Читать книгу: «Лифт в Доме Эшера»

Олег Синицын
Лифт в Доме Эшера
Роман

© Олег Синицын, 2018

© Издание, оформление. Animedia Company, 2018

Часть первая
Лифт-западня

Глава первая,
в которой, как всегда, не работает лифт

Твои дети – не твои дети. Они сыновья и дочери тоски Жизни по самой себе.

Халиль Джебран

Кто сказал, что реальность выше вымысла? Кто утверждает, что то, что в самом деле произошло, важнее того, что могло бы произойти, того, что мы хотели бы, чтобы произошло, того, что мы придумали, будто оно произошло?

Клиль Зисапель

Капельки пота и слез

Все совпадения в романе – случайны.

Автор

– Опять лифт не работает! – громко сказал Глеб, надеясь на то, что акустика подъезда донесет его слова до самой крыши десятиэтажки и они по пути будут ударяться в каждую закрытую дверь, и где-нибудь, в конце концов, найдут отклик, сочувствие. Сочувствие было необходимо, словно костыли несчастному с загипсованной ногой или крылья Икару, мечтающему о полете к солнцу. У Глеба мечты были скромнее – добраться до своего этажа. Дипломат, набитый бумагами, и полиэтиленовый пакет, наполненный продуктами, весят совсем немного, если пройтись от магазина до подъезда. Но Глеб открыл удивительный закон физики: чем выше поднимаешься по лестнице, тем тяжелее становится груз. Каждый этаж дает дополнительный коэффициент утяжеления. Вес растет с геометрической прогрессией – соответственно растет нагрузка на тело. На седьмом этаже она достигает уровня нагрузки на тело космонавта, который вместе с космическим кораблем пытается оторваться от Земли. «Дрыбыдырбычаа!!!» – прорычал Глеб, чтобы не сорваться на банальный мат, который бы точно не вызвал сочувствия у тех, кто, возможно, прислушивается к звукам из подъезда. Но вряд ли такие найдутся: звуки телевизора милее и спокойнее для мирных обывателей. Хотя пара-тройка старушек с образцово-коммунистическим прошлым на удивление слышат всегда и все, потому что в курсе того, кто с кем живет, кто съехал, а кто въехал, кто купил, а кто пропил…

Глеб в отчаянии осмотрел первую ступеньку лестницы: неужели придется покорять Эверест?

– Опять лифт не работает, – уже без энтузиазма пробормотал он и сделал первый шаг на ступеньку. Подошва уткнулась во что-то твердое. Глеб понял, что в плохо освещенном подъезде он не разглядел на ступеньке какой-то предмет. Он убрал ногу и щелкнул зажигалкой: огонек осветил нечто продолговатое, напоминавшее футляр или шкатулку стального цвета.

– Чей туфля? Чей чемоданчик? – не очень уверенно пошутил Глеб. Он огляделся – никто за ним не наблюдал. Порядочность мешала нагнуться и подобрать, но любопытство заставляло это совершить. «Ну что такого, – подумал Глеб, – я только посмотрю, что это такое. Там, может быть, внутри есть визитка хозяина. Потом позвоню и передам». Он осторожно поднял предмет, внутренне ожидая, что завоет сирена по типу пожарной или в рупор громогласно прокричат: «Ага, попался, голубчик! Руки вверх!» Но ничего не произошло. Глеб вздохнул и положил шкатулку в продуктовый пакет – дома он ее изучит. Еще в голове мелькнула мысль, что в шкатулке, например, может быть крупная сумма денег, скажем, десять тысяч долларов. Ну, это – разыгравшаяся фантазия. Такими мечтами тешат себя неудачники или жадины. Глеб не считал себя ни тем, ни другим. Не торопясь, экономя силы, он стал подниматься, по пути изучая однообразные граффити подрастающего поколения. Пенисы и схематичные изображения вагины преобладали. Комментарии тоже утомляли своим однообразием. Между первым и вторым этажом он насчитал семь слов из трех букв, четыре – из пяти. Встречались, конечно, и неординарные слова, выражения и картинки, но на произведения искусства не тянули. Кто-то воспроизвел «Рисующие руки» Маурица Эшера: кисти рук, выходящие из еще лишь набросанных манжет; каждая из кистей рук рисует манжет у соседней руки. Возникает «странная петля», в которой уровни рисующего и рисуемого взаимно замыкаются друг на друге. И все это было перечеркнуто похабным словом… Дальше Глеб не стал читать и смотреть, но не потому, что был против мата. Он был против вандализма, который устраивали недоразвитые подростки каждый раз, когда в подъезде белили стены. Какое-то дикое несогласие с порядком, красотой и чистотой. Неосознанный протест варвара против цивилизованного Рима, прекрасных зданий и скульптур олимпийских богов… Хотя побеленный подъезд никак не ассоциировался с древнеримской тематикой. Хорошо выполненные граффити устроили бы Глеба. Он бы был солидарен с талантливым художником-хулиганом. К сожалению, таковых в их подъезде и ближайших окрестностях не оказалось. Зато хватало наркоманов. О том, что они оккупировали подъезд, говорили маленькие цилиндрики шприцов. Глеб увидел парочку пластмассовых приспособлений для инъекций, когда вышел на площадку второго этажа.

Глава вторая,
в которой крокодил перевоплощается в «мерседес»

Игорь прежде не замечал этого супермаркета. Он состоял из трех этажей красного, белого и коричневого кирпича, словно многослойный торт. В пользу этого сравнения шли и разноцветные неоновые вывески, и бесчисленные эскалаторы, и прямоугольные автоматы, нашпиговавшие здание «торта-супермаркета» так плотно, что, казалось, людям здесь невозможно пройти. Но людей здесь и в самом деле не было. Стены здания были разрисованы «Метаморфозами» Маурица Эшера: рыбы превращались в птиц, предметы в рыб. К Игорю подкатила то ли пирамидка, то ли медуза с женским лицом в ядовито-желтом сарафане. Подкатила, потому что не было ног; их определенно не было: из-под сарафана выглядывали какие-то полущупальца-полуруки. Игорь не испытывал ни ужаса, ни отвращения. Почему-то он чувствовал страдание, причем не свое страдание, а этого существа с женским лицом. Существо-женщина умоляла: «Покупайте!»

– Что покупать? – сочувственно спросил Игорь.

– Что-нибудь, – страдание усиливалось.

– Хорошо, хорошо, – поспешил ответить Игорь, – просто я хотел чего-нибудь прохладительного.

– Лимонада, пива?

– Лучше пива.

Страдания существа заметно уменьшились. На женском лице появилась улыбка благодарности. Ему показали, куда пройти. На эскалаторе вниз, к группе прямоугольных автоматов. При ближайшем рассмотрении автоматы оказались парнями двадцати-двадцати пяти лет, пьющими пиво из пол-литровых кружек за высокими столиками, которые выстроились рядом с пивным киоском. Парни с подозрением рассматривали Игоря; он почувствовал скрытую агрессию и поспешил сунуть деньги в окошко киоска, и с испугом отдернул руку. Окошко кляцнуло зубами и проглотило деньги. Парни захохотали, с явной издевкой рассматривая недотепу. Окошко вновь открыло рот и отрыгнуло кружку пива. Игорь с опаской взял пенящийся напиток. Приятно холодило руку, но с пеной было явно что-то не то. Стекая по стеклу, она становилась коричневой трухой, падавшей на землю. Агрессия парней нарастала, они уже скалили зубы и вставали на четвереньки. Тигры, львы, леопарды, гепарды, росомахи… В отчаянии Игорь плеснул пивом прямо в эту смешанную стаю. Звери с рычанием разбежались, а на асфальте появилась большая лужа, которая быстро разрасталась. Вокруг лужи выросли молодые березки и кустарники смородины. Хищники с явным удовольствием разлеглись вдоль берегов лужи. На Игоря они больше не обращали внимания, полностью отдавшись внезапной неге под солнцем.

– Мне еще два беляша, пожалуйста! – постучался в окошко Игорь; он тоже успокоился и почувствовал голод.

– Беляши – рядом, – лениво кляцнуло окошко.

Игорь огляделся и увидел десятки киосков, похожих на пивной, вдоль лужи-озера, созданного им. На киосках вывески указывали свой товар: «Сигареты», «Беляши», «Очки», «Тир», «Квас»…

В окошко «Беляшей» Игорь не стал просовывать руку, а проговорил внутрь:

– Два беляша!

– Игорь Васильевич, это вы? – из окошка выглянула голова его бухгалтера – Анны Венеровой.

– Вы почему не на работе? – возмутился Игорь Васильевич. – Что вы здесь делаете?

– Продаю беляши! – с возмущением ответила Анна. – Не видите, что ли?

– Как?.. – растерялся начальник и работодатель.

– Я вам вот что хочу сказать, – заговорщицким шепотом проговорила Анна, – мы не смогли уберечь вашего сына.

– Что случилось? – затревожился Игорь.

– Они приехали и забрали его, – Анна кивнула в сторону тигров и росомах.

Игорь бросился в сторону хищников. Но те уже давно наблюдали за разговором и все поголовно поплыли на другой берег, превращаясь в крокодилов и акул. На другом берегу самый крупный крокодил перевоплотился в «мерседес», а остальные метаморфозы уселись внутрь машины. Взревел мотор и «мерседес» исчез из поля зрения, оставив за собой дорогу и пыль. Озеро испарилось.

– Что?! – закричал Игорь.

Глава третья,
в которой скрип дверей напоминает музыку

Домой Алексей вернулся поздно, уже после двух часов ночи. Они сбросились, как всегда, с музыкантами на такси и наконец-то разъехались по домам. Алексею стоило большого труда уговорить пьяных товарищей совершить это действо. Ресторан «Весна», в котором он играл в ансамбле на бас-гитаре, работал до 24.00. Но эстрадники почти всегда засиживались за бутылочкой-другой, так что разбредались по своим норам ближе к утру. Но Алексей месяц назад решил раз и навсегда бросить пагубную привычку и всеми силами пытался такое решение привить и друзьям-пьяницам.

– Мне уже за сорок перевалило, а диска с песнями еще нет. Да и как он будет, если мы с вами пропиваем все деньги? Не пора ли за ум взяться? – втолковывал он эстрадникам.

– Брось, Леха! Рожденный пить – летать не может.

– Кто не курит и не пьет, тот здоровеньким помрет!

Леха все равно упрямо бил в одну точку – хватит бухать! Сегодня тоже он волевым решением прекратил очередной кутеж, запихнул состав ансамбля в такси и развез по домам. К себе он приехал позже всех, чувствовал себя усталым. Тем не менее переоделся в черное трико и черную майку, включил любимый канал «ТВ-3» и сел в кресло напротив телевизора. Шла передача про параллельные или потусторонние миры. Он не заметил, как задремал. Его разбудил скрип двери.

