Читать книгу: «Этот мир. Сборник стихов»

Этот мир…

Этот мир бесконечно хрупок,

На мгновение лишь осязаем.

Сотвори меня, Господи, глупым,

Чтобы знать, ничего не зная.

Этот мир бесконечно тонок,

Дуновеньем Вселенной овеян.

Сотвори меня Боже, ребёнком,

Чтоб иметь, ничего не имея.

Этот мир бесконечно нежен,

Весь пронзенный одной Любовью.

Сотвори меня, Господи, прежним,

Чтобы был я всегда Тобою.

Я увидел небо

Я увидел небо:

Облака-заплаты,

Синей дымки негу,

Солнечную святость,

Звёзд дневное тленье,

Вычурность пространства…

Воздуха томленье

И непостоянство.

Вечна обитель

Страннику-изгою…

Я смотрел и видел

Небо над собою.

Луковки

В этой извечной сутолоке,

Спутаны где быль и не быль,

Небо обнимет луковки,

Кротко прильнут они к Небу.

Вера – Надежды парус,

Вечной Любви устремленье.

Всё остальное – хаос,

Душ заскорузлых смятенье.

Дрыгают ножками куколки,

Богу пеняют гневно…

А Небо обнимет луковки,

Кротко прильнут они к Небу.

Вешние воды омоют

Всю суету мирозданья.

Луковки двери откроют

В Царство Его упованья.

Русский Я

Русский я, конечно – русский.

Беловодьем взгляд мой тусклый

Орошает все зарницы

Непроторенных границ.

Не в ходу косоворотка,

Но зато я знаю четко,

Что босых ножищ чечетка

Заставляет падать ниц.

Крест под майкой – не знаменье,

А всего лишь разуменье,

Что когда-то наши предки

Зря не клялись на крови.

И уж если водку – в вёдрах,

И уж если сразу – в морду,

Без сутяг, суда и торга,

Значит – точно довели.

Русский я, взаправду – русский.

Что мне немец тот искусный,

Да французик в модном платье

Из Парижа самого.

Что мне англицкий барыга,

Записавший в свою книгу,

Что для русского лишь фига

Есть в кармане у него.

Быть свободным, право – чуждо,

Мне совсем это не нужно.

Волю дайте – без изъяна,

Без иссохших париков,

Без надуманной латыни…

Вечный дар мой не остынет:

Зрить лишь в корень, но не в имя!

Имена – для дураков.

Русский я, навеки – русский,

Кругозор, известно, узкий:

Небо – вечное, ночное –

Вот и весь мой кругозор.

Там Христос лишь ловит души,

Там нет храма, что разрушен…

Подставляйте ваши уши:

Я мелю сегодня вздор!

Но не бойтесь. На удачу

Я раскроюсь вам в придачу:

Нет на всей Земле такого,

Чего можно не стерпеть.

Брат мой, клоун из Милана,

Всё теперь нам по карману:

Без единого изъяна

Будем песни вместе петь.

Где я русский, и ты – русский…

Вот великое искусство:

Быть похожим на другого,

Оставаясь лишь собой.

Пой, бродяга, пой отважно:

Ведь совсем уже неважно,

С кем в горниле струн протяжных

Породнишься ты судьбой.

А ты попробуй-ка…

A ты попробуй-ка, полюби людей:

Как Христос любил – мукой смертною.

Не размазывая по лицу соплей,

Меря всех одною лишь меркою.

Полюби того, кто давно забыл

Как мальчишкой глядел в даль светлую;

И лишь для себя – не для похвальбы –

Все мечту слагал свою детскую…

Он теперь в излом, в никуда бредёт,

И слепое зло в душе пенится…

Он любил себя, он любил её –

Так любил, что даже не верится.

Не смотри, что он – весь в тряпье-рванье,

И дрожит рука, стакан трогая.

Он платил за всё – пока был в цене…

Не была она к другим строгою.

Что воротишь нос? Перегаром бьёт?

Не желаешь знать брата ближнего?

А ты люби себя, ты люби её –

И мечтай, чтобы вышло по-книжному.

Чтоб страданья все – только в прок пошли,

От ветров – любовь разгоралася.

А не так, как он: пьёт со дна души,

Что от прежней жизни осталося.

Не брани его. Не суди его.

Не считай за тварь подзаборную.

Не жалей его. Полюби его.

А то жизнь – она

Баба вздорная;

Как взглянёт в упор, да ещё в прищур,

Да ещё с недоброй усмешкою, -

Так поймешь, что вовсе

не чересчур

Головой в петлю лезть не мешкая.

Пусть его судьба не коснётся вдруг

Твоей правильной, да укатанной…

Зато голубь корм у него ест с рук,

Крошки ищет в коленях заплатанных.

И бездомный пёс, с пустотой в глазах

Оживает, когда он участливо

Говорит: «Жри-жри – вот те колбаса,

Да смотри не помри от счастья-то…»

И, прихлёбывая из горла вино,

Поделясь закуской с собакою,

Он меняет местами верха и дно.

И с земли любовь в небо капает…

Мы уйдём

Мы уйдём. На мгновение раньше, иль позже…

В свой назначенный срок, на помине легки.

Тот единственный день, что сегодня мной прожит,

Будет вечно течением Белой реки.

Что нас ждёт? Мы узнаем – всему своё время.

Но, конечно, так хочется прямо сейчас

Всё понять. Беспокойное слишком мы племя

Для того, чтобы просто молиться и ждать.

Не печальтесь. Всегда будет так, как и надо.

И нужна эта дань суете-маете…

Лишь бы помнили. Нет драгоценней награды,

Чем сгореть, не чадя, и уйти налегке.

Полог

Когда умер отец, я подумал – так надо:

Ведь всегда за пределом находится то,

В чём живая душа вновь находит отраду…

Ну а смерть – просто смерть, несмотря ни на что.

Он оставил меня, но потом, как в тумане,

Когда снов отраженья дрожат поутру,

Он вошёл и сказал: "Передай нашей маме –

Я всю жизнь умирал, а теперь не умру.

Я тебя укрывал, когда ты был так молод,

Не боялся зимы и всегда был горяч…

Я уйду, и задёрну тихонечко полог

Всех твоих детских снов и случайных удач".

Я проснулся. Я плакал. Я был совсем голый.

Мне хотелось бежать, только знать бы – куда?

И я чувствовал кожей, душой этот холод,

Что теперь до поры со мной будет всегда.

Семя Иуды

Что за страсти кипели в груди у того,

Кого звали, как многих, Иуда?

Только метят проклятьем его одного

И уже никогда не забудут.

Был безумен, обижен, болезненно горд

Он, пославший Его на закланье?

Ведь считал себя равным Искариот

Исцелителю наших страданий.

Иисус был Царём. И так встарь повелось,

Что земные правители наши,

Восходя на престол с позволенья Его,

Крест несли свой: кто ближе, кто дальше.

Чем же ты заслужил злую участь свою,

Как загнал себя в угол судьбины,

Когда вместе с тобой погубили семью –

И жену, и детей невинных?

Пьяный сброд измывался над ними сполна,

Сокрушая врождённую гордость…

Хорошо свою сеть разложил сатана:

Глянь-ка, царь – всё кругом козьи морды.

Они ровней себя посчитали тебе:

Проросло в веках семя Иуды…

Спирт глуша, сатанея в кровавой борьбе,

Они верили – их не забудут.

Их и помнят. Среди всех воителей зла

И о них сохранилось преданье.

Революция, ненависть, душная мгла….

…И подвал, где свершилось закланье.

Государь-император, последний наш царь,

Что семью любил больше России…

Ты не смог никого уберечь от венца,

И святым стал за боль и бессилье.

Как и чада твои, и их бедная мать,

Не понявшая смысл предсказаний,

Что пытался Григорий Распутин сказать,

Содрогаясь от пьяных рыданий.

Царь… Конечно, ты всё искупил,

Когда видел, как падали дети…

Боже, дай нам, пожалуйста, сил

Быть за всё, что случилось, в ответе.

Чтобы в сердце Твоём оставаться людьми,

Пусть и слабыми в плотских желаньях…

Ты по вере в свой дом одиноких прими,

Тех, кто нёс и свой крест покаянья.

А история пахнет кровью

…А история пахнет кровью.

