Читать книгу: «Альфа», страница 2
Артём отдёрнул глаза. Быстро. Резко. Как мальчишка, которого застукали за подглядыванием в замочную скважину. Он уставился в свою тарелку, чувствуя, как к щекам приливает тепло. Неужели покраснел? В тридцать три года? Чушь.
Он сделал глоток воды, стараясь придать лицу выражение глубокой задумчивости. «Я просто смотрю в окно. Я ни на кого не смотрю. Я ем стейк. Я взрослый серьёзный человек».
Девушка снова склонилась над ноутбуком. Возможно, даже не заметила его. Или заметила, но не придала значения. В конце концов, мужчины в ресторанах глазеют на неё наверняка каждый день.
Артём доедал стейк медленно, почти механически, лишь изредка позволяя себе короткие, осторожные взгляды в сторону дальнего столика. Она писала. Смотрела на экран. Снова писала. Один раз, кажется, улыбнулась чему-то своему — уголки губ дрогнули едва заметно, но Артём, к собственному удивлению, это заметил.
Вскоре подошёл Арчил. Постоял немного, оценивая пустую тарелку, и спросил:
— Что будешь на десерт, Артём-джан? Есть пахлава свежая, сам утром делал. Или чизкейк? Наташа говорит, у меня чизкейк как у нью-йоркского таксиста — неожиданно хорош.
Артём жестом попросил его присесть. Арчил, уловив смену настроения, опустился на стул напротив и подался вперёд, готовый слушать.
— Слушай, — сказал Артём, стараясь, чтобы голос звучал небрежно. — А что за девушка за тем столиком?
Арчил обернулся, посмотрел, и на его лице расцвела хитрая, заговорщицкая улыбка. Он наклонился ближе к Артёму, понизив голос до шёпота, хотя в зале, кроме них и девушки, никого не было.
— А-а-а, — протянул он с тем самым своим акцентом, который появлялся только в минуты особого оживления. — Слушай, Артём-джан, это подруга Наташи. Наташа сказала, что я веду дела как в средние века. Понимаешь? Говорит: «Арчил, у тебя ресторан хороший, но про него никто не знает, кроме тех, кто уже пришёл». Я говорю: «А зачем знать тем, кто не пришёл? Придут — узнают». Она смеётся. Говорит: «Вот поэтому тебе нужен пиар-миар-маркетинг». Во-о-от.
Арчил развёл руками, изображая человека, смирившегося с непостижимой женской логикой.
— Короче, она и есть этот пиар-миар. Её Лена зовут. Или Елена. Я не разобрал. Сидит третий день. Ничего не ест, только кофе пьёт. Что-то пишет, пишет, молчит. Я ей предлагал и шашлык, и долму, и хачапури — нет, говорит, спасибо, я на работе. Вах! — Арчил всплеснул руками. — На работе! А кушать кто будет, а?
Он посмотрел на Артёма и вдруг хитро прищурился.
— А почему ты спрашиваешь, а?
Артём пожал плечами, изображая полное равнодушие.
— Да так. Просто. Необычная девушка.
— Необычная, — согласился Арчил, поднимаясь. — Кофе пьёт и молчит. Очень необычная. Может, тебе пахлаву?
— Неси свою пахлаву, — усмехнулся Артём.
Арчил ушёл, а Артём снова посмотрел в сторону дальнего столика. Лена. Или Елена. Пиар-миар-маркетинг. Подруга Наташи. Сидит третий день, пьёт кофе и молчит.
Она оторвалась от ноутбука, потянулась, разминая затёкшую шею, и на секунду её взгляд скользнул по залу. По нему. Артём не стал отводить глаза. На этот раз — нет. Он просто смотрел. Спокойно. Без вызова. Без игры.
Она чуть заметно улыбнулась — непонятно, ему или своим мыслям, — и снова уткнулась в экран.
Артём отвёл взгляд первым. Но в груди, где-то под рёбрами, поселилось странное, забытое ощущение. Как будто кто-то тихо постучал в дверь, которую он давно считал запертой навсегда.
Пахлава оказалась действительно отличной.
Глава 2. Встреча
Артём достал телефон и открыл календарь. Адрес, скинутый Алисой, высветился на экране: Никитский бульвар, 7а. Усадьба графа Толстого. Дом Гоголя.
