умелых вертятся без смысла.
Нет ясности – одна лишь ворожба.
 
 
О, участь! Как ты в этот час печальна!
В края иные мысленно умчась,
Безумствую и наслаждаюсь всласть!
 
 
Так в чём же смысл разносов капитальных?
Но, задом плотно в кресло умостясь,
Как скифский царь, вещает Генеральный.
 

9

 
Как скифский царь, вещает Генеральный,
Размерен голос, неподвижен взгляд.
Как танк, он прёт. И нет пути назад —
Враг будет смят атакою фронтальной.
Присутствует писец официальный —
Он зафиксирует, кто врёт, кто виноват.
И звёздочку поставит. Думай, брат!
Фантазии уйми и будь лояльным!
 
 
Но лживых обещаний частокол
Никак не кончится. Он – бесконечен.
Но то не ложь – игра, игра, конечно!
 
 
Вот кто-то вист нежданный приобрёл!
А Генеральный школит за беспечность
И долго тешет нам на плешах кол!
 

10

 
И долго тешет нам на плешах кол,
Дубеют и крепчают наши плеши.
Попытки нас исправить безуспешны,
Не тем путём он, видимо, пошёл.
 
 
А катаклизм уже произошёл,
И катастрофа ширится неспешно.
В завале всё, о чём бы он, сердешный,
Свой разговор унылый не повёл.
 
 
«Арча» и «Невесомость»? Там прокол!
«Караты», «Силуэты» и «Триады»
Ощерились исчадиями ада.
 
 
По кругу третьему наш разговор пошёл.
Как бесконечны нудные тирады!
Ужасно длинным будет протокол.
 

11

 
Ужасно длинным будет протокол.
В нём отразят все наши прегрешенья.
В нём сроки установят без сомненья,
Нажмут на кнопку – и отсчёт пошёл!
 
 
Контроль до точки всех уже довёл.
Снаружи он, внутри, он – многозвенен.
А карточки приводят в исступленье
Любого, кто работой увлечён.
Науке предстоит исход летальный —
Ведь скован мысли творческий полёт,
И выпуск штук нас ежечасно жрёт.
 
 
Вся обстановка будто ирреальна.
К нам духовой оркестр уже идёт,
И нет надежды в звуках погребальных!
 

12

 
И нет надежды в звуках погребальных,
И в интонациях надежды нет.
Давно не собирается Совет,
Приказы выпускают нелегально.
 
 
И мучает вопрос сакраментальный —
Когда же включат в этом зале свет?
Когда поймут, что главный кабинет
Находится по делу в этом зданьи?
 
 
Куда ж ты нас, «Конферансье», завёл,
Засунув Институт в Объединенье?
Уж год прошёл, ан нету единенья!
 
 
Безумен блеф. Ты зря ва-банк пошёл!
И, ощущая наше нетерпенье,
Страдает молча под локтями стол.
 

13

 
Страдает молча под локтями стол,
Страдают стулья молча под задами.
И те глупцы страдают, что над нами,
Ответ держать им срок уж подошёл!
 
 
Один из них слюною изошёл,
Читая нам нотации часами!
Всё круче склон. Мы это видим сами.
И к пропасти наш поезд подошёл.
 
 
Летим вперёд, как будто лошадь в шорах.
Летим вперёд, забыв про седока.
И не страшны уже ни хлыст, ни шпоры,
 
 
Ни даже рока злобного рука.
Тем более не страшен Генеральный —
Судьба его поистине печальна!
 

14

 
Судьба его поистине печальна!
Ведь пруд Владимирский не отдадут.
Прожекты все его пойдут под спуд.
А что за жизнь без стройки колоссальной?
 
 
Тогда на пенсию? С почётом? Нереально!
Ведь за год всё, что смогут, оторвут
И, перья выщипав, так далеко пошлют,
Что вся карьера кончится банально.
 
 
А с нас покуда требуют ответ
За всё, про всё, что взвалено на плечи.
Крепитесь, парни, ведь ещё не вечер!
 
 
Заказчики не спят и шлют привет!
Смеёмся мы – бессмысленно перечить.
Средина марта – графиков всё нет!
 

15

 
Средина марта – графиков всё нет,
И денег не заплатит Генеральный,
Безмолвствует народ многострадальный,
Достал нас до кишок «приоритет».
 
 
Сидят директора и доктора,
Тоскуют замы и пенсионеры.
«Ларец», «Колибри», «ФУЛы» и «Рибера»³
Горят огнём – горька мне их судьба!
 
 
Как скифский царь, вещает Генеральный
И долго тешет нам на плешах кол —
Ужасно длинным будет протокол!
 
 
И нет надежды в звуках погребальных.
Страдает под локтями молча стол,
Судьба его поистине печальна…
 

«Что пытки инквизиции святой…»

 
Что пытки инквизиции святой,
Что сатаны изысканные кары,
Что ужас пред несущим смерть нектаром,
Налитым в чашу палача рукой?
 
 
Что это всё в сравненье с болью той,
Что вдруг пронзает молнии ударом,
Сжигает сердце нестерпимым жаром,
Что душу полнит льдяной пустотой?
 
 
Скользит змеёю фраза с милых губ,
Чтоб в уши влить по капле горечь яда.
И ищет цель смертельная награда,
 
 
И под ногой шатается уступ!
Стой! Отступи! Ведь смерть не в ретираде,
А в пораженье. Так не будь же глуп!
 

Свет

 
Ах, эта глубь галактик голубых,
Чей свет проник в колодец отчужденья
И вызвал вод ленивое волненье
И пляску бликов на камнях сырых.
 
 
Рождённый в глубине веков седых,
Всевластный луч – предвестник наслажденья
Пронзает мир, разя без различенья
Богатых, бедных, старых и младых.
 
 
О, вечный свет неквантовой природы!
Пусть ты не в силах атом возбуждать,
Лозу нектаром сладким наполнять
 
 
Или влиять на тайный ход погоды,
Что за беда! Иных материй всходы
Тебе дано из мрака вызволять…
 

Кусковский парк

 
Ноябрьский дождь со снегом пополам.
В прозрачности деревьев оголённых
Встревоженных ворон и галок гам.
Кусковский парк – пристанище влюблённых.
 
 
Ты в прошлом знал благую суету —
Парадных летних выездов сиянье,
И зимние покой и чистоту,
И снега непорочное сверканье.
 
 
Теперь не то – ты стал совсем другим.
Ты – горожанин шумный, суетливый.
Зимой, весной иль летом приходи —
Увидишь скопища людей крикливых.
 
 
Но есть пора, когда ты пуст и тих,
В осенних буднях дремлешь одиноко.
Тогда тебя стараюсь посетить,
Чтоб насладиться радостью глубокой.
 
 
Она сжигает душу, ум крадёт,
И, нарушая жизни ритм привычный,
В забытый мир оживших чувств ведёт,
В мир дивных грёз, в мир, чуждый безразличью.
 
 
Пропал покой, нарушен прочный быт,
Я весь во власти страсти и сомнений —
Ведь во вселенной, что во мне, горит
Сверхновая – источник обновленья.
 
 
Вдруг вечность в той вселенной коротка?
И в тяготенье вздора сгинут чувства?
Огонь погаснет и страстей река,
Как после половодья, схлынет в русло?
 
 
И вдруг не станет сил, чтоб помешать
Огню быть залитым судьбы рекою?
Иль в сердце не смогу сполна вобрать
Богатство чувств, даримое тобою?
 
 
К чему сомненья? Разум, помолчи!
Ведь сердце пленено могучей страстью.
Легко уйти из парка без причин,
Но нет причин, чтоб избегать напасти!
 
 
Что дождь? Что снег? В душе моей весна,
В ней места нет сомнениям пустячным.
Плевать, что есть ограничений тьма,
Мораль и мненья лицемеров мрачных.
 
 
Ты так тактичен, старый, верный друг,
Не требуя никчёмных объяснений.
Средь осени становишься ты вдруг
Весенним садом, садом наслаждений.
 
 
Благодарю тебя, осенний парк,
Собачий рай и серых птиц обитель,
За то, что ты страстей моих не враг,
И пересудов глупых не любитель.
 
 
Мгновенья, проведённые с тобой,
Дороже сотен дней пустого бденья.
И, несмотря на дождь и снег сырой,
В твоих альковах дивно нахожденье.
 
 
Так до свиданья, парк! До новых встреч,
Ведь будет долгой эта осень – верю!
Ты помогаешь страсти пыл сберечь,
Своим гостеприимством душу греешь…
 

Освобождение

1

 
Когда тропа приводит к мари зыбкой,
Уверенность, смешавшись, прячет лик,
Когда сомнений сонм в душе возник,
Послушай Субраманиама скрипку.
 
 
Когда поступок кажется ошибкой
И в серый цвет окрашен каждый миг,
И влагой горькой полнится родник,
Послушай Субраманиама скрипку.
 
 
Отдайся власти колдовских синкоп,
И волхованье вещих струн послушай,
Пусть мудрость вед твою затронет душу,
 
 
Прочь прогоняя ложных чувств озноб.
Но, впрочем, отчего так много слов?
Послушай Субраманиама скрипку!
 

2

 
Пусть в бездне глаз затеплится улыбка
И высветит, как будто солнца блик,
Бессмысленность терзавших ум улик,
Под звуки Субраманиама скрипки.
 
