Читать книгу: «Наследник богов»

Знак информационной продукции (Федеральный закон № 436-ФЗ от 29.12.2010 г.)

Переводчик: Мария Десятова

Редактор: Александра Горбачева

Издатель: Лана Богомаз

Главный редактор: Анастасия Дьяченко

Заместитель главного редактора: Анастасия Маркелова

Арт-директор: Дарья Щемелинина

Руководитель проекта: Александра Горбачева

Дизайн обложки и макета: Дарья Щемелинина

Верстка: Анна Тарасова

Корректоры: Мария Москвина, Диана Коденко

Ридер: Мария Афанасьева

Иллюстрация на обложке: huaepiphany

Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

© Nira Strauss, 2022

Иллюстрация на обложке: © huaepiphany, 2025

© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «Альпина Паблишер», 2025

* * *

Пролог

Согласно одному древнему, редко упоминаемому преданию, бог Солнца и создатель всего живого Ра вынужден время от времени перерождаться. Бессмертие, которым обладают он и его божественные собратья, не означает незыблемость: изнурительный труд, заставляющий Ра ежедневно умирать и воскресать, чтобы над миром всходило новое солнце, истощает его силы и могущество.

Поэтому каждые пять тысяч лет бог Ра проводит в подземном царстве под названием Дуат особую церемонию: в присутствии самых преданных служителей и своей обожаемой дочери Сехмет он окунается на несколько секунд в первозданные воды и выходит оттуда прелестным ребенком, готовым вновь приступить к своему вечному труду.

В нынешнем году по календарю смертных пришел очередной срок богу Ра отдохнуть и омолодиться. Однако в этот раз все получилось иначе.

Реки крови, хлынувшие из-под врат Дуата, поведали о беде привратнику, богу Гебу. Войдя в зал, где проводился обряд, он поскользнулся на плитах пола, некогда золотых, а теперь алых, и увидел лежащие вповалку тела жриц – истерзанные и обескровленные.

Он кинулся к священной купели, где соединялись первозданные воды, и увиденное там ужаснуло его сверх всякой меры: на дне источника, барахтаясь и заходясь криком, лежал бог Солнца. Подняться ему не давали толстые черные оковы на шее и поясе.

Услышав шаги, бог Геб обернулся и встретился взглядом с красавицей, стоящей по другую сторону купели. Кровь капала с ее рук, кровь текла ручьями по всему ее телу, облачая ее в блестящее красное платье. Длинные пряди непокорных густых волос в беспорядке разметались по плечам.

– Сехмет… – не веря своим глазам, пролепетал Геб. – Что ты натворила? Ты в своем уме?

Богиня войны лишь плотно сжала губы и, крутнувшись на месте, исчезла в облаке красного тумана.

Египет, куда эллины плавают на кораблях, египтяне считают отвоеванным у моря и полученным в дар от реки.

Геродот

1
Усадьба

В зале прилета в Каире Найлу Бек ждали два неожиданных открытия: отец ее встречать не приехал (ладно, это, наверное, ожидаемо), зато Феми притащила с собой хвост.

Найла коротко выдохнула: «Дом, милый дом…»

Чемодан повалился на пол, и теперь ничто не мешало Феми стиснуть ее в жарких объятиях, которых Найле так не хватало в университете. То есть объятий (самых разных) в университете хватало с избытком, просто Феми была особенной. Может, так действовал неповторимый бергамотовый аромат, а может, искренний заливистый смех, от которого у Найлы щекотало в животе.

Наверное, и то и другое.

Феми явилась в пышной цветной юбке, как будто сшитой из разных лоскутов, и розовом топе, подчеркивающем ее темную кожу. В ушах при каждом движении позвякивали крупные золотистые серьги. Все такая же прекрасная и яркая, как при первой их встрече, когда пятилетняя Найла приняла ее за циркачку. В хорошем смысле.

Воспоминания прервал резкий гогот, заставивший Найлу отпрянуть и посмотреть под ноги.

– С ума сойти, он еще жив, оказывается… – пробормотала она, осторожно отступая подальше, на случай если извергу вздумается пощипать ее новые сандалии.

– Ты про Чафулумису? Конечно жив! – Феми, расплываясь в улыбке, наклонилась погладить гуся, косившего желтым глазом на Найлу. – Что с ним сделается?

Найла окинула уродца скептическим взглядом. Благодаря длинной шее выцветший клюв дотягивался почти до ее бедра – при том что ростом она не была обделена. Когда-то давно, в ее детстве, гусак был лощеным и коричневым, как каштан. Она никогда не забудет, как этот комок блестящих шоколадных перьев гонялся за ней по всей Усадьбе, норовя ущипнуть за попу, и каждое утро будил истошным гоготом ровно в шесть. Мало того что бешеное страшилище, так еще и ранняя пташка.

Былой лоск он, правда, уже давно растерял: перья потускнели, а кое-где даже виднелись проплешины. Да и клюв из ярко-розового стал белесым. Зато никуда не делся длинный ряд острых мелких зубов, окончательно превращавших гусака в персонажа фильма ужасов.

– Ну да, я про старика Чафу… – кивнула Найла. – Прошлым летом ты сказала, что он совсем плох, а потом все, больше ни слова…

– Ой, ну что ты! Просто поцапался со змеями. Они уже помирились и снова не разлей вода. Иди же сюда, обнимемся по-человечески! – Мачеха вновь притянула ее к себе, и Найла уткнулась носом куда-то между ее шеей и плечом. – Поверить не могу, что ты наконец вернулась. Так непривычно было без тебя все эти четыре года…

Найла поежилась под теплыми прикосновениями по спине, почувствовав легкий укол совести. Поступая в университет за четыре с лишним тысячи километров отсюда, она не собиралась отрываться от семьи так надолго. Да, у нее захватывало дух, когда она прощалась со всеми и садилась в самолет. Ее давно грела мысль сделать что-то необычное, увидеть, когда вырастет, что-то кроме отцовского паноптикума. Только ведь не до такой степени, чтобы не прилететь потом ни разу даже на летние каникулы…

Да, она сама себе удивлялась. Но все-таки не прилетала.

– Не переживай, – прошептала Феми ей на ухо. – Я понимаю.

Высвободившись из объятий мачехи, Найла посмотрела ей в глаза и начала подбирать слова, чтобы внятно и убедительно объяснить, как так вышло. И не показаться инфантильной эгоисткой, которую просто достало слушать, как отец декламирует никому не понятные гимны, и которая считала себя выше всего этого – и семейного дела, и отцовских закидонов.

– Я же сказала, что понимаю, – повторила мачеха, ободряюще сжимая ее руки. От ее ласковой улыбки у Найлы подступил ком к горлу. – Тебе захотелось чего-то необычного, Най. И никто тебя за это не винит.

Необычного? Ей? Да ладно, уж она-то как раз самая обычная. Нормальная. Адекватная. Хотелось ей всего-навсего учиться, заводить подруг, устраивать пижамные вечеринки. Но здесь такое и вправду из ряда вон, что и говорить.

Она уже собралась спросить, почему же тогда отец не приехал ее встречать, если никто не корит ее за отъезд в университет, но вовремя прикусила язык и ограничилась неопределенным кивком. Они направились к выходу из аэропорта – Найла, обнимающая мачеху за плечи, и ковыляющий следом лапчатый кошмар.

Снаружи лицо моментально обдало горячей волной. Зной – дело привычное: в городе, где Найла училась, летом стояла немилосердная сухая жара и днем все прятались по домам. Но за эти четыре года Найла успела забыть, что в Каире к зною прилагается одно существенное дополнение – непомерная влажность. Спина моментально взмокла.

В такси, краем уха слушая Феми, восторженно расписывающую, какая красота сейчас в Усадьбе и как ей непременно понравится новый бассейн, Найла отвернулась к открытому окну. От плывущих вдали мечетей с устремленными в небо минаретами, от всех этих знакомых охристых оттенков внутри что-то переворачивалось и закручивалось вихрем. И запахи… Ох, эти запахи… Найла почти безотчетно выставила локоть в окошко и уткнулась подбородком в сгиб.

Она глубоко вдохнула несколько раз – и ее начало отпускать, словно развязывался внутри тугой узел, буря утихомиривалась, сменяясь приятной истомой в мышцах. Так бывает, когда бухнешься в постель после напряженного изматывающего дня, или наполнишь урчащий от голода желудок чем-то сытным и вкусным, или когда кожи коснется прохладный шелк облегающего платья.

Сквозь густое марево пропитавших Каир пряных и соленых ароматов вдруг прорезался новый – могучий, сладкий и свежий.

Найла вскинула голову и пробежалась взглядом по окрестностям, отыскивая едва заметные проблески за россыпью зданий где-то там, вдали, на горизонте. Машина ехала быстро, а дорога проходила слишком далеко, не позволяя увидеть желаемое во всем великолепии.

– На следующем перекрестке поверните, пожалуйста, направо, – попросила Феми водителя.

Найла удивленно обернулась к ней. Мачеха, придерживая гуся на коленях, улыбалась, хотя в уголках губ обозначились напряженные морщинки.

– Прости, дорогая. Что-то мне вдруг захотелось взглянуть на Нил.

Это, конечно, была откровенная ложь. Найла прикусила нижнюю губу, стараясь не рассмеяться, но промолчала, потому что от предвкушения все равно не могла вымолвить ни слова. Так бывает: иногда просто не представляешь, насколько соскучился, пока не окажешься совсем рядом, буквально в двух шагах. У всех, с кем Найла знакомилась в университете, загорались глаза, когда она упоминала о своих корнях: родилась и выросла в Каире, отец и мать египтяне, все предки тоже стопроцентные египтяне. Ее начинали расспрашивать: всем было любопытно, как оно там, в Египте, наверняка ведь у нее совсем другая жизнь, экзотическая с их точки зрения. Однако Найла не сомневалась: расскажи она все как есть, подтверди, насколько ее детство отличалось от привычного им, на нее просто посмотрели бы в ужасе и потом обходили за километр. Поэтому она поступала просто: рассказывала про Нил.

Про драгоценные бирюзовые воды, про то, как захватывает дух от красоты, когда сидишь на берегу на закате летом. Про аромат, про блики, про свежесть…

Большинству, конечно, быстро становилось скучно. Им хотелось услышать про мумии, иероглифы, проклятия обитателей загробного мира…

Только вот Найлу от всего такого уже тошнило.

А сейчас, когда за окном такси наконец показалась река, Найла против воли расплылась в улыбке. Вот он. Один из тех самых корней, которые связывают ее с этой землей, с ее прародителями. Вот он змеится, играет на солнце, могучий и вечный.

Да, теперь она точно дома.

– Не понимаю, как ты можешь его не любить… – выдохнула Найла в упоении.

– Ну почему сразу «не любить»? – Мачеха, как обычно, оправдывалась, хотя оправдания эти, тоже как обычно, никого не убеждали. Феми действительно всегда сторонилась реки и не соглашалась поддержать ни одну отцовскую затею, подразумевающую вылазку на необъятный нильский берег. – Просто не понимаю, что в нем такого особенного.

Хорошенькое заявление от женщины, находящей красоту в таких сомнительных и малоприятных тварях, как гуси – или змеи, которых она держит в своем в террариуме.

Почти через час, переползая из пробки в пробку через полгорода, они добрались до Усадьбы. Грандиозная постройка, столетие за столетием наслаивающая на себе архитектурные стили, не поддавалась никакому описанию, но, если вообразить нечто среднее между храмом, музеем, мечетью, замком и фермой, получится оно, родовое гнездо Беков.

Первый из Беков, обосновавшийся на этой земле, даже представить не мог, что когда-нибудь вокруг вырастет огромный многолюдный город и протянет сюда сети кварталов с нормальными человеческими домами. Усадьбу закладывали в засушливом районе (что для Египта в порядке вещей), вдали от великих цивилизаций эпохи. Поначалу это был просто храм, содержавшийся на средства одного фараона, которому было за что благодарить Беков, хоть те и поклонялись божеству, не особенно почитаемому правящими династиями.

Потому что, несмотря на безусловную значимость героического бога-творца Геба в египетской мифологии, фараоны всегда предпочитали воцаряться и править под покровительством Ра и Гора, богов Солнца.

Но это не мешало вратам храма Беков пятилетие за пятилетием пропускать через себя тысячи паломников. Высокие пилоны в форме усеченной пирамиды не выдержали натиска песчаных бурь и уступили место крепким стенам из сырцового кирпича. Когда фараоново царство приказало долго жить, Беки, чтобы избежать грабежей и разорения, принялись изображать преданность сменявшим друг друга новым хозяевам земель. Поэтому дом обрастал двориками-перистилями и обзаводился термами, как положено у римлян. А когда рушилась какая-нибудь колонна, грозя обвалить основное здание, новую возводили в коринфском ордере – с характерными резными листьями аканта и завитками-волютами по углам, наглядным свидетельством времени постройки.

Теперь эти латаные-перелатаные высокие стены, подновлявшиеся столько раз, что никакая память удержать не в состоянии, эта электрическая изгородь с камерой наблюдения, все эти бесчисленные римские дворики в окружении разномастных арок, сводов и колонн стояли безмолвными памятниками всем тем культурам, что прокатывались волнами по вечным и неизменным пескам Египта.

Такими же волнами накатывали к этим стенам журналисты в надежде, что знаменитый хозяин Усадьбы раскроет ворота своего обиталища, а вместе с ними и тайны, которые оно хранит. Единственный, наверное, дом в целом мире, за шесть с лишним тысячелетий ни разу не переходивший в чужие руки.

Найла уже не помнила, чем закончилось дело с иском, поданным последним из репортеров. Тем самым, который обжег руки и здорово перепугался, когда решил подобраться поближе, в упор не замечая предостерегающей надписи «Осторожно! Электрическое напряжение!»…

Когда они вышли из такси, Феми пришлось покричать, чтобы кто-нибудь из работников помог им с багажом. Многих Найла встретила впервые – основная часть персонала в Усадьбе постоянно менялась, – но при виде старика Адофо не сдержалась и радостно взвизгнула.

Все тот же коротышка, рядом с Найлой выглядевший еще ниже; все те же вечно приподнятые, будто в недоуменном жесте, плечи; все тот же двойной подбородок, трясущийся, словно желе, когда Адофо повышал голос.

А голос он повышал частенько.

– Ишь ты! – успел он буркнуть за миг до того, как Найла сжала его в объятиях. – Я уж думал, ты больше сюда носа не кажешь.

Найла, улыбаясь, потрепала его за обветренные смуглые щеки и вовремя увернулась от шлепка. Коротышка коротышкой, а сила у него бычья. У Найлы слегка загудело в голове при воспоминании о подзатыльниках, которые она получала, стоило ей зазеваться: легкое касание костяшками пальцев – и у тебя искры из глаз.

– В кои-то веки радуюсь, что есть на земле вещи неизменные, – проговорила Найла. – Что ты, что гусь – ничто вас не берет. Вы сделку с Анубисом, что ли, заключили оба?