И хотя счет ведется с творенья

Человека по имени Адам:

Это, по существу, витийство.

Одержимый своей любовью

Бог, пославший нам откровенье,

Приоткрыл и ворота ада

После первого братоубийства.

Все ли в мире – промысел Божий?

Или выбор всегда за тобою:

Верить Высшему Триединству

Или низшим отдаться силам?

Почему так ночами тревожит

Колокольным набатным боем,

Прорываясь сквозь дня подхалимство,

Первобытная дикость Атиллы?

Что же это, вся наша вера?

Страх пред Солнца непостоянством?

Но, ведь если ты любишь Солнце,

То зачем же его бояться?

Хваткой римского легионера

Сердце держит тупое упрямство:

Вижу грязь на щербатом оконце –

Только в том и могу поклясться.

Долог путь, и поникли знамена.

Инквизиции кровопусканье

Сберегло остатки терпенья

В ожиданье прихода Мессии.

А Россия в, слезах каленых,-

Стерегла свое православье,

И вымаливала о прощенье . ..

Что ж, Россия – всегда Россия.

Я ищу и ищу свою Веру.

Я бы смог подрядиться в калеки,

Если б только знал изначально –

Это не шутовские одежды.

Размышления умного зверя

Я хотел бы забыть навеки,

Чтоб в Любви растопить все печали,

И стократ обвенчаться с Надеждой…

Мы одиноки

Мы одиноки, всегда одиноки…

Не хороши, но не так уж и плохи;

Ловко скрывая мечты и пороки

Мы одиноки, всегда одиноки.

Мы простодушны, всегда простодушны…

В меру ретивы, в меру послушны;

С нами не весело, но и не скучно.

Мы простодушны, всегда простодушны.

Мы так беспечны, всегда так беспечны…

Мы забываем думать о вечном;

Мы гоним ночь, но приветствуем вечер.

Мы так беспечны, всегда так беспечны.

Мы одержимы мыслью о чуде.

Мы полагаем, что Бог все рассудит,

В тайне надеясь, что с нас не убудет.

Ну что с нас возьмешь – люди как люди…

Откровение

Зачерпнула полнеба золотая вуаль,

И пророческий сон оказался недолгим…

Я не думал, что прошлого будет так жаль,

Хоть оно – лишь отжившего страха осколки.

Расставанье – извечный удел мудрецов,

Чей секрет бытия – в непрерывном движенье.

Раствориться в пути… Ведь, в конце-то концов,

Ничего на Земле не имеет значенья:

Ни любовь, пропитавшая поры души,

И ни счастье познанья святые мгновенья;

Даже музыки звуки в распятой тиши –

Это лишь безучастная цепь становленья…

Заалел протрезвевший плаксивый закат,

Призывая в свидетели все совпаденья,

Что дороги в пути ведут только назад,

Впереди же – похмелье былых устремлений.

Мы шутя промотали десятки веков,

Превратив родники в грязно-пенные лужи.

Безудержность – слепое стремленье глупцов

Доказать не таясь, что никто им не нужен.

Но к чему эти строки – пустые слова?

Все понятно без ложной игры в откровенье:

Жизнь всесильна – и в этом всесилье права,

Порождая извечную цепь становленья.

Отрада

Промокает дождями ночь,

Цепенея от грома выстрелов…

Нам никто не может помочь:

Мы расхристаны, мы расхристаны.

Во хмелю застарелая муть

Поднимается пышной сдобою…

Ничего нам нельзя вернуть:

Мы не добрые, мы не добрые.

Ничего нам нельзя запретить,

Потому и не ждем участия.

Зато сладко как голосить:

«Мы пропащие, мы пропащие!»

Истин много – да что с них взять?

Перед свиньями бисером истины…

Только душу о них обдирать.

Мы расхристаны, мы расхристаны.

Беспардонная суть бытия

Беспардонная суть бытия

В том, что я – это вовсе не я:

С беспредельно-щемящей тоской

Мне вторгается в душу другой.

Беспричинно-бесстрастный фантом…

Ты полюбишь меня, а потом

Тот, другой, в неизбывной ночи

Тебе грубо прикажет: «Молчи!»

Дуализм – не испитая страсть

Поиграть, покуражиться всласть

Над собой и над тем, над другим,

Кто забрался в чужие мозги.

Грех – унынье, когда ты один.

И второй кровный мой господин

С безупречной усмешкой – «хе-хе»

– Не дает мне забыться в грехе.

Я не знаю, кто я, а кто он;

Я запутался в списке имен,

Я забыл исчисленье времен.

Пусть он – явь. Тогда я – просто сон.

Сразу встало вдруг все на места:

Спи, святая твоя простота,

Все грехи возложи на него –

Бремя мелких страстей и невзгод.

И тогда, у последней черты,

Когда время стирает черты,

Ты не ангела жди, а того

Кто надсадно завоет: «Моё!»

Из тамбура холодного вагона

Из тамбура холодного вагона

Я, согнанный бессонницей с постели,

Смотрю, как делает большие перегоны

Локомотив, охваченный метелью.

Навязчиво и будто бестолково

Колеса перемалывают тему

О суете и бренности земного,

Существенно всему сбавляя цену.

Прижавшись лбом к белёсому стеклу

И замерзая, как поется в песне,

Я чувствую, что больше не могу

Гадать о том, что было бы, а если…

И под неутомимый перестук

Вдруг понимаешь истину простую:

За все, что может быть случиться вдруг –

Обеими руками голосую.

А на душе – и радость, и печаль,

И ожидание случайной встречи.

А за окном поземкой вьется даль,

И лампы в отраженье, словно свечи.

И мысли – все коварней, все хитрей –

В тупик заводят, прямо на ловушки,

Где ждут уже капканы егерей,

Чтобы терзать бессонницею душу.

Двухчасовой душевный монолог

Не произносят, чтобы ставить точку.

И, как всему оправданный итог,

Навязчиво в мозгу кружатся строчки.

Философ я – как будто по натуре,

Поэтом стал как будто поневоле;

И тамбур этот, где плюют и курят -

Ну чем не авансцена новой роли?

Весна

Вот еще один день вроде прожит,

Надоевший успеть весьма,

И единственное, что тревожит –

Только то, что грядёт весна.

Я устал водку пить торопливо,

Я встаю, отупевший от сна.

Я давно уже не был счастливым:

Ты поможешь мне в этом, весна.

Ты разбудишь слепящее пламя

В глазах той, кого буду любить,

С каждым днем навсегда забывая,

Как без этого раньше мог жить.

Эй, зима, подставляй свои уши!

Я тебе всё скажу сполна:

Ты так долго терзала души,

А теперь вот идёт весна.

Все притихшие жизни остатки

Раскалятся во мне до красна.

Я в порядке. Я в полном порядке:

Потому, что грядёт весна.

Игра в слова

Спорная мысль, спорое дело…

И, попирая предел за пределом,

Слово связует и то, и другое.

И нет нам покоя, нет нам покоя.

Зримое вдруг проявилось в нетленье…

Вот бы отбросить все сожаленья

И ухватиться за это мгновенье!

Но за воскресеньем опять понедельник.

Швы мирозданья укрыты фасадом

Старых идей и отживших укладов,

Свежих ужимок и новых нарядов…

А нам это надо? Да вроде как надо.

Всё в этом мире достойно забвенья…

Но я пишу, чтоб продлить упоенье

Вечной игрой света и тени,

Мыслей и слов, снов и их отражений.

Вновь замыкаются строчки на круге:

И ни друзья, и никак не подруги.

Труппа усталых бродяг на гастролях…

И нет им покоя, нет им покоя.

Ожидание

Ожидание боли сильнее, чем боль.

Мы боимся того, что в нас есть от детей;

И, когда кто-то там проиграет отбой,

Мы торопимся жить всё быстрей и быстрей,

Прикрываясь заблудшим словечком «любовь»

Из несыгранной пьесы театра теней.

Ожидание славы сильнее, чем страх

Оказаться всего лишь в ряду с чудаком,

Кого любят насильно носить на руках,

Чтоб затем уронить без соломки, тайком,

На холодный цемент, дабы знал вертопрах

Правду – ту, с какой был он ещё не знаком.

Ожидание жизни сильнее, чем жизнь.