Дверь скрипнула так, как будто проиграли скрипки в композиции Sunny его любимой рок-группы «Бони Эм.». Алексей давно заметил, что многие подобные звуки вызывают у него музыкальные ассоциации. Скрип – скрипка. Однокоренные слова. Конечно, не только музыкальные ассоциации. Если звук был неприятным и тяжелым – такие же ассоциации и выплывали в его сознании. Один звук его вообще преследовал всю жизнь. Это был звук тяжелой деревянной двери, сколоченной хозяином одноэтажного сельского дома и навешенной на вход в сени. Тяжелые воспоминания порождал подобный звук…

Алексей вздохнул и поежился. Для него это были неприятные воспоминания. Профессия музыканта накладывала отпечаток на его восприятие мира. Звуки, звуки и еще раз звуки окружали его. Он уже привык, что двери могли скрипеть по-разному. Возможно, в зависимости от его настроения. Он жил в двухкомнатной квартире. Здесь было несколько дверей. И все они скрипели. Алексей мог их смазать, но не делал этого. Не из-за лени. Иногда скрип превращался в неожиданную мелодию. Например, он как-то услышал кусок рок-композиции группы «Пинк Флойд» – «Стена»… А когда он однажды, как всегда, дремал у телевизора, дверь, ведущая в спальню, заскрипела звуками из дальнего прошлого. Он тогда был женат. У него была семья. Жена, двое детей. Еще был котенок Барсик. Барсик не любил закрытых дверей и всегда рвался в спальню в тот момент, когда они с женой находились на подступах к взаимному, а может и раздельному оргазму. Он царапал дверь, пытаясь уцепить коготочками ее торец, чтобы потянуть на себя. Порой котенку удавалось это сделать, и дверь с раздражающим скрипом открывалась на пять сантиметров. Барсик ловко втискивался в щель и в два прыжка оказывался на груди хозяина. Он выпускал из подушечек на лапах когти и теребил на груди у Алексея майку, как бы пританцовывая на месте. При этом котенок скрипуче мурлыкал: «Скрур, скрур!» Алексей вставал, шел к швейной машинке «Зингер», доставал из пластмассовой шкатулки машинное масло в металлической масленке с пипеткой и смазывал петли двери. Для этого надо было ее открыть, приподнять снизу ступней ноги и в образовавшиеся щели на шарнирах накапать немного масла. Потом вытереть тряпкой излишки. Теперь у Алексея не было семьи, он был в разводе. Разумеется, не было и машинного масла. Поэтому двери он смазывал подсолнечным. Но так редко, что даже и забыл, когда делал это в последний раз. Да и не мешал ему скрип. Кроме воспоминаний, скрип создавал иллюзию присутствия кого-то в его холостяцкой квартире. Алексей так долго привыкал к одиночеству, что стал ценить любой звук, раздававшийся в двух комнатах, на кухне, в ванной, туалете и даже в прихожей. И если раньше музыканта с хорошим слухом могли раздражать, как ему казалось, дисгармоничные и разнообразные шумы, то теперь он просто себя не мыслил без них. Поэтому телевизор не выключался до самого утреннего подъема; форточка в зале не закрывалась даже зимой, и с улицы доносились: перестук колес трамваев, рычание автомобильных моторов, пьяные вопли загулявшей молодежи, чириканье пташек, шум дождя, падающего снега, завывания ветров… Алексей мог с интересом прислушиваться к урчанию воды в батареях отопления, к комической какофонии канализации… Жизнь вокруг продолжалась, приходило понимание того, что он не один в этом безграничном космосе. Женщины почему-то не приживались здесь надолго. Те, кого он любил или собирался искренне полюбить, очень быстро садились ему на шею и начинали требовать ускоренного увеличения материальных благ, а те, к которым он не питал особой любви и просто рассчитывал в их лице на хозяйку в доме, как правило, становились скучными, глупыми и сварливыми. Алексей относился к себе достаточно критически и осознавал, что сам он, конечно, не подарок, но новой семьи у него не получалось, а происходили какие-то быстротечные романы, после которых и воспоминаний-то особых не оставалось. Только некоторые звуки. Скрип двери в зал, например, порой ассоциировался у него со стоном одной из бывших возлюбленных перед оргазмом. Тогда музыкант остро начинал чувствовать отсутствие женщины, простых человеческих радостей, связанных с ней.

В дремоту Алексея прокрались новые звуки. Да, это по-прежнему скрипели его двери в спальню и зал, но скрипели они совсем необычно. Более интенсивно и громче. Так могло быть только в том случае, если входная дверь в квартиру была бы открыта и в помещение ворвался сквозняк. Но бас-гитарист отчетливо помнил, что входную дверь он закрыл, тем более что был трезвый. Да и в приличном подпитии он закрывал дверь на автомате: это были те моторные движения, которые не требуют специальной памяти, наподобие врожденного навыка дышать или слышать.

Глава четвертая,
в которой лестница странно себя ведет

Прямо перед ним во всю стену жирными буквами было написано: «Открой шкатулку!».

«Ага! Развод!» – почему-то обрадовался Глеб. Он внимательно осмотрел всю площадку второго этажа. Где затаились невидимые те, кто придумали этот розыгрыш? В чем он заключался, Глеб не понимал, но был на всякий случай настороже. Он прислонил к стене пакет, достал шкатулку и открыл ее. Внутри лежал четырехгранный металлический стержень из блестящего, похожего на серебро, металла. Ничего не происходило. Тогда Глеб дотронулся до стержня пальцами… И чуть не выронил шкатулку из рук! Все четыре стены подъезда стали быстро удаляться друг от друга, сами лестничные клетки расширялись и удлинялись. Подъезд уже походил на лестничный проем в университете, в котором несколько лет назад учился Глеб и который был сооружен во времена сталинского ампира. Сверху послышался грохот – это, прыгая по ступенькам, катился огромный предмет. Сначала Глеб подумал, что предмет похож на 16-килограммовую гирю, но со спиленной ручкой. («Пилите, Шура, пилите».) Но грохот, производимый предметом, заставлял вообразить размеры в несколько раз больше. Скорее всего, это было ядро Царь-пушки. Перила не давали ему свалиться сразу в лестничный проем, и оно, ударяясь то о стены, то о перила, неотвратимо приближалось к Глебу. Глеб ринулся на первый этаж, но слишком поздно – ядро, которое оказалось громадным камнем, перескочив через перила, врезалось в лестничный пролет между первым и вторым этажами. Пролет от удара провалился, а вслед за ним – и Глеб.

Сначала несколько секунд Глеб находился в шоке. Именно учеба в университете привила ему боязнь высоты. Это случилось зимой, когда он должен был почти что вылететь с третьего курса, потому что не мог сдать экзамен по ведущему предмету. Маячило отчисление, и Глеб чуть не сиганул от отчаянья с открытой площадки, где студенты курили, на четвертом этаже университета. Скрытая попытка суицида породила на долгие годы страх высоты – акрофобию. Но шок прошел, и пришло удивление: куда можно было падать так долго? Глеб посмотрел вниз и увидел бесконечный прямоугольный тоннель, где-то в перспективе заканчивающийся ярким квадратом. Картина наверху была аналогичной. Получалось, что Глеб парил в пространстве. Ужас предстоящего падения вдруг ушел на задний план; на какое-то мгновение Глеб испытал восторг полета. Он зажмурил глаза, раскинул руки и ноги, напряг все тело, приготовившись к неотвратимому удару.

– Дядя, вы чего? – услышал он детский голос. Глеб открыл глаза и увидел, что лежит в песочнице, раскинув руки и ноги, а перед ним на корточках сидит мальчуган и с любопытством его рассматривает. В руках у мальчугана были шкатулка и стержень, рядом лежали рассыпанные письма. Глеб привстал и огляделся: песочница находилась в центре детской площадки, которую окружали четыре десятиэтажки. Глеб присел на деревянный бортик песочницы.

– Сколько тебе лет? – спросил он мальчика.

– Через месяц будет семь лет, и я пойду в школу, – мальчик усердно лепил из песка обширный город. Он помогал себе открытой шкатулкой, а стержнем прорывал каналы и рисовал дороги между частями города. Понимая, что сразу забрать предметы не удастся, Глеб продолжил разговор:

– А тебя возьмут в школу? Нужно же как следует подготовиться…

– Я подготовился, – уверенно заявил мальчишка, не поворачивая головы в сторону Глеба. – Я умею читать и писать… Правда, пока только печатными буквами. А еще я считать умею до ста.

– Ого! – присвистнул Глеб, желая понравиться малышу.

– Правда, когда считаю до ста, то я сначала считаю до пятидесяти.

– Почему? – такое обстоятельство позабавило Глеба.

– Потому что после пятидесяти нужно отдохнуть.

– А почему после пятидесяти нужно отдохнуть?

– Потому что это половина, – мальчишку стали раздражать вопросы дяденьки, на которые он не знал, как ответить. Он вскочил с корточек на ноги и стал топтать только что отстроенный город. В разрушительный процесс были включены и шкатулка, и стержень.

– А чего половина? – сказал на автомате слегка опешивший Глеб.

– Половина… жизни! – громко крикнул мальчуган и бросил в песок шкатулку и стержень. Еще один раз пнув остатки песочного города, он повернулся спиной к Глебу и побежал в сторону подъезда. Потом внезапно остановился, повернулся и, оправдываясь, сказал:

– Все равно я солдатиков с собой не взял!

Глеб, качая головой, подобрал шкатулку, вложил в нее стержень и собранные письма. Уже в подъезде он раскрыл первое письмо.

Глава пятая,
в которой выясняется, что это письмо запорожские казаки пишут турецкому султану

Вот, получил домашнее задание. Во время отсутствия, чтобы никакого присутствия. В смысле водки и женщин. Да мне лень. Ужасная, обволакивающая лень. Праздность тела и души. Предаюсь безделью: не мою посуду, практически ничего не готовлю, не гуляю, никого не желаю видеть. Весь в затворничестве. Сутками напролет у компьютера, поглощен «Тотал Инфлюенс». Игромания – это та же водка, только без порчи желудка, без удара по многострадальной язве. Зато тот же удар по мозгам. Шевелится, лениво пытается отрыть глаза Совесть. Но она так же, как и я, спит до часу дня. И потом еще долго не просыпается (прямо как Енот!). Понимаю, что должен скучать, но ничего поделать не могу. Не скучается. Пока, видимо, это просто типа выходного. Все придет, но не сейчас. А сейчас возникает желание во время курения на балконе заняться обустройством его – балкона. Такие мысли были сразу, как мы сюда переехали, в эту новую квартиру моего зятя, в перспективе – мою, конечно. Если повар нам не врет. Кстати, о поваре. Что бы такого приготовить? Заглядываю в холодильник. Вижу мясо, сосиски, пельмени, яйца. Еще есть картошка – может, пожарить с тушенкой или яйцами? Лень. Решаю сварить рис с сосисками. Это быстро. Сегодня вопрос с питанием решен. Надо только сходить за хлебом, чаем и сигаретами. Так что же с балконом? Надо в воскресенье съездить на рынок и выбрать ламинат. Под цвет струганого дерева. Такой же, как на кухне. Посмотреть пластиковые панели на стены. Темно-изумрудного или тоже цвета дерева. Ловлю себя на мысли, что доминирует слово НАДО. Надо, надо, надо. Надоело, не хочу ничего делать. Валяться и смотреть телевизор. Но незадача. Как раз в день отъезда Енота – вырубился звук на телике. Я без него искренне скучаю. Да не по этой словесной и сюжетной каше, не по этой оголтелой (скрытой) пропаганде «Единой России» и двупрезидентства-премьерства. Просто скучаю по бормотанию в углу, на пирамиде из пластмассовых черных ящиков с серебристой окантовкой. Мебель какая-никакая! А бормотание в углу спасало меня почти год. Я привык в своем одиночестве слушать-смотреть телевизор и спать с включенным светом. Жутко внезапно остаться одному на всем белом свете. Всю жизнь тебя окружали люди, а теперь стены и вещи. Опять один. Повод погрустить. Но с удивлением понимаю, что я стал находить свои прелести в одиночестве. Приятно бездельничать. Никто не погоняет, не мешает. Есть странности определенные. Например, я обратил внимание, что стал разговаривать сам с собой. И даже с вещами. И даже с едой. Но все равно, хочу быть бездельником. Э-ге-гей! Где моя шашка? Шашка в четырехкомнатной квартире. Вместе с ружьями, патронами. Вместе с детьми. Вместе с дважды теперь бывшей женой. Скоро открытие сезона. Надо похлопотать о получении трех разрешений на ношение и хранение оружия. А то останусь без охоты. Утки не получат свой положенный заряд дроби в задницу.

Почему бездельничанье у меня ассоциируется с вольной жизнью запорожцев? С оселедцем на бритой голове и усами ниже подбородка? Ведь они вели хозяйство, растили детей, торговали. Не только прославились набегами на ненавистную Туретчину и высокомерных поляков. Они были еще и трудягами. Если Гоголь нам не врет. Да, это истинно так. Только перед глазами предстает известная картина «Запорожские казаки пишут письмо турецкому султану».

Ах да, Турция. Сегодня из Екатеринбурга вылетает туда вместе с мамой и младшей сестрой моя любимая Яна. Мой добрый и веселый Енот.

– Мы стоим на регистрации! – кричит она в сотовый телефон. – Скоро вылетаем! Расскажи какую-нибудь историю! Расскажи, как ты скучаешь по Еноту!