 
И, как клинок, отточенный и гибкий,
Сквозь ткань событий мысль проникнет вмиг,
И станет мудрым скромный ученик
Под звуки Субраманиама скрипки.
 
 
И, как в молитве чёток перебор,
В экстаз ведёт пусть повторенье темы,
Зовёт в иные звёздные системы
 
 
Речитатива пламенный узор.
Пусть тает, словно воск, ничтожный вздор
Под звуки Субраманиама скрипки.
 

«Зачем! Опять твои «зачем»…»

 
Зачем! Опять твои «зачем»!
Зачем стремиться, волноваться,
Зачем мечтать, куда-то мчаться, Надеяться, желать зачем?
 
 
Счастливый блеск в глазах зачем?
Зачем томленья ожиданья
И в одиночествах страданья,
И взрывы радости зачем?
 
 
Сплетенных рук тепло зачем?
Зачем ожог прикосновенья?
Зачем истома нетерпенья
И расставаний боль? Зачем?
 
 
И пытка тайною зачем?
Зачем запрятанные чувства,
В себе скрывать себя искусство
И лицедейства труд – зачем?
 
 
Превозмогать себя зачем?
В себе носить подчас усталость?
Не проще ли, такая малость,
Порвать все разом, насовсем!
 
 
Порвать, отбросить, а затем
Пустым покоем наслаждаться,
Лишь безразличью предаваться
И равнодушным стать ко всем.
 
 
И в старый пыльный шкаф затем
Пустыми ставшие надежды,
Как обветшалые одежды,
Упрятать и забыть совсем.
 
 
Язык цветов забыть затем,
Не видеть, как пылают зори,
Не ощущать кипенья крови,
Не делать глупостей совсем…
 
 
Внезапные твои «зачем»!
Что в них? Тревога, сплин, усталость?
Глубокий смысл иль злая шалость?
Иль сочетанье этих тем?
 
 
Но чтоб не началось затем
И пустота не стала явью,
Не обернулась близость далью —
Произноси свои «зачем»!..
 

«Радеть за всех, пожертвовав собой…»

 
Радеть за всех, пожертвовав собой,
Но лишь за всех, не мелочась о каждом,
И утолять вселенской скорби жажду,
И тешиться несбыточной мечтой.
 
 
А ведь иное не дано судьбой,
Когда в рожденье было столько блажи,
И время становленья (это важно!)
Совпало с жизнью бурной, но одной.
 
 
Оторвана от дома и корней,
Висит в пространстве чувств и мыслей туча,
Скопив в себе живья запас могучий.
 
 
Трепещут твари в страхе перед ней.
Но каждый колос, жаждою измучен,
Ждёт, сушь кляня, живительных дождей…
 

«Есть ящика железного закон…»

 
Есть ящика железного закон.
Он голодом и замкнутым пространством
Рождён, введён и действует бесстрастно —
Нельзя быть слабым. Слабый обречён!
 
 
Но вот, когда он в принцип возведён
Меж сытыми и действует всечасно,
Когда любой свободный шаг опасен
Уж тем, что будет истолкован он,
 
 
Свершивший шаг становится добычей
Для своры всей, что поделила мир
Незримыми границами. И пир
 
 
Кровавый страшен, дик, патологичен!
И что там личность? Прав всегда «кумир»,
Чья сила в полном к жертвам безразличье.
 

Ещё не спета наша песня
(романс, вольный перевод с татарского)

 
Был сладок так цветов аромат,
Когда окно открыл ветер в сад.
Ты мимо шла. Был лёгок твой шаг,
Но не взглянула ты на меня.
 
 
Припев:
Весенних дней пришло лишь вчера тепло.
И зелень трав пробилась едва.
Мы не сплели венок из заветных слов,
Не стали песней эти слова.
 
 
Лишь ты одна души моей свет,
В тебе одной ищу я ответ.
Растает пусть размолвки туман,
И единенья вспыхнет рассвет.
 
 
Припев:
 

«Имею ль право больше не молчать…»

 
Имею ль право больше не молчать?
Имею ль право говорить пред вами?
Имею ль право выразить словами
Всё то, чему пристало прозвучать?
 
 
Могу ли подлецов не величать?
Звать дураков без страха дураками?
Смотреть на мир открытыми глазами
И лозунги фальшивые сорвать?
 
 
Перу дать волю, мысли дать простор,
Рукам работу, сердцу радость биться,
Душе к мечте возвышенной стремиться
 
 
И ощущать в покорности позор?
«Ответ в тебе» – пропела финист-птица,
Услышав этот тайный разговор.
 

«Буравит космос вечности спираль…»

 
Буравит космос вечности спираль,
Как шнек вгрызаясь в тайны мирозданья.
Как много лиц средь жаждущих признанья,
Как мало лиц, попавших на скрижаль.
 
 
Средь них и те, кто сеет лишь печаль,
Чья суть – едва ль пример для подражанья,
Чей путь – меж поколеньями скитанья
Без сна, из века в век, из дали в даль.
 
 
Опять, укрывшись Тигеллина тенью,
Зарезал ближнего, ожив в тебе, Нерон.
Народу объяснишь – доверчив он.
 
 
Смолчит Сенека, занят размышленьем.
Убит соперник, но тебя мне жаль —
Лицо ты разменял на преступленья.
 

«Тысячелетья третьего канун…»

 
Тысячелетья третьего канун,
Столица социального прогресса,
Январь, рассвет, туманная завеса,
И понедельник, серый, как чугун.
 
 
В эфире, словно ропот, рокот струн.
В бессмертном крике смертного повесы
Звучит сигнал к движению экспресса
Долой от обесчещенных трибун.
 
 
Но в оспинах, как лик Вождя, асфальт,
И в оспинах доселе наши души.
Не оттого ль пока сомненья душат?
 
 
Не оттого ль не хочет таять тень
В упавших с неба сумерках рассветных,
Что затаилась в оспинах заветных?
 

«…Я приближаюсь к роковой черте…»

 
…Я приближаюсь к роковой черте.
Она стремительно летит навстречу,
Как к пуле, беспощадно рвущей воздух,
Навстречу мчится выбранная цель.
 
 
Над той чертой – тумана пелена,
И что за ней, увидеть не дано мне,
Как видеть не дано слепцу-бродяге
Того, кто медный грош ему даёт.
 
 
Что кроется за призрачной чертой?
Тепло иль холод? Свет иль мрак тревожный?
Вздох облегченья? Звук в груди застрявший,
Разящий сердце, словно вражий нож?
 
 
Но прочь сомненья! Уходи, тоска!
Вы порожденья длительной разлуки!
Ведь нет тумана, есть лишь грусти дымка,
И призрачней становится она.
 
 
Не стало видно тающей черты,
Видна одна сияющая точка.
Былое в ней сомкнётся с тем, что будет,
И вспыхнет жарким пламенем огонь.
 
 
Тепло и свет, и облегченья вздох,
Стихий освобождённых бал незримый,
Вновь таинство прощального обряда,
И новый одиночества виток,
 
 
И снова грусть и жажду новых встреч
Огонь пылающий подарит щедро…
 

«Один ты шёл в психической атаке…»

 
Один ты шёл в психической атаке
С гитарою своей наперевес.
И, устали не зная, в драку лез,
И сердце жёг, чтоб не пропасть во мраке.
 
 
Плелись вдали шакалы и собаки,
Хрипела страсть то с шуткою, то без,
И лопались оковы из желез,
Сознанье выбиралось из клоаки.
 
 
И били в точку репортерский дар,
И пульса напряжённое биенье,
И полное к себе пренебреженье,
 
 
И негасимый совести пожар.
Но сколько ж харь из жажды приобщенья
Твой им доступный навещали бар!
 

«Как раб, навек прикованный к драккару…»

 
Как раб, навек прикованный к драккару,
Сменивший меч на ковш для нечистот,
Как брошенный на угли готтентот,
Чья жизнь в мгновенье ока стала карой,
 
 
Как дамба, чей удел – держать удары
Взбесившихся по воле ветра вод,
Как штрафников в окопе первый взвод,
Чьи жизни в пасть войне бросают даром,
 
 
Я здесь тружусь за письменным столом
В тиши желанного для многих кабинета.
Когда б им ведать суть всей жизни этой,
 
 
Когда бы знать, что есть в ней и почём!
В работе раб от света и до света
Под посвист стрел, при ветре штормовом.
 

Об осаде

1

 
Ведь знаешь, что не выдержишь осады!
Зачем же тратить мириады дней,
Чтоб выяснить, чья армия сильней?
Не проще ль сжечь никчёмные ограды?
 
 
Не проще ль, не держа в душе досады,
Словам сердитым волю дать скорей,
И, выплеснув обиды, стать добрей,
И подарить желанную отраду?
 
 
Но ты молчишь. Твердеет тишина,
Плитой могильной на сердце ложится.
Осада – труд. И я готов трудиться,
 
 
Чтоб отчужденья рухнула стена!
Войду, увижу – ты побеждена!
Но как мне радости в глазах добиться?
 

2

 
Да! Как добиться радости в глазах?
И как добиться нежности во взгляде?
Стремясь вперед, не оказаться сзади?
Как груз победы удержать в руках?
 
 
Не стать смешным в своем успехе как?
Не угореть в тщеславья едком чаде?
Как не прибегнуть к спешной ретираде,
Вдруг испытав пред побеждённой страх?
 