Это легче понять, если помнить про смерть;

Если ты не захочешь погрязнуть во лжи

И скандалить во всю, чтобы «ярче гореть»,

То к Нему обратись, и тихонько скажи:

«Не бичуй себя боле, дай мне свою плеть»

Было всё на белом свете

Было все на белом свете,

Будет все – и все пройдет.

Я не знаю, кто в ответе

За шальной круговорот.

Кто придумал действо это,

Что за странный доброхот:

То ль из тьмы в объятья света.

То ли все наоборот…

Разобраться в подоплеке

Всех нешуточных страстей

Возникал азарт у многих –

Прям ни дня без новостей.

Что же было? Было слово

От шумерских мудрецов,

Клинописный смысл какого

Не давал найти концов.

Хитроумные индусы

Подрядили души – профи! –

Вновь переживать искусы,

Пока все не станет пофиг.

Терпеливые китайцы

Разобрались в одной теме:

Слушай небо, не гни пальцы,

Не жалей своих коленей.

Христианство утвердило

Веру в Богочеловека

И отчаянно сцепилось

С почитателями Мекки.

Вывод, в общем-то, понятен:

Верить надо – и по вере

(Иногда – ох как некстати!)

И воздастся в полной мере.

Ах, как хочется…

«Ах, как хочется жить красиво,

Зависть, злобу послав подальше…»

Строил я себе перспективы,

Не успев встать с утра пораньше.

Не ругаться по пустякам спьяну,

Сор в избу не вносить по-зряшному…

Так какого же окаянного

Получается все по-вчерашнему?

Нахамили тебе – кровь в голову!

Ну, не злись, не карай обидчика.

Ты же учишься жить по новому,

Ставя вечное выше личного.

Потерял кошелёк с наличностью –

Так другому пусть будет в радость.

Ты же стать собираешься личностью

С совершенно другим укладом.

Только жаба в душе холодная

Присосалась и пьёт жизни соки…

Издевается, тварь болотная,

Хороня обещанья и сроки.

И тревожит паденье престижа,

И на старого друга усмешку:

«Мол, приятель, тебе бы на лыжи…»

Отвечаешь уж слишком поспешно.

Сила духа – хорошая штука.

Но гораздо сильнее привычка

Открывать ногой дверь без стука:

То есть делать всё, как обычно.

Пусть вмешаются высшие силы

(Лишь бы веры моей хватило),

Чтобы злая в душе лихоманка

Не будила в тоске спозаранку…

Полёт

Ни о чём не жалей понапрасну:

Журавлям не подрезаны крылья.

Высота ожиданья прекрасна

Даже в горьком порыве бессилья.

Не томись в одиночестве белом,

Засыпая под сказку вьюги.

Душу вечную с бренным телом

Очерти непорочным кругом.

Не ищи себе участь другую.

Отогрей дыханьем синицу

И пусти её в даль голубую…

Ведь полёт – это счастье для птицы.

Маета

Ночь. Окно открыто настежь.

Пьяный ветер лижет ноги…

Поскорей бы уж ненастье

Заглушило все тревоги.

Гром. В раскат, но – как-то вяло…

Нет, грозою не укрыться.

До утра ещё осталось

Время липкого забытья.

Голоса. Мужской и женский…

Где-то там, в ночном томленье.

Легкий смех, как полотенце,

Освежает на мгновенье.

Маета. О не воскресшем

Даже этой ночью странной…

Не приснится сон мне вещий.

Мну подушку… Ну и ладно.

Горизонт

Долго маялся горизонт,

Наливаясь багрянцем и пеплом…

Сон ли в руку? Иль руку в сон

Запустить мне, пока не окрепло

Роковое желание знать:

Что скрывается в толще забвенья?

Ведь, когда срок придёт умирать,

Раствориться во мгле осенней

Не получится. Есть ли резон

Для Создателя так сгущать краски?

Вот и мается в кровь горизонт

В ожидании скорой развязки…

Время

Время лижет свои леденцы…

Наша жизнь – сахарок на палочке.

Помолитесь, святые отцы

За меня: ну хотя бы для галочки.

Ведь и я молодым был когда-то,

И не знал о велении времени:

Восемнадцать – прекрасная дата

Отвергать все законы старения!

Я не верил тогда в неизбежность,

Жизнь нескладным аршином меря.

В закоулках души безбрежной

Только лишь зарождалась Bера.

Юность – сладкое бремя иллюзий;

Мир, наполненный наважденьем.

Только как же страдают люди

От химеры былых устремлений!

Повзрослеть удается немногим:

Кто сумел отстоять в лихорадке

Свое право на выбор дороги,

Как записывал в школьной тетрадке.

Я ж навек растворился в сомненьях,

В сотый раз проживая заново

Восемнадцатый свой день рождения.

Хотя что тут такого уж странного?

Только вот потеряться во времени –

Это значит предаться унынию.

Отмолите ж мои прегрешения –

Его Именем.

Ностальгия

Тихой заводи легкая зыбь

Монотонно и нервно струится.

В ожидании скорой грозы

Бродят призраки. Мне не спится.

В чехарду незнакомых мест

Память нити вплела тугие,

Чтобы вышел тугой замес

Под названием «ностальгия».

Мне не спрятаться в толще лет,

Мысли плотной закрыв пеленою.

Время, избранных амулет,

Чуть устало играет со мною.

Ночь. Рассвет. Угасанье звезд.

Над водою туман невесомый…

Хоть бы поезд меня увез

От тоски по давно чужому.

А закрытая дверь так манит…

И куда ты, паскуда, щемишься?

У безвременья паразит,

Настоящего жалкий временщик!

А под ложечкой сосет

От несбывшихся надежд…

Прожил задом наперед

Жизнь кругами по воде!

Вот, частушки уже в ход пошли:

В плясовую, гори все печали!

Не в капусте меня нашли,

А в бадье с разносолами к чаю!

Тихой заводи, мать ее, зыбь..

Помочусь щас на рыбок беспечных!

А вообще не хрен горькую пить,

Если хочешь поплакать о вечном.

Перепады

Перепады температур

Ошалевших в скитаниях звезд

Непривычны для кубатур,

Увядающих в мире грез.

Катаклизмы людских надежд,

Устремленных не высь, но в ширь,

Популярны среди невежд,

Как услады больной души.

Остролице-безликий франт,

Напомаженный от кутюр,

Вдруг подумал, что все это зря

И лишился своих купюр.

А потом, оставшись один,

Подгоняемый криком чаек,

Ясно понял, что он пингвин

И уехал искать свой айсберг.

Не родись красивым

Если ты родился охламоном,

То, считай, что крупно повезло:

Значит, будут чистыми погоны

И не у мартена ремесло.

Значит, будут девочки томиться

В ожидании случайных встреч,

И вознагражден будешь сторицей

За шальные кудри ниже до плеч.

Если же родился музыкантом –

Непростая ждет тебя стезя.

Пить придется строго по таланту:

Планку занижать никак нельзя.

Даже если скромно дуешь в дудку,

Без сомнения, ждет тебя успех,

Когда двинешь литром по рассудку

И затмишь без напряженья всех.

Если ты родился акробатом –

В будущее, не стыдясь, гляди.

Из-под купола покрой всех смело матом:

Только сгоряча не упади.

Акробат – профессия лихая,

Требует проверки на излом:

Надо, запредельно залетая,

Все залеты чувствовать нутром.

Но, конечно, выгодней родиться

Буратино – раз и навсегда.

И тогда по жизни будет литься

Ручейком под камешек вода.

Быть чтоб и простым, и тороватым,

И, под общий удивленный стон,

Загребать чтоб денежку лопатой

На удаче поле золотом.

Перроны

…И снова перрон.

И давит усталость.

И стая ворон

кружит над вокзалом,

Меня провожая

с утра-спозаранку –

Когда не играет

«Прощанье славянки».

Я не суеверен –

Они не нарочно.

И всё же растерян,

И всё же тревожно…

К чему эти крики

Летят в поднебесье –

Скорей бы на стыке

Уж спарились рельсы,

И поезд – союз

Равнодушных вагонов –

Увёз бы мою

Душу к новым перронам.

И в стуке колёс,

В неурядицах мелких

Родится вопрос:

«А кто двигает стрелки»?