Он нахмурился. Место было известно — кто в Москве не знает Дом Гоголя? — но ничего заслуживающего внимания, по его разумению, там не было. Во всяком случае, ничего, что могло бы служить площадкой для встреч «влиятельных людей». Музей, сквер, памятник. Где там проводить закрытые переговоры? В буфете? В сувенирной лавке?
Район старой Москвы. Бульварное кольцо. Он решил приехать заранее. Осмотреться. Понять, куда ведут двери, прежде чем в них входить.
Артём напряг память, выуживая обрывки школьной программы, запылившиеся где-то на антресолях сознания. Гоголь. Второй том «Мёртвых душ». Сжёг. Кажется, именно здесь. Или не здесь? Он не помнил точно, но мысль зацепилась. Сжечь второй том. Уничтожить продолжение. Поставить точку там, где все ждали запятой.
Припарковаться рядом не удалось — Никитский бульвар жил своей вечерней жизнью, и каждое место было занято. Артём оставил Bentley на платной парковке в соседнем переулке и пошёл пешком. Вечерний воздух пах осенью, сырым асфальтом и чем-то неуловимым — может, историей, которой в этих переулках было больше, чем во всей его башне «Москва-Сити».
Сквер перед домом встретил его тишиной. Здесь шум бульвара отступал, глох, становился фоном. Артём остановился перед памятником Гоголю работы Николая Андреева — тем самым, «грустным». Писатель сидел, сгорбившись, закутанный в шинель, и смотрел в никуда с выражением человека, который уже всё понял и со всеми простился. В его позе не было величия. Была только бесконечная, выжженная усталость.
Артём задумался. Странный выбор места. Почему здесь? Что хотели сказать те, кто назначил встречу в доме, где человек уничтожил труд всей своей жизни?
— Артём Викторович.
Он вздрогнул. Не обернулся — дёрнулся, как от удара током. Голос раздался прямо за спиной, но Артём был уверен: никто к нему не подходил. Он стоял один посреди пустого сквера, и вдруг — голос. Тихий, вкрадчивый, без интонации.
Он обернулся.
Перед ним стоял человек. Не Коля. Другой. Невысокий, сухощавый, в тёмном костюме, который сидел на нём как вторая кожа. Возраст — не определить. Лицо — без особых примет, из тех, что забываются через минуту после того, как отвёл взгляд. Идеальное лицо для человека, чья профессия — быть незаметным.
— Артём Викторович, — повторил он с той же спокойной утвердительностью, — не желаете пройти и подождать в здании?
Артёму стало неловко. Он знал правило: приезжать на встречи раньше назначенного времени — признак дурного тона. Это выдаёт нетерпение. А нетерпение — это слабость. Но отступать было поздно.
— Да, да, конечно. Спасибо, — ответил он, стараясь придать голосу непринуждённость.
— Пройдёмте, Артём Викторович.
Они двинулись к дому. Человек шёл чуть впереди, но не как провожатый — скорее как тень, которая почему-то оказалась впереди хозяина. Дверь отворилась без скрипа, без усилия — словно ждала.
Артём переступил порог и оказался в прихожей. Сени.
Здесь было темно. Глаза, привыкшие к вечернему свету бульвара, не сразу адаптировались к полумраку. Тяжёлая деревянная дверь мягко закрылась за спиной, отрезая звуки города. Тишина стала плотной, почти осязаемой.
Артём огляделся. Старинный сундук у стены. Вешалка, на которой висела... шинель. Самая настоящая шинель — серая, поношенная, с медными пуговицами. Он невольно поёжился. Отсылка к повести была слишком прямой, слишком нарочитой, но от этого не менее жуткой.
«Буферная зона», — подумал он. — «Между шумным бульваром и., чем?»
— Извольте, Артём Викторович, пройти в гостиную, — произнёс провожатый и сделал жест рукой.
Гостиная открылась сразу за прихожей. И здесь Артём остановился.
Это было самое мистическое место, в котором ему когда-либо доводилось находиться. Не потому, что здесь водились привидения. Не потому, что воздух был пропитан чем-то потусторонним. А потому, что здесь, в этой комнате, полтора века назад человек сжёг рукопись. Второй том. Продолжение, которое никто никогда не прочтёт.