 
Ответ один. Воинственных амбиций
Порывы пылкие в себе унять,
И в руки нежные себя отдать,
 
 
Пренебрегая выгодой позиций.
Увидеть, как раскроются ресницы,
Чтоб вспыхнувшую радость не скрывать.
 

3

 
Чтоб вспыхнувшую радость не скрывать?
Иль чувств иного сорта проявленья?
Презренье, равнодушье, небреженье,
Холодной скуки мертвенную стать?
 
 
И как тогда рассудок удержать
В привычных руслах трезвых размышлений?
Как не упасть до жалких выяснений,
Рабом стремлений низменных не стать?
 
 
Сдержу пронзительных эмоций шквал.
Смолчу, не дрогну профилем застывшим,
И повода не дам, чтоб стать вдруг бывшим,
 
 
Что суть свою в азарте проиграл.
Но вижу, вижу свет в глазах оживших,
Хвала Творцу, что мудрость чувствам дал!
 

4

 
Хвала Творцу, что мудрость чувствам дал,
А мысль украсил искренностью чувства,
И отношений трепетных искусство
Ко времени и к месту преподал.
 
 
Как много раз с трудом я укрощал
Порывы гнева, яростного буйства,
И сорняки души – ростки холуйства
Безжалостно с корнями вырывал.
 
 
Глотал, давясь, нелепые тирады.
Чтоб слух твой ими всуе не дразнить.
Лицо в пылу старался сохранить
 
 
И заслужить достоинством награду.
Так поспеши ворота приоткрыть!
Ведь знаешь, что не выдержишь осады.
 

«В уютном, словно келья, кабинете…»

 
В уютном, словно келья, кабинете,
Где мебель зелена, как сельский пруд,
В тот час, когда отхлынул шумный люд,
Что алчет вечно на вопрос ответа,
 
 
В тот час, когда уставшая планета
В чертогах ночи ищет свой приют
И мысли не спеша с пера бегут,
Ложась строкой на лист в овале света,
 
 
Прозрачна, как слеза, печаль сонета,
Печальны интерьер и тишина,
Печален звук, что издаёт струна,
 
 
Твоим исчезновением задета.
Но вдруг звонок! И в нём слова привета.
Девятым валом радости волна!
 

«Слова порой так трудно отыскать…»

 
Слова порой так трудно отыскать,
Чтоб стала мысль доступной и понятной.
Зато так просто сделать внешность внятной
Для тех, кто слеп иль ленится внимать.
 
 
Ужель ланиты стоит покрывать
Густых румян бесстыдством неопрятным?
Ужель, взорвав волну волос бестактно,
Неповторимость можно не терять?
 
 
Асфальт ресниц острожит нежный взор,
И стиснуто чело кровавой пряжей.
Суть пленена нелепостью коллажа,
 
 
К ней пропуск – комплиментов пошлых вздор.
Отбросит разум слов ненужных сор,
Но гибнет обаянье в макияже!..
 

«Вам не дано в грядущее войти…»

 
Вам не дано в грядущее войти
Тускнеющим при жизни изваяньем,
И быстрорастворимое признанье
Через служебный ход приобрести.
 
 
Дано Вам крест безвестности нести
И не искать ладонью подаянья.
Длину измерить суждено призваньем
Иного, запредельного пути.
 
 
При жизни не сказав фальшивых слов
И не позволив мысли быть убитой,
Лишь для того, чтоб стал желудок сытым,
 
 
В бессмертном хоре смертных голосов,
Полиритмической канцоной свитых,
Дано звучать, связуя цепь веков…
 

«Покамест жизнь находками чревата…»

 
Покамест жизнь находками чревата
И дарит радость страсти новой плен,
Пока судьба не шлет любви взамен
Стремленья стать властительным, богатым,
 
 
Пока мужья беспечны и рогаты,
И жаждет семя почвы частых смен,
И тверд, как поручень в трамвае, член,
И кровь ярит бесстыжая простата,
 
 
Не слышу гула фарисейских фраз,
Скользящих с губ ханжи и лицемера,
И не страшат примеры и химеры,
 
 
И слаще воли обладанья час,
И сводит чресла пламенный экстаз,
И брызжет влага, орошая сферы…
 

«Экстаз любви и пения экстаз…»

 
Экстаз любви и пения экстаз.
Экстаз смиренья и экстаз владенья.
Экстаз служенья и экстаз правленья.
Экстаз везенья, когда все на раз.
 
 
Экстаз реченья правды без прикрас.
Экстаз борьбы и самоотреченья.
Экстаз за строгой истиной стремленья.
И истин отыскания экстаз.
 
 
Рождает мысли мозг, слова – язык.
Рука рисует, строит, жнёт, ваяет.
Кровь гонит сердце, лёгкие вдыхают.
 
 
Глаза глядят в страницы древних книг.
Где прячется экстаз? И где возник?
И как всем существом овладевает?
 

«Звезды далёкой не тревожит свет…»

 
Звезды далёкой не тревожит свет,
Не ощутить тепла на расстоянье.
Иным дано в живительном сиянье
Ожить, созреть, познать и да, и нет.
 
 
Постигну ль одоления секрет
Запретных зон в пространствах квантованья?
И хватит ли энергии желанья,
Чтоб обессилеть в радостях побед?
 
 
Хвала Творцу, что мир придумал сей,
Предусмотрев случайности законы
И вероятность проходить препоны.
 
 
Континуум проткни, пробить сумей
Туннель сквозь быта злую монотонность,
И ощути тепло звезды своей!
 

«Был день как день. Был сумасшедший день…»

 
Был день как день. Был сумасшедший день.
Поездки, совещанья, заседанья,
Поток людей, бумаги, ожиданье,
Что будет вечер, будет леса сень.
 
 
Но всё взорвалось на исходе дня
Негаданно, внезапно, в миг нежданный.
Растерянность, обида и досада
Лавиною свалились на меня.
 
 
Я стал глухим, незрячим и немым.
Я стал своею собственною болью.
Весь мир стал безразличен мне, не скрою.
Надежды нет – он сделался чужим.
 
 
В бессилии тупом кручу я диск,
Но нет надежды в монотонных гудах,
Холодных, отвратительных и нудных,
И понимаю – беспредметен сыск.
 
 
Отчаянье своё допью до дна,
Превозмогу очередную пытку.
Ведь лишний шрам на сердце – не убыток,
Хоть с болью достаётся он всегда…
 
 
..Был рыцарь скуп, что золото копил.
Боролся он за каждую монету.
Дрожал над каждым камешком. И в этом
Он жизни смысл глубокий находил.
 
 
Я тоже скуп и тоже я коплю.
Не капитал – любви твоей мгновенья.
И в ней не только слитки и каменья,
Но каждую песчинку я ценю.
 
 
Вздор или злоба? Обстоятельств зов?
Причина есть, но нет тебя со мною.
И снова я, обманутый судьбою,
Страдаю над одним из сундуков…
 

Скарабей

 
Священный жук – пустыни санитар,
Чей тяжек труд для продолженья рода.
Искать, катить – так велено природой!
Кому в удел дерьмо, кому – нектар.
 
 
Он в позе акробата лепит шар.
Движенье вспять – основа всей методы.
И не грозят потомству непогоды,
Когда до крошки взят пахучий дар.
 
 
Не так ли ты, сознаньем наделённый,
Познавший власть, достаток и успех,
Хмельной кураж и вкус шальных утех,
 
 
Из нечистот, молвою принесённых,
Как скарабей, валяешь увлечённо
Досье на этих, на не этих и на тех?
 

Ткач

 
Один и тот же дьявольский вопрос
Лишает душу мира и покоя —
Соткалось нечто. Что это такое?
Творение, поделка иль Klapstos?
 
 
Как много в жизнь неясного привнёс
Тот странный компромисс с самим собою,
Что вдруг возник в мгновенье роковое,
Когда на веру принят был прогноз.
 
 
Кто даст ответ? Теперь никто. Ведь плод,
Что произрос в глубинах тайных леса,
К столу придётся иль уйдёт в безвестность,
 
 
Лишь сотни раз попав в голодный рот.
Ответа нет. Вопрос с ума нейдет.
А нить бежит, ложась в узор чудесный.
 

«Ищу ли встреч иль избегаю их…»

 
Ищу ли встреч иль избегаю их?
И жду ли случай иль ищу причину?
Иль просто прячусь за свою же спину,
Как смелости лишённый жалкий псих?
 
 
И не прибегнуть к помощи других —
Заботы эти смертным не по чину.
А к неземным пока не перекинут
Тот мост, что предназначен для двоих.
 
 
И каждый из миров, как Бог велит,
Свою лишь траекторию прочертит.
Как брешь пробить, чтоб в этой круговерти
 
 
Вновь совместить параметры орбит?
Как сохранить сосуд до самой смерти,
В котором вечный элексир кипит?
 

«Ты слышишь? Закричали петухи…»

 
Ты слышишь? Закричали петухи,
Сгоняя нечисть в адово круженье
И солнца предвещая появленье,
Чей луч загонит ночь под лопухи.
 
 
Ты видишь? Вновь цветут седые мхи
Цветами неба. Тают привиденья
На старых чердаках. А наважденье
При свете дня – лишь задник чепухи.
 