Сны

Мне сняться сны: конечно же, цветные,

Без чёрно-белых гипсовых клише…

Там куклы в масках, куклы заводные,

За нити дёргают в моей душе.

Что эти маски? Отраженья страхов?

Напоминанье о грядущих днях?

Или прошедшего давно немая плаха,

Когда всё пройдено, и пройдено не так?

И, растворяясь в сумраке рассветном,

Бреду на ощупь сполоснуть лицо…

И в зеркало смотрюсь, боясь ответа:

Вдруг маска там таращится хитро?

Но нет. Моё лицо – усталое, живое…

А значит, будет день, когда смогу я вновь

Молиться, чтобы всё во мне былое

Не проросло чертополохом в кровь.

Зима, февраль…

Зима, февраль… И этот вой унылый

Разбуженного зверя за окном.

Всю ночь задумчиво коплю я силы,

Чтоб жить, не оставляя на потом.

Февраль-то жиденький: всё плюс на минус,

И хмарь нависла, солнце поглотив…

Иду, пытаясь вспомнить, что мне снилось,

Насвистывая старенький мотив.

Да ерунда… Но что-то всё же было

Такое, что царапает внутри.

Ну почему снегами не укрыло

По самую макушку фонари?

Теперь им холодно. Они дрожат, бросая

Тщедушный свет на проседью асфальт…

И нет томлению в груди конца и края,

И, без сомнения, чего-то очень жаль.

Тропинка

Я ругаюсь, судьбу проклиная,

Слов болотную ряску трясу…

Что мне делать с собой? Я не знаю.

Спотыкаюсь, но крест свой несу.

Не Голгофа, но холмик пологий

Ожидает меня на пути.

Я бреду по знакомой дороге:

Грех такую вконец не пройти.

Что ж так тяжко мне? Ведь перепутье

Миновал я на диво легко:

Небо только расщедрилось мутью,

Да пройдоха украл балахон.

Но бессонницей вьётся ночами

В лёгкой дымке шальной поворот…

Не гадал я, не думал, не чаял,

Что он властно к себе позовёт.

Не вернуться. Не те уже силы.

Сзади пылью другие клубят…

И плетусь я дорогой постылой,

И ругаю, жалея, себя.

Но надеюсь: последней отрадой

Хоть тропинка мигнёт впереди…

Ничего мне от жизни не надо:

Только этой тропинкой пройти.

Я попутал

Берега я попутал,

И мозги набекрень…

И живу я минутой,

Заменяющей день.

Игра света и тени,

Вечный жизненный цикл…

Я встаю на колени

И шепчу лишь: "Прости".

Поздно каяться, поздно…

Всё что было – в упрёк.

Небо папертью звёздной

Пишет мне некролог.

Помолиться б слезами,

Только сухо в душе…

Там, в груди, лежит камень,

И не скинуть уже.

Берега я попутал,

Захлебнулся во лжи…

Надо мной неба купол.

Что же делать мне?

Жить.

А я всё так же жажду тишины

А я все также жажду тишины,

Без треска барабанного соитья…

Не для того, чтобы уйти затем в забытье

И видеть полинявшей жизни сны,

А чтоб услышать быстрых дней сюиту

На клавишах застенчивой весны…

Я жажду блага – просто тишины.

И мне все также хочется понять

Непостоянство времени и мыслей,

Пространство – порождение Огня,

И круг, сомкнувший все Любовью высшей;

Пределы Веры, лепящей меня

Так неизбывно в нынешнем и бывшем…

Мне хочется так многое понять.

Я ведаю, что я всегда в пути,

Но все ж ищу другую половину;

И голову, прижатую к груди,

Целую нежно, истово, невинно;

И, говоря тихонько: «Уходи»,

Ветрам холодным подставляю спину…

Я должен этот путь пройти один.

И это не проклятие, не рок,

Не кара за былые прегрешенья,

А безграничной Веры утешенье:

Всему всегда начертан свой итог,

И в Жизни наилучшие решенья

Даруют одиночество и Бог;

И тишина, распятая у ног,

Отбрасывает мертвых звуков тени…

Я умирал уже тысячу раз

Я умирал уже тысячу раз:

В снах и изменах, в тоске перепоя…

Тысячу раз я испытывал страх,

Когда душа замирала от боли.

Тысячу раз я был прав и не прав,

Прося у Бога только покоя.

Мертвенный свет скороспелой луны:

Как у Булгакова – люди и тени.

Все мы взаймы берем у весны

Несколько строк и пару мгновений.

Все мы – заложники странной войны,

Хоть расшиби себе лоб и колени.

Я воскрешал не один раз на дню:

От поцелуя, от трели эфира…

А по ночам я любил ту луну,

Мертвенно-бледно служившую миру.

И если я проклят – то не прокляну

В горло вцепившийся кашель вампира.

Пусть я заложен тысячи раз,

И никому уже не интересен

В пьяном восторге чудной пересказ

Лучших моих ненаписанных песен…

…Щеки уже – отсырели до плесени,

Но все равно я – маг и кудесник,

Волхв и пророк – мне никто не указ!

Только бы вот отступила тоска…

И понесла вновь жизни река.

Россия Екатерины

Ах, Россия Екатерины,

Далека ты от нас, далека…

Пару с лишним столетий отринув,

Можно прямо попасть в те века.

Что мы знаем о них, потомки,

Все привыкшие мерить по-книжному?

Граф Орлов да Светлейший Потемкин:

Не суди о них по любви к ближнему.

И встречаются сквозь опечатки

Пересуды со всех концов,

Что меняла быстрей, чем перчатки,

Катерина себе молодцов.

То и помнится, что не забыто…

А народ, чтобы двор не скучал,

Сдвинет брови, бывало, сердито

Да махнет со всего плеча.

И, пока к дыбе был не подвешен

Да распят за грехи палачом,

Знатно, знатно успел всех потешить

Удалой Емельян Пугачев.

Времена – они все похожи:

Думы, подвиги, наговоры…

Нужно с турками было построже –

Находился тот час Суворов.

А Европа-то как кряхтела

И грозилась умерить пыл,

Когда русские шли оголтело,

Неприступный беря Измаил.

Всласть направилась императрица,

Не стесняясь подглядов нескромных.

Засиял Петербург столицей:

Город, волей одной сотворённый

Но минули века устало,

Натяженье величья ослабло.

Потускнели прекрасные залы –

И хозяев сменили бесславно.

Что осталось: в музеях картины,

Да бумаги в архивных котомках…

Ах, Россия Екатерины,

Долго ль будешь блуждать в потемках?

Душу тешить в гуляньях кабацких

Да дворцовых переворотах?

Бить челом да зубами клацать,

Заточить их успев на кого-то?

Никогда не плелась ты сзади –

Испокон и во веки веков.

Я молю тебя, Бога ради:

Может, хватит рожать… чудаков?

Трое и ангел

Как-то сидели за "банкою" трое:

Бывший профессор махрового вида,

Бравый – ещё Красной Армии – воин,

Ну и, конечно, философ-расстрига.

Спросите: "Как же? Профессор и – бывший?

Я вам отвечу: "Ну да, так бывает,

Если ученье о том, кто тут лишний,

Строить и жить больше не помогает".

Дали по третьей, потом закурили…

Мир между тем обретал розоватость,

И появились у ангелов крылья,

Обозначающие их пернатость.

Вот уже мысли теснятся в астрале…

Право, грешно в состоянии данном,

Когда размыты тревоги-печали,

Не вознестись к разговорам о главном.

Сдержанно начал яриться полковник,

Пару объектов легко рассекретив…

А теоретик поддал под жаровню:

"Мы были первыми, блин, на планете!"

"Что значит – были?" – не понял военный, —

"Танки и нынче – всем на загляденье!

Если не хочешь пойти по расстрельной,

Ты уважай, брат, моё поколенье!"

"Первые – стало быть, флагманы века!

Все положить на алтарь мирозданья!

Общее выше судьбы человека!

Сдохни – но сделай, раз дали заданье!"

"То-то вы, штатские, споры на жертвы:

Бабы, конечно, ещё нарожают!..

Но в целом – согласен: мажь континенты

Красною краской, коль нам угрожают!"

"Но подождите", – расстрига влез нервно, —

"Слушаю вас я с досадою жгучей…

Мне вот казалось: быть истинно первым

Значит – быть в чём-то воистину лучшим.