Глава шестая,
в которой происходит битва, а отвертка превращается в двухсторонний топор

Игорь Васильевич вошел в сторожевую будку. Веселый и серьезный менты кивнули ему головами:

– О пропаже вашей двенадцатиструнной гитары вы можете найти информацию в кирпичном здании заброшенной фабрики по улице Болейко.

– Как гитары? У меня пропал сын! – Игорь Васильевич удивился и возмутился одновременно.

– Все узнаете там, – невозмутимо ответил серьезный. Он превратился в трехколесный мотоцикл «Урал», а веселый, положив будку в люльку, протянул Игорю Васильевичу отвертку с черной ручкой. – Пригодится.

И отвертка как будто потянула его в сторону указанного адреса. Вскоре Игорь Васильевич входил в просторное производственное здание. Через редкие окна под потолком просачивался солнечный свет, поэтому в конце старого разрушенного цеха можно было разглядеть несколько станков, рядом с которыми ходили или сидели люди в белых облегающих костюмах, велосипедных перчатках и кедах. Костюмы, скорее всего, были спортивными, а люди – спортсменами.

– Присаживайтесь, угощайтесь, пока горячее, – приветливо сказал один из них, указывая на отрытую коробку лапши «доширак». Она стояла прямо на станке, рядом на крышке от лапши лежала пластмассовая белая ложка. От лапши поднимался пар. Игорь Васильевич почувствовал голод. Он принялся за еду, сев на стоящий со станком черный офисный стул. Люди в белом улыбались ему, занимаясь собственными делами. В основном они точили длинные ножи и топоры.

– Зачем? – как можно тактичнее спросил Игорь Васильевич рядом стоящего спортсмена.

– Скоро битва, – спокойно ответил тот. Аккуратно доел «доширак», облизал ложку и положил ее на станок. – Потому что…

…Здание заполнилось шумом и пылью. На людей в белом, стоящих за станками, двинулось не меньше сотни людей в черном. Может быть, даже и не людей.

– К бою! – крикнул Главарь белых, и спортсмены похватали свои ножи и топоры.

– У меня нет оружия! – прокричал ему сквозь шум Игорь Васильевич.

Главный среди белых кивнул на черную отвертку и показал рукой в белой перчатке на нападавших:

– Это они похитили гитару и сына.

Игорь все понял и крепко схватил отвертку за рукоятку. Он устремился за спортсменами в белом на черную массу, приближающуюся с неумолимой быстротой. Битва началась. Белые бились неистово. Каждый уничтожал по два-три черных воина одновременно. Игорь замахал отверткой и вдруг почувствовал, как она превращается в двусторонний топор. От его ударов нападавшие враги стали распадаться пополам. Игорь почувствовал силу и бешенство берсерка. Он уже уничтожил не менее десятка недругов, столько же было на счету и у его соратников. Но черная волна наплывала снова и снова…

Глава седьмая,
в которой совершается попытка спасти женщину-самоубийцу

Алексей открыл глаза и прислушался еще раз. Двери раскачивались из стороны в сторону и заставляли несмазанные петли издавать протяжные жалобные звуки. Один раз он отчетливо услышал слово «помоги!». Алексей повернул голову и похолодел от ужаса. В дверном проеме зала стояла его покойная мать и призывным жестом манила его за собой. Ее черты были нечеткими, а силуэт напоминал голографическое синеватое изображение. Видимо, мама поняла его состояние и каким-то образом успокоила его: «Не бойся, я твоя мама, иди за мной, помоги…» Алексей почувствовал облегчение: страх отступил, но чувство тревоги осталось, и он, как зомби, влекомый непонятным призывом, поднялся с кресла и пошел за матерью. Уголком сознания он отметил, что все двери в квартире раскрыты настежь, в том числе и входная дверь. Но он не удивился этому факту, принял как должное и вышел вслед за призраком из квартиры. На лестничной площадке уже никого не было. Но непонятный зов заставил Алексея преодолеть два лестничных пролета и очутиться этажом выше. Здесь он увидел еще одну дверь, распахнутую настежь. Не задумываясь, он вошел в чужую квартиру.

Он хотел произнести дежурную фразу типа «Есть кто дома?», – но слова застряли в горле, так как он увидел в комнате раскрытые обе створки окна и стоящую на подоконнике молодую женщину. Ясность происходящего не вызывала сомнения – женщина собиралась выпрыгнуть с пятого этажа. Рядом с окном стоял письменный стол, на нем лежал белый листок бумаги и ручка. Почему-то Алексей не сомневался, что это предсмертная записка, начинающаяся с фразы: «В моей смерти прошу…»

– Постойте… – осторожно выдавил из себя Алексей, боясь спугнуть женщину, решительно готовую распрощаться с жизнью.

Она вздрогнула, покачнулась и резко повернула к музыканту заплаканное лицо:

– Не подходи! Я прыгну! – почти прокричала она.

– Что вы, что вы! – негромко и успокаивающе проговорил Алексей. Он лихорадочно соображал, как ему выиграть время и незаметно подкрасться к окну, чтобы схватить ее и втащить в комнату. – Я и не собираюсь подходить, просто…

– Что? – вызывающе произнесла женщина и на секунду повернула голову в сторону двора.

Алексей принял решение – передвигаться к ней, поднимаясь на носки и поднимая пятки, которые сдвигал на несколько сантиметров к окну, а потом вновь вставал на носки. Во-первых, так его движение не было заметно, а во-вторых, не было слышно.

– Просто зачем лишать себя жизни – наверняка из-за какого-нибудь хлыща? Ведь дело в мужчине, так ведь? Несчастная любовь? – Алексей не знал, что говорят в этих случаях самоубийцам, но интуитивно предположил, что необходимо непрерывно говорить, чтобы отвлекать внимание, выигрывать время, заставлять задуматься. Говорить он старался тихо, почти нежно, тембр его голоса нравился представительницам слабого пола, они даже называли его «терапевтическим». И он надеялся, что…

– Все мужики – козлы! – опять прокричала молодая женщина.

…что тембр голоса поможет на какие-то мгновения удержать ее от непоправимого шага…

– Конечно, козлы! Разумеется, козлы! – обрадованно подтвердил Алексей, он частил словами, даже тараторил, лишь бы…

– Не пытайся подойти! Я прыгну!

…лишь бы успеть подскочить к ней…

– Еще какие козлы! Мы – эгоисты, самцы, думающие лишь о своих прихотях, мы пьем, мало зарабатываем, не заботимся о детях, грубы и жестоки, мы тупиковая ветвь развития человечества!

При этом перле женщина замерла, она проявила мимолетное внимание, и Алексей воспользовался этим:

– Стоит ли так замыкаться на мужиках, которые только и годятся для того, чтобы быть пушечным мясом, убивать себе подобных и погибать самим? Продолжение рода? Но есть же искусственное оплодотворение, есть, в конце концов, детские дома, в которых маются без родительского тепла тысячи и тысячи мальчиков и девочек, есть одинокие старики, которых забыли дети, есть инвалиды, которым некому помочь, есть масса людей, которые ждут тепла и любви…

– Я люблю его! – сказала женщина. – А он… он ушел к другой!

Она заплакала, но теперь ее голос не был таким истеричным, и Алексей решился пододвинуться поближе.

– Откровенно говоря, вы выбрали не самый лучший способ самоубийства, – сменил тактику музыкант. – Пятый этаж – не гарантия того, что вы умрете сразу. Вы можете переломать себе все кости и остаться инвалидом на всю жизнь…

Женщина прислушалась, ее уверенность в задуманном постепенно таяла, это чувствовалось по опустившимся плечам и расслабленным мышцам ног и рук.

Алексей сделал еще один шажок, и тут предательски заскрипела половица под ногами. Этот скрип вдруг что-то напомнил потенциальной самоубийце. Она вновь обрела решимость, резко повернулась к музыканту:

– Я же сказала – не подходи! – и сделала шаг в пустоту.

Алексей в один тигровый прыжок достиг окна, цепко схватил за руку несчастную. Кисти рук у него были натренированы многочасовой ежедневной игрой на бас-гитаре, он сам удивился их скрытой силе. Хотя на свое телосложение он никогда не жаловался и был явно сильнее многих друзей и знакомых. Железной хваткой он зажал кисть руки самоубийцы и не давал ей упасть.

– Пусти! Отстань от меня! – женщина извивалась, отталкивалась ногами от стены, а свободной рукой царапала его пальцы и пыталась оторвать их по одному от своей кисти.

Алексей зацепился правой ногой за трубу парового отопления и высунулся из окна как можно дальше, чтобы помочь левой рукой втащить в комнату эту молодую истеричку.

– Отпусти меня! Я никому не нужна в этом мире! – отчаянно закричала она.

– Ты нужна мне! – неожиданно для самого себя так же отчаянно закричал Алексей и стал втягивать ее тело в окно. Весила она не больше 50 килограмм, но кисть руки не самое лучшее место для удерживания веса.

Женщина удивленно и с интересом посмотрела на Алексея. Она как бы впервые увидела его. Что-то осознанное промелькнуло в ее взгляде. Музыкант тоже рассмотрел ее подробнее. Она была симпатичной: высокий лоб говорил об уме, большие глаза, припухлые губы… «Дурочка, – подумал Алексей, поднимая выше и выше беспомощное тело, – мужики перед тобой должны штабелями ложиться».

Он уже поверил, что сумеет вытащить женщину. Она больше не дергалась и как бы отрешилась от ситуации. От волнения у Алексея вспотели руки и голова. Так всегда было во время выступлений, когда он выкладывался на все сто процентов и играл, и пел так, как будто это было в последний раз в его жизни. Сейчас он тоже выкладывался на все сто. И тут…

Глава восьмая,
в которой опять не работает лифт и появляются голый Сизиф и таинственный голос

Глеб вновь вошел в подъезд. Прочитанное письмо развеселило, но не более того. Он решил больше не читать писем из шкатулки и вернуть ее хозяину. Лифт по-прежнему не работал. Глеб, чертыхаясь, нехотя стал подниматься по ступенькам. С некоторым удивлением он обнаружил, что среди привычных пенисов, вагин и матов, изображенных на стенах подрастающим поколением, причудливом образом переплелись рисунки Маурица Эшера. Здесь были и «Рисующие руки», которые он заметил недавно. Но вот откуда появились «Лужица», «Меньше и меньше», «Бельведер», «Водопад», «Куб с полосками», «Предел круга», «Три пересекающиеся плоскости»? Он невнимательно смотрел в первый раз? Ого! Чуть выше – «Спирали», «Водовороты», «Звезды», «Порядок и Хаос», «Метаморфозы». Черт возьми! Это обман зрения или стереокартинки, которые можно разглядеть лишь под особенным углом зрения и при специальном градусе сведения глаз? «Встреча», «Рептилии», «День и ночь», «Узы союза», «Три мира», «Сверху и снизу». Эти картины Глеб знал достаточно хорошо, потому что в свое время тщательно изучал творчество Эшера…

Вдруг он услышал грохот катящегося с верхних этажей большого предмета. Судя по звукам, это был тот самый камень, из-за которого Глеб провалился в бездну. Он бился о стены, подскакивал на ступеньках, каким-то невероятным образом разворачивался на площадках и опять стремительно несся вниз. Глеб быстро прикинул, когда невидимый предмет появится в лестничном пролете второго этажа, и понял, что это случится через секунду. Если побежать к выходу из подъезда, то громадное ядро или что-то там еще могло настигнуть его, так сказать, «на излете». Можно было заскочить в лифт, но тот не работал. И все-таки скорее автоматически, чем осознанно, Глеб нажал кнопку вызова. В этот момент он увидел громыхающее нечто! Это был огромный камень почти закругленной формы, с грубо стесанными боками, из мрамора или гранита, бившийся о стены и ступеньки. От его ударов отлетала штукатурка или сыпались искры. Камень неумолимо приближался. На лестничной площадке между вторым и первым этажами, которая непонятным образом как ни в чем не бывало находилась на прежнем месте, громадная глыба неудачно развернулась и крепко застряла, так и не начав движение по последнему пролету. Глеб открыл рот, дверцы лифта тоже открылись. Видимо, от сотрясений что-то произошло с механизмами и электропитанием – лифт гостеприимно приглашал в кабину. Глеб стал было заходить внутрь, как вдруг увидел голого пожилого мужчину с черной кудрявой шевелюрой и такой же бородой, который перелезал через перила, норовясь попасть со второго этажа на первый. Для своих лет он был достаточно спортивно сложен, поджар, на животе были даже видны кубики мышц. Мужчина что-то говорил на непонятном языке – гортанно-картавом. «На армянском, наверное, – подумал Глеб. – Пьяный, что ли? Почему голый? Эксгибиционист? Зачем обезьяной прыгает по этажам?» Чернобородый мужчина-эксгибиционист уставился дикими карими глазами на Глеба и прорычал что-то непонятное, театрально поднимая руку к потолку. Затем он уперся руками в каменную глыбу и стал ее толкать вверх по лестнице. Вены на руках и ногах вздулись, мышцы напряглись, странный мужчина бормотал себе под нос странные фразы. Лицо его, изборожденное морщинами, загорелое до темно-коричневого цвета, выражало непередаваемое страдание.