 
Ты чувствуешь? Ожившие цветы
Плетут узор из нитей ароматов.
В небытие уходит боль утраты,
 
 
Освобождая место для мечты.
Не сожжены незримые мосты,
И в бой идут незримые солдаты…
 

«Ветер розу целовал…»

 
Ветер розу целовал.
На него сердилась роза —
Лепестки ей растрепал.
 
 
Путник жажду утолял.
На него родник сердился —
Гладь воды он возмущал.
 
 
Лекарь рану исцелял.
На него больной сердился —
Болью лекарь изнурял.
 
 
Чёрт Солоху обнимал.
На него она сердилась —
Всю косынку ей измял.
 
 
Я себя тебе отдал.
На меня ты рассердилась —
Твой покой теперь пропал…
 

«Не в сельсовете совершалась запись…»

 
Не в сельсовете совершалась запись,
Не в храме у дороги столбовой,
Не в хаосе конторы деловой,
Не во дворце и не в унылом загсе.
 
 
Её исполнил искушенный мастер,
Не отягчённый тщетной суетой,
Не знающий ни счастий, ни несчастий,
Своею твёрдой, мудрою рукой.
 
 
Вписал изящным росчерком пера
Два имени в пергамент небосвода,
Где вёл учёт явлениям природы.
 
 
Он сделал это, не ища добра
Иль зла, но зная, что не эпизодом —
Супружеством достойных станет брак.
 

«Твердят вокруг: Змея, лохудра, стерва…»

1

 
Твердят вокруг: «Змея, лохудра, стерва!
За что такую можно полюбить,
Когда он ей порой, что волчья сыть?
Иль у него канаты вместо нервов?
 
 
Иль, может быть, она ему Минерва?
И, ей служа, он проявляет прыть,
Чтоб стать неуязвимым и косить
Врагов настырных вплоть до самых первых?»
 
 
Ах, умники, ах, мудрецы мои!
К чему вопросы, домыслы, догадки?
Бывает – стены кажутся не гладки,
 
 
Невзрачен башен вид, тусклы огни.
Тюрьмой глядит оплот в иные дни,
Но в глубь его проникните украдкой!
 

2

 
И внутрь войдя, найдите в нём покои,
Те, где святыни обрели приют,
Те, где душа и мысль в тиши прядут
Живую нить, что вяжет быль с мечтою.
 
 
И проберитесь тайною тропою
В пространства, где нет ни вериг, ни пут,
Где время не судья, а атрибут,
Где в центре мирозданья только двое.
 
 
И эти двое – лишь друг другу верны,
И верны не на день, а навсегда.
И путь их в бесконечное туда,
 
 
Никем и никогда не будет прерван…
Не потому ль не слышит он, когда
Вокруг зудят: «Змея, лохудра, стерва!..»
 

«Прости меня, но я пока что жив…»

 
Прости меня, но я пока что жив.
Пока хожу, дышу, стремлюсь, мечтаю
И безрассудно двигаюсь по краю,
О том, что сняли лонжу, позабыв.
 
 
Прости мне, что, себя не укротив,
В чаду желаний пылких угораю
И в новую интригу вовлекаю,
Согласья твоего не испросив.
 
 
А ты, набросив панцирь ледяной,
Фехтуешь равнодушием искусно
В манере своенравной, озорной,
 
 
За ней скрывая истинные чувства.
Что близость края! Что там безрассудство!
Мучительно прекрасен этот бой!
 

«Тебя на расстоянии любить…»

 
Тебя на расстоянии любить
Мне, видно, никогда не научиться —
Не может камень, павший с кручи, птицей
В простор небесный, как на крыльях, взмыть.
 
 
Мне не дано, зажёгшись раз, остыть,
Побыть золой и снова распалиться,
Поймав волну, от гребня уклониться,
Чтоб новых гребней череду ловить.
 
 
Я не приемлю скучного «Потом»,
Унылых «Может быть» или «Не знаю».
Молчанья тоже я не понимаю
 
 
И разговор, который ни о чём.
Но все преграды к дьяволу сломаю,
Чтоб рядом быть, чтоб быть к плечу плечом.
 

Посещение

 
Я видел Смерть, когда, устав с дороги,
Она зашла в мой дом передохнуть.
Я был один. Боль затопила грудь,
И будто ватой мне набили ноги.
 
 
Я пал на землю в страхе и тревоге,
Не в силах шевельнуться и вздохнуть,
Не в силах ей в глазницы заглянуть,
Чтоб там прочесть вердикта злые слоги.
 
 
Она вздремнула. Был заката час.
И, осмелев, подкрался я к старухе,
И прошептал в дыру, где было ухо:
 
 
«Прошу, уйдите! Я устал от Вас…»
Она ушла, ворча от злости глухо.
Сказала, что зайдёт. В последний раз…
 

Речь

 
Я слушал речь. Ласкала слух она.
Сплетались фразы прихотливой вязью.
И не было в словах однообразья,
В ней здравый смысл представлен был сполна.
 
 
Бежала, словно нить с веретена,
Сверкала, будто солнца блик на грязи,
Из тюбика ползла целебной мазью,
Баюкала, как тёплая волна.
 
 
Но оставался ровным сердца стук,
И не было в душе моей движенья,
Чреватого к оружью тягой рук
 
 
Иль воли непокорной изъявленьем.
Оратор был хорош, в том нет сомненья,
Но издавал пустой, как видно, звук.
 

«Познал я рабства низменную суть…»

 
Познал я рабства низменную суть,
Вериг незримых тяжкую обузу
Крутую зыбь неслышимого «фузза»,
Что в панцирь льдяный втискивает грудь.
 
 
Сполна изведал каторжника путь,
И безысходность высохшего шлюза,
И зыбкость связей тайного союза,
Разящую беспомощности жуть.
 
 
Но час настал. Ушла вода в песок.
С уставших чресел кандалы упали.
Но отчего ж закрыты мглою дали,
 
 
А руки шарят, где б найти курок?
Не потому ль, что взять с собой не смог
Цветы, что жизнь в той жизни украшали?
 

«Мне велено записывать стихи…»

 
Мне велено записывать стихи,
Когда они апрельскою рассадой
Вдруг высыпают, будто из засады,
Сквозь прелый сор житейских дел пустых.
 
 
Средь них хороших нет и нет плохих.
Они естественны, как в гуще сада
Естественна вечерняя прохлада,
И взгляд иль жест в общении глухих.
 
 
И, постигая тайны откровений
И образов неведомых настрой,
Спешит рука строфу пленить строкой.
 
 
Но не всегда! Как часто те мгновенья,
Что посланы мне щедрою судьбой,
Навек становятся предметами забвенья.
 

В Дрездене

 
Прервалось вдруг неистовое скерцо,
Умолк мелодий торопливый спор.
Измученный капризами каденций
В нелепой позе замер дирижёр.
 
 
Захлопнула случайность книгу песен,
Не дав венок сонетов дописать.
И стал весь мир так нестерпимо пресен,
Что впору только пасквиль сочинять.
 
 
Опали листья, близятся морозы,
Снега, метели, дней коротких мгла.
В отраду мне остались только грёзы,
Что память из былого извлекла.
 
 
Ах, эти грезы в буднях скучной прозы,
Явившиеся мне из-за черты.
Они, как лепестки отцветшей розы,
Как отблески несбывшейся мечты.
 
 
Вокруг сверкает, веселится праздник,
Но с ним меня судьбина не свела.
Не потому ль рассудок грёзы дразнят
И рябь нейдет с усталого чела?
 
 
Кружатся грёзы, будто в танце тени,
И в прошлое влекут меня опять,
Вплетая в жизнь обрывки сновидений
И время повернуть пытаясь вспять.
 
 
От этих грез, как мухи неотвязных,
Мне здесь не откреститься, не сбежать.
Иль, словно «марки», в спешке несуразной
Мне их не «сжечь» и в долг их не отдать.
Смотрю ль на Эльбу с кручи Кёнигштайна,
Мгновенья бесконечность ощутив,
И в изыске сурового дизайна
Прочтя извечной красоты мотив,
 
 
Гляжу ль как скачет золотом покрытый
Сквозь цепь веков по площади пустой
Всесильный князь, за то лишь не забытый,
Что шведу проиграл последний бой,
 
 
В ночной тиши шагаю ль одиноко
По плитам знаменитого двора
Под взглядом безразличным тёмных окон,
Застывших в ожидании утра,
 
 
Бегу ли прочь от плена колдовского
Дворцовых опустевших галерей
К местам бурленья шумного людского
К витринам, к вакханалии огней,
 
 
Во мне всё те же грёзы, грёзы, грёзы!
И не сгорают в прошлое мосты,
И студит сердце льдяная заноза,
И с плеч не сбросить тяжесть пустоты…
 
 
Скорей туда, где грёзам нету места,
Туда, где веры нет слезам совсем,
Туда, где чувства из иного теста,
Туда, где не до этих странных тем…
 

«Что гордому утёсу горсть камней…»

 
Что гордому утёсу горсть камней?
Не станет он ни выше, ни массивней.
Что океану буйство летних ливней?
Ему не стать ни глубже, ни полней.
 
 
Что даст десяток лишних трудодней,
Добытых враз в изгибе подхалима
В угоду побужденьям примитивным
В своих желаньях искренних друзей?
 
 
Нет смысла в той ничтожной суете,
Что обрамляет всяческое рвенье.
И даже если честны побуждения —
 
 
Они не конкуренты клевете!
И кто поверит в кротость вод движенья?
Иль в скал покорность? Эти? Или те?
 