Да разве ж мы были лучшими в чём-то?

Кажется мне, только лишь в разгильдяйстве…"

Двое подумали: "Ну и козёл ты…"

Вслух же: "Ты ври тут, да не завирайся".

"Да, были издержки: страна-то какая!

Век тосковать – всё не перетоскуешь!"

Ангел подумал, в зубах ковыряя:

"Ну ничего, здесь не так закукуешь".

Вытер расстрига со лба капли пота,

В драном трико, долговязый, нескладный…

"Я говорю – разучились работать…"

"Что же ты водку тут жрёшь с нами, падла?"

Вздрогнул ханыга, растерянно смерил

Взглядом убогую эту поляну....

"Верить хочу – да никак не поверю:

Видно, душа уж такая – с изъяном".

Рюмку тут взял, и хотел было выпить,

Но поперхнулся, пролил всё на землю…

Сплюнул, ладонью зло рот грязный вытер:

"Дворником звали – глядишь, и сумею…"

Встал и пошёл, чуть заметно качаясь…

Двое остались буркалами щёлкать.

Ангел промолвил, себя поздравляя:

"Ну, как-то так… Надо только работать".

Посвящение жертвам перестройки

Здравствуй, свобода! Дожили, братцы!

Делай, что хочешь – хоть сдохни, всем пофиг!

Я вот нашла, чем сегодня заняться:

Вещи продам своего сына-крохи.

Чтобы купить взамен книжек "холосых",

В яркой палитре не наших раскрасок…

Эй, работяги, что смотрите косо?

Всё ведь родное, бери без опаски!

Только родное сейчас не в почете…

Холодно, холодно на перепутье!

Что ж вы, все мимо вот так и пройдёте,

Не разобравшись, что я ведь, по сути

Веру свою на торги выставляю?

Веру в страну и прекрасные дали…

Дёшева вера – за так предлагаю!

Что ж не берете – свою не продали?

Ну, занесло… По какому я праву

Лезу к вам в души с таким вот аршином?

Всё хорошо: променяли державу,

Вовсе не глядя, на рынок блошиный.

Тут карапуза я вдруг увидала,

С мамкой, орущей: "Пристыл что ль, холера?"

Сунула вещи: "Пусть греется малый…"

И побрела вновь искать свою веру.

Даль

Бесприютная синяя даль,

Что по-русски зовется небом…

Убегающие города,

Грязно-белым прикрытые снегом.

Непроторенный путь наверх,

Роковое стремление к чуду…

Буйных песен и смех, и грех;

Вещий сон – в никуда, ниоткуда.

Все навеки в душе сплелось –

Святость глаз и хмельная злоба.

Видно, так на Руси повелось:

Жизнь губить, да задаром чтобы.

И любимый ответ: «Да иди ты…»

По своим углам, да за печкой.

«В рыло, так им, космополитам!»

И огарок заместо свечки.

Богоносцы и богоборцы,

Буйный храм – да на пепелище.

Заплевали по-край колодцы…

И куда ты, Русь, только мчишься?

Дай ответ!.. Не дает ответа.

Ни простить, ни грехи отринуть.

Только голову – да на ветер,

Да под плети тяжелые спину…

Вирус

Мы так любим свободу… Это всё, что нам дали

Взамен прежней страны, самой лучшей на свете.

«Хотим хлеба и зрелищ!» – непристойно орали

И, одевшись в «джинсу», веселились как дети.

Но похмелье прошло. Стали жить мы в России,

Запивая пивком непрожаренный бургер.

Уваженье и гордость нам, как зэкам, скостили…

«Вот мне дали свободу, что с ней делать я буду?»

М-да, резонный вопрос… Прав был гений хрипатый:

Всё не так, а теперь – как и раньше не снилось.

Бесполезно искать правых и виноватых…

Мы больны. И давно. Вот такой, братцы, вирус.

Сторона ты моя

Сторона ты моя, сторонушка,

Величаво в простор упёртая…

Иногда ты совсем как девчоночка,

Под покровом небес распростёртая.

Заполярной морокой рассеяна,

Да кубанскою нивой обласкана…

Ах, Рассея моя ты, Рассея,

Незаезженная да незатасканная!

Под монархом кряхтела, но – пела ведь!

А потом пришли песни советские…

А теперь – не поймешь, что и делает

Охреневшая рать президентская.

Не до песен нам – обмельчали мы:

Хлеб насущный, да рубль удвоенный…

Ой ты, Русь моя изначальная –

Терема, купола да вороны.

Ты чужою тропою не заришься,

А твоей поживиться – отбою нет…

Не залитыю угли пожарища

Отливают кроваво уж сколько лет.

Сторона ты моя поседевшая,

Женихам на поругань данная,

Да народ ты мой поредевший:

Есть ли вера в тебе первозданная?

Молодая дремучая поросль,

Не привычная к старым заветам,

Кривовато растущая порознь:

Дай ответ! Не даёт ответа.

Да вот только держаться за веру

Надо братцы, а то в одночасье

Подомнут всё собой изуверы

И заставят нас каяться, каяться…

И не будет нам более счастия.

Толерантность

Что плохого в гомофобах?

Они просто не хотят,

Чтобы нагло брали пробы

С недоразвитых ребят.

И, конечно же, не надо,

Чтобы бойкий вертопрах

Рассекал похабным задом

В недозволенных местах.

Своей, сука, гей-культурой,

Вы давно достали всех:

Заселили кубатуры,

Обмываете успех.

Исключением из правил

Вы, ребята, быть должны.

Мы вас сдержанно поздравим,

Если вы увлечены

Однополою любовью.

Но: со шторкой на окне!

Развлекайтесь на здоровье,

Коли бабы не в цене.

И засуньте-ка все стоны

На непониманья мрак

В ваши сумрачные зоны…

Так, ребята. Только так.

Наша Победа      

Ни хрена себе ночка:

По нам, сонным – шрапнелью!…

Я увидел воочью,

Как свинцовой метелью

Мёртвых резало в стружку,

А живые со стоном

Всё тянулись к оружью

В опечатанных схронах…

Эй, отцы генералы!

Вы чуть что – к высшей мере.

Нам отваги хватало

Посмотреть в лицо зверю,

Дайте только команду,

И патроны – в подсумок…

Ну а вы – на баланду:

«Пострелял, недоумок?»

Эх, великий учитель,

Ты ж все жилы повынул…

Для чего – чтобы фрицы

Нас прикладами в спины,

Безоружных и слабых –

Через Минск, через Киев?

Чтобувидели бабы,

Как мужик, обессилев,

Зло садился на землю,

И, пресытившись смертью,

Не желая спасенья

Пускал пулю под сердце?…

А других – куда боле:

Помоложе, попроще -

Гнали немцы без боя

Над берёзовой рощей.

Воевать мы умели –

Нас готовили справно.

Но зубами грызть шеи

Не учили подавно.

Танки брошены наспех,

Самолётов кострища…

Не война – курам насмех:

И убитыми – тыщи,

И пропавшими – тыщи,

И забратыми – тыщи…

…Кто теперь вас отыщет?

Знать, когда вырывали

Благовест колокольный,

То себе нагадали

Новый рок, малахольным.

А Москва затаилась

На баулах дорожных:

«Немец прёт, немец сила!» -

В шепотках осторожных.

Ополченцы – в ком совесть –

В грязь рядами ложились…

Им бы каждому – в повесть,

Из безвестной могилы.

И ребята с Сибири –

Необъятна Россия! –

Всё же немца разбили:

Нашлась сила на силу.

А потом подо Ржевом

Полегло поколенье…

Под нахмуренным небом,

На разливах весенних.

Вы уж там не вините

Ни стратегов, ни нечто…

Просто шапки снимите

И их помните вечно.

И Донецкие степи,

И горящую Волгу…

Память, память навеки

Тем, чей век был недолгим.

Тем, кто пули ловили

От своих же в довесок.

«Далэко отступили…»

И – приказ людоедский.

Но в атаку вставали,

Разлепляя уста,

И взреветь успевали:

«За товарища Ста…»

А потом – в груди всполох,

Не в загривок свинцом.

Ох ты, огненный Молох,

Ставший нашим Отцом.