Камин.
Тот самый. Облицованный старинными изразцами, потемневшими от времени и копоти. Перед ним стояло кресло — простое, деревянное, с вытертой обивкой. Артём представил, как Гоголь сидел здесь в ту февральскую ночь, глядя на огонь, пожирающий слова. О чём он думал? О том, что совершает ошибку? Или о том, что наконец-то освобождается?
«Странно как-то всё», — мелькнуло в голове. — «И обращения странные. "Извольте". "Артём Викторович" без вопросительной интонации. Ладно. Посмотрим».
— Извольте ждать здесь, — произнёс провожатый, и Артём снова вздрогнул — он почти забыл о его присутствии. — За вами придут.
Человек в тёмном костюме отступил в тень прихожей и исчез. Буквально. Артём не услышал ни шагов, ни скрипа двери. Просто — был и не стало.
Он остался один в гостиной с камином.
Тишина звенела. Где-то далеко, за стенами, жил своей жизнью Никитский бульвар. Здесь же время остановилось. Или потекло по другим законам.
Артём подошёл к камину. Провёл пальцами по холодным изразцам. Холодным. Камин не топили. Наверное, уже много лет.
Он посмотрел на часы. До 19:00 оставалось пятнадцать минут.
«За вами придут».
Он сел в кресло — то самое? или другое? — и стал ждать. В голове крутилась одна мысль: «Интересно, Гоголь знал, что делает, когда бросал рукопись в огонь? Или понял это только потом, когда пламя уже сделало своё дело?»
За окном сгущались сумерки. В комнате становилось всё темнее.
Артём ждал.
Артём сидел в кресле перед холодным камином и ждал. Тишина в гостиной стала густой, как кисель. Казалось, её можно потрогать — протяни руку, и пальцы увязнут в чём-то плотном, не пропускающем звук.
Он смотрел на изразцы. Потемневшие от времени, с едва различимым узором, они напоминали чешую древнего зверя, уснувшего сто лет назад и забытого всеми. Где-то тикали часы. Или не часы? Может, это стучало его собственное сердце?
И незаметно для себя — то ли от напряжения, то ли от странной, почти наркотической духоты этого места — Артём начал проваливаться. Нет, не в сон. В то пограничное состояние, когда ты ещё здесь, но уже и не здесь. Когда стены комнаты истончаются, а время теряет свою прямолинейность.
Он увидел его.
Писатель сидел, сгорбившись, закутанный в ту самую шинель с вешалки в прихожей. Или это была другая шинель? Неважно. Он сидел и смотрел в никуда — в пустоту, которая, казалось, давно стала его единственным собеседником. В его позе не было величия. Не было того пафоса, с каким изображают классиков в учебниках. Была только бесконечная, выжженная усталость. Усталость человека, который всё понял, всё сказал и со всеми простился. Даже с самим собой.
Артём хотел отвести взгляд, но не мог. Что-то держало его, приковывало к этой сгорбленной фигуре, к этому лицу, на котором читалась не скорбь даже, а какая-то запредельная, космическая печаль.
И вдруг Гоголь повернул голову.
Медленно. Тяжело. Как будто каждый градус поворота давался ему ценой огромного усилия. Его глаза — тёмные, глубокие, воспалённые — встретились с глазами Артёма.
И он заговорил. Голос был тихим, но каждое слово впечатывалось в сознание, как раскалённое клеймо.
— Страшно пренебреженье к своему долгу, которое мы видим во всех сословиях... — произнёс он, и в его интонации не было обвинения. Только горечь. Только боль. — Все мы, сколько нас ни есть в России, чувствуем, что мы как-то не на своём месте.
Он замолчал, но взгляд не отвёл. Артём чувствовал, как холодок бежит по позвоночнику.
— Каждый — от царя до слуги — должен исполнять свою работу как святое служение Богу, — продолжил Гоголь, и в его голосе на мгновение прорезалась та самая пророческая сила, которая когда-то заставляла замирать целые залы. — Тогда страна преобразится.
Он подался вперёд. Артём не мог пошевелиться.