«Мещёра. Половодье. Талый снег…»

 
Мещёра. Половодье. Талый снег.
Невзрачный хуторок. Изба. Лампада.
Пузатый чайник. Плошка с рафинадом.
Расслабленность. Усталость. Тяжесть век.
 
 
Рассвет вползает в окна. Стрелок бег
Неумолим, неутомим. Преграды
Не знает время. И не до бравады,
Когда, как блик зарницы, краток век.
 
 
Ночлег сулит покой и забытьё.
Но сон нейдет. Ему тела иные
Подвластны нынче. Чувствами пустые,
 
 
Ещё вчера отжившие своё.
Гремит в висках и в сердце бытиё,
Как будто пушек залпы холостые.
 

«Перечитай написанное прежде…»

 
Перечитай написанное прежде,
И сызнова пройди сквозь апогей
Негаданных, неистовых страстей,
Отчаянья, отрады и надежды!
 
 
Ни ты, ни я – мы не были невежды.
И, ощущая ритм биополей,
Мы знали грань и зрили ход осей,
Хранить умели чувств и мыслей свежесть.
 
 
Но в ткань живую не вживить привой,
Чтоб полюбовно, чтоб без драки насмерть —
Отвергнутой ушла любовь на паперть,
Чтоб слиться с безразличною толпой.
 
 
Перечитай! Сумей себя истратить
И нищенку порадуй этой мздой.
 

«Поэзия! Хрустальный мой цветок…»

 
Поэзия! Хрустальный мой цветок
На стебле мимолётных настроений,
Чьи корни пьют из почвы впечатлений
Нескладных мыслей благодатный сок.
 
 
Судьбою отведён недолгий срок,
Изведать чтоб и грёзы, и сомненья,
И боль, и страсть, и тщету устремлений,
И выполнить предписанный урок.
 
 
Смогу ль взрастить средь шабаша морозов
Взошедший поздней осенью росток?
Иль недостоин света лепесток,
 
 
Отравленный смертельной дозой прозы?
Но, словно легкокрылые стрекозы,
Взмывают строфы, щекоча висок.
 

«Зачем тебя в толпе я замечаю…»

 
Зачем тебя в толпе я замечаю?
И, словно завороженный, вослед
Гляжу, совсем забыв про тот обет,
Что принял в час изгнания из рая?
 
 
Зачем, как на качелях, обмираю,
Шепча беззвучно несусветный бред?
И жажду снова оживить сюжет,
Что стал уже давно воспоминаньем?
 
 
Зачем поймать стремлюсь случайный взгляд?
Чтоб вновь увидеть искры озорные,
Иль чтоб наткнуться на зрачки пустые,
Что лишь забвенье вечное сулят?
 
 
Зачем же повернула ты назад?
Не веришь, что глаза твои немые?
 

«Что, мысль проклятая, терзаешь вновь…»

 
Что, мысль проклятая, терзаешь вновь?
Зачем зовёте нежити ночные?
Неужто вправду вами неземными
Откуплена моя живая кровь?
 
 
Но в мире этом, сколь не суесловь,
Нет-нет судьба подарит дни иные,
Когда в напеве иль в строфе впервые
Вдруг отольются чувство и любовь,
 
 
И страсти жар и плен совсем не чужды,
И прожито не так уж много лет,
Хоть пережито много разных бед.
 
 
Что ж душу будоражите без нужды?
Коль есть вердикт – берите, ваш! А нет —
Ступайте прочь и ждите ночи вьюжной
 

«Стихотворенья первые мои…»

 
Стихотворенья первые мои!
Как искрении вы, как несовершенны,
Наивны, безрассудно откровенны,
Надежд, сомнений и любви полны.
 
 
Вы из души внезапно полились,
Как будто лава из вулканьей пасти.
Возникшие негаданной напастью,
Вы в строчках неуклюжих отлились.
 
 
Как бесконечно дороги вы мне,
Плоды души застылой пробужденья,
И чувств негаданных возникновенья,
Рождённые в бушующем огне.
 
 
Вы – верные сообщники мои,
Делившие со мной свиданий сладость,
И горечь мук, и воскрешений радость,
И одиночества пустые дни.
 
 
И если захочу в неверный час
От вас отречься, вас забыть, похерить,
Тетради сжечь, себя и всех уверить,
Что нет и не было в помине вас,
 
 
То холостым окажется заряд.
Вас ни убить, ни утаить не в силах!
Поведал дьявол мне, гримасничая мило,
О том, что «рукописи не горят».
 
 
Когда-нибудь вы явитесь на свет
(Быть может, даже до моей кончины),
Меня осудят, хоть и без причины.
Но после оправдают, спора нет!
 

СМОЛИН О.В.

«Пошто мечу я бисер нежных слов…»

 
Пошто мечу я бисер нежных слов,
Как будто бы в порыве пылкой страсти?
Пошто себя подверг я сам напасти,
И пополняю скопище ослов?
 
 
Ну, если б был сюжет интриги нов,
Иль он сулил неведомое счастье,
Иль предо мной предмет нездешней масти,
И чем угодно я платить готов?
 
 
Нет, дьявол побери, ни то, ни сё!
Историйка до боли примитивна —
Меня динамят, я тому противлюсь,
 
 
Упрямство демонстрируя своё.
Пора кончать ненужное вранье —
Моя настырность стала мне противна.
 

Другу

 
Я верю в то, что, временем отмытый,
Войдёшь в бессмертье, словно в светлый дом,
И место обретёшь пред очагом
В компании достойной, именитой.
 
 
Чураешься ты нынешней элиты,
Из грязи, но с набитым кошельком,
Хоть сам на службу не идёшь пешком,
Иль с головой, ондатрой не покрытой.
 
 
В тебе – темница. В ней пока сокрыты
Богатства, что добыл своим трудом,
Нектар, по счастью всуе не разлитый.
 
 
Я верю в то, что, временем отмытый,
Войдёшь в бессмертье, словно в светлый дом,
Но, слава Богу, не сейчас, потом…
 

«Трепещет нить осенней паутины…»

 
Трепещет нить осенней паутины,
Дрожит от напряжения – и вдруг
Оборвалась! Тот час в полёт паук
Отправился, привычный мир покинув.
 
 
Летит! Куда? Зачем ему чужбина?
Привычного зачем разорван круг?
Что ищет он? Неведомых подруг?
В себе себя? Иль сущностей причину?
 
 
Не так ли обстоятельств бурей вскинут
Летит иной под сердца нервный стук
В агонии слепой, но что вокруг?
 
 
Средь диких кущ угрюмые руины.
Отяжели обыденностью спину,
И не скачи из обветшалых брюк…
 

«Не отвергаю сладкогласный стих…»

 
Не отвергаю сладкогласный стих,
И дифирамбом стиснутого зоба,
Восторга всхлип и лесть высокой пробы,
И трепет век поклонниц молодых.
 
 
Мне дорог хор хулителей моих,
Чьи желчь, ирония, сарказм и злоба,
Чья искренность некормленной утробы
Порой страшат, порой вгоняют в чих.
 
 
Судьба щедра и жизнь разнообразна
Неистощимой сменой процедур,
Ассортиментом хамов, пошлых дур,
 
 
Подонков, подлецов, мерзавцев разных.
Здесь древний Рим и юный Чевенгур
Слились в одном процессе несуразном…
 

«Когда-нибудь и кто-нибудь потом…»

 
Когда-нибудь и кто-нибудь потом,
В непостижимом будущем далёком,
Быть может, вперит в эти строки око
И «заскучает» искренне о том,
 
 
Что вот зачем он, этот псих, свой дом
В двадцатом веке строил где-то сбоку
По чертежам эпохи той жестокой,
В которой жгли еретиков живьём.
 
 
Поймет ли он, потомок любопытный,
Что в этом веке тоже жгут людей,
И тоже за наличие идей,
 
 
Порой на публике, а чаще – скрытно.
И лишь затем мой дом – сонет забытый,
Что в нём от Возрождения светлей…
 

«Как чист и как опрятен туалет…»

 
Как чист и как опрятен туалет!
Сияет кафель, свежи ароматы,
Ласкают слух изящные сонаты,
Ласкает глаз не злобный, мягкий свет.
 
 
Сюда зайти проблемы вовсе нет.
Пятиалтынный – даже для солдата
И то вполне приемлемая плата,
И уважаешь собственный предмет.
 
 
Но чу! Звучит сердитый чей-то крик!
Отвергнув культ бумаги туалетной,
Там требуют нарезанной газеты!
 
 
Что делать! Наш трудящийся привык
Утешить зад торжественным портретом
С усами, с лысиной, с бровями встык…
 

«Как нынче жить и бесам не служить…»

 
Как нынче жить и бесам не служить?
И выжить как, не предавая веры?
Как в окруженье лжи и лицемеров
Хотя б остаток чести сохранить?
 
 
И как, служа, самим собою быть?
Цвет сохранять, не становится серым?
Не дать душою овладеть химерам
За право челядь спецпайком кормить?
 
 
И как дракона из себя изгнать,
Резьбу, что резал вождь, срывая с мясом?
Как, осознав скупую краткость часа,
 
 
Начать слова в деянья превращать,
И, выдохнув, собравшись духом, «Aссa!»
Тот наш, тот новый строить начинать!
 