Ну, да ладно об этом.

Не отдав Сталинград

Мы пешком с того света

Возвратились назад,

Чтоб увидеть колонны

Зачумлённых вояк,

На камнях обожжённых

Не печатавших шаг.

Они шли еле-еле,

Спрятав в тряпки носы,

Проклиная метели

И упрямство босых

И загадочных русских.

Сколько можно их бить?

Варвары и недоумки -

Что ещё говорить…

И германская гордость,

И нацистская спесь,

Получая по морде,

Не желали трезветь.

Пол-страны – пепелище,

Пол-страны – за Урал…

Надо брать на «ура».

Где вы, новые тыщи,

Не убогих, не нищих,

Чтоб вступить в толковище?…

…Кто потом вас отыщет?

Вот и время настало

Не сдаваться врагу.

Мы, конечно, устали

И согнулись в дугу.

Чтоб затем распрямиться,

Жилы плавя рывком,

И своим поклониться –

Тем, что вечность под фрицем…

Это будет потом.

А пока – те же игры:

Старшина да лопата.

Про какие-то «тигры»

Телеграф тренькнул матом,

Мол, ничем не пронять их:

Ни ломом, ни кувалдой.

Штрафники по понятьям

Их прозвали как надо.

Были люди такие,

Одуревшие в сидках.

Но лихие, лихие…

С перебором бандитским

Жизнь чуть что – на кон сходу:

Тем она и прекрасна

(Особистам в угоду)

Там, на танкоопасных.

И в июле калёном

Вновь пошли они лавой,

Своим клином хвалёным

За чужой своей правдой.

Мы же в землю зажались,

У родных деревенек…

Кое-как отдышались

И давай помаленьку

Бить их туши литые.

Быстро ведь научились:

Помогали святые –

Их как раз разрешили.

Офицерам – погоны,

И солдатам – по лычке.

Бей стальные колонны!

Выноси, медсестрички,

С поля боя бедовых!

Эх, девчонки, девчушки,

Наши общие вдовы…

Как вы лезли под пушки,

Женихов отбивая

У войны – тётки жадной…

И взамен получая

Дырки в ватничках ладных.

Отступать – отступали:

Озверел вконец немец.

«Ястребки» выручали –

Не всё ж нам сверху в темя.

Ой вы, соколы, соколы:

Взлёт, посадка – и в пекло…

Всё вы с Богом, всё около –

Ну, и в гости нередко.

Посидеть бы – да к нашим:

Молодняк совсем зелен…

Только ты теперь – павший,

И душа за пределом.

И танкистам досталась

Ничего себе доля:

Впереди распласталось

Их треклятое поле.

За голодную пайку

(Детство, юность – в опале)

Им готовили танки

Пареньки на Урале.

Чтоб железо с железом

Грудью сшиблось до искр,

И горящая бездна

Проглотила, танкист,

Твою жизнь – взамен жизни

Визави, что в прицеле.

Вы орудьями взвизгнуть

Почти разом успели.

И эсэсовский гонор

Потускнел враз от гари…

И листки похоронок

Строевые писали.

А потом – в наступленье:

Всё ж сломался ариец.

Днепр прошли в исступленье

И – на Киев, на Киев!

Наш он – был, и наш – будет!

Русь и Киев едины.

У них разные судьбы,

Но одна сердцевина.

А кругом пепелище,

А кругом – мёртвых танец,

Стариков с детьми – тыщи,

Молодух в соку – тыщи,

Женихов во рву – тыщи …

…Кто теперь их помянет?

Бабий Яр – не условность.

И святая Хатынь…

Но давайте-ка вспомним,

Что была и Катынь.

За свои ведь подлянки

отвечать надо, милые.

Мы стреляли поляков

Как своих же – в затылок.

Пусть режим репрессивный,

Пусть от крови сдурели.

Пусть такое осилили,

Что навзрыд заревели…

Но мы прошли очищенье,

И той войной дорожим.

Так попросим прощенья –

У своих и чужих.

Сотни тысяч за Прагу,

Будапешт и за Вену:

Разве это не право

Попросить о прощенье?

Нам, которых с распятья

Видеть мир заставляли…

За чужое ведь счастье

Мы века воевали.

Своего – лишь пригоршня,

Всё отдать бы ребёнку!

Нету участи горше

Получать похоронки.

Эй, французики резвые,

Столпы лёгкой морали!

Что-то вы к сорок первому

Себя быстро списали.

Англичане надменные

Отсиделись на острове.

Дюнкерк – битва отменная,

Роммель – имя серьёзное.

Эй, союзнички бравые!

Пропадая в Арденнах,

Наплевали на славу вы –

Всё равно она бренная.

Наши: «Что, мол – буксуете?

Мол, прогулка не вышла?»

А теперь – комплексуют вот,

И историю пишут.

Подзабыли, кто спас вас?

Опять тысячи, тысячи…

Я, конечно, злорадствую –

Довели, «победители».

Только мелко всё это

По сравненью с одним:

Одолев уж пол-света,

Наши шли на Берлин!

Речки – Висла и Одер,

Шаг – и минное поле…

То же всё, та же одурь –

Души рвутся на волю…

…Кто теперь их отмолит?

Мы отмолим. По-русски.

По-казахски, удмуртски;

На родном белорусском

И далёком тунгусском.

Души тех, кто в Берлине

Погибал за три шага

До Победы Великой

На ступенях рейхстага.

Украинцев помянем –

Разделивших путь русский,

А со свастикой знамя

Не лизавших холуйски.

Господа «западэнцы»,

У вас планы с изъяном:

Прогибались под немцем,

Теперь – новый хозяин?

Пули мечете в штатских,

С пьяных глаз – трын-трава?

Не дай бог вам, ребятки,

Вдруг узнать, что война -

Это апокалипсис.

Это Львов по подвалам.

Это тысячи, тысячи…

И задаром. Задаром.

Но есть в мире управа.

Есть великая правда,

В том, что город блокадный

Не стал символом ада.

В том, что русское семя,

Ослабев, вновь окрепло;

В том, что мы – птица Феникс.

Возродившись из пепла

Будем верить, и помнить,

И искать, и молиться,

Что такое бездонье

Больше не повториться.

А будет жизнь. Будут дети.

Будут радость и грусть.

И всегда на планете

Будет Светлая Русь.

1941

В сорок первом нам было не сладко –

Тошно было, чего уже там.

В уходящие спины солдатские

Зло глядели без стекол дома.

«Как же так? Бить врага малой кровью -

На его земле, не на нашей…»

Взгляд запавших глаз исподлобья

От тоски беспредельной страшен.

У Москвы уж чужие шинели,

Волны паники смыли слабых…

Но, собрав все силы, сумели

Отстоять. Так рождалась слава

Для мальчишек, совсем безусых,

Чье нелегкое бремя взросленья

Под прицелом войны безумства

Стало меркой других поколений.

Один день войны

Перепахано поле огнём…

«Эй, браток, закурить не найдётся?»

«Ты башку-то пригни, слышишь, зём?

Снайпер, гад, всё никак не уймётся…»

«О, летят переправу бомбить…

Что же наши? Опять не успеют?»

«Всё мечтают из Волги испить…»

«А земля-то, гляди – соком преет!»

«Кучно бьёт, головы не поднять…

Дай же, Боже, нам выстоять силы!»

«От шального не сметь помирать!

Помнишь, Мишку таким подкосило?»

«Всё. Сегодня уже не попрут.

Эй, разведка, шурши сапогами!»

«Когда водку опять разольют?»

«Когда тёща приедет с блинами…»

Ночь. Живым можно видеть сны.

Мёртвым – тенью бродить устало.

Это был лишь один день войны…

Сколько там их ещё оставалось?

Мальчики русские

Мальчики русские, в форме военной

И с автоматами наперевес.

Как это странно и сокровенно,

Что вы сегодня и с нами, и без.

Вы там одни в окружении жутком

Гнилости мира, распявшей Христа.

Если нет Веры, болезни расcудка

Всё выжигают в душе дочиста.

Нет, не одни вы. Конечно, мы с вами:

Молимся верим, надеемся, ждём…

Вам предстоит пройти через пламя,

Нам суждено умыться дождём.

Вы победите. Вернётесь живыми,

И никогда мы не будем уже

Прежними. Сделали вы нас другими,

Дети России со светом в душе.