— Будьте не мертвые, а живые души. Поблагодарите Бога прежде всего за то, что вы русский... Очнитесь! Взгляните на себя!
Последние слова ударили, как пощёчина. Артём вздрогнул всем телом.
Гоголь отвёл взгляд. Снова сгорбился. Снова стал тем, кем был за мгновение до этого — уставшим человеком в шинели, который уже всё сказал и теперь просто ждёт, когда его оставят в покое.
И тут Артём услышал голос. Но не Гоголя. Другой. Как бы со стороны. Как будто кто-то невидимый, стоящий за плечом, читал лекцию невидимым студентам.
«В контексте вашей книги эта дата важна... — голос был сухим, академическим, лишённым эмоций. — Именно после выхода "Выбранных мест из переписки с друзьями" на Гоголя обрушилась волна критики. Белинский назвал его проповедником кнута и апостолом невежества. Это во многом привело его к душевному кризису. И к последующим событиям в этой усадьбе. К камину. К огню. Ко второму тому».
— Артём Викторович... Артём Викторович...
Голос сменился. Женский. Мягкий, но настойчивый.
Артём выплыл из небытия. Медленно, как водолаз, поднимающийся с большой глубины, опасаясь кессонной болезни. Гостиная вернулась на место. Камин. Изразцы. Кресло. Тишина.
Перед ним стояла женщина. Средних лет. Приятной наружности, но без той яркости, которая запоминается. Немного канцелярского вида — строгая блуза, юбка до колена, волосы собраны в аккуратный пучок. Она могла бы работать в архиве, в библиотеке, в музее. Где-то, где требуются точность, порядок и умение быть незаметной.
— Артём Викторович, — повторила она, и в её голосе не было ни удивления, ни осуждения по поводу того, что гость, кажется, задремал в историческом кресле. — Извольте пройти в библиотеку.
Артём провёл ладонью по лицу, прогоняя остатки наваждения. Сердце колотилось где-то в горле.
— Да, конечно, — сказал он, поднимаясь. Ноги слушались плохо, но он заставил их работать.
Женщина развернулась и направилась к двери, ведущей вглубь дома. Артём пошёл за ней. Проходя мимо камина, он на секунду задержался. Провёл пальцами по холодным изразцам. Ему показалось, или они были чуть теплее, чем раньше?
Он отогнал эту мысль и шагнул в коридор.
«Будьте не мертвые, а живые души».
Слова звучали в голове, как эхо. Как предупреждение. Как приговор, который ещё не оглашён, но уже написан.
Впереди ждала библиотека. И тот, кто назначил эту встречу.
Библиотека Дома Гоголя. Знакомство с Виктором Сергеевичем Аксаковым
Женщина канцелярского вида провела Артёма по широкой парадной лестнице — той самой, из чугуна и камня, что помнила ещё графов Толстых. Ступени не скрипели. Вообще ничего не скрипело в этом доме. Казалось, само время здесь двигалось иначе — медленнее, тяжелее, словно сквозь толщу воды.
Библиотека встретила его запахом старых книг, дерева и едва уловимого табачного дыма — хотя курить здесь явно никто не курил уже много десятилетий. Высокие потолки, массивные книжные шкафы из тёмного дуба, стеллажи, уходящие в полумрак. На столах — лампы с зелёными абажурами, бросающие мягкий, камерный свет. За окнами, в огромных проёмах, угадывался Никитский бульвар — вечерний, оживлённый, но звуки улицы сюда не проникали. Только тишина. Глубокая, как колодец.
За массивным столом из красного дерева сидел человек.
Он не поднялся навстречу. Он просто смотрел — спокойно, изучающе, как смотрят на картину, которую только что купили и теперь решают, в какую раму её одеть.
— Добрый вечер, Артём Викторович, — голос был мягким, бархатным, но с металлическими нотками внутри. Так звучит хорошо смазанный механизм, готовый в любую секунду прийти в движение. — Позвольте представиться. Меня зовут Виктор Сергеевич Аксаков.
Он сделал жест рукой — приглашающий, но без подобострастия.
— Присаживайтесь. Чай? Кофе? Или, может быть, что-то покрепче? Хотя нет... Вам сегодня нужна ясная голова.