Шутки шутками, однако на побелевшие виски Адофо Найла посматривала растерянно. До ее отъезда в университет у него ни одного седого волоска не было. При виде этой метки, четко и ясно показывающей, сколько она не была дома и сколько воды утекло не только для нее, но и для остальных, у Найлы сжалось сердце.

Адофо же, поставленный в один ряд со зловредным гусем, которого Найла числила своим заклятым врагом сколько себя помнила, недовольно фыркнул – и вправду как-то по-бычьи.

– А тебя, нахалку, даже большой город и университет не исправили. То-то отец обрадуется, когда поймет, что зря потратился. Деньги на ветер!

– Нет на свете города больше Каира, Адофи! – Найла ткнула его пальцем в плечо, пока он с тремя другими работниками вытаскивал из такси ее чемоданы. Все четверо, даже самые молодые, покраснели от натуги и красноречиво пыхтели. Найла и сама намучилась в аэропорту, сдавая в багаж полновесные четыре года жизни. – И сколько раз тебе говорить, я не нахалка, я находчивая, только ты никак не привыкнешь.

– Находчивая девчонка? Аллах упаси!

Под эту шутливую пикировку, в которую всеми силами старалась не ввязываться Феми, потому что терпеть не могла конфликты, они вошли, давясь от смеха, в один из множества перистилей Усадьбы. Тот, где сохранилось больше всего греческих элементов.

Вернее, сохранялось. Еще совсем недавно.

Остолбеневшая Найла не мигая уставилась в центр дворика.

Не может быть.

– А где?.. Куда подевался греко-римский фонтан? – пролепетала она.

Работники расхохотались непонятно над чем и потащили ее чемоданы дальше, оставляя на плитах темные следы. Найла на них не смотрела, не в силах оторвать взгляд от зеленого безобразия, воздвигшегося там, где испокон веков находился фонтан. Тот самый великолепный фонтан, из-за которого столько было препирательств с греческим Музеем Акрополя, считавшим своей неотчуждаемой собственностью любое изделие старше трех тысяч лет, хоть как-то связанное с Грецией.

Феми осторожно опустила гуся на землю, и тот припустил вдогонку за чемоданами.

– Понимаешь, милая… – начала мачеха, тщательно подбирая слова. – Я помню, последние месяцы в университете выдались очень загруженными: экзамены, выпускной, вздохнуть некогда. Вполне объяснимо, что в этой суматохе мои письма читались по диагонали…

Найла прищурилась, вспоминая:

– Это ты про длиннющую апрельскую простыню? Где в самом конце: «Ну ты же знаешь папу, так уж он устроен, но он ведь из добрых побуждений»?

– Я подозревала, что надо было как-то по-другому…

– По-другому? «Привет, Най, у нас все в порядке, только папа окончательно выжил из ума и заменил бесценное произведение искусства на зеленый кошмар»?

Феми открыла рот, явно нервничая и тяготясь необходимостью объясняться. Хотя оправдываться за мужа ей приходилось далеко не впервые.

– Рекомендую воздержаться от подобных выражений в присутствии бога Геба! – раздалось во дворике.

Найла вздернула брови. Огибая статую, к ней шагал отец. Он что, прятался там, дожидаясь подходящего момента для триумфального появления? С него станется – и не только это. Руки Контар Бек держал в карманах удобных бежевых брюк, мягкая синяя рубаха обтягивала широченные плечи. Все это время Найла видела его только на фото и видео – на каких-то он появлялся по собственной воле, хоть и витал мыслями где-то далеко, а на каких-то мелькал на заднем плане, за спиной весело щебечущей Феми.

Он ничуть не изменился. Такой же высокий, бронзовый от постоянного пребывания на солнце, и наверняка никому не верится, что у этого моложавого красавца может быть двадцатидвухлетняя дочь.

– Это почему? – поинтересовалась Найла, изо всех сил стараясь не показать, как расчувствовалась, увидев его. – Думаешь, он может меня услышать?

– Мало найдется на свете такого, чего наследник богов не может.

Контар Бек остановился напротив дочери, глядя на нее из-под изогнутых темных бровей. Фирменный взгляд. Когда он вот так смотрит своими каштановыми глазами, все почему-то сразу превращаются в нашкодивших детей. Как будто затмение находит. Найлу, однако, этот взгляд не пугал никогда.

Она – зеница этого ока, и всем это известно.

– Так, значит, ты встречаешь обожаемую дочь после долгих лет разлуки?

Отец тут же распахнул объятия, и Найла мгновенно перенеслась в недалекое прошлое. Четыре года – не такой уж огромный срок, но достаточный, чтобы перевернуть представления о многом. Однако сейчас, прижавшись к отцу, Найла чувствовала себя так, будто стрелки часов навеки застыли на месте: то же ощущение, те же запахи, всё то же и те же вокруг.

Бешеную радость, которая захлестывала ее в этих объятиях, невозможно было описать словами.

Найла обожала отца. Половину проведенного с ним времени она отчетливо понимала, что с его образом мысли место ему в психушке, а не на посту председателя Ассоциации египтологов, и все равно не могла им не восхищаться. Умный, талантливый, он истово верил. За двоих.

И она жутко по нему соскучилась.

– Даже если бы у меня были еще дети, ты все равно была бы любимицей, – подтвердил он вполголоса. И нежно поцеловал ее в макушку, царапнув, правда, шершавым подбородком лоб. – Я скучал по тебе, маленькая моя тюбан.

Найла, уткнувшись ему в плечо, не удержалась от улыбки.

– Покажи мне еще хоть одного человека, который будет ласково называть дочь змеенышем.

– Это почетное звание, – проговорил отец с подозрительным влажным блеском в глазах, который ему не удалось скрыть от Найлы, как он ни моргал. – Ты завоевала его кровью и потом всего в шесть лет. Это было… потрясающе.

Вспомнив тот роковой день, Найла вздохнула:

– Когда я сама чуть не погреблась в том погребальном зале с двухтысячелетними мумиями? «Потрясающе» – не то слово, пап.

– Во имя всего святого! Чему тебя в этом твоем университете учили?

– Ничему хорошему, это уж как пить дать, – бросил походя Адофо, который как раз волок мимо них самый большой чемодан. Отдуваясь и пыхтя, он то и дело отпинывал и осыпал проклятиями гусака, вперевалку семенившего рядом.

Нетерпеливый вздох Феми донесся до Найлы и Контара за долю секунды до того, как она вклинилась между ними. На полметра ниже своего супруга и на полголовы ниже Найлы, она обняла их за пояс, заставляя придержать языки.

– Наконец вся семья снова в сборе! – Щеки у нее пылали, и она даже не пыталась скрыть выступившие на глазах слезы. – Вы представить себе не можете, как я счастлива!

Контар цокнул:

– У тебя же все на лице написано! Но, если ты заплачешь, я смоюсь.

Найла загородилась ладонью:

– И я.

– Вот вам! – Феми ущипнула обоих, заставив взвыть. – Надо мной можете смеяться сколько хотите, но вам не удастся сделать вид, будто вы не рады.

Найла с отцом весело переглянулись поверх головы Феми, и Контар, намеренно оставив реплику жены без ответа, указал на статую:

– Ну скажи, разве не ослепительно?

Найла проглотила ехидный ответ, рвавшийся с языка. Она ведь только что приехала и пока не собиралась выяснять отношения. Именно «пока», потому что потом без выяснений все равно не обойдется.

Если судить объективно, статуя действительно ослепляла, с этим не поспоришь. Во-первых, потому что громоздилась в самом центре перистиля и купалась в потоке полуденного света. Одно время на этом месте располагались драгоценные солнечные часы, о которых сейчас напоминали только рисунки да одна плитка с засечками. А еще статуя была зеленой. Ядовито-зеленой. И высилась она как минимум метров на пять.

Найла задрала голову, пытаясь разглядеть лицо статуи, но на самой верхушке как-то странно вспыхнуло солнце, и пришлось отвести взгляд.

– Хотела бы я видеть тот кран, который ее сюда установил. Вот он наверняка ослепителен!

Отец неопределенно повел рукой:

– Да о чем тут говорить, для Муси это пара пустяков.

Взгляд Найлы скрестился с отцовским.

– Муси?

– Э-э… Ну да, ты же понимаешь, бедолаге нужно как-то зарабатывать на жизнь, – объяснил отец, переминаясь с ноги на ногу. – Я просто оказал ему услугу.

– Точнее, услугу оказал тебе он, перетащив эту махину так, чтобы никто не заметил, да?

Отец слегка поник плечами, однако Найлу это не проняло. Муси был им уже как родной, учитывая, сколько времени он проводил в Усадьбе и сколько раз работал на отца. Но от этого не переставал быть проходимцем и хапугой, учитывая, сколько раз он продавался тому, кто больше заплатит, и сколько ценностей уплывало из отцовских рук по его милости. По крайней мере, так все складывалось перед отъездом Найлы в университет, когда Контар поклялся, что больше никаких дел с Муси вести не намерен.

Хотя вообще-то, положа руку на сердце, жаловаться отец не имел никакого морального права, учитывая, что львиную долю найденных реликвий он оставлял себе, а в Египетский музей в Каире передавались жалкие крохи.

– Во имя всех богов, Найла, ты так говоришь, будто он преступник какой-то.

– Так он и есть преступник! Три года в тюрьме просидел!

– И теперь прозябает в Луксоре, бедняга, потому что весь Каир на него косо смотрит. Ну ошибся человек, с кем не бывает…

– Ошибся – это когда солонку с сахарницей перепутал. А лазить по ночам в музей и без счета таскать исторические артефакты – это преступление. Ты же говорил, что…

Найла прервалась на полуслове, вовремя прикусив язык. Опять едва не ввязалась в спор с отцом, а ведь именно из-за таких размолвок она спала и видела, как улетит в университет на другой край земли. Потому что отец вроде бы человек взрослый, способный включать мозг и отвечать за себя, однако все детство и юность Найлу втягивали в авантюры, с каждым разом все более рискованные, в которых единственной взрослой, кажется, оставалась она сама.

– Ладно, неважно, – прервала она затянувшееся на несколько секунд напряженное молчание и, сжав губы, направилась к дому. – Это твое дело.

Статую Найла не удостоила больше ни единым взглядом. Она не собирается расспрашивать, из чего она высечена, удалось ли уже определить возраст и где ее вообще отыскали. Сколько человек понадобилось, чтобы извлечь находку из-под земли, сколько времени это заняло, что еще интересного обнаружилось рядом. Потому что во врожденной дочкиной любознательности и страсти к истории отец всегда норовит увидеть отражение собственной фанатичной веры в богов, так что Найла поклялась себе больше в эту ловушку не попадаться.

Ей послышался какой-то шепот – наверное, Феми упрекала Контара вполголоса, – однако Найла даже головы не повернула.

* * *

На следующий день мерзавец Чафу гонялся за Найлой по всему дому. Откровенно и очевидно ее ненавидя, он почему-то пристраивался за ней тенью, едва заприметив. Даже в душ бы за ней пролез, если бы Найла не отодвинула его легонько ногой и не захлопнула дверь как можно скорее, чтобы не прищемить этот вездесущий клюв.

За завтраком, пока Феми рассказывала обо всяких мелочах, о которых не упоминала на видеосозвонах, в голове Найлы роилась туча мыслей. Она совершенно точно заслужила отдых после университетского выпускного курса. Оценки – выше всяких похвал, есть чем гордиться, но почивать теперь на лаврах в Усадьбе как-то неправильно.

Она чувствовала какое-то беспокойство, нетерпение, как будто что-то подстегивало ее – даже нога дернулась пару раз, пока руки намазывали бутерброд. Найла окинула взглядом продолговатое помещение, ища покоя в привычных и знакомых квадратиках белой узорчатой плитки. Вытянутая кухня всегда была в этом доме нейтральной территорией, не принадлежащей ни отцу, ни Феми, ни уж тем более Найле. Поэтому Феми не разводила здесь фирменную пестроту (как будто кого-то вытошнило на стены целой палитрой), а Контар, вечно оставляющий недоделанное на потом, – свой фирменный беспорядок. Оба великолепно готовили, да еще пытались друг друга перещеголять, поэтому какое-то время на двери кухни даже висело расписание, чтобы никто никому не мешал. Это не говоря уже о ежегодных состязаниях, в которых изысканные и сложные египетские яства представлялись на суд жюри, состоящего из всех работников Усадьбы.

Из раздумий Найлу вырвала Феми, дружески похлопав ее по колену:

– Что за мысли кипят в этом котелке?

Найла почувствовала укор совести, к которому примешивалась какая-то опустошенность.

– Ничего выдающегося. Я просто подумала… – Она положила бутерброд на блюдце и всплеснула руками. – Я ведь вернулась не для того, чтобы на диване у себя в комнате валяться. Нужно начать искать работу, обзвонить друзей, заняться подтверждением диплома…

– Стоп-стоп-стоп, притормози. К чему такая спешка?

– Да нет никакой спешки.

– Правда? – Ладонь Феми чуть крепче придержала коленку Найлы, спасая от очередного подергивания. – Дай-ка угадаю: может, тебе кажется, раз ты теперь ученая дама с дипломом, тебе негоже проводить время с семьей, гулять по городу или просто отдыхать?

Найла вздохнула. Нет, дело не в этом, хотя…

– Я вчера поговорила с твоим отцом. – Феми встала и принялась убирать со стола. – Он понимает, что теперь все будет иначе.

Найла только рот раскрыла от изумления – надо же, как Феми сразу нащупала болевую точку.

– Я не… То есть…

– Он осознает, что твое возвращение – это не капитуляция, – продолжала мачеха, складывая грязные тарелки в раковину. – Так что тебе нет нужды хвататься за первую попавшуюся работу или снимать какую-нибудь убогую каморку на окраине, лишь бы что-то ему доказать. Не нужно. – Развернувшись к Найле, Феми глядела ласково, но твердо. – Это твой дом, и ты теперь взрослая. Мы будем уважать твои решения.

О! Какие прекрасные слова. И мачехе Найла верила безоговорочно. Это не из-за Феми она так рвалась из дома на край света. Наоборот, Феми была одной из немногих, ради кого Найла всерьез задумалась вернуться и остаться.

– Ты же понимаешь: рано или поздно он начнет вовлекать меня снова. Это лишь вопрос времени, – пробормотала Найла, откидываясь на спинку стула.

– Само собой. Это же Контар Бек. Если он этого не сделает, я решу, что его подменили, и подам на развод, – заявила она с жаром и тут же рассмеялась. Найла тоже не смогла сдержать улыбку. – Твой папа такой, какой есть, солнышко. И если мы признаем за тобой право не лепить из себя ту, кем ты быть не хочешь, было бы несправедливо отказывать в таком же праве отцу. Как считаешь?

Найла задумчиво покусывала губу изнутри, глядя на мачеху. Смуглянка Феми с ее утонченной арабской красотой обладала прекраснейшей улыбкой на свете и даже самого понурого и грустного могла воодушевить своим оптимизмом. Найла всегда – даже в детстве, когда думать о таком было вроде бы еще рановато, – считала Феми подарком отцу от богов. Потому что никто кроме нее не сумел бы отогреть этого потерянного человека, помешавшегося от горя после смерти жены, и возродить его к новой любви.