Вот и дожили мы до войны

Вот и дожили мы до войны,

Про которую так в песнях пели.

Не киношные взрывы слышны,

И не грим алой краской на теле.

Оседают лениво дома,

Вместе с пылью и души клубятся…

Ведь ты этого хочешь, война:

Люди будут не жить, а бояться.

И платить они будут тебе

Гневом, страхом и болью потери.

Ненавидеть, страдать, скорбеть…

Только сильные лишь будут верить

В неизбывную силу добра.

Не винить белый свет оголтело,

Не кричать с перепою: "Ура!,

Но с молитвой вершить своё дело.

Нам ещё допоздна воевать

По причине большого замеса:

Слишком рьяно пытались загнать

Нам стеклянные бусы прогресса.

А теперь вот случилась война…

Топчет в кровь ребят души босые.

Поклонись им всем в ноги, страна,

И молись, чтоб вернулись живыми.

Чтоб последний завал разгребли

И поставили памятник вечный

Тем, кто верил, боролся, любил,

Взвалив тяжесть судьбы на плечи.

Любимой

Птица вольная, чуть капризная…

Рассмеёшься – и солнца лучик

На душе моей долго стелется.

Ждал так долго тебя по жизни я,

А когда всё же свёл нас случай,

Ошалел – до сих пор не верится.

Ты порою такая тревожная,

В упор бьющая синим взглядом,

А за ним – не пойму, что кроется.

Говорю о судьбе осторожно:

То ли рада ты, то ль не рада,

Все равно одно – беспокоиться.

Каждый раз – я к тебе, как к проруби;

От тебя – как на казнь гонимый,

В сотый раз умирать собираюсь.

О себе наплету с три короба…

Всё равно ты мне верь, любимая:

Это я для тебя стараюсь.

Непокорная и упрямая,

Целовать и кусать готовая,

Обещать, а потом смеяться…

Всё равно ты красивая самая.

«Я люблю тебя!» – три этих слова

Могут с губ моих вдруг сорваться.

Знаю, ты не покажешь виду,

И останется лишь надеяться,

Что само все собой устроится…

Я почти не расстроюсь – видно,

На роду моем знак имеется:

О тебе целый век беспокоиться.

Раненая птица

…А ты думаешь, легко

Беречь раненную птицу?

Охранять её покой

И молиться, и молиться….

Ждать, когда собравшись в путь,

Ты раскинешь свои крылья,

Крикнуть ввысь: «Не позабудь!»

И заплакать от бессилья.

Тебя ждёт твоя стезя,

Твои беды и удачи.

Мне с тобою в путь нельзя,

Я из прошлой жизни мальчик.

Но молитва долетит,

Ты от злого сна очнёшься…

Страх отпустит, Бог простит,

И тогда ты вновь вернёшься.

Кто я тебе?

Да и кто я тебе? Только имя,

Распростёртое в пустоте…

Когда вечер печалью остынет,

Я останусь один в темноте.

Я люблю тебя, девочка-осень,

Хоть ночами почти не сплю.

Тебя ветер, как лист уносит…

Я одну лишь тебя люблю.

Ни зима с её снегом искрящим,

Ни весна с облаками в цвету,

И не лето в нарядах пестрящих

Не затмят мне твою красоту.

Только кто я тебе? Просто имя,

Распростёртое в пустоте.

Когда ночь меня тихо обнимет,

Я останусь один в темноте…

Извини

Извини. Я опять повторяюсь,

Все о чем-то сказать порываюсь,

И качусь по уклон,

Как стареющий клоун.

Я теряю тебя, безнадежно теряю.

Но: Только чуть хрипотцы в голосе,

И так близко твои волосы.

Говорю – не пойму : кстати-ли?

А в душе все слова – матерные.

Извини. Я боялся быть нежным,

Нужно время, чтоб снова стать прежним.

Чтоб любить и ласкать,

Не боясь потерять

И не бить кулаком в неизбежность.

Но: Только взгляд неустанно – в звезды,

А на улице – сыро и поздно.

Говорю обо всем касательно,

А в душе все слова – матерные.

Извини. Извиненья – глупы:

Мне тебя не отнять у судьбы.

В мире шатких надежд

Как круги по воде

Все заклятья мои и мольбы.

И: Только холодно губы – губам.

Я теряю, теряю тебя…

А душа – прокаженный на паперти –

Избичевана словом матерным.

Болезнь

Когда болезнь ломает тело

И ощущения чужие,

И дышишь жадно, не умело,

Тогда, моя любовь, скажи мне:

Ты не окажешься химерой

В горячечном томленьи плоти?

Не отомстишь мне высшей мерой

За все – обманом… Иль, напротив,

Рукой холодной лоб мне тронешь,

Не осуждая – но прощая;

С души больной обиды смоешь,

Пусть ничего не обещая…

Я видел разные картины,

И все сливалось воедино.

Мне сказали

Мне сказали, что вы хмуры,

Скучны, серы, нежеланны;

При отсутствии фигуры

Мыслями непостоянны;

Своевольны и упрямы,

Непростительно бестактны;

И, не будь вы все же дамой,

Не простили все вам так бы…

Я почти поверил сплетням –

С вами глухо все, как в танке;

Я решил – вы безбилетник

И ссадил на полустанке.

Но при встрече я увидел:

Вы бессовестно красивы.

Я зачем-то вас обидел –

Вы ответили учтиво;

Я шутил – вы улыбались;

Я серьезным был – вы тоже.

Когда все же мы расстались,

Я балдел от ваших ножек;

Грудь и талия – на зависть,

С эрудицией в порядке.

Неужели показалось

Всем, что в жизни вам не сладко?

Нет – тут, видимо, другое:

Непредвзятая услуга

Тех, кто сердцем и рукою

Претендует на роль друга;

Или тех, кто ваше имя

(вообще-то без шипящих)

Произносит с пантомимой

Анаконды в лесной чаще.

Но, разоблачив злодеев,

Я внезапно понял ясно

Что, пожалуй, не сумею

Вас обрисовать бесстрастно.

До тех пор, по крайней мере,

Пока вальс небезызвестный

Не заставит всех поверить,

Что вы больше не невеста.

Мы любим

Мы любим: опрометчиво и глупо,

Стыдясь нередко чувств своих, как слез,

Даря любимым обещанья скупо

И пробуя заснуть под стук колес.

Мы любим: безнадежно и упрямо,

Себя терзая тщетною мольбой,

И, щедро посыпая солью раны,

Подчас боль ставим выше, чем любовь.

Мы любим: монотонно и нелепо,

Когда забыть труднее, чем понять,

Что нет нужды зря ворошить прах склепа…

Но память хочет все вернуть опять.

Мы любим: задыхаясь от мгновений,

Минутой вожделенною горя,

И просим у судьбы не исцеленья,

А роковую близость алтаря.

Мы любим. Цель оправдывает средства.

И забываем, что любовь сама

Нам данное бессмертие в наследство,

А не предлог, чтобы сойти с ума.

Одиночество

На себя замкнутое одиночество…

И по кругу, по кругу, по кругу, по кругу, по кругу – тоска.

Желтоглазая дева, осень-пророчица,

Дарит поцелуи свои

Наверняка.

Я никогда – ты слышишь? – я никогда, никогда, никогда, никогда

Не жалуюсь;

А если поселится в душе червоточина,

То, чтобы выжечь хоть толику малую,

С дороги жизни сверну на обочину.

И закрываю глаза усталые,

Мечтая разбить цепь вероятностей…

Я никогда, никогда, никогда, никогда никому не жалуюсь —

У тебя не будет со мной

неприятностей.

Это все осень. В ее золоте стылом

Запах гниения явственней, явственней…

Листья лежат в братских могилах.

Осень, осень – как ты безнравственна!

Как ты потворствуешь одиночеству!

Деревья голые неба стыдятся.

И мне хочется, хочется, хочется, хочется, хочется –

хочется! –

В раздолье белом зимы искупаться.

Открываю глаза. Вижу потолка

Лунное зодчество…

Что ты

Смотришь на меня

Свысока,

Одиночество?

Не проси за меня перед Богом

Не проси за меня перед Богом,

Не жалей понапрасну меня…

Не суди за грехи слишком строго –

Пусть другие меня обвинят.