– Это, похоже, древнегреческий! – вдруг произнес Глеб. – А тебя не Сизифом ли зовут?

Голый мужчина вздрогнул и на миг отпустил камень. Глыба съехала на ступеньку и придавила ему пальцы на правой ноге. Стон боли и свирепое рычание вырвались из уст чернобородого. Он повернул голову в сторону Глеба: взгляд его не предвещал ничего хорошего. Глеб испуганно заскочил в лифт и нажал кнопку четвертого этажа. Лифт медленно (очень медленно!) закрыл створки дверей и двинулся в путь.

Глеб, допустим, был не из пугливых. Но сумасшествие или бешенство выходят за рамки поведенческого восприятия нормальных людей. Мало есть людей, подготовленных к таким неординарным встречам. Глеб действительно не знал, что делать. Может, это все ему померещилось? Сегодня он был с похмелья, и все еще затуманенный разум мог откаблучить что угодно. Глеб усмехнулся, вспомнив, как вчера его изумила супруга. Он пришел домой за полночь. С другом Владом Скорострельниковым они изрядно подвыпили, отмечая участие Влада в депутатских выборах. Глеб зашел как можно тише. Трехлетняя дочь Алина и шестилетний сын Дима безмятежно спали. Супруга Нелли тоже не подавала признаков бодрствования. Глеб, слегка шатаясь, повесил куртку, снял ботинки, надел тапочки и отправился в туалет, чтобы обдумать свое позднее возвращение и найти ему легитимное оправдание. В некоей задумчивости он просидел определенное количество времени и, достигнув результата, решил выйти с чистой совестью и принятым решением, то есть подходящей отмазкой на счет выпивки. Машинально, так, как он делал всегда при выходе из туалета, Глеб потянул рукой рулон туалетной бумаги, чтобы оторвать кусок нужного размера, и замер от неожиданности. Он увидел на рулоне улыбающийся портрет Влада. Портрет повторялся в заданном алгоритме, как кадры в кинопленке. Надеясь, что портреты вот-вот кончатся, Глеб тянул бумагу дальше и дальше. Но улыбающийся Влад по-прежнему продолжал улыбаться с ленты рулона. В конце концов, до Глеба дошло, что его жена, поджидая благоверного с работы час-другой-третий, увидела в углу коридора стопку многотиражной газеты «Аэропорт». Это был дополнительный тираж, выпущенный специально под выборы Влада Скорострельникова. Жизнерадостный портрет последнего с биографией, программой и предвыборными лозунгами открывал газету. Нелли не поленилась, вырезала из каждой фотографию Влада и приклеила на весь рулон туалетной бумаги – кадр за кадром. Это была оригинальная месть загулявшим собутыльникам. Глеб порадовался изобретательности жены. Он еле сдерживался, чтобы не взорваться от хохота. Детей нельзя было будить, а жена, скорее всего, притворялась, что спит. Ее шедевр из аппликаций стоил обратной связи. Глеб пошел сдаваться и просить прощения…

А ведь вчера ему поначалу показалось, что у него галлюцинации! Не смех его распирал в первые секунды, а легкий шок. Потому как сперва промелькнула мысль – уж не предвыборную ли туалетную бумагу стал выпускать Скорострельников? Местный Дом печати технически мог легко освоить этакий полиграфический изыск. Только потом пришли логика и здравый смысл. Вот и сейчас, увидев голого Сизифа, напоминающего армянина, в подъезде собственного дома, да еще и после появления громадной каменной глыбы, Глеб мог запросто решить, что все это игра похмельного воображения. Только вот иногда лифт, неспеша поднимающийся вверх, содрогался от ударов. Тряслась кабина, тряслись стены подъезда. «Не застрять бы!» – подумал Глеб. И тут на нужном этаже дверцы лифта раскрылись. Двинувший было к выходу Глеб оцепенел – выход из лифта загораживала та же самая глыба, которую опекал Сизиф. Специально или не специально Сизиф заслонил камнем выход; Глеб не стал разбираться и нажал кнопку пятого этажа. На пятом его ждало разочарование – то есть тот же самый камень. И на третьем тоже. В отчаянье Глеб задумался – на какой этаж подняться, чтобы успеть проскочить на свой?

– Не торопись, – раздался голос из динамика под панелью кнопок. Там, где всегда надпись «Лифтер». – Сизиф сегодня в ударе. Ему кажется, что еще немного, и он закатит свой груз на самую вершину.

– Эй! – не очень вежливо закричал Глеб. – Мне сейчас не до дурацких шуток! Я хочу попасть домой!

– Так попадай, – равнодушно ответил голос.

– Кто вы? – на грани истерики закричал Глеб. – Мало того, что один сумасшедший таскает кирпичи по подъезду, второй сумасшедший изображает лифтера!

– Кто я? – удивился голос. – Я – это ты спустя двадцать пять лет. Это я передал тебе письма. Чтобы ты прочитал, что произойдет с тобой спустя время. Это твои письма.

– Господи! – воскликнул Глеб. – И здесь меня достали графоманы! Ну зачем так сложно маскировать свои бездарные опусы?! В конце концов, «Закаленный металл» – это вам не «Литературная газета»!

– Ты ничего не понял, – сказал голос. – Тогда начнем все по порядку.

Глава девятая,
в которой семь полотенец, как семь жен Синей Бороды

Игорь Васильевич стоял с завязанными руками на краю обрыва. Возможно, это был каньон. Или длинный нескончаемый ров, поросший травой. Вокруг сплотились огромные деревья толщиной с человека или даже двух. На дубы деревья не походили. Больше всего они походили на секвойю. «Еще индейцев не хватает!» – подумал Игорь Васильевич и увидел их – индейцев. Они – краснокожие, в головных уборах из перьев и с многочисленными ожерельями из зубов диких животных, – стояли позади пленников. Пленники в белых одеждах, так же, как и он, выстроились вдоль обрыва. У всех были связаны руки. Расстановка действующих лиц напоминала казнь.

– Казнь и есть, – сказал негромко кто-то в белом.

– Но мы же бились с другими – в черных одеждах. Причем здесь индейцы? – прошептал Игорь Васильевич.

– Кечуа. Этих индейцев зовут кечуа. А то, что внутри них, – воплощается в разные формы.

Индеец с томагавком подошел к ним и ткнул каждого в спину. Нельзя разговаривать.

– Прыгай! – вдруг громко крикнул пленный сосед. – Бежим!

Игорь Васильевич, не раздумывая, прыгнул в овраг. Засвистели стрелы, падали рядом томагавки и копья. Но они с пленником в белом ухитрялись оставаться неуязвимыми и продолжать бег. Рядом, кажется, бежало еще несколько пленников.

– Направо – город! – крикнули ему. – Там спасение! Там они отстанут!

Игорь Васильевич, окрыленный проблеском надежды, рванул что было сил в указанную сторону. Город, действительно, показался очень скоро. На его окраине было много одно- и двухэтажных домов. У ближайшей скамейки он остановился перевести дыхание и оглянулся. Преследователей не было. Игорь Васильевич присел, но так, чтобы можно было увидеть догоняющих индейцев. Сидел он долго и, кажется, задремал.

Сквозь дрему Игорь Васильевич почувствовал, что влажное полотенце на голове нагрелось и его необходимо сменить. Но это было из будущего или прошлого. А сейчас он лежал на широком диване. Жена Лана посапывала носом справа, а слева прикорнул сын Сашка. Было воскресенье. Они только что пообедали и улеглись на диван напротив телевизора. Телевизор бормотал что-то чуть слышно, видимо, Лана убрала громкость до минимума. Сашка недавно вернулся со двора и после обеда его разморило. Но он скоро проснется, и гиперактивный ребенок не даст родителям ни минуты покоя. Конечно, это приемный сын, но Игорь Васильевич относился к нему как к родному. А родной Димка с сестрой Алиной остался в первой семье. Их он навещал раз в неделю: приносил деньги, продукты. Бывшая жена делала вид, что ничего не произошло, дети – тоже.

Вдруг тревожная мысль всполошила сознание Игоря Васильевича – кого же похитили во сне? Сашка спит рядом, а Димка? Может, похитили Димку? Это можно было узнать только во сне. Сашка вот-вот проснется, а значит, надо использовать редкие минуты покоя. Игорь Васильевич вновь уснул.

Фантасмагорический сюжет не возвращался. Он снял с головы горячее уже полотенце и положил рядом на клеенку, которую предусмотрительно расстелила дочка. Она клала рядом с отцом сразу пять или семь полотенец. Одно-два были сухими, а остальные – смоченные водой. Старое древнее средство от тяжелого похмелья. Им пользовались и его мать, и тетя, и дядя. Они все злоупотребляли алкоголем, а приходили в себя с помощью мокрых полотенец. Игорь Васильевич мокрые полотенца прикладывал не только к голове, но и к груди, когда болело сердце, и к животу, когда горел желудок, и даже к ногам, когда их сводило судорогой или когда они гудели, словно после длительного марафона. Поэтому было так много полотенец. Дочь их не жалела, потому что они были не новые, потому что их накопилось сверх меры в шкафах, потому что выбрасывать их было жалко, – а тут они служили какую-никакую службу. Игорь Васильевич даже как-то отметил про себя с иронией, что живет с семью полотенцами, а не с женой. Обычно он отмокал пару-тройку дней. Сообщал на работу, что приболел, если это было в будни. В выходные дни сообщать не приходилось, но «отмокание» усложнялось тем, что все члены семьи находились дома. Диван, на котором лежал Игорь Васильевич, находился в зале, где стоял широкоформатный телевизор. Он собирал вечерами всех домочадцев. Жена выбирала фильм или программу. Во время похмелья Игорь Васильевич не имел права выбирать канал на телевизоре. У него вообще наступало поражение в правах. По негласному обычаю дочь ухаживала за отцом. Меняла полотенца, приносила воду или холодный чай, ставила у изголовья пластмассовый тазик на случай рвоты. Такое случалось нередко, так как у Игоря Васильевича обнаружили язву, а после запоя она обострялась и давала о себе знать рвотными рефлексами. Игорь Васильевич хотел сочинить «Сагу о семи полотенцах», но получалось нечто невообразимое про семь жен Синей Бороды, причем исключительно в стихах. Во время запоев его отлучали от женского тела, поэтому по ночам, когда отступала похмельная боль, навязчиво возникала эрекция. Нереализованная сексуальная энергия рвалась наружу, и Игорь Васильевич не удивлялся, обнаружив утром продукты непроизвольного семяизвержения. Для этого пригождались сухие полотенца. Сейчас он лежал и не понимал, где находится, – в настоящем, прошлом или будущем? Только что лежали рядом Лана и Сашка, но вместо них появились полотенца. И он знал, что традиция с полотенцами возникла не до Ланы, а после жизни с ней. Как так? Ведь он живет с ней здесь и сейчас! Это все прошло? И так быстро? Мысли заметались, в мозгу возникали картины испанских инквизиций, фашистских преступлений, зверств афганских моджахедов и чеченских боевиков. Миллионы смертей, где-то и когда-то происходивших на Земле, хлынули на Игоря Васильевича. Он видел каждую насильственную смерть. Они выстроились в большое панно кадров документальной кинопленки и менялись каждую сотую долю секунды. Ужас, боль, необратимость. Можно было сойти с ума!.. Или уснуть.