«Я выпускаю джинна из кувшина…»

 
Я выпускаю джинна из кувшина,
Рукой дрожащей надломив печать,
Чтобы иную ипостась познать,
Чтоб ощутить иные величины.
 
 
Надеюсь, доведётся до кончины
Увидеть гор торжественную стать,
И шёпот вод подземных услыхать,
И, страх теряя, смысл искать глубинный.
 
 
А дух, в сосуд неволи заточённый
Коварством злобной тли, обретшей власть,
Спешит в пространства вольные попасть.
 
 
Но сможет ли он, обретя свободу,
Оковы снявшему себя отдать,
Или предаст его иным в угоду?
 

Дождинки

 
У стекла холодного стою.
За окном отходит в Лету осень.
И листа уж дерево не сбросит,
И пичуги песен не поют.
 
 
Тихо всё. Ни ветром, ни дождём
Непогода нынче не пугает.
Изредка ворона пролетает,
Каркая о чём-то, о своём!
 
 
Только вдруг, откуда ни возьмись,
На стекло упали две дождинки,
Грустные, прозрачные слезинки.
Где, в какой вы туче родились?
 
 
И, поймав случайный солнца луч,
Радостно и ярко засверкали!
Будто в мир совсем другой позвали,
В мир тепла, где нет холодных туч.
 
 
А в какую даль меня влекут
Те скупые, горькие слезинки,
Что нежданно, будто две дождинки,
В этот миг из глаз твоих бегут?
 

(Из Аветика Исаакяна)

 
(Из Аветика Исаакяна)
 
 
В кромешной тьме не спится грустной иве
В саду моём. Склонилась над ручьём
Поникшими ветвями и дождём
Сухим, недвижным плачет молчаливо.
 
 
В тиши чужой, далёкой, сиротливо
Тоскует чьё-то сердце о моём,
И рвётся в мой пустой, холодный дом,
И дух тревожит ожиданьем дива.
 
 
Но Люцифер, капризными кудрями
Взмахнув, сметёт с сребристых ивы кос
И страх полночный, и кристаллы слёз.
 
 
И поцелуй бесплотной нежной тканью
Укроет грудь, пронижет грустью день,
День без свершенья, день без покаянья…
 

«Ты вновь совсем один, Пигмалион…»

 
Ты вновь совсем один, Пигмалион,
В своём немом, привычном окруженье.
Ждут камни тёплых рук прикосновенья,
Чтобы, ожив, прервать извечный сон.
 
 
Ты был богами щедро награждён,
Когда познал истому вдохновенья,
И плен труда, и радость воплощенья,
И чувства шок, и первой страсти стон.
 
 
Но дьявол не дремал и мелких бесов
Все слал и слал в твой дихроичный мир,
Чтоб в зыбкой атмосфере лжи и стрессов
Стал мёртвой грудой камня твой кумир.
Он победил. Ты одинок и сир.
И пуст. И нет к каменьям интереса…
 

«Пора скитаний и разлук…»

 
Пора скитаний и разлук —
Внезапно лето накатило.
И чувств окуклившихся вдруг
Пришла холодная застылость.
 
 
Был расставания обряд
Исполнен неги и печали.
Руки пожатье. Быстрый взгляд.
И столь понятное молчанье.
 
 
Одно лишь слово, лишь одно
Ты прошептала: «Возвращайтесь!»
И одарила сквозь стекло
Улыбкой нежной на прощанье.
 
 
К чертям собачьим на рога
Лечу, влекомый авантюрой.
От счастья светлого в бега
Толкнула шалая натура.
 
 
От нетерпения дрожа,
Спешу попасть в край незнакомый.
И переполнена душа
Тревожной, смутною истомой.
 
 
Помимо рюкзаков и сум,
И прочих разных упаковок,
Я на плечах своих несу
Разлуки злой груз многотонный.
 
 
Я одиночеством упьюсь,
Набью оскомину тоскою,
Даст Бог – в заветный срок вернусь,
Чтоб снова свидеться с тобою.
 
 
Я не скажу ненужных слов,
Когда придётся вновь прощаться.
В моих глазах сама прочтёшь:
«Скорей, скорее возвращайся!»
 
 
Я буду ждать тот сладкий час,
Тот праздничный, счастливый вечер,
Когда, как будто в первый раз,
Стремглав помчусь к тебе на встречу…
 

«Зачем пишу? Зачем живое чувство…»

1

 
Зачем пишу? Зачем живое чувство
И мысль живую в саркофаг из слов
Укладываю? И живую кровь
В чернила обращаю в безрассудстве?
 
 
Не приобщенный к таинствам искусства,
Быть может, стрелы шлю не в глаз, а в бровь?
Приемлю страсть слепую за любовь?
И вдохновенье путаю с безумством?
 
 
Я был рождён, чтоб в роли крепежа,
Лучась от счастья, сказку делать былью.
А чтоб не полетел случайно, крылья
 
 
Система подрезала не спеша.
Но, вопреки тенетам и насилью,
Теперь пишу, раба в себе круша.
 

2

 
Теперь пишу, раба в себе круша,
Хоть сознаю свою неполноценность.
Не потому, что не грозит нетленность,
Что рифма, может быть, нехороша,
 
 
Что к клану этюдьенов ВПШ
Так и не состоялась приобщённость,
Что мысли ход и слова откровенность
Доходов не приносят ни шиша.
 
 
В ином причина. Просто гадко мне,
Что не изведал клеветы, доносов,
Параши, унижений при допросах,
 
 
Судилищ, ссылок, высылки вовне,
Не жил средь лучших, прозябал в дерьме,
И знал один ответ на все вопросы.
 

3

 
И знал один ответ на все вопросы,
И знал один рецепт от болей всех,
В делишках мелких находил успех,
И в срок сполна отстёгивал партвзносы.
 
 
И сутью овладев «политморсос‘а»,
И прочих незатейливых потех,
Я стал обманом, как пустой орех,
Как трубка с табаком от папиросы.
 
 
И не тонул. Всегда быть на плаву
Система вынуждала. Воспитанье,
В зародыше убившее призванье,
 
 
Вскормило легковесность. В ней плыву
Так много лет – и нет мне оправданья!
Но вот пишу. И этим с прошлым рву.
 

4

 
Но вот пишу. И этим с прошлым рву.
Пишу и задыхаюсь от незнанья,
От плоского, как блин, образованья,
От неуменья удержать канву.
 
 
И, словно звук в струне, в строфе живу,
Надеясь, что настанет миг звучанья.
Стихи мои – безвестного посланье.
Им – будущих услышать нас зову.
 
 
Сбирая в дальний, вечный путь ладью,
Кладу в неё различные предметы,
Что ставят в связь и времени приметы,
 
 
И сущность не убитую мою.
Затем пишу, затем в чернила лью
Живую кровь до самого рассвета…
 

«Да! Мне дано любить достойных женщин…»

 
Да! Мне дано любить достойных женщин
И души их из-под опеки красть.
И, наслаждаясь красотой их всласть,
Порою тяготиться чувством встречным.
 
 
Ведь, словно блик зарницы, быстротечна
Интриги новой сладкая напасть.
И, став пылинкой, вспыхнувшая страсть
Блестящей точкой в Путь ложится Млечный.
 
 
Искрится мириадами огней
Мощёная страстями в ад дорога.
Не осуждай взыскательно и строго
Того, кто сам судьбе своей не рад,
В чьём сердце – лишь оскомина утрат,
А в памяти – обрывки эпилогов.
 

«Сними замок с дверей моей темницы…»

 
Сними замок с дверей моей темницы,
Чтоб в глубину твоих осенних глаз,
Раскинув руки, я упал тотчас,
Как в пропасть падает самоубийца.
 
 
И уведи в волшебную светлицу,
Где б мог изведать трепетный экстаз,
Где б умирал и воскресал тотчас,
Пространств иных переходя границы.
 
 
Но запоздалый и печальный зов
Не слышит ухо чёрной лебедицы!
Замку ржаветь, покуда белой птицей,
 
 
Став в час завещанный судьбою вновь,
Не прилетишь под обветшалый кров
Перевернуть забытую страницу…
 

«Зачем неблагодарный этот труд…»

1

 
Зачем неблагодарный этот труд
Был начат мной однажды в день ненастный?
И сердце застучало в ритме частом,
Как маятник, что стал коротким вдруг?
 
 
Как лошадь, чьей спины коснулся кнут,
Жизнь поскакала в исступлённой пляске.
Сместились влево время, чувства, краски,
И по боку покой, расчёт, уют.
 
 
В осеннем небе прогремели грозы,
Пролились в землю тёплые дожди,
И, не боясь зимы, что впереди,
Рванулась к небу строф нежданных озимь!
Приятель! Строго стих мой не суди.
Я знаю сам – не для цветенья осень.
 

2

 
Я знаю сам – не для цветенья осень.
Сбирают в эту пору урожай,
И полнят погреб, закрома, сарай,
И в книжку цифры круглые заносят.
 
 
Но как призывна в мглистом небе просинь!
И вот ноябрь уж не ноябрь, а май.
И отдаляется причала край,
Откуда возит чёлн к иным покосам.
 
 
Но рифм глагольных комариный зуд,
Банальностей бесстыжее цветенье,
И суесловий бестолковых рденье,
 
 
Уместны ль средь листвы опавшей груд?
Зачем неблагодарный этот труд
Был начат осенью? Неушто для забвенья?
 