Не даруй мне ни высшую милость,

Ни проклятье во веки веков;

Не клянись ни любить до могилы,

Ни испортить всю жизнь мне легко.

Просто будь моим лучиком света,

Когда вдруг, закружив в темноте,

Я опомнюсь внезапно, что где-то

Уготован другой мне удел.

И не жди от меня слов прощенья –

Разве есть в них какая-то суть?

Запасись безграничным терпеньем

И всегда со мной рядом будь.

Встреча

Ни охрипшая одурь бессонниц,

Ни души многолетняя блажь

Не смогли мне помочь запомнить

Беспокойство твоих рук и глаз.

Я тебя не узнал при встрече:

Я почти разучился верить,

Что обычный осенний вечер

Можно чем-то иным измерить.

Но судьба, вдруг расщедрившись глупо,

Подарить мне решила взаймы

Роковое промокшее утро,

Всё в предчувствиях близкой зимы…

И случилось – то, что случилось:

Позабыв про словарный запас

Я отдался на вечную милость

Беспокойных твоих рук и глаз.

Что мужчину делает робким,

С ослабевшею жилкой внутри,

Когда вязнут бурлящие соки

И в груди замыкается крик?

Только нежность уставшего зверя,

В беспробудном томлении мира

Позабывшего про потери

И отдавшего горло вампиру,

Кто возьмет у него жизни соки,

Ставя все на свои места,

Чтобы не были мы одиноки

Перед новым приходом Христа.

Припади к моей шее нежно,

Искуси сладострастной волной.

Я готов заплатить неизбежным,

За шальные мгновенья с тобой,

Лишь бы руки твои согрелись,

Всем, как прежде даря теплоту;

А глаза – мне в глаза посмотрели

С благодарностью за доброту.

Одинокий осколок души

Почему она так одинока?

Прав ли тот, кто всегда с нею рядом,

Говоря про её жестокость:

«Она может убить даже взглядом?»

Нелюбовь неизбывная в сердце…

Кто виновен за долгие ночи

С почти явственным виденьем смерти

И набором тоскливых пророчеств?

И к чему суета деловая:

Погрязать в мелочах и спешить, –

Если судорожно догорает

Одинокий осколок души?

Чьи грехи она так искупает?

Чье проклятье берет на себя?

Ей не надо в награду и рая,

Где и дальше страдать, не любя.

Куда лучше простое забвенье:

Чтоб, очнувшись от долгого сна,

Смутно лишь сохранять ощущенье,

Что когда-то сгорала одна.

И тогда, в своём новом обличье,

Согревая от стужи птенцов,

Она всем будет петь по-птичьи,

Что рай там, где царит любовь.

Разбуди меня

Разбуди меня, если усну.

Безрассудно транжирить мгновенья,

С рук усталых кормя тишину –

Это будет почти преступленьем…

Разбуди меня, если усну.

Не старайся стеречь мой покой:

В одиночестве, пусть и не долгом,

Растревоженных мыслей рой

Может вызвать в душе кривотолки.

Не старайся стеречь мой покой.

Поцелуй меня краешком губ,

Вызволяя из трепетной дремы.

Я не сразу очнуться смогу,

И увижу тебя незнакомой.

Поцелуй меня краешком губ.

И представится, как в первый раз,

Чуть заметная робость движений,

А в бездонье любимых глаз –

Моей детской души отраженье…

Все представится, как в первый раз.

Я ребенок, забывший про все:

Мне бы только согреться тобою.

Кто спасает – тот будет спасен

И своей, и чужою любовью.

Я ребенок, забывший про все.

В этой жизни, почти все истратив

При торговле весной на весну,

Я отчаянно брежу о счастье…

Разбуди меня, если усну.

Решился

Отдыхал на Черном море,

Познакомился с блондинкой

И, бутылку откупорив,

Любовался с ней в обнимку

Видом на пейзаж безбрежный.

А потом, дождавшись ночи,

Отдал Миле свою нежность…

В общем, отдых был испорчен.

Через пару дней разборок

(Не дав взять себя измором)

Я напился в баре виски

И отчалил по-английски.

Отдыхая на турбазе,

Познакомился с шатенкой.

С ней немало гор облазил,

Притворяясь импотентом:

Потому как эта Стелла

Оказалась феминисткой,

И мужчин с нормальным телом

Не пускала к себя близко.

После долгих разговоров

(Не дав взять себя измором)

Она с криками об иске

Растворилась по-английски.

Отдыхал я на Байкале,

Познакомился с брюнеткой.

Все прелестно было в Алле:

Непоседа и кокетка,

Как изысканное блюдо

Соблазняла даже сытых.

На поверку это чудо

Оказалось трансвеститом.

Приходя в себя от стресса,

В дым расстроенный повеса

Залез женщине под блузку

И был выдворен по-русски.

Отдыхая в Гималаях

Без блондинок и брюнеток

Я, отчаянно скучая,

Вспоминал сюрпризы лета.

Правду клеил по частицам:

Кто виновен – инь ли, янь ли?

Как могло так получиться:

Меня бабы вдруг достали?

И, с улыбкой светлой Будды

Моя грязную посуду,

Я подумал отрешенно:

«Надо брать кого-то в жены».

Сказка

Утопи мою нежность в печали,

Ни за грош мою верность купи…

Подари мне улыбку в начале,

Красотою своей ослепи;

Чтоб затем, на исходе столетий

Безнадежно-щемящей любви

Мои чувства – забвения дети –

Вновь играя, тебя увлекли,

В океан твоих грез и желаний,

Где совсем отступает тоска,

И не ищешь случайных посланий

В убегающих вдаль облаках…

Жаль, что эту красивую сказку

(Порожденье бессонных ночей)

Ожидает одна лишь развязка:

Оказаться навеки ничьей…

У одиночек свой удел

У одиночек свой удел –

Не быть им в тягость.

Недолюбил, не разглядел…

Есть в этом сладость.

Не долетела – тяжела –

Мечта-попутка.

Но – ведь была…была? была!

Была минутка,

Когда казалось, что ещё

Возможно пламя…

Но не убит был – а польщён,

И только ранен.

И исцеление пришло,

Как избавленье..

И сам собою был прощён

Без сожаленья.

Ты спросила

Ты спросила:

«Верю я

в совпадения?»

Приоткрыла

Двери для

Мук сомнения.

Я приподнял

Череду

Вероятностей,

Понял:

Шел на поводу

Неприятностей.

Узелки

Остались –

Вехи реальности;

От тоски

Бросаюсь

С крайностей в крайности.

Все не знаю,

Как вернуть

Вглубь ушедшее;

Понимаю –

Это путь

В сумасшествие.

И мерещатся

Ночами

Пророчества,

Тихо плещется

Печаль –

одиночество.

Как совпало,

Что грущу

вечерами я?

Что осталось,

Что ищу

В моногамии?

Изменить

Все круто –

Или домучиться?

Пережить

Все тупо –

Может, получится?

И ты тоже,

Как и я –

На изломе дней.

Сердце гложет

Боль-змея

В полнолуние.

И пытаешься

понять,

И винишь себя;

Робко маешься

одна –

Может, и любя.

Кружит осень,

Ворожит

На прощание.

Что мы просим,

Что таит

ожидание?

Ты спросила:

«Верю я

в совпадения?»

Приоткрыла

Двери для

Наваждения…

Проснуться ребёнком

Я проснулся совсем ребёнком,

С удивленьем взирая на знаки,

Что оставили в воздухе тонком

Лучи первые солнца-бродяги.

И казалось почти откровеньем,

Что живу я на свете белом,

Где, помимо других творений,

Есть ещё моё бренное тело…

И хотелось лежать, и не думать:

Почему так легко на сердце?

И куда подевался сумрак

С отдалённым дыханием смерти?

Волшебство это ты совершила,

Не прося никакой награды;

Ты открыла мне путь к вершинам,

Что лежат за пределами взгляда.

Я плеча коснусь осторожно,

Невесомо поглажу волосы…

Мне уже совсем не тревожно,

Что судьба делит жизнь на полосы.

Полоса моей жизни светлая –

Как нежданная, так и желанная.

Привыкаю к тебе незаметно я,

И в лучах твоих греюсь жадно я…