Он уснул. Или переместился во времени? Он видел себя на набережной портового города. Вдалеке виднелся большой военный корабль. Беззаботные прохожие прогуливались вдоль причалов морского порта. Чайки висели вдоль береговой линии и кричали. Вдруг уши разрезала сирена тревоги! Боевой тревоги!

Глава десятая,
в которой женщину-самоубийцу увозят на скорой

И тут рука женщины стала выскальзывать из потных ладоней Алексея. В ее глазах появился ужас, она больше не хотела умирать, но было поздно. Сделав импульсивные судорожные движения, хватаясь за воздух, она полетела вниз. Раздался звук упавшего на землю тела.

– О Господи! – воскликнул музыкант. Конечно, он верил в Бога, но был, как это принято говорить, «невоцерковленным». Не ходил в церковь, не ставил свечек, не читал молитвы. К вере его тактично приучала покойная мама. Она же и повторяла часто эту фразу «О Господи!» Фраза могла относиться к любым событиям, но чаще мама произносила ее, видя попавших в беду людей. Алексей стремглав выскочил из квартиры и помчался вниз по лестнице. Когда он выбежал из подъезда, то обнаружил, что одет в черные трико и майку, был еще тапочек на левой ноге. С правой ноги тапочек остался у батареи в квартире самоубийцы. Женщина лежала на клумбе в неестественной позе, с подвернутой под тело ногой, изо рта у нее текла струйка крови. Алексей подумал, что если бы она упала на асфальт, который был в полуметре от падения, то, наверное, голова бы была разбита вдребезги. Он подбежал к ней и наклонил голову к лицу. Женщина едва слышно прерывисто дышала. Она еще была жива. Алексей поднялся и увидел двух парней, подбегающих к ним.

– О, классно! – возбужденно сказал один и стал фотографировать на сотовый телефон упавшую. – На «Ютуб» помещу, слышишь, Ле? Прикольные фотки будут!

Музыкант вырвал из рук парня сотовый телефон и закричал.

– Скорую надо вызывать, дурак!

– Отдай сотик, козел! – заорал парень, пытаясь выхватить телефон.

– Что-то много сегодня козлиной темы! – рассвирепел Алексей и пнул парня босой ногой в пах. Тот согнулся пополам от боли. Следующий удар бас-гитарист нанес левой рукой. Удар пришелся прямо в лоб собственнику телефона. Он отлетел на несколько метров. Алексей услышал скрип ржавого гвоздя, выдираемого из дерева. Это товарищ побитого оторвал штакетину от забора. И теперь размахивал ею перед носом у Алексея. Музыкант перехватил палку левой рукой, а правой, в которой находился телефон, врезал новоиспеченному ниндзя по челюсти. «Лишь бы телефон не сломался, – мелькнула у него в голове мысль, – лишь бы не сломался!» Он прошелся еще штакетиной по спине удирающего парня.

– Ай! Не бей меня! Иго, помоги! – орал парень.

В окнах стали зажигаться огни. Послышался чей-то сварливый голос сверху:

– Че творят! Че творят! Прекратите немедленно драку! Я щас милицию вызову!

– Да! – проорал в ответ Алексей и стал лихорадочно набирать «03». Времени на перепалку не было.

– Женщина выпала из окна! С пятого этажа! Да, в крови, без сознания! – кричал в трубку Алексей. – Улица Победы, дом 120! Квартира? Какая квартира? Она во дворе лежит! А? Моя квартира? Шестнадцать. Фамилия? Ее фамилия? Я не знаю! Моя? Графов!

Парни стояли на безопасном расстоянии метрах в двадцати и сулили скорую и мучительную расправу. У одного лицо напоминало крокодилью морду, а у второго – выражение какой-то росомахи. До их обкуренного сознания не доходило, что произошло несчастье. Видимо, все это время они смотрели ролик с «Ютуба». Алексей присел перед распростертой женщиной и поправил платье на ее теле. Больше он не знал, что может сделать. Руки дрожали. Внезапная усталость и опустошенность сковали его движения, дальше все происходило, как в тумане. Появилась скорая, белые халаты, носилки. Врачи что-то спрашивали, Алексей что-то отвечал. Затем подъехал полицейский уазик, дотошный капитан пригласил музыканта подняться в квартиру упавшей.

Они сели за письменный стол, капитан с интересом рассмотрел записку, на нем лежащую.

– Как вы оказались в этой квартире?

– Я дремал, заскрипели двери, я… – Алексей наткнулся на недоверчивый взгляд полицейского.

– В каких отношениях вы состояли с пострадавшей?

– Ни в каких, я ее впервые увидел сегодня.

– А как же вы оказались в квартире пострадавшей?

– Услышал скрип дверей, вышел на лестничную площадку, поднялся этажом выше, дверь в ее квартиру была открытой…

– Почему этажом выше, а не ниже? Вы сами где прописаны?

– В этом доме на четвертом этаже, в шестнадцатой квартире.

– Чем подтвердите? Паспорт с собой?

Алексей чуть не рассмеялся идиотскому вопросу.

– Паспорт у меня в квартире, которая сейчас тоже открыта. Пойдемте, мне переодеться надо.

Капитан изучающе посмотрел на Алексея и кивнул головой:

– Что ж, пройдемте.

Они спустились в квартиру Алексея. Бас-гитарист надел брюки и рубашку, достал паспорт и подал его полицейскому.

Тот долго изучал документ, периодически поглядывая на Алексея.

– Графов Алексей Николаевич. Где вы работаете?

– В ресторане «Весна», играю в ансамбле на бас-гитаре.

– В ресторане? – ухмыльнулся капитан и двусмысленно добавил: – Ну-ну… Понимаете, ваш рассказ очень странный. Вы прямо-таки телепат какой-то получаетесь. Не стыкуется тут многое. Придется вас вызвать на допрос. И молите Бога, чтобы ваша знакомая осталась в живых и не написала на вас заявления.

– Она мне не знакомая! Я даже имени ее не знаю! Я попытался спасти ее от самоубийства!

– Ну-ну, – недовольно пробормотал полицейский. – Во всяком случае, в ближайшее время никуда не планируйте уезжать. Мы вас вызовем.

– Пожалуйста, вызывайте, – махнул рукой Алексей. – Только желательно в первой половине дня.

– Когда – это нам решать, – отрезал капитан и направился к выходу.

– Погодите, – остановил его музыкант, – а что с квартирой пострадавшей?

– Как что? Сейчас опечатаем.

– Разрешите, я заберу свой тапочек?

– Нельзя, – сказал капитан. – Это улика.

Глава одиннадцатая,
в которой из очередного письма выясняется, что крепость Измаил омывается Шерстяным морем

Турки считают нас диким, необузданным народом. В их представлении, как и в представлении американцев, по улицам русских городов бродят бурые медведи и все время идет снег. Конечно, русский туризм и челночество дают Турции несколько миллиардов долларов в год. Они уважают русскую щедрость. Любят русских женщин и при этом поголовно называют их Наташами. Пьяные дебоши русских бритоголовых и толстых мужиков укрепляют турок во мнении, что мы нецивилизованная страна. Есть в турецкоподданных гражданах некое немецкое высокомерие. Они переняли его не только с производством «мерседесов». Аккуратность и педантичность истинных арийцев десятилетиями передавалась вместе с новейшими технологиями. Приятно побродить по чистым и красивым турецким городкам. Ощутить местный колорит, налет мусульманства и в то же время – европейство. Турки однозначно европейцы. Поэтому все время пытались завоевать просторы нашей России. Пошатнуть устои Российской империи. Вспомним несколько русско-турецких войн. Вспомним геноцид армянского народа, когда около 10 миллионов (!) армян были безжалостно вырезаны турецкими войсками. И Гитлер, продвигая идею холокоста среди своего высшего окружения, приводил в пример геноцид армян турками. Мировая общественность не содрогнулась, не содрогнется и после холокоста!

– Я купаюсь в море! Оно настоящее! – кричит в трубку Енот.

Да, конечно. Современные турки – это приятные, вежливые люди. Симпатичные. Люди как люди. Если турок – торговец, то, естественно, восточный базар даст о себе знать в его крови. Торговаться с турками можно и нужно. За каждый цент, за каждую копейку. Это традиция такая. Это местный антураж, это – то мясо, которое должно быть на костях. Иначе торговля – не торговля.

Обо всем этом я думал, представляя Енота в турецкой неволе! Да нет, конечно, – в обыкновенной туристической поездке на море. Это сейчас так же просто, как съездить в Сочи или Анапу. Или в Болгарию. Да, опять вспоминаются гнет турок в братской Болгарии. Шипка вспоминается, крепость Измаил и Кутузов. Крепость Баязет. Все вспоминается! Потому что мой Енот в гостях у турок. Среди коварных и алчущих плотских наслаждений мужчин. Колыхнулась где-то в груди затаенная ревность. На ум пришел анекдот про азербайджанца: «Лежу я на пляже весь черный-черный, загорелий-загорелий, а носки – белий-белий!»

Ревность слабая. Слабенькая ревность. Потому что, я понимаю, слегка обижен на Енота. На то, что до последнего момента Яна не говорила про поездку в Турцию. На то, что хотела сдать в аренду свою квартиру в Екатеринбурге знакомым парням, на то, что часто принимает самостоятельные решения, не посоветовавшись со мной. Еще, когда она собиралась в поездку, у нас был нелицеприятный разговор, который поселил в душе холодок. Этот холодок не дает сильно скучать. Осознаю, что эгоист. Что все мы эгоисты. Что думаем прежде всего о своем комфорте, а потом о комфорте ближних. Да, это так. В любовных отношениях эгоизм преобладает над альтруизмом. Хочу. Чтобы была рядом. Чтобы слушалась. Чтобы ловила мое дыхание! Но так нельзя. Человеку надо давать свободу выбора. Иначе он все будет делать поперек. Нельзя очень сильно привязывать и привязываться. Потом тяжело от разрыва, от разлуки. Но я хочу привязываться, я люблю. Поэтому учусь прощать мелочи, учусь быть мудрым, учусь находить главное среди преходящего, временного…

– Я купаюсь в море! Оно настоящее! – кричит в трубку Енот. – Не как в Анапе. Оно дикое, природное! Оно – как ты! Я хочу в тебя, мое Шерстяное море! Я люблю тебя!

Я тоже тебя люблю, Енот!

Глава двенадцатая,
в которой шизофреников больше, чем нормальных людей

Глеб дочитал второе письмо и вздохнул. В принципе автор писал неплохо, это он вынужден был признать. Глеб не хотел читать дальше письма из шкатулки, но деваться было некуда: круглый каменюга заслонил выход из лифта, который как назло опять не работал. Пропал и голос, доносившийся из динамика. Глеб подозревал, что все от начала и до конца его злоключения связаны с этим таинственным голосом. Он достал из шкатулки металлический серебристого оттенка стержень и попробовал им поорудовать, как рычагом или фомкой – ломиком для вскрытия сейфов. Но глыба была неприступна. Оставалось два варианта: ждать, когда голый мужик, похожий на армянина или Сизифа, начнет опять толкать камень наверх, или ждать, когда вновь заработает лифт, чтобы подняться выше этажом. От скуки и было прочитано второе письмо. Странный автор выбрал достаточно неординарный способ передачи рукописи редактору «Закаленного металла». Сам Глеб писал и стихи, и прозу, руководил литературным объединением «Сталь» при своей многотиражной газете. Объединение выпустило недавно коллективный сборник с аналогичным названием, поэтому графоманы активизировались. Они табунами осаживали стены редакции и тоннами заваливали ее рукописями. Но Глеб не мог превратить металлургическую газету в литературную. Приходилось отказывать даже хорошим авторам. Редактором его сделали недавно. Было это для всех неожиданно. Самый молодой сотрудник газеты, минуя должности заведующего отделом, ответственного секретаря и заместителя редактора, из корреспондента в одночасье превратился в главреда. В двадцать пять лет. Глеб ужасно гордился этим обстоятельством и приписывал головокружительную карьеру своим неординарным способностям. Злые языки утверждали, что должность он получил через постель, переспав с замшей председателя профкома завода, которая и выхлопотала ему редакторство у генерального директора. Даже если бы оно было и так, хотя Глеб категорически отвергал слухи, постели было маловато для продвижения по службе. Диплом университета, серия заметных очерков о руководителях управлений, цехов, служб, лабораторий завода, отсутствие существенной конкуренции после смерти от рака бывшего главного редактора. Единственной, кто мог составить ему конкуренцию, была ответственный секретарь Альбина Тросу. Но она совсем не нравилась замше профкома, а соответственно, и всему остальному начальству. А спал или не спал Глеб с замшей – это дело сугубо личное и остальных не касаемо. Ради должности Глеб не стал бы заниматься сексом с женщиной лет на двадцать его старше. Но вот ради получения квартиры… можно было, конечно, и рассмотреть степень сексуальной привлекательности замши.