– Я, оказывается, успела забыть, какая ты, – пробормотала наконец Найла.

– Тогда ты не такая умная, как мне помнилось.

И обе расхохотались, заставив от неожиданности подпрыгнуть неотвязного гуся, который подсматривал за ними из-под стола.

* * *

Вечером, после неожиданно спокойного семейного ужина (на котором Контар вел себя как истинно светский человек и умудрялся иногда минут по десять подряд не упоминать никаких богов) Найла вышла прогуляться по родной и любимой Усадьбе. Утренний разговор с мачехой немного ее успокоил. Феми права: ей действительно не нужно никому ничего доказывать. Если отъезд в такую даль на четыре года без попыток увидеться недостаточно продемонстрировал отношение Найлы к отцовским затеям, это проблема отца, а не ее.

И как бы ни пела ее душа – оттого, что она вернулась, она дома, в родном городе, с родными людьми, – своего мнения она не изменит. Оторвавшись от земли в тот день четыре года назад, она заодно оборвала и все нити, что связывали ее с наследием этой семьи. Она обрезала эти узы одну за другой, как врач пуповину.

А поскольку других детей у Контара Бека нет и сам он – единственный сын у своих родителей, наследие умрет вместе с ней.

Найла не заметила, как оказалась в переднем дворике. Несмотря на полночный час, влажная жара не отпускала, обволакивала. Легкий знойный ветерок шелестел в ветвях тамарисков, растущих под стеной, которая отделяла Усадьбу от дороги и скрывала от посторонних любопытных глаз. Тамариски эти высадили намеренно, когда дедушка Найлы отказался дальше надстраивать стену, и так местами изрядно просевшую от времени и износа.

Беки так усердно от всех отгораживались, так оберегали свою частную жизнь…

…а потом отец взял и влепил посреди всего этого статую высотой с двухэтажное здание. Верхушку наверняка видно с плоских кровель ближайших домов, учитывая, что до городской окраины отсюда километр по прямой. И весь этот километр – голая пустошь, украшенная разве что робкими иссушенными кустиками, на которой пока никто (ни частники, ни предприятия) не отважился что-то построить. Вроде все горят желанием узнать, что же творится в этом странном доме, но селиться рядом охотников нет.

Найла считала это признаком благоразумия. Хотя репутация у Беков хорошая и отец пользуется у сограждан любовью и уважением – публичный деятель, на счету которого множество открытий и наград, – местным не чужды суеверия. Не все такие скептики, как Найла, и даже те, кто кичится рационализмом, предпочитают перестраховываться и держаться подальше от гнездилища магии и священных обрядов. До сих пор никто не произнес этого вслух и не рискнул заявить прямо, однако весь Каир верит, что Усадьба стоит на месте древнего храма.

И, вспоминая, что ни один легион, ни одна армия, ни один военный отряд не сумел ни разрушить ее, ни пройти сквозь ворота, местные только хмурились с досадой.

Найла тем временем досадовала на себя – за неуемное любопытство. Поддавшись ему, она обошла статую кругом и остановилась напротив. Накануне оценить ее по достоинству не получилось, но сейчас Найла готова была признать, что не разочарована. Да, это действительно бог Геб. Точнее, его образ в представлении древнего скульптора или скульпторов.

Геб был богом земли и всего на ней растущего, всемогущим творцом, поэтому его и выкрасили в зеленый. И, по правде сказать, вовсе не такой уж ядовитый, как Найле показалось вначале.

Бедра статуи прикрывала ярко-желтая повязка шендит поверх короткой прямой юбки, собранной частыми складками. На руках, запястьях, лодыжках красовались массивные браслеты, поблескивающие металлизированными красками, и, конечно, довершал это великолепие воротник-ожерелье усех – амулет древнеегипетской знати. Он представлял собой полукруг, обрамлял горло и прикрывал ключицы, сзади оставляя основание шеи открытым. Шириной он был пальца в четыре и делался из нанизанных рядами бусин или из пластинок драгоценного металла, иногда расцвеченных фаянсом, а на концах часто украшался изображением головы сокола или грифа. На усехе статуи сияли два скарабея.

Странно. Такого Найла еще никогда не видела. Хотя опыт у нее был богатый: усехов она перевидала столько, что могла с одного беглого взгляда определить подлинность и материал.

Однако, если не считать ожерелья, самым фееричным украшением статуи был, конечно…

Гусь на голове.

Найла огляделась – просто так, на всякий случай. Ну да, Чафу тут как тут, кто бы сомневался, топчется у ее ног и с живым интересом рассматривает статую.

– Гляди, твой предок! – Найла указала на позолоченного гуся с лоснящейся красной грудкой, восседающего на макушке неподвижного божества. Она могла бы поспорить, что такого окраса у гусей не было никогда, даже у нильских, но ведь и статую вряд ли ваяли с пятиметрового зеленокожего человека… – Раньше вы были красивее. Почему вы так подурнели?

Чафу в ответ лишь всплеснул крыльями и потряс головой.

– Да нет, понятно, что его приукрасили ради такого случая… – Вздохнув, Найла подошла поближе к статуе и дотянулась кончиками пальцев до зеленого колена. Материал холодный, но очень гладкий. И твердый, гораздо тверже стали. – Не знала бы, что это невозможно, решила бы, что нефрит.

Найла облизала пересохшие губы, раздумывая, имеет ли смысл быстренько сбегать к себе за чемоданчиком и взять пробу, но вовремя вспомнила, что ее может увидеть отец и сделать самые неподходящие выводы. Она прекрасно знала, что решение перевестись в конце концов на отделение реставрации и консервации отец воспринял как личную победу. А ведь Найла всерьез собиралась свернуть с уготованного ей пути – исключительно папе назло… Однако трех недель на нутрициологии ей хватило выше крыши, и она сдалась. Это не ее. Ее род, сама кровь, текущая в ее венах, не позволяли заняться ничем иным, кроме изучения истории и древностей.

Одно дело – вырваться из длинных, протянувшихся сквозь столетия, цепких рук Беков, и совсем другое – рушить свою жизнь из глупого упрямства, лишь бы досадить отцу.

Поэтому Найла огромным усилием воли подавила желание исследовать пигменты и резьбу под портативным микроскопом и ограничилась поверхностной визуальной оценкой. Которую мог бы выполнить и двухлетний ребенок.

– Состояние окраски вполне приличное… На конечностях износ практически отсутствует… – Найла обошла статую кругом, осматривая докуда хватает глаз. Хватало, по правде говоря, только до бедер. – Ни за что не поверю, что халтурщик Муси доставил тебя в целости и сохранности…

Обхватив рукой позолоченный жезл, который держал бог, Найла запрокинула голову насколько могла. В безоблачном небе сияла полная луна, и в ее свете точеное лицо божества различалось во всех подробностях: высокие скулы, прямой нос, в котором даже ноздри не поленились вырезать, безупречная черная подводка на глазах (аж завидно, у Найлы так четко никогда не получалось), жесткий квадратный подбородок и напряженные жилы на шее… Даже наполовину скрытые ожерельем, они все равно угадывались под ним, вспухая темными валами, – хотя, может, это просто игра света на складках материала.

– Папе не говори, но ты и вправду прекрасен, – прошептала Найла. – И тебя бы в музей под охрану, чтобы ты стоял там в холе и неге, а не здесь под открытым небом, брошенный на произвол стихий.

Найла как никто знала, что отец никогда не подвергал риску ни одну из хранившихся у него ценностей. Ни малейшему. Собственно, именно он посвящал ее в тайны мастерства – показывал, как обращаться с реликвиями, как их брать, не забывая надевать защитные перчатки, а главное, всегда помнить, что задача Беков – оберегать наследие от пагубного стороннего воздействия.

Вот только, увы, под сторонним воздействием отец подразумевал не только ветер и дождь, но и музейных хранителей.

У него же просто мозг взорвется, когда он узнает, что Найла собралась отправить резюме в Египетский музей.

– Ой! – Найла отскочила от статуи: по жезлу пробежал резкий стремительный разряд, тряхнувший руку так, что на несколько секунд она повисла плетью.

Внимательно осмотрев ладонь, Найла, к изумлению своему, обнаружила красноватую прямоугольную метку. Как будто жезл раскалился и оставил ожог…

А тут еще и Чафу загоготал как бешеный, перепугав ее до полусмерти. Судорожно щелкал клювом, подпрыгивал на вылинявших лапах и молотил крыльями, как будто собирался взлететь.

Ни разу в жизни это чудовище не летало.

– Ну ты чего? – Найла попыталась погладить его по спине. – Успокойся, слышишь? Что я Феми скажу, если тебя удар хватит?

Но лапчатый мерзавец не успокаивался ни в какую. Найла на всякий случай решила отойти – чего доброго щипаться начнет. Отступила на шаг – и ее окатило потоком золотистого слепящего света. Найла зажмурилась, заслоняясь рукой. Кто это додумался среди ночи включать прожекторы в саду?

Через несколько секунд, когда свет немного померк, Найла открыла глаза.

И ее саму чуть удар не хватил.

2
Принц богов

На месте статуи, которой Найла касалась несколько секунд назад, стоял человек. Живой и дышащий. Губы его разомкнулись, и он проговорил:

– Здравствуй, прекрасная. Что стряслось? Куда пропали твои остроумие и ласка?

А? Что? Кого?

Сердце колотилось так, что в груди щемило, дыхание перехватывало, как будто Найла марафон пробежала. Сглотнув, она отступила еще на шаг. Думай! Сделай что-нибудь! Ну же…

Чафу с резким гоготом кинулся к ногам незнакомца и потерся уродливой головой о голую икру этого… юноши. Да, это был юноша. Молодой мужчина, смуглокожий, на бедрах ярко-желтый шендит, руки и ноги украшают браслеты, на шее ожерелье усех. Левая рука крепко сжимает длинный золоченый жезл, возвышающийся над головой.

Найла сверлила взглядом землю, пытаясь заставить мозг работать на пределе возможностей, но тот отчаянно сопротивлялся. Нет уж, не для того она четыре года изучала методы научного анализа и исследования, чтобы сейчас все ее знания и опыт перечеркнули какой-то там прожектор и парень в юбке. Немалые вообще-то знания, чего уж там скромничать.

Происходящему должно быть какое-то объяснение. Этот человек откуда-то появился. Просто нужно найти правильные, логичные формулировки и разобраться.

И все. И больше ничего.

Когда она вновь подняла глаза, юноша дружелюбно гладил Чафу по голове. Для этого ему пришлось наклониться, и теперь лунный свет разливался по широкой бронзовой спине. Найла воспользовалась моментом, чтобы оценить обстановку.

Да, статуи действительно нигде не видно. Да, это непонятно. Но объяснимо.

Наверняка.

Молодой человек выпрямился, и Найла только теперь осознала, какой он высокий. Метр девяносто, не меньше. Жезл тогда, получается, выше двух с половиной. И, когда глаза юноши, которые Найла не могла разглядеть против света луны, сияющей у него за спиной, уставились на нее сверху вниз, в горле пересохло.

– Твое смятение понятно, – провозгласил незнакомец. От его голоса – глубокого баритона – волоски у Найлы на загривке стали дыбом и по телу побежали мурашки. – Не каждый день смертному выпадает счастье лицезреть явление божества. И, не стану скрывать, твоя забота во время моего стремительного перехода в эту ка¹ была для меня отрадой.

Он что, улыбается? Найла моргнула. Раз. Другой. На шестой стало ясно, что он по-прежнему тут и, кажется, ждет ответа. Найла собралась с духом.

– Можно узнать… откуда ты явился? – Прерывисто дыша, она вытянула руки и развернулась, стараясь при этом не выпускать его из виду. – Я… рассматривала статую, которую привез сюда отец, и… Постой-ка! – Она указала на него пальцем в обвиняющем жесте. – Это что, папины штучки? Вы с ним это все подстроили, чтобы надо мной посмеяться? Или он этими выкрутасами пытается заманить меня обратно?

Юноша недоуменно наклонил голову:

– Боюсь, что я тебя не понимаю. Не имею удовольствия быть знакомым с твоим отцом. Вы мне служите?

– Служим… тебе? – эхом повторила Найла. Откуда ему известно? Это ведь семейная тайна Беков. Значит, точно не обошлось без отца.

За углом зашевелились тени. Кто-то направлялся сюда со стороны бокового дворика, и, присмотревшись к приближающимся силуэтам, Найла почувствовала волну облегчения: к ней шли отец и Феми.

– Это как понимать? – воскликнула она, отодвигаясь, чтобы не загораживать им зрелище. – Мне вообще-то совсем не смешно.

Отец нахмурился:

– Не знаю, что ты устроила этому гусю, но он перебудил всю Усадьбу. Не нужно было…

Они вышли наконец из-за угла, и дворик открылся перед ними целиком.

Юноша развернулся, колыхнув складками шендита, и встретился взглядом с Контаром. Отец Найлы застыл как вкопанный, так что Феми врезалась в него от неожиданности и ухватилась за его локоть, чтобы не упасть.

– Дорогой, нельзя ли… – начала Феми, но тут и ее ни о чем не подозревающий взгляд наткнулся на загадочного пришельца, и она вслед за мужем осеклась на полуслове.

Ну допу-у-у-устим… Либо они гениальные актеры, либо они оба тоже понятия не имеют, что здесь творится. Ни один из вариантов ничего хорошего Найле не сулил.

– Еще смертные, – констатировал юноша и стукнул жезлом. Даже сквозь подошвы сандалий Найла почувствовала прокатившуюся по земле дрожь. – Великолепно.

Отцовскую реакцию Найла проследила целиком и полностью. От начала и до конца. Она видела, как все сильнее и сильнее округляются его глаза, зажигаясь отлично ей знакомым лихорадочным огнем, как трясутся губы и подбородок. Он воздел руки, будто обнимая что-то невидимое, и наконец…

Пал на колени, бормоча какой-то бред:

– О достопочтенный бог Геб, принц богов, бог земли и всего растущего на ней, Великий Гоготун…

Что он там несет? Великий Гоготун? Феми с Найлой молчали, остолбенев от происходящего и не зная, что сказать. Первым на этот позор откликнулся юноша.

– Встань, пожалуйста. – Он элегантно повел рукой, не сходя с места. – Я ценю твою преданность, но пресмыкаться уважаемому человеку негоже. Ты мой служитель?

Контар, пропустив мимо ушей предложение подняться, кивнул. А поскольку головой он при этом упирался в землю, наверняка перепачкал и лоб, и нос.

– Мое имя Контар Бек, о принц богов. Мой род поклоняется тебе и оберегает твое наследие больше шести тысяч лет. Один из моих предков был первым жрецом одного из твоих святилищ.

– Благодарю, Контар Бек. Человечество сильно изменилось за последние столетия, и я не знал доподлинно, в чьем ведении сейчас находятся мои ка.