3

 
Иль был он начат лишь для развлеченья?
Лишь для того, чтоб пар стравив строфой,
Ловил нирвану автор? И покой
Найдя, впадал тотчас в оцепененье?
 
 
О, не спеши составить впечатленье!
Вчитайся в строки, вслушайся в их строй!
И острый глаз на мелочи закрой —
Есть в озимях и слабые растенья.
 
 
Они ль явленья отражают вид?
Они ль содержат доминанту рода?
Не им дано, пройдя сквозь все невзгоды,
 
 
Поведать то, о чём нутро саднит.
Нет! Не напрасен труд! Обильны всходы.
И обещают жатву, чёрт возьми.
 

«Закончен нынче утром тяжкий труд…»

 
Закончен нынче утром тяжкий труд.
Рождён сонет. Он слепок с настроенья,
Хоть в нём идеи, мысли, убежденья
И взгляды, может быть, нашли приют.
 
 
Здесь критики всё нужное найдут,
Когда возникнут вдруг соображенья
О том, что делать с этим сочиненьем:
Хвалить, ругать иль автора под спуд?
 
 
Под спуд, под суд, иль в святцы, иль долой,
Иль взять и не заметить, как «тарелку»,
Что дурит мозг и компасную стрелку,
 
 
Ломая жизни принятый настрой.
А стих расцвёл, как вереск под сосной,
И шмель летит за каплей меда клейкой…
 

«Нет! На заказ стихи я не пишу…»

 
Нет! На заказ стихи я не пишу.
Не то чтоб не могу, скорей – не смею.
Я от напора грубого немею.
Нет! На заказ стихи я не пишу!
Просителя настырного прошу,
Не утомлял чтоб просьбою своею.
Нет! На заказ стихи я не пишу.
Не то чтоб не могу, скорей – не смею.
 
 
Нет! Не пишу стихи я на заказ.
Стихи – они как молнии разряды.
Разят туда, куда порой не надо!
Нет! Не пишу стихи я на заказ.
Не обещай мне благ за разом раз —
Стихия не нуждается в наградах.
Нет! Не пишу стихи я на заказ.
Стихи – они как молнии разряды!
 
 
Я славы иль богатства не ищу,
И заказные не пишу стишата.
Когда ж пишу стихи, огнём объятый,
Я славы иль богатства не ищу.
И на судьбу скупую не ропщу.
Коль повезёт – прочтут меня когда-то.
Я славы иль богатства не ищу,
И заказные не пишу стишата!
 

Травматологические сонеты

1

 
Шедевра не создать в больничной койке,
Когда медперсонала просто нет,
И несъедобны завтрак и обед,
А ужин – украшение помойки.
 
 
Одна потеха – наша перестройка!
Как из вчерашних следует газет,
Собчак здоров и шлёт нам всем привет,
Егору учинив головомойку.
 
 
Больницы для народа! Бог ты мой!
Бедней, без спора, вы церковной крысы —
Нет утки, чтоб лежачему пописать,
 
 
А костыли нужны – звони домой!
О, Господи! Услышь слова Бориса
И всех партийных бонз сюда пристрой.
 

2

 
Больниц районных дверь для них открой,
И дай вкусить им благ социализма.
Пусть дружка дружке дружно ставят клизмы,
Чтоб вымыть из кишок своих застой.
 
 
И пусть, страдая болью головной,
Испросят анальгина. Без цинизма
Пошлют их жён в аптеки – ведь туризма
Им курс полезен – город наш большой.
 
 
Здесь жизнь научит, как война пехоту,
На что способен – то и сотворишь!
Нужда придёт – поймаешь ночью мышь,
 
 
Что ты и днем не делал на работе.
Вон таракан ползёт по стенке. Кыш!
Стихи мне нужно завершить к субботе.
 

3

 
Прочь таракан! Прочь подлая букашка!
Мне не догнать тебя на костылях.
Исчезни, тварь! Я нынче весь в трудах —
Творю в ночи сонеты на бумажках.
 
 
В «лангет» закован от носка до ляжки,
Претерпеваю перманентный крах.
Я – маргинал. И чтоб мне быть в штанах,
Ищу у окружающих поблажки.
 
 
Больничный быт! Ты сер, уныл и скучен,
Обюрокрачен, голоден, убог.
Спасенье – во враче, когда, даст бог,
 
 
Он честен, трезв, профессии обучен.
И вот я жив и бодр на всякий случай,
И спасся от бессонницы, как мог…
 

«Ещё одной волнующей главы…»

 
Ещё одной волнующей главы
Дочитаны последние страницы.
И нет мне сил от текста отстраниться —
Так власть сильна пленительной канвы.
 
 
Но книгу закрываю я. Увы!
Торопит время. И к иной светлице
Стрелой лететь мне суждено, как птице,
Отвергнув плен упругой тетивы.
 
 
Двоится чувство и хрустит, как ствол
Ветлы, грозой разломленной на части.
Стремясь за счастьем, нахожу несчастье
 
 
И становлюсь всё боле сир и гол.
Не знает цель, что Рок её нашел,
Что раб – в пути и ей уже подвластен…
 

«О, маргиналы! В ваш гудящий рой…»

 
О, маргиналы! В ваш гудящий рой
Меня внесло на сквозняке несчастья.
Надеюсь, ненадолго. И участья
Я не ищу, среди своих чужой.
 
 
Но как мне жаль вас! Вашею бедой
Обязаны вы злой, бездушной власти.
Приемлете за долг святой, за счастье
Обязанность всегда быть не собой.
 
 
И мчится смерч танцующим повесой,
И собирает дьявольский букет,
И стебель мнёт, и злобно топчет цвет,
Гнить заставляя то, что было лесом.
 
 
Но есть земля, живые корни, свет,
Чтоб стал зелёным по весне подлесок…
 

«Не так ли власти жертве безответной…»

«И оттого мой дом сонет забытый,

Что в нём от возрождения светлей»

 
Не так ли власти жертве безответной,
Что с тишиной вдвоём десятки лет
Мотает срок, в отраду дан просвет
Стальной решетки, в тело камня вдетой?
 
 
Светлеет дом, когда в него, как в клетку,
Меж прутьев стен прозрачных льётся свет,
Созвездия далёкого привет,
С которым нитью связан незаметной.
 
 
Одно и то же в клеточку окно,
Что изнутри посмотришь, что снаружи.
Но разницу тотчас же обнаружишь,
 
 
Едва захлопнут двери за спиной!
Я – там. Внутри. С рождения. Давно.
И потому с сонета сталью дружен…
 

О пользе выпивки

 
С тобою мы хинкали хачапури
В саду тенистом, в окруженье роз.
Коньяк ты неплохой тогда принёс,
С тобою мы хинкали хачапури.
Коньяк мы быстро, помнится, хинкнули,
И ветер песни над травой понёс.
С тобою мы хинкали хачапури
В саду тенистом в окруженье роз.
 
 
С тобою хачапури мы хинкали,
Вели беседы мы о сём, о том.
Еще хинкнули чачу, а потом
С тобою хачапури мы хинкали.
Пропев все песни, помнится, икали,
Прогнав икоту, тешились пивком.
С тобою хачапури мы хинкали
И говорили мы о сём, о том.
 
 
Был вечер тих и ночь с небес сошла,
Когда мы хачапури дохинкали.
Мы в благодати оба пребывали.
Был вечер тих, и ночь с небес сошла.
Явилась Муза, тихо подошла,
И триолет втроём мы сочиняли.
Был вечер тих и с неба ночь сошла,
Когда мы хачапури дохинкали.
 

«Они не глупы, эти бюрократы…»

 
Они не глупы, эти бюрократы!
Наездники, чьё потное седло
На спину масс уверенно легло
Уже тогда, при первых автократах.
 
 
Что катаклизмов грозные раскаты?
Формаций смены? Революций зло?
Влиянье их, как опухоль, росло,
Вплетая в «…измы» метастазы актов.
 
 
Стервятник жрёт в степи иссохшей падаль —
Ему дано! А тут иной резон:
«Тухту» ваять и под фанфарный звон
Всё забирать – права, продукт и блага!
И, обойдя инструкцией закон,
Кормить толпу по правилам Гулага…
 

«Не иссякает страждущих сердец…»

 
Не иссякает страждущих сердец
Незримой круговерти эстафета.
И в поисках искомого ответа
Мусолит перст неутомимый чтец.
 
 
Но кажется ему тягучим текст,
И нет меж строк ни воздуха, ни света,
И букв свинцовых так скучны мотеты,
В них ни за что отрады не обресть.
 
 
В глазах – укор. Сковала губы боль.
Спина – напряжена. И пальцы белы.
Растерянность скрываешь неумело,
Пытаясь до конца сыграть всю роль.
Прости! Ты – прелесть! Я ж за тем пределом,
Где мёртв диез и при смерти бемоль…
 

«Таинственные жители зеркал…»

 
Таинственные жители зеркал,
Украв лица земного выраженье,
Уходят молча, словно приведенья,
За край стекла, в таинственный провал.
 
 
Там нескончаем масок карнавал,
Гримас мгновенных вечное движенье,
Застывших жестов мерное круженье,
Улыбок лживых мертвенный оскал.
 