Глеб устал стоять и опустился на корточки. Он облокотился спиной о стену кабины, находящуюся напротив выхода. И тут раздался знакомый голос из динамика переговорного устройства.

– Начнем все по порядку.

– Что вы хотите, в конце концов? Чтобы я опубликовал вашу рукопись? Признаюсь, текст довольно качественный, достойный публикации. Но для газеты не подходит жанр, а в очередном коллективном сборнике мы не можем вас публиковать, потому что вы не член нашего объединения и вообще…

– Понимаешь, – рассмеялся голос. – Ты только что похвалил сам себя.

– Каким образом?

– Потому что все эти письма – твои. Но спустя какое-то время.

– Бред сивой кобылы. Такого не может быть!

– А голый Сизиф в подъезде дома может быть?

Глеб замолчал. Если обладатель голоса в динамике – псих, то нужно было выбрать тактику поведения с ним. Шизофреники-графоманы часто активизировались в осеннее или весеннее время. У Глеба уже был опыт общения с такой категорией людей. Главное – не давать слабины. Если интеллигентничать, говорить неопределенно, обещать неконкретно, то подобный контингент брал инициативу на себя и начинал диктовать не только условия, но и всю манеру разговора. В такой ситуации оказываешься загнанным в угол, разговор продолжается до бесконечности, а агрессия графомана нарастает в геометрической прогрессии. Лучше говорить четко, грубо, равнодушно-бюрократично, опираясь на бездушные правила, пункты, приказы, указы, технологию производства. При этом выдавать как можно меньше слов. Желательно повторять их неоднократно, чтобы на подсознании внушить шизофренику простоту отказа. Межелкавичюс (был такой прибалт) принес как-то три папки стихов на предмет их рассмотрения. С перспективой публикации. Через неделю он ворвался в кабинет в телогрейке на голое тело, с бутылкой водки в одной руке и с топором за пазухой. «Почему не публикуете мои рукописи?!» – заорал он так, что задрожали стекла в окнах. «Позвольте, я только начал их читать… – проговорил испуганно Глеб. – Успел изучить только стихи 70-х годов». «А-а-а!!! – продолжал орать Межелкавичюс. – Так всегда! Не берут мои стихи! Боятся, суки!» Поэт-графоман погрозил кулаком потолку. Потом он упер свой взгляд в Глеба, от которого тот поежился: «Водку пить будешь?» – «Я на работе…» – «Вот так вы все!» – опять заорал Межелкавичюс. На его ор прибежала секретарь Людмила, которую за глаза называли «Люда из Голливуда». Ее груди были пропорциональны заднице, а крашеные глаза и губы напоминали кошмарные детские сны. Видимо, ее появление нейтрализовало агрессию непризнанного гения. Он как-то стушевался, пробормотал: «Супруга вот… закрыла на ключ, пришлось дверь топором вскрыть, вы не подумайте… я зайду на днях…» – и исчез. Правда, с испуга он так сильно грохнул дверью в кабинет, что опять задрожали стекла в окнах, а глаза Людмилы захлопали быстро-быстро вверх-вниз. «Кто это?» – спросила она. «Поэт», – ответил Глеб, облизывая пересохшие губы. «Ясно», – сказала Люда, укоризненно качая головой, – уж она-то знала, какие неадекватные бывают стихотворцы. Каждую весну и осень вежливо перенаправляла одну местную «поэтессу» из редакции в профком. Та являлась хоть в жару, хоть в холод в старом пальто с каракулевым воротником и укутанная по самые брови шалью. В руках она держала тетрадные листы в клеточку – «поэму». На самом деле это были несколько пронумерованных предложений об увековечивании имени Александра Фадеева на заводе. Когда-то в пятидесятые он побывал на металлургическом гиганте, а юная «поэтесса» сопровождала его везде и всюду. И днем, и ночью. Последнее обстоятельство и сыграло с ней злую шутку. Больше никого на свете она не признавала выдающимся писателем или поэтом. Она пыталась весь мир сконцентрировать на своем идеале, но мир остался равнодушным к этой затее. От этого у любого крыша поедет, не только у хрупкой, а теперь уже далеко не юной «поэтессы». В редакцию приходила еще одна больная личность – художница из цеха наглядной агитации (или рекламы). Она была нормальным человеком, а если и писала стихи, то тщательно это скрывала. Зато в период обострения шизофрении на нее нападало нечто, что в народе называют «бешенством матки», а врачи – нимфоманией или как-то еще. В такие периоды мужикам надо было скрываться, так как неизбежно грозило изнасилование. Но это уже другая история, к литературе никакого отношения не имеющая… Всех этих больных было безумно жалко. Но и себя приходилось, к большому стыду, тоже жалеть. Ибо не хотелось валяться с пробитой топором головой, быть изнасилованным шизофреничкой-художницей в прямом смысле и в переносном смысле – «поэтессой», укутанной по брови в шаль.

– Возможно, Сизиф – это эксгибиционист, – сказал, наконец, Глеб.

– Глеб, ты же интересовался физикой, научной фантастикой, логическими и математическими головоломками. Визуальный парадокс лестницы Эшера помнишь?

– Да. Чтобы лестница Эшера появилась в реальности – нужно не трехмерное пространство, а четырехмерное.

– Четыре измерения дают еще и временной эффект. В таком пространстве время может быть искажено. И одновременно в одном и том же месте могут оказаться люди из прошлого, будущего и настоящего. То есть один человек может раздвоиться, растроиться, расчетвериться… и далее сколько душе угодно.

– И? Вы хотите сказать, что я попал в зону действия лестницы Эшера, то есть в четвертое измерение?

– Вот именно! Приятно иметь дело с образованным человеком! Ты – это я в прошлом. Хотя для тебя прошлое – настоящее.

– Сложно как-то. Мы с вами раздвоились, и я оказался в прошлом?

– Мы все как бы в одном времени сейчас. Но ты проживаешь еще тот отрезок времени, который я прожил 25 лет назад.

– Господи! – прошептал Глеб, надеясь, что голос в динамике его не услышит. – Избавь меня от еще одного шизофреника.

– Ну вот, – разочарованно сказал голос. – Ты ничего не понял. Опять все с начала объяснять.

Глава тринадцатая,
в которой, спасая девочку, натыкаешься на мертвецов

Береговые орудия произвели мощный залп. Снаряды полетели в море, ложась рядом с кораблем. Высокие фонтаны брызг определяли место их попадания. Корабль незамедлительно стал отвечать на выстрелы. Набережная преобразилась. Земля вставала на дыбы, куски тротуаров и дорог, расколовшись, улетали в море и на берег. Кучи камней, осколков, разломившегося асфальта, грязи и пыли поднимались в воздух и разлетались в разные стороны. Это Игорь Васильевич заметил одним краем глаза, а другим краем он увидел маленькую девочку, которая замерла в оцепенении около пирса. Она подняла руки к ушам и зажмурила глаза. Большая глыба асфальта, поднятая взрывом, неслась в ее сторону. Игорь Васильевич прыгнул к девочке, подхватил ее на руки и отскочил, присев за береговые кнехты – две литые или сварные чугунные тумбы. Они были достаточно большими, потому что принимали швартовы от солидных кораблей. Поэтому могли спасти от куска асфальта. Но они не могли спасти от целого борта судна, который вдруг оторвался от корабля после точного попадания берегового орудия и полетел в сторону Игоря Васильевича и девочки на его руках. Поняв, что не убережет себя и малышку за кнехтами, Игорь Васильевич помчался что есть духу прочь от летящей массы из склепанных стальных листов. Впереди него земля провалилась от взрыва и обнажила подземные коммуникации. Еще Игорь заметил, что земля была белой, то есть известняковой, что предполагало кроме коммуникаций еще и естественные лабиринты и проходы. Он прыгнул вниз, прижимая к себе девочку, и тут же с сильным грохотом кусок борта взорвавшегося корабля упал сверху. Наступила темнота, поднялось много пыли. Игорь Васильевич и девочка стали чихать. Вскоре можно было, благодаря многочисленным щелям на «потолке», разглядеть подземную территорию. Выбираться обратно наверх не имело смысла, потому что орудийная перестрелка продолжалась, взрывы еще корежили постройки порта и берег. Скорее всего, корабль, получивший несовместимые с жизнью увечья, продолжал в агонии отстреливаться. А орудия с берега методично его уничтожали. Надо было искать путь под землей. Он поставил девочку на землю и взял ее за руку.

– Эх, фонарик бы сейчас! – произнес Игорь Васильевич.

– Держи, Игорь, – сказала девочка, достав из кармана платьица миниатюрный фонарик.

– Откуда ты меня знаешь? – удивился он.

– Игорь! – засмеялась девочка. – Ты же мой папа. Второй!

«Вот те раз! – вздохнул он, принимая из рук девочки фонарик. – У бедняжки, видимо, контузия. Взрыв о-го-го какой был!»

Фонарик осветил проход, который через несколько шагов поворачивал налево. Все стены подземелья были в водопроводных или канализационных трубах. Их причудливое переплетение создавало какие-то фантасмагорические картины, но Игорь отнес это к игре воображения. За поворотом его ожидал рыцарь в странных красных доспехах. Его меч гудел. Ошибиться было нельзя – так гудят мечи джедаев. Красный рыцарь без лишних движений стремительно бросился на Игоря Васильевича. Тот только успел инстинктивно выставить вперед фонарик. К его удивлению, луч фонаря засветился джедаевским светом, который загудел так же, как и меч рыцаря. Так же молниеносно тело Игоря Васильевича покрылось точно такими же доспехами, как и у его противника, но только синего цвета.

– Давай, Игорь! – девочка то ли попросила, то ли потребовала.

«Как же ее зовут? – вспоминал он, машинально отбивая удары красного рыцаря. – Кажется, Полина… Да, Полина! Но откуда я ее знаю?»

Он не сосредоточился на поединке, так как тот ему показался абсолютно нереальным, поэтому случайно задел своим синим джедаевским мечом шею красного противника, и тот буквально испарился. Облачко пара зашипело так же, как пар от труб горячей воды. Вместе с Полиной они побежали вперед и очутились в освещенной комнате, заполненной стеллажами с ящиками. Шестым чувством Игорь Васильевич понял, что это ящики с оружием. Он стал лихорадочно их открывать, обнаруживая богатый арсенал. Винтовки М-16, «калаши», пулеметы РПК, суперсовременный автомат FN-2000… Патроны он обнаружил только для дробовиков – 12 калибра. Поэтому взял с собой охотничью «Сайгу», прекрасно служившее спецназовцам в качестве штурмового оружия, и несколько коробок с патронами к нему – пулевых и с картечью. Девочка позвала идти дальше, но Игорь Васильевич замотал головой.

– Я должен найти снайперскую винтовку! – сказал он.

– Зачем? – спросила Полина.

И вправду – зачем? Опять же шестым чувством он предполагал ситуацию, где ему придется издалека уничтожать своих врагов. Росомахи, тигры, крокодилы, похитившие его сына, должны были объявиться совсем скоро. Стоп, машина! Он так и не выяснил, какого сына? Родного Димку или приемного Сашку? Но с Сашкой он только что дремал на одном диване. А Димку он давно не видел. Хотя все, что творилось здесь, в этом непонятном мире, было неподвластно времени в привычном его понимании. Какие-то другие законы, необъяснимые с точки зрения материализма, главенствовали здесь. Когда он объяснил Полине, что такое снайперская винтовка («такое длинное-предлинное ружье»), та в скором времени притащила ему искомое. Она держала винтовку за дуло, а приклад скребся о бетонный пол. СВД (снайперская винтовка Драгунова) была в оружейной смазке. Игорь Васильевич проверил магазин. Десять патронов 7,62*54R были на месте. Времени искать еще патроны не было. Он достал носовой платок и на скорую руку протер винтовку. Потом закинул ее на правое плечо, на котором уже висела «Сайга».