– Ну хватит! – Найла встала между отцом и незнакомцем, глядя юноше в лицо. Пора было прекращать эту комедию. – Мне все равно, кто устроил этот розыгрыш, вы все или ты один. Он закончен. Так что, папа, давай вставай!

Контар ухватил ее за лодыжки своими холодными руками, загрубевшими от постоянной физической работы, и дернул на себя.

– Не дерзи, тюбан, поприветствуй наследника богов с подобающим ему уважением, – прошипел он, закручиваясь в немыслимую позу в попытке одновременно простереться ниц и отчитать дочь. Позже он наверняка будет жаловаться на спину и кому-то придется делать ему массаж. – Кланяйся!

– Ты с ума сошел? Не собираюсь я бухаться на колени перед…

– Ее зовут Тюбан? – перебил юноша, явно веселясь. – Забавно.

– Нет, ее зовут Найла! – к полнейшему изумлению падчерицы, вмешалась Феми.

На глазах оторопевшей Найлы мачеха подобрала подол своей пестрой юбки и опустилась рядом с отцом. Но по крайней мере лбом в землю утыкаться не стала, просто спокойно скрестила руки на коленях.

Нет-нет-нет! Пожалуйста! Только не Феми, неужели и она с ними заодно? Мачеха всегда была ее союзницей. Она единственная вставала на сторону Найлы, признавая ее правоту, когда остальные принимались творить дичь. А как же тот утренний разговор на кухне?

– Стало быть, Найла, – повторил юноша.

Она медленно подняла на него взгляд. Теперь луна освещала его спереди, позволяя наконец рассмотреть цвет глаз. У Найлы захватило дух. Зеленые! Как пальмовые листья. Как газон в университетском кампусе. Как кожа у исчезнувшей статуи. Они светились изумрудами на фоне бронзовой кожи и темных волос, да еще и сияли так, будто отражали падающий на них свет.

– То, что нужно, – договорил тем временем обладатель этих глаз.

Найлу охватил гнев. Он окутал ее плотным жарким вихрем, однако Найла обрадовалась ему как старому знакомому, с которым умела обращаться. К тому же он растопил комок в горле, мешавший говорить.

– Я не собираюсь больше ни минуты слушать этот бред. Не знаю, кто ты, как сюда проник и чего хочешь, но игры закончены. – Она решительно двинулась к нему, не обращая внимания на возгласы обезумевших родных. – У тебя десять секунд, чтобы убраться, или я звоню в полицию.

Юноша не шевельнулся. Не сдвинулся ни на миллиметр. Только улыбнулся краешками губ, глядя, как она тянется к его предплечью.

– Давай, время законч…

Едва пальцы Найлы коснулись теплой кожи, все действительно раз – и кончилось. Глаза ни с того ни с сего отказались смотреть, а ноги перестали держать. Больно или нет ударяться об землю, Найла так и не узнала, потому что через полсекунды потеряла сознание.

* * *

Очнулась она не у себя в комнате и не в больнице. Ну да, логично… Зачем везти ее в медицинское учреждение, если можно уложить на стол в папиной библиотеке? Про библиотеку она поняла еще до того, как открыла глаза, уловив запах старых пергаментов и чернил и почувствовав пробегающий по рукам холодок. Спина и таз успели задеревенеть на жестком, так что Найла попыталась перевернуться на бок. На пол тут же посыпалось всякое-разное со стола. Прелесть просто – даже не удосужились расчистить стол, прежде чем положить ее сюда.

Первое, что она увидела, открыв глаза, – розовый клюв почти у самого лица. Над клювом желтело бдительное недреманное око.

– Какой прием… – пробормотала Найла самой себе.

Никак не ожидая услышать ответ, да еще произнесенный звучным величественным голосом:

– Расул² все всякого сомнения питает к тебе особую благосклонность.

Найла резко села, попутно смахнув скоросшиватель и карандашницу. Повертев головой, она отыскала обладателя голоса – он вольготно расположился на бежевом диване, на котором Найла столько лет делала уроки. Одет он по-прежнему был в желтый шендит, только теперь дополненный футболкой с логотипом «Кока-колы», чтобы прикрыть голый торс, и категорически не вписывался в интерьер библиотеки с ее кобальтовыми стенами и десятками набитых под завязку стеллажей из вишневого дерева.

Вытянув длинные ноги, парень сидел босиком, благо весь пол библиотеки устилали многочисленные ковры. В любом другом каирском доме ковры показались бы неуместными, но не в этом – точнее, не в этом зале. Ради сохранности документов и определенных экземпляров коллекции отец установил систему охлаждения, поддерживающую в библиотеке постоянную температуру в пятнадцать градусов.

При виде этой непринужденной босоногой безмятежности перед глазами Найлы пронеслись сцены – одна кошмарнее другой.

– Где мои родные? – спросила она, осторожно осматриваясь.

Слева темнела основная дверь, ведущая в центральную часть дома. Кроме нее имелась еще одна, выходящая в отцовский кабинет и открываемая довольно редко, но та располагалась в противоположном конце помещения, до нее еще бежать и бежать мимо всех стеллажей. А их тут без счета.

– Контар Бек и его прекрасная супруга были очень почтительны и услужливы. Однако твое беспамятство их сильно обеспокоило, поэтому я заверил их, что сам обо всем позабочусь.

– Понятно… – Найла осторожно спустила ноги со стола и встала на пол. Вроде не затекли, значит, в нужный момент можно будет рвануть. – Это значит, что они живы, да?

Брови юноши едва заметно изогнулись.

– А разве должно быть иначе?

Найла показала большой палец и изобразила самую лучезарную улыбку, на какую только была способна. Хотелось надеяться, что с дивана он не разглядит, как у нее трясутся руки.

– Замечательно! Тогда, если не возражаешь, я с ними поговорю быстренько. И сразу вернусь.

Он не ответил, а Найла и не ждала – только махнула на прощанье (снова отчаянно надеясь, что жест вышел дружелюбным) и почти бегом припустила к двери, отгоняя от себя все лишние мысли, пока не взялась за дверную ручку. Тревога разливалась горечью по венам, билась в крови, подстегивая, страх дышал в затылок.

Ручка не двигалась. Она должна была опуститься легко и плавно, однако что-то ей мешало.

Найла изо всех сил старалась не превращаться в нелепую героиню ужастика категории Б, которой положено ломиться в запертую дверь и дергать явно заклинившую ручку, но…

– Папа! – завопила она, молотя по деревянной панели. – Феми! Ну хватит, пожалуйста! Я сделаю что хотите… только заканчивайте это все!

– О такой реакции они меня не предупреждали.

Найла его не слушала.

– Папа! Феми! – Она кричала и стучала, пока не охрипла и не отшибла большой палец ноги, который, как оказалось, не очень подходил на роль тарана.

Окончательно выбившись из сил, она привалилась плечом к стене – перепуганная, взвинченная… и обиженная.

– Мне бы хотелось, чтобы ты прекратила колотиться, – донесся до Найлы мягкий баритон. – Неприятно будет, если ты расшибешься в кровь.

– Мне без разницы, чего бы тебе хотелось, – ответила она, хоть и недостаточно твердо.

Если с отцом и Феми все в порядке и они действительно сейчас по ту сторону двери, просто почему-то предпочитают слушать, как она сажает себе горло… Это в тысячу раз хуже физической боли. В тысячу раз унизительнее.

Она уже не помнила, какого дьявола решила вернуться в Египет, отвергнув все потрясающие оплачиваемые стажировки, которые ей предлагали. А ведь ее с руками готовы были оторвать, обещали сразу назначить на ответственную должность с интересной работой по специальности. Просто мечта, что может быть лучше?

– Твой отец изложил мне обстоятельства, однако, полагаю, насчет твоей подготовленности он преувеличил, – проговорил незнакомец, поднимаясь с дивана, и Найла моментально напряглась. В смысле, напряглась сильнее прежнего. – Насколько я понимаю, хоть ты и жрица, тебя ошеломило происходящее на твоих глазах с моим ка. Так что…

– Никакая я тебе не жрица! – Найла почувствовала невесть откуда взявшуюся отвагу. Она по-прежнему без сил наваливалась на дверь, но в глазах ее полыхнула ярость. – Я отреклась от всего этого много лет назад. И прекрати изображать из себя бога, воплотившегося в статую, чтобы явиться в мир смертных.

– Но ведь так оно и есть.

Приближаться он вроде бы и не думал, и Найлу это более чем устраивало. Однако зеленые глаза смотрели не отрываясь и смущали ее своей проницательностью.

– Кому-нибудь другому свои сказки рассказывай, красавчик. Папе вот моему можешь. Он с восторгом послушает – и облобызает тебе ноги.

Юноша с шумом втянул воздух и кивнул. Весь такой понимающий, рассудительный, безобидный. И жезла вроде нигде не видно.

– В таком случае Контар Бек не должен был оставлять тебя здесь. Очевидно, что ты не принимаешь свое предназначение. Наследственное предназначение.

– Ради Аллаха! – Скрипнув зубами, Найла несколько раз стукнула лбом в дверь. – Этого просто не может быть. Это не со мной. Каких-то пару суток назад я сидела в чудесном торговом центре и попивала лимонад, общаясь с умными – нормальными! – людьми.

– Полагаю, сейчас самый подходящий момент кое-что тебе показать, – заявил он с некоторым сожалением.

Найла вытаращила глаза:

– Даже не думай раздеваться!

В ответ она услышала лишь усмешку, а потом сухой удар, как будто он топнул ногой. Нет уж, она на это не купится, еще не хватало клюнуть на такую детскую уловку и стоять потом как дура, когда на самом деле ничего сверхъестественного не происходит. Как в тот раз, когда отец поверил, будто в худосочном нищем попрошайке с базара воплотился кто-то из мелких богов. Везунчик получил бесплатный кров, еду и душ, а потом, когда отцовское гостеприимство стало ему поперек горла, убрался восвояси, прихватив с собой телевизор, компьютер и батарею бутылок с вином.

Секунды утекали. Найла упрямо стояла, отвернувшись к двери, вспоминая другие такие же маразматические случаи. От этого занятия ее оторвал гулкий, раскатистый, грохочущий, шуршащий и тем не менее четкий голос:

– Посмотри на меня, Найла Бек!

Найла сжала кулаки и зажмурилась. Нет, нет и нет! Его фокусы с ней не пройдут!

– Посмотри на меня, и сама во всем убедишься.

Собственно, что она теряет, если сдастся и посмотрит? Ну, увидит очередного чокнутого, возомнившего о себе невесть что и считающего себя богом. Найле до сих пор не верилось, что мачеха – ее улыбчивая и понимающая Феми – согласилась бы запереть ее здесь наедине с психом.

Хотя о чем говорить – Феми сама замужем за таким же психом.

Шумно выдохнув, Найла повернулась:

– Ну давай, яви мне свет истины, Великий Гоготун, принц богов…

И он явил. Еще как явил.

3
Темные дела

Наблюдая за метаниями смертной жрицы, Геб напомнил себе: люди не виноваты, что ему нужно как можно скорее разобраться с совершённым вероломством.

Он тоже испытывал не самые приятные чувства, и ему тоже было довольно неловко. Хотя неловкость эту он, разумеется, старательно скрывал. А как иначе? Он здесь по вполне определенной – и не особенно лестной – причине. Во искупление, чтобы исправить свои же собственные ошибки.

Нет у него ни капли времени приспосабливаться ко всем этим нововведениям, которые он вокруг себя наблюдает. Хотя теперь стало чуть понятнее, на что жаловались другие боги последние тысячелетия. Совершенно очевидно, что мир смертных разительно изменился с тех пор, как он наведывался на эту землю – его землю! – последний раз.

Он – творец всего сущего, стало быть, все, чего касается нога человека, – это плоды его, Геба, трудов, сотворенные им и благодаря ему. До недавнего времени (по его собственным меркам, конечно) он присутствовал в жизни людей постоянно. Ему поклонялись, к нему обращались со всевозможными мольбами, его то и дело призывали – и он этому не препятствовал. Какие-то мольбы, разумеется, были важнее других, и он на них охотно откликался.

Потом он удалился в Дуат, откуда уже невозможно было наблюдать за происходящим на земле смертных. Цветущие цивилизации менялись, все дальше и дальше отходя от поклонения богам. Династии фараонов пресеклись, тысячи тайн и сокровищ лежали погребенными под песками пустыни, а города, выросшие на этих песках после, были Гебу незнакомы.

Все это время он занимался одним очень немаловажным делом – охранял врата Дуата.

И это единственное свое дело он с треском провалил.

При одном воспоминании о сухой усмешке, с которой Сет – бог пустыни и войны – слушал его рассказ о случившемся, у Геба начинали чесаться кулаки. У него, Геба, всегда чуждого насилию.

– Никогда не понимал, почему на это место так долго не находилось охотников, – потешался Сет. С головы до пят облаченный в свое обожаемое золото, он вальяжно развалился на крытом дорогими тканями диване. Высокие узкие окна за его спиной распахивались наружу – на балкон, с которого, впрочем, никакого вида не открывалось. Зал совета эннеады³ располагался нигде – ни там, ни тут, ни на земле, ни на небесах, – это мнимое пространство заимствовали у мыслимого мироздания лишь для того, чтобы девятерым богам-творцам было где собираться. – Казалось бы, работенка не бей лежачего, сиди себе присматривай за вратами, пропускающими только души. Но ты даже такое плевое дело запорол?

Издевки одна за другой уносились эхом под высокие своды зала. Остальным явившимся на совет богам было не до смеха – только Сета вечно забавляло то, от чего у остальных волосы вставали дыбом, – но лица их говорили, что по существу они его мнение разделяют.

– Мы собрались здесь не для того, чтобы обсуждать Геба, – наконец прервал Сета мягкий, но властный голос Исиды, богини мудрости. Она стояла под руку со своим мужем Осирисом, хотя опора ей на самом деле не требовалась. Божественная чета в одинаковых белых одеяниях выглядела величественно, однако в огромных фиалковых глазах богини читалось замешательство. – А для того, чтобы выяснить замыслы Сехмет. И придумать, как помочь Ра.

– Цепи, которыми он скован, для нас неприкосновенны, – объяснил Геб. Даже теперь, спустя несколько часов, он отчетливо помнил то жуткое ощущение, овладевшее им, когда он попытался освободить Ра. – Не знаю, из чего они сделаны. Во всяком случае, не давая Ра освободиться самостоятельно, они лишают силы и того, кто к нему приближается.

– Чем больше я об этом думаю, тем труднее мне поверить в случившееся, – с выражением глубокой озабоченности проговорила Нут, богиня небес, сестра-близнец Геба. – Сехмет обожает Ра. Она не отходила от него все последние тысячелетия, служила ему верой и правдой…

Ее прервал глухой удар. Это Сет опустил ноги с дивана и теперь смотрел на Нут, саркастически кривя губы.