 
В том мире слева то, что в этом справа,
И правы те, кто с правой стороны.
Там нет святынь, но те всегда грешны,
Кто не приемлет правоту неправды.
За гранью этот мир безмолвный, странный,
И наши души ей рассечены…
 

«Однажды Землю обняла волна…»

 
Однажды Землю обняла волна —
Настал момент великого потопа
Тогда дружили люди, жили скопом,
И берег моря их была страна.
 
 
Остались единицы. Сатана
Внушил им мысль – не может быть оплотом
Планета злая. И потомков Лота
Спасёт лишь рукотворная стена.
 
 
Прошли тысячелетья. Как трава,
Растут и гибнут, прахом став, строенья
Под вечный гул лесов и недр сожженья!
 
 
Что ж человек? Что дал ему урок?
Мозг изощрив, с душой пустой, природу
Он, разоряя, одолеть не смог…
 

«Я не латыш, не русский, не нанаец…»

(YI-му пленуму Союза известных писателей РСФСР от безвестного космополита)

 
Я не латыш, не русский, не нанаец,
Не вепс, не молдаванин, не грузин,
Не эвенк, не узбек и не мордвин,
Не украинец, не азербайджанец.
 
 
Но я в любом краю не иностранец,
Одной шестой планеты этой сын.
И мне противны пограничный тын,
И землю предков предавший мерзавец.
 
 
И дорог мне отечества язык
В устах помора, немца иль шотландца,
Еврея, эфиопа иль аварца,
 
 
Когда уста – божественный родник.
Но гадки мне глумливые поганцы,
Чей на любом наречье мерзок крик.
 

«На сердце, будто на своей кровати…»

 
На сердце, будто на своей кровати,
Разлегся чинно пиковый валет.
На дальнюю дорогу видов нет,
Не светит кайф казенной благодати.
 
 
Голодный лис о том, кого б поймати
Лелеет мысль, чертя пунктирный след
На снежном поле. Розы жухлой цвет
Бордов и хрупок. Плетка ждет занятий.
 
 
Таится мысль в оправе льдяных скоб,
Как дремлющее в почве зимней семя.
И маятник пинками гонит время,
 
 
И копит влагу исподволь сугроб.
Познаю ль вновь прозрения озноб?
Смогу ль нести идей, созревших бремя?
 

Фунтара

 
Одватый глок! Ор семо лод софтаро.
Луз бер шомсито, заз евси регза.
Вожгро, люраво, экто у шуза
Лестростативо соб регозутаво.
 
 
Вотун бекристо. Прато викозаво.
Иворибрато, лезо огуза,
Трисато бено, лимо овеза,
Гредиро мофо, ом люмир юлаво.
 
 
Скедира вига! Аф люсиго фир!
Чебиро гуро, озаши фукато,
Интуримо, мусито у вечато.
 
 
Квирантный Огд! Прето лог омо квир!
Зачем меня вернул ты в этот мир?
Чтоб отмывать в песке несчастий злато?
 

«Будь проклят миг нежданного зачатья…»

 
Будь проклят миг нежданного зачатья,
Миг сладострастной, жаркой суеты,
Миг смерти целомудренной мечты,
Венчанья миг меж счастьем и не счастьем.
 
 
Блаженный миг – он дьявола проклятье!
И бременем свинцовой пустоты
Отягощённая, уходишь ты,
В постылые дежурные объятья.
 
 
Настанет день, тоска покинет чрево.
В приют вселенной сдашь её тайком.
И изредка помянешь под хмельком
 
 
Причину прошлых радостей и гнева.
Будь проклят миг, когда взыграло небо
И был я зачат, как несчастий ком…
 

О грусти

 
Мне больно видеть грусть твою,
Её не видеть – боль сильнее.
Быть без тебя я не умею,
И, словно в амоке, горю.
Послушный разум тороплю
Найти кратчайший путь к тебе я.
Мне больно видеть грусть твою,
Её не видеть – боль сильнее.
Когда ты сердишься – терплю
И, сердце усмирив, немею.
Изгнанья избежать сумею,
Когда по капле яд допью
В надежде грусть прогнать твою.
 
 
Мне больно видеть грусть твою
В минуты краткого свиданья.
Но не нарушу я молчанья,
Ненужных слов не оброню.
Тебя смиреньем покорю,
Застыв в плену очарованья,
Хоть больно видеть грусть твою
В минуты краткого свиданья.
Речами слух не утомлю,
Доверю лишь рукам признанья.
Но, завладев твоим вниманьем,
Вслух, как молитву, повторю
То, что прогонит грусть твою.
 
 
Мне больно видеть грусть твою,
Когда приходит миг прощанья.
И, погружаясь в ожиданье,
С тобою вместе горечь пью.
За то отдал бы жизнь свою,
Чтоб ты не знала расставаний.
Так больно видеть грусть твою,
Когда приходит миг прощанья.
В глаза любимые смотрю —
Не гаснет в них огонь желаний.
Я жажду нового свиданья,
Презрев преграды, утолю,
Чтобы прогнать всю грусть твою.
 

В онежских дюнах

 
Холодная онежская волна!
Меня ты успокоить не вольна.
Не суждено мне быть на тёплом море.
Не оттого ль моя тоска сильна?
 
 
Себя я вопрошаю: «Как могу
Быть здесь, сейчас, на этом берегу?»
Но берег тот сегодня недоступен,
К которому в мечте моей бегу.
 
 
Ленивая онежская волна!
Твоим напевом ночь напоена.
Но в снах моих, навеянных тобою,
Мне щедро дарит жизнь одна она.
 
 
Меж нами расстоянье велико,
Разлуки время тоже велико.
Но будет в жизни светлая минута —
Желанье встречи слишком велико!
 
 
Проходит время. Будто бы во сне
Я нахожусь. И безразличны мне
Погоды, выгоды, забавы, развлеченья!
Когда ж проснусь, чтоб вновь гореть в огне?
 
 
В онежских дюнах сосны и песок,
Вода и солнце, спелых ягод сок.
Но что мне прелести погоды и покоя?
Мне дорог мир волнений и тревог.
 
 
О чём тоскую? Отчего я злюсь?
Меж нами расстоянье? Ну и пусть!
Песок и солнце, звёзды, запах сосен
Для нас едины, как едина грусть.
 
 
Горит огнём спалённая рука,
И тайным жаром душу жжёт тоска.
Но только время исцелит все раны,
Соединив нас снова. На века.
 
 
Как можно нежно, пламенно любить
И вечность целую в разлуке быть?
Но разве узник в заточенье долгом
Не жаждет снова на свободе жить?
 
 
Я всю вселенную тебе дарю,
Всё пламя то, которым я горю.
Ты не отвергнешь этих подношений!
Я счастлив и за то благодарю!
 
 
И думать не хочу о той поре,
О том пока ещё не ясном дне,
Когда пойму, что лишь одна усталость
До донца дней в удел осталась мне.
 
 
Вернёшься ты, и возвращаюсь я.
О чём мечта заветная моя?
Чтоб, утопая в лете, боль разлуки
Не залила в душе твоей огня!
 
 
Завидую тебе, приятель мой!
В чём жизни смысл, любимой столь тобой?
Вкусив вина и закусив отменно,
В постели тёплой ищешь ты покой.
 
 
Уходит в прошлое разлуки дым,
И в горизонтах светлых нам двоим
Просемафорила судьба о том прекрасном,
О чём и в снах не виделось иным.
 

«Так получилось – в этом мире нервном…»

 
Так получилось – в этом мире нервном
Теперь быть вместе нам не суждено.
До дна испито терпкое вино,
И крест из досок лег на дверь таверны.
 
 
Когда ж всё то, что зыбкой плотью бренно,
Бывает сном глубоким пленено,
В иные открывается окно
Пространства – в те, где сущности нетленны.
 
 
Там пленникам одервеневших душ,
И узникам сердец темницей ставших,
Подносит вновь с напитком вечным чашу
 
 
Беззлобная изгнанница любовь,
В чьей торбе завалялось наше счастье.
…Вернётся ли она из царства снов?..
 

«Мчат сквозь эфир хрононы и нейтрино…»

 
Мчат сквозь эфир хрононы и нейтрино,
Чтоб придавать мирам далёким смысл,
И сеять в них живительную мысль,
Рождённую в расплавленных пучинах.
 
 
И, как цветок в руке всесильной джинна,
Беспомощна родившаяся жизнь.
Но, дерзкая в стремленьях, рвётся ввысь,
Туда, где зарождаются причины.
 
 
К тем сферам, где един для всех Творец
Вне времени, пространств, границ, градаций,
В огне испепеляющих вибраций
 
 
Вершит свой труд. И злу наперекор
Шлёт мириады благодатных спор
Посланцами разумных инспираций.
 

«Так вышло, что из Апии в Акопу…»

 
Так вышло, что из Апии в Акопу
Был послан закрепиться молодец.
Не просто так – ведь был его отец
Однокорытником с сановной…
 
 
Когда надёжны связей нужных стропы,
Хоть всех достоинств то лишь, что наглец,
Войдёшь в номенклатуру наконец,
Назло и вопреки всем гороскопам.
 
 
А дальше – орденов, регалий, званий
Мешок в зубах холуйских принесут
За «доблестный» для блага стаи труд.
 
 
Беда ли то? Нет без корысти власти!
Но лживый взгляд, блудливая душа,
Пустое сердце – вот для всех несчастье!