– Вперед, дочурка, – бодро сказал Игорь Васильевич, и опять взял девочку за руку.

Их путь преградили металлические двери. К счастью, они оказались незапертыми. За дверьми проход раздваивался. В левом, казалось, было светлее. Он решил туда повернуть, тем более что уже один поворот налево был совершен. Значит, возвращаться назад в случае чего можно, придерживаясь правой стороны, чтобы выйти на поверхность.

Левый проход привел их к вполне удобному выходу из подземелья – широкие ступени и широкие двери, словно они не из канализационных коммуникаций выходили, а из метро.

– А если вдруг, – сказала девочка, – здесь все затопит, люди успеют спастись?

– Они будут кричать: «Поможите!» Но голос сверху им ответит: «Нет!»

– Я не верю тебе, Игорь, – обиделась девочка. – Они успеют спастись!

– Не верь, – согласился Игорь Васильевич. Они вышли на поверхность. Город был другим. Хотя он не помнил, каким был город до того, как… Полина исчезла. И он совсем запутался: он должен спасать похищенного сына (Димку или Сашку), искать потерявшуюся Полину или воевать с неопределенным врагом? Оружие пока еще было с ним.

В некоей растерянности он прошел несколько шагов и увидел много людей, которые с палатками, гитарами, рюкзаками шли по улицам города, застроенного небольшими светло-серыми и светло-коричневыми зданиями, и оперативно устраивались в нишах домов, которые были у каждого подъезда. Предполагалось, что эти ниши необходимы для окон цокольного этажа. Но люди весело заполняли ниши, ставили на них палатки, рядом сооружали костерки и места для сидений.

Столько было радости на лицах людей, что Игорь Васильевич подумал, не нарисована ли эта радость? Да, нарисована, отвечали ему. Что-то все это напоминает мне склепы. Да, это склепы, отвечали ему. Вы мертвые? Да, мертвые! Тебя это пугает? Нет, не пугает. А я сам мертвый? Нет, просто ты не там ищешь. Ты заглядываешь в наш мир. Можешь здесь остаться, если хочешь. Твоя винтовка и твое ружье здесь не помогут. Убивать некого, здесь все мертвые. Поэтому у нас нарисована радость на лице. Если вы мертвые, то я смогу найти свою мать? И отца тоже найдешь. Но ты же хотел найти сыновей и дочь? Я их буду искать в мире живых.

Игорь Васильевич теперь хотел уйти из города.

Глава четырнадцатая,
в которой как бы нечему удивляться

Несколько дней Алексей приходил в себя от потрясения, которое ему пришлось испытать той злополучной ночью. В полицию его так и не вызвали, из чего Алексей сделал вывод, что молодая самоубийца выжила. И еще он с удивлением обнаружил, что его интересует дальнейшая ее судьба. Поэтому еще несколько дней он потратил на наведение справок по Интернету и телефону. Также он опросил несколько соседей и выяснил, что женщину зовут Вера Сергеевна и что она работает в центре развития детей. Адрес больницы вскоре нашел и, купив в магазине мандаринов и бананов, поехал туда. Стоило немалого труда убедить персонал пропустить его на свидание к больной. Но он все-таки сделал это. Надев бахилы и белый халат, прошел на третий этаж больницы скорой помощи, где в реанимации лежала Вера Сергеевна Каширина. Дежурная сестра сообщила, что у больной было среднее сотрясение мозга, сломаны два ребра и перелом правой ноги, но ей повезло, потому что падение с пятого этажа могло закончиться трагически, если бы она упала не на клумбу.

Алексей подошел к двери палаты и постоял немного, пытаясь справиться с волнением. Все-таки он не каждый день пытался спасти от смерти человека. Дверь заскрипела подобно басовой струне, когда он проводил пальцами по ее обмотке, выполняя прием «глиссандо». Музыкальная ассоциация ободрила, он вошел в палату. Кровать Веры Сергеевны стояла у стены, между двумя другими. Голова женщины была перебинтована, правая нога в гипсе висела на медицинских блоках.

– Здравствуйте, Вера Сергеевна, – негромко сказал Алексей.

Она узнала его голос. Она радостно повернула голову в его сторону.

– Это вы?

– Да, это я, – он протянул ей пакет с фруктами.

– Спасибо, положите в тумбочку.

Алексей присел на край кровати, они помолчали немного.

– Знаете что? – вдруг сказала Вера Сергеевна. – Не говорите врачам, что я хотела сделать. Я им сказала, что мыла окна и случайно вывалилась.

– Гм, – поперхнулся Алексей. – Вы всегда моете окна ночью?

– Да, – рассмеялась Вера Сергеевна. – Понимаете, если врачи поймут, что была попытка самоубийства, то они будут меня лечить всякими антидепрессантами и сильнодействующими лекарствами, которые выписывают шизофреникам.

– А вы?.. – опять поперхнулся Алексей.

– А я после удара о землю очень сильно захотела жить.

– Я видел… еще тогда, что в самый последний момент вы захотели жить.

– Да, вы помните? Вы помните, что вы мне сказали?

– Да. Я сказал, что вы мне… нужна.

– Я вам по-прежнему нужна?

– Да. Выздоравливай… -те.

…Алексей продолжал сидеть в кресле. Не менее пятидесяти скрипок звучало в ушах. Он сделал усилие, чтобы подняться. Никак не удавалось выполнить такое простое действо. Так бывает во сне – хочется в ужасе бежать, но ноги ватные и не хватает воздуха. Воздух становился свинцовым, наполнял легкие, ноги и руки, проникал в мозг. И этот свинец, вместо того чтобы придавить к полу, размазать по нему, вдруг оторвал его от кресла и заставил взметнуться к потолку. И даже единственный тапочек на ноге также парил рядом. Ужас пропал, на какое-то мгновение появилось удивление. Но и оно прошло. Алексей больше не испытывал никаких чувств. Он безучастно посмотрел вниз и увидел самого себя, сидящего в кресле, руками крепко вцепившегося в подлокотники. У того Алексея, который был внизу, также был на ноге единственный тапочек. В открытую дверь вскоре (а может, спустя длительное время) зашла Вера Сергеевна. Потом появились врачи скорой помощи, полицейские во главе с капитаном, соседи, два парня с сотовыми телефонами. Последовательность могла быть и иная. Алексею было безразлично. Было сознание иного состояния. И он не понимал – нравится оно ему или нет. Сознание говорило, что он необыкновенно легок, что любой сквозняк погонит его вдоль потолка к открытой форточке или к открытой двери. Умер ли он, просто ли раздвоился? Все равно. Мама была рядом. Он это чувствовал. Но как он мог чувствовать, если чувств не было? Он понимал, что мама рядом. Он ей нужен.

…Четыре часа ночи. Сегодня не удалось уговорить друзей закончить пораньше попойку. По-моему, он тоже сегодня выпил. Уже вчера. Куда подевался второй тапочек? Почему отрыта входная дверь? И скрипит так, как будто достают ведро воды из старого колодца? Ось барабана, на который накручивается цепь, прокручивалась в деревянных пазах. Их никто и никогда не смазывал. Высокие звуки уходили за пределы человеческого слуха. Что? Явь, сон? Жизнь его – сон? Плод воображения? Что произошло в действительности? Алексей поднялся с кресла, подошел к телевизору и выключил его. Спотыкаясь во внезапно создавшейся тьме, он дошел до диван-кровати, разделся и лег. Рядом тихо посапывала Вера Сергеевна. Алексей совершенно запутался. Но ничего обдумывать не стал. Он просто уснул. Когда он проснулся – он опять сидел в кресле. Веры Сергеевны не было. Алексей прошел на кухню, чтобы попить воды. Вера Сергеевна сидела за столом и пила чай.

– Ты сказал, что я тебе нужна, – Вера Сергеевна внимательно посмотрела на Алексея.

– Разумеется, я так сказал, – сразу все вспомнил Алексей.

За окном покачивались звезды. Алексей решил распахнуть окно и увидел, что их десятиэтажный дом парит над землей. Вернее, над крышами домов. В окне одного из домов он увидел свет. И сидящих за столом Веру Сергеевну и себя самого.

– Где мы? – спросил, не удивляясь, Алексей.

– Все равно. Какая разница – где? Мы – вместе.

Алексей больше ничему не удивлялся.

Глава пятнадцатая,
в которой в третьем письме указывается, что в шкафу есть скелеты

В каждой семье есть свои скелеты в шкафу. Я теперь такой же скелет. Мне постоянно грустно и апатично. Даже фильмы Альмодовара меня не вдохновляют, хотя вызывают часто улыбку и желание. Но я засыпаю, не досмотрев до конца ни один фильм. Потому что начинаю их смотреть после пяти утра… Так вот – насчет скелета. Я – изгой, я – отверженный, я – преступник. Меня постоянно гложет это понимание. Мне никогда уже не вернуться туда, где я прожил много лет. Мне никогда не воспользоваться теми плодами, которые я взрастил. Дети обещают все привозить. Но они даже патроны не вывезли все. Не говорю уже о большой стопке рукописей, тетрадей, книг… О большой куче всевозможных мелочей. Наверное, у них там застыло время. Мое время. Я там – скелет в шкафу. Вроде живой. И вроде бы умер. Со мной не поговорить, не пожать руку. Такая вот ситуация…

У меня в коллекции «Битвы Фэнтези» три вида скелетов: «Скелетоны» – крупные, с подвижными руками, «Стражи гробниц» – стандартных размеров, «Кибер-скелеты» – полуроботы, вооруженные бластерами и плазмерами. Я не буду их ставить на полку рядом с барабанщиком и викингом, трубящим в рог. Скелеты не играют на музыкальных инструментах. Они не дополнят оркестр. И потом – не всем по душе загробная тематика. Может, кому-то из гостей будет неприятно лицезреть ребра и черепа этих фигурок. Оставлю их в шкафу.

– Алло! – твой голос в трубке. – Я хочу к тебе! Без тебя в десять раз… Нет, здесь хорошо! Но было бы в десять раз лучше, если бы ты был рядом!

– Ну, это твой выбор.

– А-А-А!!! Ты ужасен! Я приеду – поколочу тебя… совсем, наверное, от рук отбился, Мох? Электронную сигару куришь?

– Иногда.

– А-а-а! Я тебя укушу! Приеду – и укушу! Поколочу тебя!

Приезжай скорее, милый Енот! Конечно.

Я почему-то подумал о завещании. Никакого завещания не будет, если я тут вдруг окочурюсь ненароком. После того как я пожарил с картошкой мясо, у меня сильно обострилась язва. Как после водки. Рвало. Были неприятные ощущения. Черт возьми, молодожен с застарелой язвой! Остро ощущается одиночество. Ты тоже об этом говорила. Там, на море, на прекрасном море, чувствуется одиночество. Одиночество и смерть.