– Во имя всех пустынь! Ты о той, которая едва не уничтожила все египетское царство, потому что ее, видите ли, пьянит людская кровь? – Смерив взглядом Нут, он обратился к остальным: – У вас не закралось тогда подозрение, что ее немного… переклинило?

– Ра доверял ей, – ответила Исида.

– А ты расчесывала ей волосы на ночь и целовала в лобик перед сном. – Сет закатил глаза. – Ведь не в первый раз мы это наблюдаем. Сехмет встает на путь истинный, Ра наделяет ее величайшим могуществом, оно ее ослепляет, помрачая разум, Сехмет идет вразнос, кто-то разгребает то, что она наворотила, Ра ее прощает, и все опять по кругу. Вы действительно дальше своего носа не видите? Или вам просто нравятся такие заварушки? Хочется добавить остренького в свое пресное постылое бессмертие?

Начались долгие скучные обсуждения. Геб в основном молчал, погруженный в свои мысли, и чужие реплики цеплял лишь краем уха. Да, Сехмет действительно время от времени переклинивает. Клонит то в одну сторону, то в другую. Так она устроена. Именно поэтому люди почитают ее то как целительницу, то как воительницу. Никто не знает наверняка, какая из этих двух ее сторон подлинная.

– Ладно, можете меня не слушать. В конце концов, кто я такой, всего-навсего Сет, который всем вам поперек горла, – проворчал инициатор этого разговора. – Но я точно знаю: вы сильно потом раскаетесь, если сейчас не примете мои слова всерьез.

Все ошеломленно замолчали. Чтобы такой бог, как Сет, всегда творивший хаос и успевший досадить каждому из присутствующих, вдруг оказался единственным голосом разума? Такое возможно?

Геб, сглотнув, выступил вперед. В него тут же впились восемь пар глаз.

– Сехмет сейчас не в Дуате, это мы уже выяснили. И тогда, как мы все прекрасно понимаем, остается только один вариант: она на земле смертных.

– Спряталась как крыса. Крыса она и есть, – процедил сквозь зубы Осирис, и его седая борода пошла волнами.

Сет фыркнул. И хотя он не сказал при этом ни слова, мысли его Геб прочитал как по писаному.

Как ни странно, они совпадали с его собственными.

– Мы все знаем Сехмет. Она может быть кем угодно, только не трусихой. Если она снизошла к смертным, значит, ей это зачем-то нужно.

Все заговорили разом, и по залу покатился неразборчивый ропот. Видя, как боги переглядываются украдкой, Геб понимал: они единодушны, только никто не берет на себя смелость выразить общее мнение вслух.

Камень, лежавший у него на сердце с тех пор, как он увидел содеянное Сехмет, стал еще тяжелее.

И тогда, подавив вздох, Геб произнес то, что все ожидали услышать:

– Я отправлюсь туда. – На тысячную долю секунды он зажмурился: если Сету хватит наглости рассмеяться, он все-таки не удержится и врежет зубоскалу, несмотря на все свое миролюбие. – И отыщу Сехмет.

Все так же наперебой принялись сыпать советами и предостережениями. Помощь не предложил никто. Она, собственно, и не нужна была. Все же ясно: если бы Геб находился на своем посту, когда Ра проводил обряд, ничего бы не случилось. Или случилось? Как знать… Сехмет хитрая и предусмотрительная. Без абсолютной уверенности в успехе она бы на такое не пошла.

Кстати, об успехе…

Геб перевел взгляд на затихшую жрицу. Свою спутницу в будущих поисках, если все пойдет как надо. Отец девушки, этот статный молодой мужчина, заверил его, что дочь досконально знает традиции, законы и обычаи, хоть и не приемлет их для себя лично. Жрец был услужлив, возможно даже чересчур, учитывая, что собственную дочь он уложил на жесткий стол, а Геба едва ли не силой усадил на мягкий диван. Угощение он тоже предлагал, но Геб попросил только что-нибудь из одежды, потому что холодина в этом помещении стояла страшная. После дуатского жара ему было здесь, мягко говоря, неуютно.

Контар Бек и его прекрасная супруга удалились, оставив Геба ждать, пока девушка придет в себя. Он не собирался причинять ей ни малейшего вреда, просто не знал, что людям лучше не касаться его в первые минуты после сошествия.

Он предложил смертным подождать вместе с ним – как-то позаботиться о лежащей без сознания. Но Контар Бек только отмахнулся – не особенно, впрочем, обнадеживающе:

– Не беспокойся, мой господин, она знает, что от нее требуется.

Он должен был с самого начала заподозрить, что легко не будет, – еще когда их оставили одних и до него донесся щелчок замка. Зачем запирать дверь, если никаких трудностей не предвидится?

Будь его воля, он выбрал бы в спутники Контара Бека. Тот тоже жрец и, судя по всему, полон желания содействовать. Однако неожиданное стечение обстоятельств не оставило Гебу выбора.

В этой девушке что-то угадал расул, разгуливающий в обличье гуся и излучающий невероятно мощную хека⁴. Расул бегает за ней по пятам, души в ней не чает и всем своим видом демонстрирует, что именно она подойдет Гебу.

А Геб еще не выжил из ума, чтобы пренебрегать указаниями божественного вестника.

Однако все попытки договориться только выводили девушку из себя. Тогда Геб принял самое логичное решение – прибегнуть к наглядной демонстрации. Смертные способны отрицать что угодно, только не увиденное собственными глазами.

Поэтому он сосредоточился на несколько секунд и позволил дремлющей силе земли под его стопами взметнуться ввысь, прокатываясь по его ногам, торсу и голове. Сам он при этом ощущал легкую щекотку – вполне приятную, что уж отрицать. Есть вещи, которые можно испытать только на земле смертных. На его земле.

Убедившись (без всякой необходимости окидывать себя взглядом), что он принял нужное обличье и готов предстать перед девушкой тем, в кого она отказывается верить, Геб мягко побудил ее развернуться. К его удивлению, она повиновалась не сразу – могучая у нее, однако, воля.

В конце концов она все-таки подчинилась. Геб приготовился к любой реакции – в первую очередь к новому обмороку. Чем тверже лоб, тем больнее бьется при столкновении с действительностью, а у этой упертой он явно тверже кремня.

– Ну давай, яви мне свет истины, Великий Гоготун, принц богов…

Сначала она лишилась дара речи. Это понятно, реакция естественная и преодолимая. Она окаменела, уставившись на него, а точнее на его лицо. Рассудив, что и это нормально, Геб гордо вытянулся насколько мог, в полный рост, который в божественном облике превышал два метра. Очень удачно, что в этом помещении такие высокие потолки – и что оперение у него на голове такое красивое. Пальцев уже не хватит пересчитать, сколько раз художники и скульпторы увековечивали его длинный клюв или безупречный зеленый оттенок кожи. Благодаря ему гуси стали считаться священными – эти прекрасные птицы всецело заслужили такое внимание и почет.

Молчание девушки, между тем, затягивалось дольше нормального в представлении Геба, и он нахмурился. В обморок не падает, криков тоже не издает. Она там дышит вообще?

Обеспокоившись, Геб шагнул к ней:

– Ты не…

И тут наконец она отреагировала.

– Я не знаю твоего имени! – воскликнула девица, выставив перед ним ладонь.

У Геба перехватило дыхание – и от ее слов, и от пустоты, мгновенно возникшей в груди. Как будто кто-то выкачивал оттуда воздух, стягивая кожу и мышцы. Настал его черед окаменеть и задохнуться. Он почувствовал, как хека стремительно покидает его, утекая обратно в землю.

Геб потрясенно смотрел на девушку:

– Еще как знаешь! Произнеси!

Глаза у нее были круглые, как блюдца. Что это у нее написано на лице – изумление? Может, она сама не понимает, что сейчас творит и к чему это может привести? Или, наоборот, втайне надеется на провал, отчаянно желая, чтобы он оказался не тем, кого она видит?

Но уже через миг она решительно сжала губы. Изумления как не бывало.

– У тебя нет имени, – заявила она безапелляционно. – Ты никто.

Последние капли магии покинули тело, и Геб повалился на колени. С ужасом осознавая, что это больно. Отдача от удара пронзила всю бедренную кость, заставив Геба застонать против воли.

Проморгавшись, он оценил обстановку заново. Контар Бек был прав в одном: девушка действительно знает обычаи и обратилась к единственному, позволяющему жрице поставить своего бога на колени. Отказать кому-то в праве называться собой – худший грех и преступление, поскольку так человека превращают в пустое место, в безымянного, в абсолютного изгоя. А для богов это еще страшнее, ведь именуют они себя сами и носят столько титулов, что порой их все и не упомнишь…

– У меня есть имя и ты его произнесешь! – Он пригвоздил ее взглядом к двери, от которой она, впрочем, и так не отлипала. – Мне нужна твоя помощь, и ты не можешь оставить без внимания мою просьбу. Если ты не внемлешь, твоих близких постигнет страшная участь.

– Ты нас проклинаешь? – Голос ее едва заметно дрогнул.

– Ни в коем случае. Вы же мои служители. – Это действительно так. Что проку богам причинять вред своим истым приверженцам? Служители – самые главные посредники между богом и его храмами и подношениями, основные проводники хека. – Я вас предостерегаю. Творятся… – Он медленно, с усилием, ощущая какую-то странную тяжесть в голове, открыл и закрыл глаза. – …темные дела.

Она ответила не сразу, будто колеблясь:

– Я не намерена вовлекаться в дела богов. Не хочу.

– Но ты уже вовлекаешься. – Геб неожиданно для себя самого повалился вперед. Пришлось срочно подставлять руки, чтобы не впечататься носом в пол. Проклятье! Она же так действительно его прикончит… – Ты…

– Не вздумай еще раз назвать меня своей жрицей!

Дальше Геб уже почти ничего не ощущал – время и пространство пошли волнами и заструились. До него доносились лишь какой-то приглушенный шум и смешавшиеся друг с другом голоса где-то рядом. Он уловил недоверие, потом гнев. Обильно приправленный страхом.

Мужской голос упрашивал:

– Ну давай же, тюбан! Это принц богов!

Ему вторил женский, мягкий, дрожащий:

– Пожалуйста, милая, прошу тебя…

Пока наконец не раздалось:

– Ох, пропадите вы пропадом, делайте что хотите!

Уже вертясь в вихре, уносящем его во тьму и выворачивающем все внутренности наизнанку, Геб почувствовал, что над ним кто-то склоняется. Обдавая его ароматом жасмина и теплом, этот кто-то шептал ему на ухо:

– Ты – бог Геб, творец всего сущего, принц богов. А, да, и еще Великий Гоготун.

Ему пришлось собрать последние силы, чтобы недовольно фыркнуть, возмущаясь насмешливому тону, с которым это произносилось, зато самообладания хватило осознать, что все возвращается на свои места: пустота в груди стала заполняться, тяга, выворачивающая внутренности, ослабла. Но, увы, удержаться на краю бездны он уже не мог.

* * *

– Ты чуть не отправила бога в небытие! – закричал на нее отец, как только они вышли из зала.

Найла вдохнула так глубоко, что легкие едва не лопнули от переизбытка кислорода. Выдыхала она медленно, считая гусей, пока не уверилась, что отцеубийство отменяется.

По крайней мере на ближайшую минуту.

– Ты действительно думаешь, что вправе упрекать меня в чем-то? – напустилась Найла на отца, резко развернувшись посреди коридора.

Контар, видимо, такого не ожидал, поскольку застыл как вкопанный и заморгал. «Неужели раскаивается?» – размечталась Найла. Осознал, как сильно ее подставил и обидел? Но отец вздернул подбородок хорошо знакомым движением, и Найла поняла, что просить прощения он даже не думает. Ну да, ведь Контар Бек в очередной раз поступил как ему положено, а она просто глупая девчонка и ничего пока не понимает. Всегда одно и то же – она видела это уже тысячи раз в детстве и юности.

– Ты повела себя безрассудно, – произнес он с расстановкой. – Воспользовалась даром, которым боги наделили нас, священнослужителей, много веков назад и который можно применять лишь в случае…

Найла изогнула бровь.

– Когда твои родные бросают тебя без сознания и запирают в одной комнате с каким-то психом с гусиной головой, да?

– Он же наш небе!⁵ – воскликнул Контар, как будто это все объясняло. Ну прекрасно! Если отец переходит на древнеегипетский, дела плохи. – Он не может причинить тебе никакого вреда. Хотя теперь я уже не был бы так уверен, потому что наверняка он безмерно оскорблен и сильно гневается.

Ощущая, как закипает на душе одно очень знакомое чувство, Найла отвела глаза.

– Какого-то мутного типа тебе страшнее обидеть, чем родную дочь? – Она рассмеялась горьким смехом, не в силах поверить собственным словам, и покачала головой. – Хотя чему удивляться? Я ведь разговариваю с тем самым человеком, который велел мне протиснуться ради своей бесценной находки в тридцатисантиметровую щель.

– Тюбан… – цокнул Контар.

– Даже не пытайся. – Найла развернулась к нему спиной и направилась к лестницам. – Я уже давно не та девчонка, которая послушно лезла в любую дыру по одному твоему слову.

Она заперлась у себя в комнате, намереваясь там и просидеть остаток ночи. Оставалось, по правде говоря, всего ничего. Через пару часов начнет светать. А значит, в библиотеке в обществе этого… этого трижды проклятого бога… она провалялась тоже несколько часов. Ее по-прежнему мучил вопрос, от которого никак не получалось отделаться: чем все это время занимались отец и Феми? Отправились вздремнуть? Гоняли чаи? Пялились в телевизор?

Из четырех чемоданов, стоящих у шкафа, Найла пока успела открыть только один. Не определившись после приезда с дальнейшими планами, она решила, что глупо было бы сразу распаковываться полностью: вдруг через пару недель все-таки придется уезжать. Пару недель! Неисправимая оптимистка.

Собственно, ничто не мешает подхватить чемоданы сию же секунду, вызвать такси и убраться отсюда. У нее есть деньги, отложенные со стипендий и нескольких подработок во время учебы. Есть куда вернуться, есть друзья, которые охотно примут ее с распростертыми объятиями и позволят пожить, пока она будет думать, куда двигаться дальше.

Вместо всего этого она продолжала сидеть на кровати, вцепившись в покрывало и подтянув колени к груди. Совсем-совсем маленькой она принимала за чистую монету все, что ей рассказывал отец. Боги существуют на самом деле. Боги живут далеко, но иногда при помощи ка, которые хранят для них определенные избранные семейства, нисходят на землю, чтобы побродить бок о бок со смертными, заодно то щедро одаривая их, то насылая разные беды и напасти. А им, Бекам, посчастливилось служить одному из сильнейших богов – Гебу, творцу всего сущего. Ему достаточно просто чихнуть, и землю осыплет драгоценными камнями.

Однако чем старше становилась Найла, тем больше наивное невежество и слепая вера отступали перед доводами рассудка, постепенно ведя ее к осознанию, насколько тонка грань между красивой сказкой и бредовой действительностью. И отец, увы, эту грань давным-давно перешел.

Вот только…

«Я вас предостерегаю. Творятся… темные дела».