Артём сел в кресло напротив. Оно было неудобным — жёсткая спинка, высокая посадка. Гость здесь не должен расслабляться. Гость здесь должен слушать.
Он огляделся. На стене за спиной Виктора Сергеевича висели портреты. Старые, в потускневших рамах. Мужчины в сюртуках, с бакенбардами, с глазами, в которых читалась та самая, ушедшая в прошлое, уверенность людей, знавших, что они соль земли.
— Мои предки, — коротко пояснил Виктор Сергеевич, перехватив взгляд Артёма. — Аксаковы. Сергей Тимофеевич, Иван Сергеевич... Вы, вероятно, читали их в школе. Или хотя бы слышали.
Артём кивнул. Он смутно помнил что-то про славянофилов, про «особый путь России», но сейчас эти воспоминания казались пыльными, как страницы старых учебников.
— Я навёл о вас справки, — продолжил Виктор Сергеевич, и его тон стал чуть более деловым. — Вы талантливы. Безжалостны. Умеете ждать и умеете бить. И у вас есть одна особенность...
Он сделал паузу. Ровно настолько, чтобы Артём почувствовал, как внутри что-то напряглось.
— Вы сирота при живых родителях.
Артём не шелохнулся. Только желваки на скулах обозначились резче.
— Ваш отец... — Виктор Сергеевич произнёс это слово без пренебрежения, но и без пиетета. — Он научил вас бояться второго места. Хороший урок для солдата. Но губительный для государственного мужа.
Он подался вперёд, и свет лампы упал на его лицо. Артём впервые разглядел его по-настоящему. Лет пятьдесят. Сухощавый. Породный. Глаза — тёмные, глубокие, с тем самым блеском, который бывает у людей, давно переставших сомневаться в своём праве судить других.
— Государство не терпит эмоций, Артём Викторович. Оно требует служения.
Виктор Сергеевич встал и подошёл к окну. За стеклом горели огни Москвы — далёкие, холодные, равнодушные.
— Посмотрите на этот город. Москва... Третий Рим. А правят им временщики. Деляги. Люди вашего склада мышления, но без вашего масштаба. — Он обернулся. — Они думают о прибыли здесь и сейчас. А я думаю о веках.
Артём молчал. Он слушал. Он уже понимал, что это не просто разговор. Это — вербовка. Но он ещё не знал, на каких условиях.
— Тот проект, который вы... помогли закрыть, — Виктор Сергеевич усмехнулся уголком губ, — он не исчез. Он продолжил развиваться. В правильных руках. Знаете, искусственный интеллект — это ведь не просто технология. Это инструмент управления. Инструмент предсказания. Инструмент... очищения.
Артём почувствовал, как холодок пробежал по спине. Ирина. Данные. Та самая сделка, с которой всё началось.
— Вы тогда приняли правильное решение, — продолжил Виктор Сергеевич, возвращаясь к столу. — Вы доказали, что умеете ставить цель выше лояльности. Это редкое качество. Я таких людей... коллекционирую.
Он сел. Сложил руки перед собой. Взгляд стал тяжёлым, прямым.
— Я предлагаю вам сделку. Не работу. Не должность. Место в истории.
Артём выдержал паузу.
— И что я должен буду делать?
— Мы собираем людей... определённого склада ума. Тех, кто понимает: чтобы возродить Россию, нужно сначала выжечь калёным железом всё то, что мешает ей дышать. Вы будете моим... скажем так, оперативником. У вас будет карт-бланш на устранение препятствий. Взамен вы получите доступ к рычагам управления, о которых ваши коллеги даже не подозревают.
Виктор Сергеевич говорил спокойно, даже буднично. Как будто речь шла о плане на квартал, а не о судьбах людей.
— А если я откажусь?
Виктор Сергеевич улыбнулся. Это была улыбка человека, который уже знает ответ.
— Отказа не существует, Артём Викторович. Есть только согласие сейчас или согласие позже... когда выбора уже не будет вовсе. Вы умный человек. Вы понимаете, что случайных гостей в этом доме не бывает. Вас сюда привели ваши собственные решения. Ирина, данные, ваша карьера... Всё это — часть пути, который вы выбрали сами.
Он снова подался вперёд, и его голос стал тише, интимнее.