Глава шестнадцатая,
в которой возникает ситуация двоевластия

Глеб устал стоять в лифте и присел на корточки, прислонившись спиной к стене кабины. В таком положении он долго не смог побыть. Газеты всегда его выручали. Как-то в конце мая в Екатеринбурге выпал снег до колен. И хотя он днем таял и создавал огромные лужи, все равно во многих местах сохранялись сугробы, на многих тропинках и даже тротуарах лежала снегоподобная жижа. Ее необходимо было преодолевать, чтобы пробраться с одной стороны улицы на другую, от одного дома к другому, от этой части тротуара до той. Глеб приехал на сессию в модных штиблетах, которые хорошо смотрелись, но совсем не грели, а самое главное – не защищали от снега и воды. Все пары носков, которые были у Глеба, растратились очень быстро; они сушились на батареях, которые уже были отключены в связи с окончанием отопительного сезона. В квартире, которую Глеб снимал по случаю у одного знакомого майора, было много газет. Недолго думая, он стал использовать их в качестве стелек. Складывал несколько раз вдоль и поперек и получал в результате прямоугольную стельку, у которой слегка загибались углы, после чего газета-стелька была готова к употреблению. И преподаватели факультета журналистики, и собратья-сокурсники, наверное, устроили бы Глебу обструкцию, узнав о том, как не по прямому назначению он использовал прессу. Хотя все вокруг это делали изо дня в день – использовали прессу не по назначению. Поэтому и сейчас Глеб достал из пакета несколько экземпляров «Закаленного металла», предназначенных для домашней подшивки, и уложил ими пол лифта. Теперь он мог вытянуть ноги и хоть немного отдохнуть. И даже вздремнуть. Он решил с иронией отнестись к ситуации. Хорошо, допустим, он раздвоился и сам себе из будущего пытается что-то сказать. Но почему тогда он ощущает себя здесь и сейчас, а себя в будущем как-то не чувствует? Да не может этого быть с точки зрения здравого смысла! Не может быть, потому что… быть не может! Гм, конечно, дубовато получается. А если проявить немного гибкости сознания? Включить воображение, фантазию, парадокс? Только он не в научно-фантастическом романе, а в реальности. Дома его ждут любимые жена Неля, сынишка Дима и дочурка Алина. Он сегодня трезвый, собрался домой пораньше, чтобы извиниться за вчерашнюю пьянку перед женой, загладить вину перед детьми, что-то сделать по дому, поиграть с ребятишками. Они всегда это любят. И на тебе – застрял в лифте! Тот, кто должен был ему помочь, сам его задерживает. Так как лифтер, подающий голос в динамике, оказался графоманом и, скорее всего, пытается вытребовать публикацию в газете или в коллективном сборнике. Хрен у него получится! А если поорать? Люди услышат, вызовут технологическую поддержку. В конце концов, необходимость в лифте есть у каждого жителя подъезда. Только почему никто не спешит принимать меры?

– Эй! Э-ге-гей! – закричал Глеб. – Вызовите аварийку! Лифт не работает, я застрял! Пусть уберут булыжник от входа!

В ответ – тишина. Глебу послышалось, что из динамика раздался вздох.

– Что ты вздыхаешь? – закричал Глеб. – Ничего у тебя не получится, я не буду тебя публиковать!

– Дурак, – тихо ответил динамик. – Я сейчас вас всех соберу, а потом поговорим. А разговора не избежать. Разговор нужен, иначе дальше жить становится совсем бессмысленно и трудно.

«Ну точно шизофреник! – подумал Глеб. – О бессмысленности жизни может заговорить либо гениальный философ, либо похожий на него шизофреник!» Он перестал кричать. Впереди замаячила хоть какая-то определенность. Голос собирался кого-то там собрать вместе. Значит, последует действие. Ждать, так ждать. И лучше вздремнуть – так хоть сэкономишь силы, которые наверняка понадобятся. Главный редактор заводской газеты вдруг подумал о том, что ловушку в лифте ему могли устроить противники его редакционной политики. И хоть выглядело это нелепо, тем не менее Глеб взял на вооружение и эту версию. На предприятии в полном разгаре шел период двоевластия. Ваучеризация всей страны конкретно на их заводе обернулась нелепицей: на власть претендовали сразу два директора. Первый – Владимир Купродин – был вполне легитимным директором, он несколько лет возглавлял завод. Второй – Александр Черешников – появился внезапно, вместе с группой крепких молодчиков в черной коже. Он захватил директорский кабинет, стал издавать приказы на основании того, что у него якобы на руках контрольный пакет акций предприятия. Купродин тогда обосновался в кабинете зама и тоже объявил, что у него контрольный пакет акций. Двоевластие проходило пока без драк и массовых беспорядков, так сказать, в юридическом и психологическом русле. И страдали от этого прежде всего исполнители: замы, начальники отделов, начальники цехов и лабораторий… Каждый директор тянул одеяло на себя.. Придут к тебе два приказа от двух директоров – какой из них будешь выполнять? Паны дерутся, у холопов чубы трещат. Оргвыводов пока никто не делал, но плюсовые и минусовые очки зарабатывали все. Чьи головы вскоре полетят с плеч, зависело от того, кто же, в конце концов, останется у руля. Подчиненные особенно не спешили брать чью-либо сторону. Опережали события только явные дураки и карьеристы. Нелегко приходилось и Глебу. Но он четко обозначил свою позицию обоим директорам – и новому, и старому: на страницах газеты будет соблюдаться нейтралитет. Обе стороны имеют право высказывать свою позицию, критиковать и подвергать сомнению легитимность руководителя-оппонента, разъяснять собственные программы действий и так далее. Позицию газеты Глеб так обозначил не потому, что растерялся в мутный период двоевластия, а потому что это подсказывала логика свободы слова, за которую он боролся несмотря ни на что. Завод содержит газету, платит зарплату сотрудникам? Ну и что? Они не гайки вытачивают, а создают средство массовой информации, у которого есть свои правила. Свобода слова – одно из них. Как ни странно, но эта позиция вызывала уважение у претендентов на директорство. Может быть, оба директора и скрепя сердце принимали такую позицию, а потом готовили расправу над непокорным редактором? Но сейчас они мирились с нейтралитетом газеты. Зато сторонников того или иного руководителя это не устраивало. Они считали, что Глеб трусит, юлит, пытается нейтралитетом угодить и вашим, и нашим. Мечтали его снять с должности. Может быть, и эта ситуация – задержка в лифте – какая-нибудь тайная акция его недоброжелателей? Вполне. Сейчас его пока просят публиковать литературные опусы, а потом предъявят ультиматум – выбирай сторону того или иного директора!

Теряясь в догадках, Глеб сомкнул глаза от усталости и все-таки задремал.

Глава семнадцатая,
в которой приходится обороняться от врагов

Эти охотничьи ружья – короткоствольную «Сайгу» и вертикалку-двухстволку – Игорь Васильевич приобрел несколько лет назад. «Сайга» обросла удлинителем ствола, оптическим прицелом, магазинами на 5, 8 и 10 патронов, всевозможной другой амуницией. Для вертикалки Игорь сделал ремень-патронташ. На прикладе красовался еще патронташ на 8 патронов. Вообще, патронов появилось – по любым меркам – много. Больше двух тысяч было закуплено в охотничьих магазинах, и почти столько же – две тысячи – он сделал сам. На удивление процесс сильно захватывал. Производство патронов он поставил на поток. Тут еще большую роль играла страсть коллекционера. Патроны, оказывается, можно коллекционировать – точно так же, как значки, монеты, марки, книги… Всем этим понемногу и занимался Игорь Васильевич. Во-первых, номера дроби от 7,5 (для спортивной стрельбы по тарелочкам) до крупной картечи № 8,5 подразумевали наличие как минимум десяти пачек патронов. Затем, существовали разные заводы-производители. В-третьих, патроны были разных цветов, с разными типами капсюлей, гильзы состояли из разных типов материалов – картона, пластмассы, металла… И на охотничье обмундирование Игорь потратился изрядно. Как-то на одной из охот он вызвал просто дикий смех сотоварищей, когда они увидели его во всей красе, обвешанного патронташами, магазинами, компасами и биноклями. Больше всего поразило их количество патронов, которое он привез на охоту, – 300!

– Ты чего, Игорь? – хватались охотники за бока от смеха. – На Третью чеченскую собрался?

– Я думал, мы по баночкам постреляем, если охота не удастся, – смущенно отвечал Игорь. К своему счастью, он неплохо стрелял, поэтому насмешки быстро прекращались. Но короткоствольная «Сайга», на которую Игорь поставил две насадки на ствол и оптику, не давала все-таки никому покоя. «Сайгу» обзывали «водопроводом», и ничего с этим поделать было нельзя…

Сейчас Игорь находился на балконе первого этажа, заваленного мешками с песком и землей. В этой двухкомнатной квартире одно окно выходило во двор. Его Игорь приказал заложить кирпичом. Два других окна – на балконе и на кухне – были большими. Их удалось укрепить мешками и всяким хламом. Тем не менее нужно было держать ухо востро. СВД стояло рядом с левой стороны, «Сайга» и «Иж» (вертикалка) – с правой; десятки коробок с патронами – от пулевых и картечи до мелкой дроби – лежали на полу балкона.

Игорь Васильевич ждал нападения. Полгода, как произошел Большой взрыв. Выжило немного людей. По крайней мере, на той территории, где проживал он со своей семьей, людей осталось совсем мало. Но в его доме кто-то жил и на втором и на третьем этаже. А Игорь Васильевич хотел перебраться повыше. Там обороняться было легче. Но люди жили, не выгонять же их. Сами сбегут со временем – все сбегают.

Игорю Васильевичу было кого защищать. Четыре женщины – Нелли, Лана, Вера и Яна со смешным прозвищем Енот – нуждались в его защите. У них были дети: Дима, Алина, Сашка, Полина и Андрейка. Девять человек: четыре женщины и пятеро детей. Игорь Васильевич знал, что его жена – Лана, сын Сашка. Но его преследовало смутное чувство, что и остальные женщины как-то связаны с его судьбой. Возможно, кто-то из прошлого, кто-то из будущего. Все четверо не могли быть его женами. Он же не мусульманин, в конце концов? Что? Проверить достоинство мужское – не обрезано ли? Игорь ухмыльнулся. Нет, он не мусульманин, но часто напевал веселую песенку из кинокомедии «Кавказская пленница»: «Если б я был султан, то б имел трех жен. И тройной красотой был бы окружен!» Любому мечтателю, желающему трех и более жен, надо помнить непреложный факт – тещ тоже будет три и более!

Сумерки приближались неотвратимо. Именно в это время суток Игорь Васильевич видел хуже, он не любил это время суток. Именно в это время суток Игорь Васильевич стрелял хуже. И ОНИ пошли широким фронтом через дорогу. ОНИ – это дикие голодные существа, когда-то бывшие людьми, но под воздействием радиации, голода, страданий, почти потерявшие разум и питавшиеся чем попало. В том числе живыми и мертвыми. Как Игорь узнал, что сегодня они нападут на его дом, неважно. Он подготовился. Он теперь стрелял по этой обезумевшей толпе. Сначала издалека с СВД – прицельными выстрелами. Обойма из десяти патронов закончилась быстро. Пять или шесть трупов оказались на дороге. Кто-то из нападавших остановился, чтобы растерзать свежую плоть, истекавшую кровью. Но остальных было еще много, и они не заметили потерь. Теперь Игорь Васильевич взял в руки «Сайгу» и стал стрелять в толпу крупной картечью. Восьмизарядные магазины опустошались очень быстро. Вскоре они закончились, но на подступах к дому уже валялось несколько десятков существ. Отстреляв и пятизарядные магазины, он отложил «Сайгу» и схватил «Иж». Вертикалку он заряжал любыми патронами. Пулевые и картечь наносили сильный урон нападавшим, дробь только останавливала, ранила, дразнила. Если уж кто-нибудь очень прыткий совсем близко подбегал к дому, то и дробь могла размозжить ему голову или сделать большую брешь в теле. Наступление захлебнулось. ОНИ оттаскивали убитых сотоварищей в кювет, ползли на четвереньках, по-пластунски. Смельчаки, пожелавшие вскочить на ноги, получали свинец в спину. Жалости у Игоря не было, а тем более угрызений совести и моральных метаний. Он просто не хотел, чтобы съели его, а вместе с ним четырех женщин и пятерых детей. Про соседей на верхних этажах он не думал. Неизвестно, сколько будут собираться с силами ОНИ. Но передышкой нужно было воспользоваться, чтобы зарядить магазины для «Сайги» – четыре восьмизарядных, четыре – пятизарядных и один – десятитизарядный. Десятизарядный ему сделали на заказ умельцы со спецназовского «Полигона», на котором Игорь проводил тренировки по стрельбе.

– Надо чем помочь? – заглянула на балкон Вера.

– Да, – кивнул головой Игорь Васильевич. – Быстренько зарядите вот эти магазины. Ну как вы там?

– Ничего, только страшно, – улыбнулась Вера.

– Мне тоже страшно, но мы победим, – успокоил ее он.