Кажется, он все-таки сюда не ради развлечения явился. Он сказал, что ему нужна ее помощь, – и, если это правда, никакой самолет ее не спасет, хоть весь свет облети. Если все, о чем ей с детства вещал папа, не сказки (а какие уж тут сказки, если она собственными глазами видела одну из них наяву – во всей красе, с клювом и перьями), значит, последние четыре года пропали зря. Уехать, попробовать на вкус другую жизнь, познакомиться с людьми, понятия не имеющими ни о фараонах, ни о пирамидах… И все напрасно.

Найла рухнула навзничь на кровать.

Она закрыла глаза, борясь с неодолимым желанием разрыдаться. Сосредоточилась на дыхании, на попытке сдержать спазмы в горле, не давая отчаянию разодрать себя в клочья. На то ей дан практический ум.

Не может все быть настолько плохо. Настолько ужасно. Просто накатило запоздалое осознание недавно пережитого – всей этой бури событий, налетевшей так быстро и с такой силой, что у нее просто не было времени опомниться. Но, блин, она разумный взрослый человек и диплом с отличием получила не за красивые глаза…

– Милая, ты как там?

Феми. Найла настолько ушла в себя, что даже не услышала, как открылась дверь. Она распахнула глаза, но сама с места не двинулась.

– Боюсь представить, как ты себя сейчас чувствуешь, – продолжала мачеха. Неуверенно, робко, виновато. – Если позволишь, я попробую объяснить…

– Даже слушать не стану! – перебила Найла.

– Но…

– Я не сомневаюсь, что у тебя имеется неоспоримое, на твой взгляд, оправдание. – Найла приподнялась на локтях и посмотрела мачехе в глаза. И нет, их влажный блеск ее не проймет. Мачеху ведь не проняло, когда она кричала и звала на помощь. До сих пор горло саднит и жжет после тех воплей. – Ты такая же, как отец, у вас на все есть причина, и она всегда перевешивает.

Феми удрученно покачала головой.

– Ну что ты, нет, это не так… Есть вещи…

– Это уже неважно, – продолжала Найла. – Отец был прав. Все его наставления, весь его фанатизм… Он не бредил. Поэтому неважно, что я обо всем этом думаю: что бы я ни сделала, мне все равно уже не отвертеться.

Несколько напряженных секунд они смотрели друг другу в глаза – Феми отвела взгляд первой. Найле показалось, что сейчас она еще раз попробует объясниться, но нет.

– Мне очень жаль. Я знаю, что у тебя были другие планы, и я всегда старалась приблизить твою жизнь к нормальной, но… – Она перебрала пальцами, как будто подыскивая слова на ощупь. – Как знать, милая, может, в итоге оно все и к лучшему. Мы ведь даже не выяснили, чего хочет от нас принц богов.

«Мне нужна твоя помощь, и ты не можешь оставить без внимания мою просьбу. Если ты не внемлешь, твоих близких постигнет страшная участь».

Найла обессиленно закрыла глаза.

– Да… Как знать…

4
Демон-обезглавливатель

Геб медленно разлепил тяжелые веки, досадуя сам на себя. Он-то думал, что теперь долго еще глаз не сомкнет, а сам едва не заснул вечным сном, только ступив на землю смертных. Отдых богам, конечно, тоже необходим, но если вспомнить, что все нынешние беды начались как раз с того, что кому-то вздумалось вздремнуть не вовремя…

Но он ведь не по собственной воле. Тем более в этот раз, после дерзкой выходки Найлы Бек.

Это же какую наглость надо иметь – заявить, что у него нет имени…

При одной мысли все волоски у него на теле встали дыбом. Все его существо протестовало против самого предположения, что такое возможно. Чтобы он – и вдруг никто! Сейчас Геб был как никогда благодарен, что другие боги не вездесущи. Их-то уж точно ни разу не порочил собственный служитель. По крайней мере, Геб о таком не слышал.

До него донеслось что-то похожее на курлыканье, и Геб опустил взгляд. На постели, прямо у него под боком, примостился расул, сунув голову под крыло. Поглаживая перья, Геб заодно оглядел помещение, в котором оказался на этот раз. Просторное и величественное, как и сама кровать, где он спал, обставленное темной вычурной мебелью. Видимо, Контар Бек уступил ему одну из лучших спален в доме. Закономерно. То немногое, что он успел увидеть в доме Беков до столкновения с девицей, ему понравилось. На всем лежал несомненный отпечаток Египта.

Решив восполнить потерянное время, он поднялся с кровати, убеждаясь, что сон (даром что в него пришлось погрузиться против воли) оказал целебное воздействие. Геб чувствовал себя сильным и полным жизни. Дверь он отворил рывком – и замер от неожиданности: по коридору к нему шла та самая девица. Найла Бек. Она тоже остановилась, едва его увидев. В руках она держала поднос с напитками и фруктами.

Геб расплылся в широченной улыбке. Решила в знак раскаяния принести ему угощение? Великолепно. Он бы ее в любом случае простил, но подношение лишним не будет.

– Доброе утро, прекрасная!

Она пробормотала что-то невнятное и вздохнула. Гебу стало смешно. Он закрыл дверь за спиной и окинул девушку взглядом. Свет, падавший из окна слева, оттенял ее профиль, подчеркивал кремовую гладкость смуглой кожи и синеватые переливы в густых прядях темных волос. Черты лица у нее были несомненно египетские – прежде всего прямой нос и полные губы. В самом деле очень симпатичная смертная.

– Эти яства для меня?

– А я так надеялась, что ты испаришься во сне. – Преодолев разделяющее их расстояние, она сунула ему поднос, и Геб поспешил подхватить его, чтобы не расплескалось налитое. – Держи. Это мой отец готовил, не я. Испереживался весь, пытаясь угадать, какая пища нравится вам, богам.

Геб осмотрел поднос, но не увидел ни лепешек, ни телятины. И оранжевая жидкость в кувшине мало походила на полбяное пиво.

– Мы, боги, по утрам почти ничего не едим. Приберегаем главное пиршество на вечер, – проинформировал Геб, возвращая ей поднос. – А сейчас, если это не обременительно, я бы хотел совершить омовение.

Найла Бек без единого слова привела его в помещение, намного уступавшее размерами двум предыдущим. Расул просеменил за ними, шлепая лапами по полу. Здесь вся меблировка была белая, из какого-то блестящего и холодного материала. Геб пощупал ближайший предмет, изумляясь его твердости и чистоте.

Девушка за его спиной кашлянула:

– Это, ну… биде. Чтобы омываться.

Геб повернулся к ней озадаченно:

– Целиком? У меня даже нога сюда не поместится.

– Да нет же, только интимные места.

Геб смотрел на нее с прежним недоумением, не понимая, о чем она, и Найла Бек фыркнула:

– Да брось, они даже у богов есть.

– В моем теле нет ничего интимного и тайного, и к тому же я не понимаю, почему омывать нужно только там. – Он еще раз взглянул на биде и склонил голову набок. – Странная у него форма. Мне не нравится.

Всем видом изображая, что Геб испытывает ее терпение, девушка указала куда-то в угол, где прозрачными, как будто бы стеклянными панелями был отгорожен небольшой квадратик. Продемонстрировав, как открывать и закрывать дверцы, она объяснила, что самому нужно встать в центре этой выгородки, а потом затвориться, чтобы не залить водой всю комнату.

Геб принялся рассматривать серебристое устройство, из которого, как его заверили, должна поступать вода, и поэтому лишь краем глаза уловил, что девушка двинулась к двери.

– Ты куда это собралась, Найла Бек?

– Я вроде бы все что надо объяснила. Или ты хочешь, чтобы я осталась посмотреть?

– Нет конечно! Но полить мне на голову ты можешь и с закрытыми глазами? – Видя, как жрица застыла с раскрытым ртом, Геб подумал, что она, без сомнения, осознала очевидное: боги не моются сами. Омовение – это обряд, в котором участвуют не меньше пятнадцати персон. Приятных, любезных, благоухающих миррой и корицей. Он еще раз окинул взглядом крохотную кабинку, где ему предстояло преклонить колени. – Вдвоем мы, конечно, с трудом сюда втиснемся, так что я постараюсь тебя не забрызгать, если ты этого боишься.

Молчание Найлы Бек затягивалось, и, когда миновала очередная безмолвная секунда, Гебу пришлось обернуться. На этот раз он не увидел в выражении ее лица ни ярости, ни нетерпения, ни прочих бурных эмоций, которых за краткое время знакомства там уже отразилось предостаточно. Нет, сейчас в ее темных глазах светилось что-то другое.

Что-то очень похожее на отчаяние. С примесью… горечи?

От этого выражения у Геба как-то странно засосало под ложечкой.

– Если не хочешь, можешь не помогать мне с омовением, – произнес он участливо. У него не было ни малейшего желания спорить с ней больше необходимого: она должна стать ему союзницей в странствиях по земле смертных, даже если начало вышло неудачным. – Я понимаю, что по твоим обычаям…

Геб осекся и с шумом втянул в себя воздух, увидев подступающие к ее прекрасным глазам слезы.

– Я приноровлюсь, – заверил он поспешно. – Обещаю. Только не надо плакать.

Найла тем не менее шмыгнула носом и уставилась в пол.

– Ты ведь все равно намерен разрушить мою жизнь, так? – Она вскинула голову, и Геб поразился: горечь сменилась покорностью. – Поэтому тебе совершенно без разницы, чего я там хочу.

– Таких намерений у меня и в помине нет, Найла Бек. – Геб отпустил серебристое устройство и шагнул к ней. – Я не какой-нибудь самовластный себялюбец.

– А ведь это два ключевых качества для всякого бога, – поддела Найла.

– Не для меня, – покачал головой Геб и, увидев ее плотно сжатые губы, эту серьезную обреченность, принял решение. Мгновенное. И, возможно, потом он об этом решении пожалеет. – Я не собираюсь ни к чему тебя принуждать, так что ты вольна отказаться.

– Что? – Она запрокинула голову, словно желая вглядеться в него пристальнее, хотя ей не обязательно было утруждаться, она ненамного уступает ему в росте: ее нос где-то на уровне его подбородка. Такую высокую смертную он, кажется, еще никогда не видел. – То есть, если я сейчас возьму и скажу нет… от меня наконец все отлипнут? И ты тоже?

Могла бы не радоваться так откровенно. И не отзываться о нем как о назойливой мухе или пиявке. Однако видеть, как озаряется надеждой ее лицо, было так приятно, что Геб невольно улыбнулся:

– Именно.

Пожевав губу, словно сомневаясь в его словах, она все-таки обозначила некое подобие улыбки. Первой улыбки, адресованной ему за все это время.

– Твой статус в моих глазах только что поменялся с «тот, кто намерен испортить мне жизнь» на «он, кажется, не такой уж и негодяй».

– Ну спасибо. Ты очень умная смертная.

– Еще бы. – Она как-то странно дернула ногами, будто встряхнула, переступив на месте. – Извини за вчерашнее. Я тогда очень испугалась.

Геб махнул рукой, в очередной раз демонстрируя великодушие. Найле Бек повезло, что в ее жизнь вмешался именно он: другие боги – Сет или Атон, например, – заставили бы ее выполнить свой долг, не интересуясь ее мнением на этот счет. И покарали бы за непочтительность.

– Вполне объяснимо. И, как я уже сказал, ты действовала с умом.

– Спасибо. – Она усмехнулась, и Геб удивленно приподнял брови. – Пойду скажу папе, чтобы пришел помочь тебе с душем.

– В этом нет нужды. – Геб заложил руки за спину и с видом превосходства посмотрел на стеклянную выгородку. – Разберусь как-нибудь. Можешь удалиться.

И Найла удалилась, изобразив даже легкий полупоклон на прощание (разумеется, полный сарказма). Не прошло и пяти секунд, как оставшийся в одиночестве Геб обозвал себя идиотом.

– Вот тебе за твою доброту, – пробурчал он и перевел взгляд на расула, который уже успел забраться в биде и свернуться там, сунув голову под крыло, казалось, ничуть не обиженный и не обеспокоенный тем, что Геб отослал его подопечную. – Может, ты мне поможешь с омовением?

* * *

Сообщив отцу последние новости, Найла нисколько не удивилась, когда тот мгновенно бросил все свои дела и опрометью кинулся по коридору. Ну да, ему же надо убедиться самому. В сердце трепыхнулась обида, однако радость и облегчение перевесили, и Найлу почти не задело, что отец не верит ей на слово.

Геб все подтвердит, и больше ее никто донимать не будет. Ей выше крыши хватило утренних нравоучений, когда отец отправлял ее отнести божеству завтрак и «сгладить острые углы».

Найла плюхнулась в отцовское кресло, продолжая размышлять о Гебе. Сейчас, в обычном человеческом виде, его почти невозможно вообразить тем мифологическим персонажем, который предстал перед ней в библиотеке накануне ночью. Вот только глаза… Глаза у него совершенно точно божественные: у обычного человека таких бесподобных ярко-зеленых изумрудов просто не может быть. Когда он улыбается, то выглядит таким умудренным – сразу становится ясно, что он намного старше, чем кажется. И много повидал на своем веку.

Впрочем, теперь ни его внешность, ни впечатление, которое он производит на людей, ее не касаются.

Найла с улыбкой посмотрела на письменный стол. Там, как всегда, творилось какое-то безумие. В отличие от библиотеки, где Феми удалось хотя бы слегка навести порядок, в кабинете отец властвовал безраздельно. Кругом царило дерево – от полированного паркетного пола до стен, сплошь закрытых стеллажами и полками, и высокого потолка с перекрещенными деревянными балками. Света сюда проникало гораздо меньше, чем в другие комнаты дома, хотя в этой своей берлоге отец проводил за чтением целые часы, а то и дни. Он считал, что древние пергаменты лучше всего изучать при свечах или при старинной лампе. Вроде той стеклянно-металлической громадины в углу стола, отделанной изумрудами и работающей аж на газе.

Помимо кресла перед письменным столом в кабинете имелось множество других мест для сидения, между которыми отец перемещался во время работы: еще кресла, диван, кушетка под единственным окном, закрытым плотными красными шторами, и даже какое-то подобие пуфика в углу.

Найла немножко подкрутила фитиль у газовой лампы, чтобы добавить света, и занялась пергаментом, который изучал отец. Иероглифов она знала огромное количество: хотя в ее специализацию это не входило, Найла осваивала основы по собственной инициативе с двенадцати лет, после того как в очередной труднодоступной усыпальнице фараона чуть не лишилась руки, неправильно прочитав символ над саркофагом. Вот тогда-то она и решила: «Пора тебе, Найла, учиться, а то и до совершеннолетия не доживешь». Запросто. Особенно с таким отцом, как у нее, который не только подогревал ее дух авантюризма, но и загонял ее в смертельно опасные ситуации столько раз, что все и не вспомнить.

Скрипнула, открываясь, дверь.