— Вы хотите быть первым? Я дам вам эту возможность. Но не в песочнице IT-стартапов. Я предлагаю вам стать частью истории. Вы будете чистить систему изнутри. Убирать тех, кто продался, кто прогнил, кто мешает стране дышать. Вы будете карающим мечом новой России.
Артём смотрел на него. В голове крутились слова Ирины: «Будь осторожен. Там каждое слово взвешено».
Но он уже слышал то, что хотел слышать. «Карающий меч». «Быть первым». «Место в истории».
— Мне нужно время подумать, — сказал он.
Виктор Сергеевич кивнул.
— Разумеется. Думайте. Но не слишком долго. История не ждёт.
Он поднялся, давая понять, что аудиенция окончена.
— И ещё, Артём Викторович. Когда будете думать, вспомните слова Николая Васильевича Гоголя, который жил и умер в этом доме. Он говорил: «Будьте не мёртвые, а живые души». Поблагодарите Бога за то, что вы русский. И очнитесь. Взгляните на себя.
Виктор Сергеевич посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом.
— Я предлагаю вам очнуться, Артём Викторович. И стать живой душой. А не мёртвой, как большинство ваших коллег.
Артём встал. Молча кивнул. И вышел из библиотеки.
В прихожей его уже ждала женщина канцелярского вида. На вешалке по-прежнему висела шинель. И на секунду Артёму показалось, что она слегка колыхнулась. Как будто от сквозняка. Или как будто тот, кто её носил, только что прошёл мимо.
Артём вышел из Дома Гоголя в вечернюю прохладу Никитского бульвара. Дверь за спиной закрылась мягко, почти беззвучно — и всё равно этот звук показался ему оглушительным. Как будто захлопнулась крышка невидимого сундука, в который его только что положили на хранение.
Он шёл к парковке, но ноги несли его медленнее обычного. Мысли гудели, как растревоженный улей.
«Отказа не существует».
Виктор Сергеевич произнёс это спокойно, даже с оттенком сожаления. Как врач, сообщающий диагноз. И в этом была самая страшная правда: Артём действительно не мог отказаться. Не потому, что его убьют или уничтожат. А потому, что он уже согласился. Согласился в тот момент, когда передал Ирине данные о проекте. Согласился, когда сел в тот чёрный автомобиль на паркинге. Согласился, когда в двенадцать лет выбросил грамоту за второе место в мусорное ведро, присыпав картофельными очистками.
Он остановился у памятника Гоголю. Тот всё так же сидел, сгорбившись, закутанный в шинель, и смотрел в никуда с выражением человека, который уже всё понял и со всеми простился.
«Будьте не мёртвые, а живые души».
Артём усмехнулся про себя. Красивые слова. Виктор Сергеевич умеет их произносить. Но почему тогда от них пахнет мертвечиной?
Он пошёл дальше. Мысли снова вернулись в библиотеку — к тому странному, липкому ощущению, которое не отпускало его всю встречу. Там, в дальнем конце комнаты, где свет ламп уже не достигал стеллажей, в самом густом полумраке, кто-то был. Артём не видел. Не слышал. Но чувствовал — кожей, затылком, тем самым древним мозгом рептилии, который не умеет анализировать, но умеет чуять опасность.
Кто это был? Охрана? Ещё один «чистильщик» вроде Коли? Или кто-то другой — тот, кто не просто охраняет, а оценивает? Смотрит и решает: достоин ли этот новобранец войти в круг избранных или его место — в расходном материале?
Артём поймал себя на том, что эта мысль не испугала его. Она его разозлила.
«Меня оценивают? Меня? Как щенка на выставке?»
Отец когда-то тоже оценивал. Каждый день. Каждый поступок. Каждую оценку в дневнике. И всегда находил, что можно было лучше. Быстрее. Выше. Первее.
«Второе место — это просто первое место неудачника».
Эта фраза. Она вросла в него, как гвоздь в дерево. С годами дерево наросло вокруг, скрыло шляпку, но гвоздь остался. И ржавел. И отравлял всё, что росло рядом.
Артём сел в Bentley, захлопнул дверцу. Тишина салона обняла его, как старая знакомая. Он не заводил двигатель. Просто сидел, глядя на огни бульвара.