– Ну что, убедился? – Губы Найлы сами изогнулись в улыбке при одной мысли о том, как, должно быть, кипятится сейчас Контар. Его дочь, потомственная жрица, уломала бога Геба лично освободить ее от исполнения обязанностей.

Однако ответом ей было молчание, и Найла обернулась.

– Ой, Адофи! Отца ищешь?

Он, нахмурившись, качнул головой так, что двойной подбородок затрясся. Адофо стоял на пороге, и вид у него был очень сердитый – как, впрочем, и всегда. Большего брюзги Найла за всю свою жизнь не видела, и именно из-за него многие наемные рабочие отказывались продлевать контракт с Усадьбой.

Найла вновь занялась пергаментом.

– Феми должна быть в оранжерее, – добавила она, не поднимая головы. Если Адофо ищет не отца, значит, мачеху – кого же еще. С ней, по крайней мере, он немного смягчается.

Однако тяжелые шаги Адофо почему-то приближались вместо того, чтобы удаляться, и Найла обернулась вновь:

– Что ты хоте…

У нее перехватило дыхание. Прямо позади нее стоял кто-то ниже Адофо ростом, но при этом шире, с длинными острыми клыками и маленькими черными глазками. Его можно было бы принять за уродливую собаку, если бы не руки с пятью длинными искривленными пальцами. Больше всего это существо походило на шакала, но… Но что-то с ним явно было очень и очень не так.

Помимо того что в отцовском кабинете вообще не предполагалось никаких шакалов.

Зверь зарычал, щелкая зубами, и Найла попятилась, но тут же наткнулась на стол. Она шарила по нему вслепую, шлепая ладонью по пергаменту, пока наконец пальцы не сомкнулись на первом же попавшемся твердом предмете.

Когда странное существо поднялось на задние лапы, Найла закрыла глаза и ударила. Удар явно попал в цель – до нее донеслись глухое ворчание и звук бьющегося стекла. Взглянув мельком и осознав, что она только что уничтожила столетнюю газовую лампу, Найла кинулась к боковой двери, выходившей в коридорчик, который вел в библиотеку. Этот выход она выбрала по одной-единственной причине: дверь запиралась с обеих сторон.

Найла захлопнула ее за собой с такой силой, что затряслись руки, но она все-таки сумела дрожащими пальцами задвинуть щеколду и теперь во все глаза смотрела на запертую дверь, пытаясь отдышаться.

Что за чертовщина тут творится?

Дверь сотряс мощный удар с той стороны. Найла отпрыгнула так резко, что чуть не села на пол с размаха. После второго такого же удара она предпочла не дожидаться продолжения и понеслась прочь по коридорчику без окон и боковых выходов, влетела в библиотеку и задвинула за собой очередную щеколду. А потом на несколько секунд привалилась к двери.

Итак, она видела кого-то очень похожего на шакала, который, однако, совершенно очевидно шакалом не был… Непонятный уродец со странными глазами, с человеческими руками и звериными лапами. А Адофо? Он ведь точно там был, как обычно всем на свете недовольный. Найла судорожно завертела головой, от страха и напряжения мысли путались. Нужно срочно предупредить остальных, ведь второй выход из кабинета открыт и эта тварь может на кого-нибудь наброситься.

Однако не успела она сделать и пары шагов, как где-то бухнуло и со спины налетела воздушная волна. Найла повалилась вперед на устланный коврами пол, больно ударившись бедром и ребрами. По ногам хлестало какими-то осколками, но ей было не до разглядывания: она отчаянно пыталась сориентироваться.

Встав для начала на четвереньки, Найла выпрямилась. Прямо перед ней блестело большое окно, в котором она разглядела собственное нечеткое отражение на фоне голубого неба – и какой-то темный силуэт, вырастающий за ее плечом. Найла с криком развернулась, выставляя локоть. Он угодил во что-то шерстистое и теплое. И тут же резкая боль пронзила запястье.

Найла отбивалась изо всех сил, но на нее наваливались всей тяжестью. Этот жуткий пес, шакал или кто он там прижимал ее к полу, вонзив длинные клыки в руку и не давая ею пошевелить.

Найла посмотрела чудовищу в глаза. Крошечные, бешеные, бездумные.

Не из этого мира. Как и гниль, которой от него несло, – в точности как из канализации, когда снимают крышку люка. Едкая, удушливая вонь.

Найла вцепилась свободной рукой в морду твари, вонзая ногти в чувствительную кожу рядом с ноздрями. Чудовище заскулило и наконец выпустило ее запястье. И как только морда твари оказалась прямо напротив, Найла нанесла свой первый в жизни боксерский удар. Без всякой техники и мастерства, зато резко, стремительно и вложив в него всю свою ярость. Этого хватило, чтобы не только отбросить чудовище от себя, но и заставить его проехаться пару метров по полу.

Баюкая раненую руку, Найла рывком поднялась.

– Найла!

От голоса Феми у нее перехватило дыхание. Мачеха вошла в библиотеку и тут же наткнулась взглядом на чудовище, которое уже оправилось от удара и вновь поднималось на задние лапы. На лице Феми отразилась смесь ужаса и неверия.

– Феми, стой! – Найла кинулась к ней и попыталась вытолкать в коридор. – Уходи! Надо запереть его тут…

Однако сдвинуть мачеху, при всей ее миниатюрности, оказалось нелегко. Феми осторожно коснулась раненой руки Найлы и наморщила лоб.

– От демона-обезглавливателя никакие замки не спасут, – ответила она загадочно. – Спрячься за меня, милая. И зажмурься.

Ошеломленная, Найла застыла в ступоре, и Феми просто подтолкнула ее себе за спину. Не успела она опомниться, как уже упиралась взглядом в затылок мачехи, которая… расцвечивалась черным. Зигзагообразный рисунок расползался по коже, покрывая шею, потом плечи, руки…

Когда Феми ринулась вперед, Найла моргнула – и обомлела. Тридцативосьмилетней невелички как не бывало – вместо нее на полу извивалась блестящая черная змея толщиной больше пальмового ствола. Длина исчислению не поддавалась, потому что гладкое черное тело непрестанно скручивалось замысловатыми кольцами и петлями.

Найла осталась стоять как идиотка – одной ногой в коридоре, другой в библиотеке – и придерживала пострадавшую руку. Еще миг спустя змея с шакалом сцепились в схватке – удары когтей, рык, шипение, разящие клыки. Найла не только не послушалась мачеху и не зажмурилась – она смотрела во все глаза, не в состоянии отвести их, и они уже слезились от напряжения.

Мозг устроил забастовку и отказался что-либо осмысливать еще на словах «демон-обезглавливатель».

В этот самый миг змее наконец удалось вонзить зубы в шею непонятного представителя собачьих. Одно неуловимое движение и – хрясь! – шее конец. Чудовище обмякло, длинные руки скребли пол. Змея, не церемонясь, вытащила зубы из раны и заскользила вокруг поверженного, беря его в кольцо.

Когда после этого она обернулась к двери и раздула капюшон, становясь вдвое шире, Найла на пару секунд забыла, как дышать.

«В человечес-с-с-кий облик я вернусь не с-с-сразу, – произнес голос в ее голове. Голос Феми. – Но демону необходимо отрезать голову, иначе он вос-с-скрес-с-снет».

Некоторое время Найла моргала изумленно. А когда к ней вернулся дар речи, произнесла нечто хоть и приличествующее ситуации, но совершенно неожиданное даже для нее самой:

– И отрезать ее… должна я?

Змея тихо зашипела, высовывая раздвоенный язык:

«Я бы не хотела прос-с-сить об этом твоего отца. Он меня потом задразнит до с-с-смерти».

А, ну да. Чудесно. Веская причина свалить неприятную работу на падчерицу. Найла несколько раз в замешательстве перевела взгляд с коридора на змею и обратно.

– Тогда я, наверное, схожу на кухню… За ножом…

«Пос-с-старайс-с-ся побыс-с-стрее, милая».

Все это было настолько бредово, что Найла впервые в жизни задумалась, не обратиться ли ей к психиатру – иначе, видимо, в этой семье не выжить. Здесь нужен специалист. Который пропишет ей таблетки и заверит, что все нормально.

5
Достоинство, упорство и ясность ума

Контар Бек отличался настойчивостью, занудством и неистощаемостью на возражения. Пока Геб вытирался жестким полотенцем, смертный восседал на устройстве, предназначенном для опорожнения мочевого пузыря, и сыпал доводами. Резоны Геба его не интересовали вовсе, и бог уже устал напоминать ему, что решение принято. А принятые решения он почти никогда не пересматривает.

– Моя дочь более чем подходящая кандидатура в служительницы, – в тысячный раз заверил Контар. Даже расул уже утомился от этого потока слов и закрыл глаза. – Да, порой она бывает резкой и невоздержанной, однако на самом деле у нее острый не только язык, но и ум. Вся в меня, чем и горжусь. Так что не слушай никакие ее отговорки: в конце концов она осознает, что от своего долга ей никуда не деться.

– Это не так, – в тысячный же раз повторил Геб. – Потому что от этого долга я ее освободил.

– Но ты не мог! – выпалил Контар Бек и тотчас в ужасе прикрыл себе рот рукой, спохватившись, что поднял голос на божество. Геба, однако, это не задело, он с любопытством разглядывал коротенькие штаны, необходимые, по словам служителя, чтобы «прикрывать интимные места».

Теперь он наконец понял, о чем говорила Найла Бек, когда объясняла про биде. Но этим устройством он все равно пользоваться не намерен. Только представить, какую унизительную позу придется принять, чтобы подставить свое достоинство под воду… Ни за что! Эти человеческие нововведения точно не для него.

– Ты должен простить меня, о принц богов, Великий Гоготун…

– Можешь звать меня Геб. – Слегка подпрыгнув, он приладил штанишки куда следовало. Хм, как-то не очень приятно, когда мужское естество так стиснуто… Привычнее, когда оно на свободе. – Очисти разум от забот, добрый человек, и подумай о хорошем: зато твоя дочь теперь ничем не рискует. Она освобождена от всех испытаний и приключений, которые выпали бы на ее долю в противном случае.

Контар Бек в ответ только наморщил лоб и поводил глазами туда-сюда, словно что-то подсчитывал. Геб понадеялся было, что наконец сумел его переубедить, но Контар не сдавался:

– Моя дочь сильная. Небольшие страдания она вполне вынесет – ради чести послужить божеству. Это ведь гораздо важнее!

Теперь нахмурился Геб:

– Впервые вижу, чтобы отец оценивал, какую меру страданий способны выдержать его дети. Странный ты человек.

– Я оцениваю не страдания, принц богов…

– Зови меня Геб.

– …я оцениваю стойкость и силу духа моей дочери. Более расторопной служительницы, чем она, тебе не сыскать!

– Не сомневаюсь, – энергично закивал Геб, вспомнив, как быстро справилась Найла Бек с ним самим, когда ее загнали в угол. Но улыбка, озарившая ее лицо, когда он сказал, что ее ничто не связывает, понравилась ему гораздо больше. – Как, ты говоришь, это называется?

– Брюки.

– Надеюсь, они льняные, – пробормотал Геб, украдкой подсматривая, как это все должно быть надето. Вроде бы ничего мудреного: просунуть ноги, потом подтянуть до бедер.

– Прошу тебя, принц богов, если бы ты только соизволил меня выслушать…

Геб заморгал удивленно:

– То есть как? А чем я, по-твоему, все это время занимаюсь?

Внезапно дверь в ванную отворилась и на пороге возникла Найла Бек. Гораздо более всклокоченная и взбудораженная, чем в последнюю их встречу. Волосы растрепаны, выражение лица непередаваемое, правая рука вся в крови.

Контар Бек вскочил на ноги.

– Тюбан!

– Феми настоятельно просила меня этого не делать – телепатически просила, стоит заметить, – но как человек, способный распознать момент, когда дошел до грани, сообщаю: вот он, этот момент, – протараторила девушка без единой паузы, так что слова спотыкались друг о друга. – Кто-нибудь из вас двоих умеет обезглавливать демона-шакала?

Она повела здоровой рукой, в которой оказался нож – абсолютно чужеродно там смотревшийся.

Геб двинулся к ней. Подойдя вплотную, он забрал оружие и очень бережно взял раненую руку в свою. На ней отчетливо виднелись следы укусов, из которых сочилась кровь.

Геб и Контар Бек заговорили одновременно.

– Тебя укусил демон?

– Феми перевоплотилась?

Девушка посмотрела сперва на отца, явно осмысливая его слова, но потом встретилась взглядом с Гебом. В ее глазах он прочел все мыслимые и немыслимые последствия недавно пережитого, в чем бы оно ни заключалось. Она не лукавила, говоря, что дошла до грани.

– Я все сделаю, – заверил он и ласково погладил ее по щеке, отмечая про себя бледность, тронувшую прекрасные черты. – А потом исцелю твою рану. Только не перевязывай ее ничем, чтобы зараза не попала. И водой не мочи.

Геб дождался кивка, удостоверяющего, что девушка все поняла, и повернулся к ее отцу:

– Побудь с ней.

– Но я…

Геб, сытый по горло бесконечными возражениями, грозно сдвинул брови.

– Это приказ! – отрезал он, не сомневаясь, что слепая преданность не позволит этому человеку ослушаться.

Двигаясь по следу из капель крови, оставленному Найлой Бек, Геб дошел до того самого зала с синими стенами, где ночью дожидался, пока она очнется.

Сейчас в зале скрывался демон-обезглавливатель. Судя по следам укуса на руке девушки, не кто иной, как Ин-теп – напоминавший обликом шакала с огромными клыками. Геб уже целую вечность не слышал ни об одном из этих демонов – вернее, поговаривали, что они теперь отираются по заброшенным усыпальницам, выискивая хека, чтобы не уйти в небытие окончательно.

Время от времени у них возникали стычки с божествами, но так, по мелочи, ничего примечательного. А значит, привести этого демона сюда могло только одно – мощный выброс хека в ходе его – Геба – собственного сошествия на землю. Этот выброс и привлек какую-то из тварей, шастающих по окрестностям и алчущих магии.

Поэтому Геб ожидал увидеть в зале что угодно, только не гигантскую кобру, обвивающую тело поверженного врага. Она гордо возносила свою огромную голову и при виде Геба обнажила зубы.

– Уаджит? – проговорил он недоверчиво.

Кобра показала язык.

«Здес-с-сь я зовус-с-сь Феми».

То есть любезная услужливая женщина, которая накануне преклоняла перед ним колени, притворяясь смертной супругой Контара Бека, на самом деле богиня Уаджит? Небесная владычица и покровительница Нижнего Египта?

– Признаться честно, ты лишила меня дара речи.

Богиня оставила реплику без внимания, только посторонилась, когда Геб склонился над телом демона. Да, это Ин-теп, как он и предполагал. Геб дотронулся до его еще теплой шкуры и нахмурился. Там, под кожей, пусть слабая и нечистая, гудела хека. А значит, злодей вернется к жизни в любой момент, если не отделить голову от тела, так что мешкать нельзя. Ухватившись за одно ухо демона, Геб принялся нагревать нож, посылая волну жара в лезвие, и, когда металл накалился, рассек шею одним точным движением.