«Что ты хочешь доказать? — спросил он себя. — И кому?»
Ответ пришёл сразу. Не из головы — откуда-то глубже. Из того места, где живут детские страхи и невыплаканные слёзы.
«Отцу. Я хочу доказать отцу, что я не второй. Что я могу быть первым».
Он закрыл глаза. Перед внутренним взором всплыла картинка: школьный стадион, весеннее солнце, шишка под ногой. И голос отца, ровный, как линия горизонта: «Второе место — это просто первое место неудачника».
«Но ты же уже первый, — сказал он себе. — Посмотри на себя. Bentley. "Москва-Сити". Дом на Новой Риге. Ты обошёл сотни, тысячи. Ты — на вершине».
И тут же — другой голос. Тот самый, который он всегда загонял поглубже, заглушал работой, сделками, женщинами, алкоголем.
«И что? Ты счастлив? Ты хоть раз, хоть на минуту почувствовал, что этого достаточно? Или тебе всё время мало? Ты взбираешься на вершину, а там — только следующая вершина. И так без конца. Потому что ты не бежишь к цели. Ты бежишь от страха. От страха оказаться тем самым неудачником, которого видел в тебе отец».
Артём открыл глаза. Сжал руль так, что побелели костяшки.
Виктор Сергеевич предложил ему стать «карающим мечом». Звучит красиво. Пафосно. Почти как в кино. Но Артём, при всём своём цинизме, не был дураком. Он понимал: меч не выбирает, куда опуститься. Меч — это просто инструмент в руке того, кто его держит.
«Он будет держать меня за рукоять. А я буду резать».
И снова — внутренний голос, тихий, почти жалобный:
«Но ведь он предлагает мне быть первым. По-настоящему первым. Не в песочнице, а в истории. Разве не этого ты хотел? Разве не этого хотел от тебя отец?»
Артём вдруг понял: он не знает, чего хотел отец. Они так и не поговорили по-настоящему. Ни разу. Только эти короткие, рубленые фразы: «Будь первым», «Не позорь фамилию», «Ты можешь лучше». И ни одного «Я горжусь тобой». Ни одного «Ты молодец».
«Может, — подумал Артём, — я всю жизнь бегу за призраком. За человеком, который сам, возможно, был глубоко несчастен и просто перекладывал свою боль на меня».
Эта мысль была новой. Неожиданной. И от неё вдруг стало легче. Как будто он разжал пальцы, которыми много лет держал раскалённый уголёк, и теперь смотрел на ожог и думал: «А зачем я это держал?»
Он завёл двигатель. Bentley отозвался мягким, утробным рыком.
«Я соглашусь, — решил он. — Но не потому, что он меня завербовал. Не потому, что я боюсь отказаться. А потому, что я хочу понять: если я дойду до самого конца, до той точки, где уже некуда идти, — остановится ли этот голос? Заткнётся ли он наконец? Или я так и буду бежать, пока не сдохну?»
Сцена. «Три поросёнка». Елена
Он вырулил с парковки и влился в поток вечерней Москвы. Огни фонарей размазывались по стеклу жёлтыми полосами, город жил своей обычной жизнью — равнодушной, шумной, не знающей о том, что где-то в старинной усадьбе только что решилась (или не решилась?) чья-то судьба.
В зеркале заднего вида на секунду мелькнул Дом Гоголя — тёмный, молчаливый, хранящий свои тайны. И Артём готов был поклясться, что в одном из окон второго этажа, там, где располагалась библиотека, на мгновение качнулась штора. Как будто кто-то смотрел ему вслед.
Оценивал.
В голове был полный сумбур. Обрывки фраз, образы, запахи. Холодные изразцы камина. Бархатный голос Виктора Сергеевича. Шинель на вешалке. Глаза Гоголя, смотрящие из пограничного состояния. И где-то под всем этим — липкое, тревожное чувство, что он только что переступил черту, за которой обратной дороги нет. Не потому, что двери закрылись. А потому, что он сам не захочет возвращаться.
«Надо успокоиться», — сказал он себе. Руки сами крутили руль, а мысли текли вязко, перескакивая с одного на другое.
И тут он скорее почувствовал, чем осознал.
Ему надо заехать в «Три поросёнка». И не для того, чтобы подкрепиться. А чтобы увидеть её.
От этой мысли внутри разлилось что-то тёплое и волнительное. Давно забытое. Почти детское. Он даже усмехнулся про себя — настолько это было нелепо. Артём, человек, который всегда всё контролирует, который просчитывает на три хода вперёд, который не позволяет себе эмоций... и вдруг — это.
Он поймал себя на том, что уже выехал на дорогу, ведущую к ресторану. Подсознание сработало быстрее рассудка.
«Ну и дела», — подумал он, но не свернул.
У ресторана он заглушил двигатель и замер. Руки лежали на руле, глаза смотрели на вывеску «Три поросёнка», но он не выходил.
«Что я делаю? Что я делаю...»
Он сидел минуту. Две. Три. Мимо проходили люди, кто-то заглядывал в окна ресторана, кто-то смеялся. Обычная московская жизнь. А Артём сидел в своём Bentley и не мог заставить себя открыть дверцу.
Наконец он вышел. Медленно, почти торжественно, как выходят из машины перед важным событием. Пошёл к входу. Шаги давались тяжело, словно воздух вокруг стал плотнее.
Не доходя нескольких метров, он остановился. Сердце колотилось где-то в горле.
«Я боюсь, — вдруг понял он. — Я боюсь, что её там нет».
Эта мысль ударила его сильнее, чем все откровения Виктора Сергеевича. Он, Артём, который не боялся ни провалов, ни конкурентов, ни даже перспективы сесть в тюрьму за свои махинации, — боялся, что за дальним столиком у окна будет пусто.
Он глубоко вдохнул и вошёл.
Первый взгляд — на тот самый столик.
Пусто.
Что-то внутри него ухнуло и остановилось где-то в районе пола. Как будто оборвался трос, на котором держалось что-то важное. Он прошёл к ближайшему свободному столу и опустился в кресло. Ноги не держали. В голове было пусто.
Видимо, кто-то из персонала успел шепнуть Арчилу. Хозяин появился в зале почти мгновенно — встревоженный, с вытаращенными глазами.
— Артём-джан! Что случилось, дорогой?! — он говорил громче обычного, и его акцент прорезался с новой силой.
Артём предостерегающим жестом остановил его.
— Всё нормально, Арчил. Был недалеко, — соврал он, стараясь придать голосу обыденность. — Решил заехать поужинать.
— А-а-а.… — выдохнул Арчил, и его лицо разгладилось. — Ну ты напугал! Я уже думал, что на твоей судьбоносной встрече что-то произошло. Что будешь?
Он начал перечислять варианты ужина. Артём выбрал первое, что прозвучало, — лишь бы тот отстал и перестал сверлить его взглядом.
— Ну тогда расскажи, как всё прошло, — Арчил присел на соседний стул, всем видом показывая, что готов слушать.
Артём боролся с искушением спросить про Елену. Про Лену. Про «пиар-миар-маркетинг». Но не хотел показывать свою заинтересованность. Это было бы... слабостью. А слабость — это то, чего он не мог себе позволить. Даже перед другом.
Принесли ужин. Артём начал рассказывать — в общих чертах, не вдаваясь в подробности, больше описывая странность выбора места. Дом Гоголя, камин, шинель, библиотека... Он говорил и сам чувствовал, как фальшиво это звучит. Не потому, что он врал. А потому, что слова не могли передать того, что он пережил.
И тут из недр ресторана появилась она.
Артём чуть не подавился. Буквально — кусок застрял в горле, он закашлялся, схватился за стакан с водой. Арчил, конечно, всё заметил. Его глаза блеснули хитрым, понимающим огоньком.
— Леночка! — воскликнул он, поднимаясь и делая приглашающий жест. — Подойди к нам, дорогая. Я тебя с моим другом познакомлю.
Она подошла. Спокойно, без суеты, как будто её появление за этим столом было чем-то совершенно естественным.
— Знакомьтесь. Артём. Елена. Елена. Артём.
Она кивнула, слегка улыбнувшись. Артём встал — машинально, как учила мать когда-то в детстве: «Когда знакомят с женщиной, надо встать». Глупость, конечно, в ресторане, но он встал.