К изумлению Геба, по полу покатилась не шакалья голова. Человеческая. Собственно, ничего удивительного, если подумать: Ин-теп всегда был слабее своих братьев – даже в расцвете сил и славы, – и теперь, во времена упадка, вынужден заимствовать тела людей, чтобы не сгинуть.

Кобра зашипела протяжно.

«Демон вс-с-селился в тело Адофо. – Она с сокрушенным видом поползла вокруг головы. – Вот почему ему удалос-с-сь проникнуть с-с-сюда без моего ведома».

– И еще потому, что ты почти утратила силу, насколько я могу судить. – Геб посмотрел на нее озадаченно. – Уж не подумываешь ли ты из любви к Контару Беку отказаться от бессмертия?

Кобра вновь присвистнула, но Геб на этот раз только улыбнулся. Что ж, ее можно понять. Да и, в общем-то, ничего из ряда вон выходящего в этом нет. Сколько богов и богинь решали разделить участь своих смертных возлюбленных и угаснуть вместе… Не перечесть. Египетский пантеон обширен – намного обширнее, чем люди могут вообразить. На любую мелочь найдется отдельное божество.

«Я люблю с-с-своего мужа, но меня держит здес-с-сь кое-что более значительное».

– Не иначе. – Геб отряхнул руки и повернулся к двери. – Ну что же, наслаждайся перевоплощением и набирайся сил. А мне надо позаботиться о Найле Бек.

«Пос-с-стой. – В голосе Уаджит послышались просительные нотки, и Геб остановился, удивленный. – Она… Она мне дорога. Я рас-с-стила ее вс-с-се эти годы как дочь, и я…»

Ее что-то мучило. Контар Бек объяснил Гебу накануне, что Феми – его вторая жена, то есть Найле она мачеха, но это ведь совершенно не мешало богине принять и полюбить девушку всем сердцем. Даже в обличье кобры у нее блестели глаза, а в напряженной позе угадывалась ярость. Что же заставило ее остаться в семье служителей другого бога и растить чужого ребенка? Неужели так велика ее любовь к смертному?

– Я ничего ей про тебя не расскажу.

«С-с-спас-с-сибо, Геб. Я твоя должниц-с-с-са».

– О, тогда добудь мне, пожалуйста, глоток полбяного пива и какую-нибудь льняную одежду.

* * *

Найла, привалившаяся к сливному бачку, еще не успела добиться от отца внятного объяснения, как понимать его вопрос, перевоплотилась ли Феми, когда Геб уже вернулся. Она невольно посмотрела на его руки, ожидая увидеть их по локоть в крови, однако они оставались такими же чистыми, как после душа. И не только руки, но и все прочее: наряд, состоящий из одних только черных трусов, не скрывал ничего.

В голове у Найлы определенно царил кавардак, поэтому, не удостоив даже беглым незаинтересованным взглядом эти невероятные кубики на животе, она сразу перешла к главному:

– Ты… ты уже? Так быстро?

Она, конечно, понятия не имела, сколько требуется времени, чтобы отрезать кому-то голову, но ведь и правда пяти минут не прошло.

– Все кончено. Вам не о чем беспокоиться, – ответил он, не глядя на девушку. – Демон вселился в тело человека по имени Адофо.

Найла вскрикнула. Внутри все оборвалось, как будто она ухнула вниз с вершины американских горок. Что значит «вселился»? То есть завладел? Найла вспомнила Адофо на пороге кабинета – совершенно обычный, лоб хмурил, как всегда. Наверняка опять что-то не поделил с другими работниками, подумала она тогда. Почему она не присмотрелась повнимательнее? Почему не заметила ничего странного?

Найла в ужасе сжала виски ладонями. До нее донесся требовательный напряженный голос отца:

– Его никак нельзя было спасти?

– Увы, нет, сожалею. Он вернулся в человеческий облик уже после того, как я отсек голову.

Адофо был с ними всегда, всю жизнь. Поначалу он ночевал в пристройке вместе с остальными работниками, но потом отец соорудил ему собственный домик. Семьей он не обзавелся, ни жены, ни детей, единственная страсть – работа. Он готов был последовать за отцом в огонь и в воду, хоть в непролазные леса, хоть в бескрайние пустыни – куда укажет очередная раздобытая Контаром карта, подтверждающая существование усыпальницы, битком набитой сокровищами.

Найлу он шпынял с самого ее детства: вечно ворчал, огрызался, корчил устрашающие рожи, стоило отцу отвернуться, однако не пропустил ни одного ее дня рождения, всегда являлся первым и приносил диковинные подарки.

Погрузившись в воспоминания, почти весь разговор Геба с отцом Найла прослушала, безотчетно ловя лишь обрывки.

– Мне понадобятся мед и чеснок. И поскорее.

– Может, лучше отвезти ее в больницу?

– Как знаешь. Эти ваши больницы умеют исцелять раны от зубов тысячелетних демонов, нашпигованных проклятиями?

Пауза.

– Я за медом и чесноком.

Через миг Найлу, которая сидела, уронив руки на колени и уставившись в пол, накрыла большая тень. В поле зрения показались босые ноги Геба – да, действительно, подумала Найла не к месту, в биде даже одна такая не влезет.

– Мне нужно осмотреть твою рану, прекрасная.

Он опустился перед ней на колени, и Найла откинулась назад, не удержавшись от измученной, но все же ироничной улыбки.

– Бог падает передо мной ниц? Где это видано?

Геб непринужденно улыбнулся в ответ:

– Считай, что тебе повезло: я проделываю такое только для тех, кто мне безмерно симпатичен.

– Ты знаком со мной меньше суток… Откуда тебе знать, симпатична я тебе или нет. – Найла, однако, покорно подставила руку, повинуясь жесту Геба. – Тем более что пока ты наблюдал меня только в худших проявлениях.

– Ты ошибаешься, Найла Бек.

Геб медленно прогулялся пальцами по предплечью девушки, стараясь ни в коем случае не коснуться укусов. Найла же почему-то на эти пальцы не смотрела: взгляд словно магнитом притягивало к лицу бога, склонившегося так, что четко прорисовывался скульптурный подбородок и край оплечья-усеха показывался из-под воротника футболки. Не зря в кино богов всегда изображают неотразимыми красавцами, мелькнула у нее дурацкая мысль. Что-то в них есть такое, завораживающее, даже когда облик приближен к человеческому. Такое, что мимо не пройдешь. И ни с чем не спутаешь.

– Во-первых, – продолжал тем временем Геб, – я столько живу на свете и стольких повидал, что при встрече вижу человека насквозь, вплоть до цвета его души. А во-вторых… При мне ты пока проявляла исключительно достоинство, упорство и ясность ума. Не понимаю, почему эти проявления называются худшими.

Ого… Ничего себе!

Найла покривила бы душой, заявив, что эти слова ни капли ее не тронули. Что щеки не загорелись ни вот настолечко от его комплимента – и вообще от понимания и сочувствия. Почему эти слова звучат так искренне? Почему рождают непреодолимое желание на них откликнуться, хотя сделать она этого никак не может? Непонятно.

– Ты что, клеишься ко мне, о принц богов, Великий Гоготун?

Еще одна мягкая улыбка. Найла только теперь отметила, как часто он улыбается и какой он все время спокойный, почти безмятежный.

– Если ты имеешь в виду, не пытаюсь ли я к тебе подмазаться с намерением покорить твое сердце, то нет. – Он скрестил с ней взгляд так резко, что она не успела отвести свой. Поймал на горячем. – В таких случаях я действую гораздо прямее, Найла Бек.

Она заставила себя сглотнуть как можно незаметнее. Эти зеленые глаза буравят как перфораторы!

– Зови меня просто Найла. Бек – это фамилия.

– Согласен, если ты перестанешь именовать меня Великим Гоготуном. Эту шутку запустил один хороший друг, но за прошедшие столетия она, по-моему, выдохлась.

– Идет.

Геб аккуратно отпустил ее руку.

– Если мазать тем снадобьем, за которым я отправил твоего отца, никаких осложнений быть не должно. Укус неглубокий, заражение возникнет, только если использовать что-то другое или накладывать повязки.

Найла в смятении посмотрела на отпечаток зубов. Ее опять душили слезы, и она изо всех сил старалась не связывать всплывающее перед глазами лицо Адофо с тем ножом в руках Геба. Который она сама принесла ему из кухни.

– Почему он на меня напал? И… и давно эта тварь в нем сидела? Он ведь абсолютно нормальным выглядел, когда встречал меня вчера.

– Не знаю. Хотя… – Геб с шумом втянул воздух. – Скорее всего, демон почуял мое сошествие, сопровождавшееся мощным всплеском хека, и явился разнюхать, чем можно поживиться.

– Хочешь сказать, за ним могут нагрянуть другие?!

Найла пыталась не выдать испуга, но она ведь действительно едва не скончалась на месте от ужаса, когда увидела подкравшуюся к ней со спины тварь. Столкнуться с чем-то подобным еще раз – ни за что!

Таких существ очень увлекательно изучать и разглядывать на пергаментах, папирусах, в иероглифах… Она всегда ими восхищалась. С безопасного расстояния, четко зная, что в жизни такого нет и быть не может.

– Всего демонов-обезглавливателей трое, – сообщил Геб, и Найлу бросило в жар. На лекциях и в учебниках рассказывали о самых разных вещах, подготовка у нее была приличная, но о подобной троице не упоминалось нигде. – И остальные два могут не иметь никакого отношения к происходящему. Ты не беспокойся, я позабочусь о том, чтобы они больше вам не докучали.

– Как позаботишься?

Ответить он не успел – вернулся Контар со связкой чеснока под мышкой, баночкой меда в одной руке и ступкой в другой. Отец внимательно смотрел, как Геб готовит все это в ему одному ведомом порядке: в столько-то приемов растереть, а потом замешивать по часовой стрелке, потом опять растереть, затем замешивать в обратном направлении.

В конце концов Геб наклонился над ступкой и плюнул в нее.

У опешившей Найлы губы сами собой скривились от отвращения.

– Ты это нарочно?

– Я не вижу другого способа передать тебе немного своей хека, не прибегая к поцелуям и любовным утехам, – без раздумий пояснил Геб, но тут же состроил выражение лица, означающее «а впрочем…». – Хотя знаешь…

– Нет-нет-нет! – Найла решительно забрала у него ступку. – Плевка хватит.

Контар, не обращая ни малейшего внимания на заигрывания с дочерью, во все глаза смотрел через плечо Геба на это действо.

– Ты хочешь поделиться с Найлой своей божественной магией? – спросил он недоверчиво.

– Там жалкая капля, да и та выветрится через несколько дней. Когда рана затянется, от хека не останется и следа.

Отец поджал губы:

– Эх…

– Нет уж, папа, спасибо, не хватало мне еще мутировать в какого-нибудь бога.

Геб расхохотался:

– Богом ни одна женщина не станет, даже если я ей всю свою хека отдам.

Плечи у него тряслись от смеха, прекрасное лицо приобрело озорное выражение, и все вокруг вдруг заходило ходуном и завертелось. Керамический стаканчик для зубных щеток упал с раковины и разбился вдребезги, куда-то полетела туалетная бумага, развалилась стопка полотенец на стеллаже. Каждый новый взрыв смеха что-то обрушивал – теперь в пляс пошли и мебель с сантехникой, и даже стены, а по одной из перегородок душевой побежала огромная трещина.

Перепуганная Найла подскочила к Гебу и запечатала ему рот обеими руками:

– Ты что творишь?!

Смех начал стихать, а с ним и тряска. Невероятные зеленые глаза смотрели совершенно невинно.

– Смеюсь? – невнятно пробурчал он из-под ее ладоней.

– Ты же тут землетрясение устроил!

Найла убрала руки.

– Нет, прекрасная, для землетрясения нужно кое-что посильнее.

– Вот это да! – воскликнул прижавшийся к стене Контар.

6
Скарабей

В следующий раз они встретились вчетвером только через несколько часов – за ужином. Странным, неловким и обещающим занять особое место в истории семьи Бек. Когда в столовую вошла Феми, Найла отвела взгляд, не до конца пока разобравшись в смешанных чувствах, которые теперь испытывала к мачехе.

Благодарность в этой смеси точно присутствовала. Феми спасла ее от демона. Но к благодарности сразу цеплялись всякие неудобные «почему» и «как именно». Получается, мачеха всегда была мифическим созданием – и они с отцом это скрывали. Почему отец на таком создании женился, вопросов не возникает (да что там, если подумать здраво, они вообще идеальная пара), но родную дочь-то зачем было обманывать? Зачем было внушать ей, что мачеха – обычный, нормальный человек? Она ведь каждым словом, каждым жестом демонстрировала, что не разделяет фанатичность супруга, и горой стояла за Найлу…

«Я знаю, что у тебя были другие планы, и я всегда старалась приблизить твою жизнь к нормальной», – сказала она тогда на кухне. И это действительно так, спору нет. Сколько раз Феми ругалась с Контаром, когда тот таскал Найлу в экспедиции и гонял по разным опасным местам или когда ему дела не было, что она прогуливает занятия и проваливает экзамены, лишь бы алфавитный список богов пантеона от зубов отскакивал.

Феми всегда ему в этом противостояла…

Подошедший к столу Геб громко зааплодировал:

– Пиршество, достойное богов! Благодарю тебя, Контар Бек, за то, что так расстарался.

Найла, фыркнув, помахала коричневым бумажным пакетом:

– Это «Бургер Кинг» расстарался, а не Контар Бек.

– В следующий раз, – сузил глаза отец, – за восемь наборов XXL с доставкой платишь ты, тюбан.

Контар уступил место во главе стола Гебу – который, правда, и так, судя по всему, считал его своим. Пока хозяин дома объяснял богу, что такое картошка фри, Феми уселась рядом с Найлой.

Та сделала вид, что ей все равно, – она как раз сражалась с оберткой коктейльной трубочки, которая одной рукой никак не разворачивалась. Вторая покоилась на коленях, обмотанная бинтами: Геб заверил, что после смазывания снадобьем можно перевязывать рану чем угодно, и даже уговорил доверить это дело ему. Повязку он и вправду соорудил безупречную.

Феми забрала трубочку, освободила от обертки, воткнула в стакан с напитком и подвинула его к Найле.

– Спасибо, – выдохнула та.

– Не за что, милая.

Услышав родной мягкий голос, Найла на миг закрыла глаза. В принципе, это ведь по-прежнему она, все та же Феми. Вот только…

– Как думаешь, может быть, есть шанс?.. – начала мачеха осторожно, словно прощупывая почву. – Что когда-нибудь ты… меня простишь? На это было много разных причин… Хотя, конечно, обману оправдания нет.

Не в силах слушать, как она путается в словах, Найла пару раз неглубоко вдохнула и решилась посмотреть ей в лицо. Такое знакомое лицо. И глаза. Эти же глаза были у змеи. Взгляд скользнул ниже, где над воротником блузки пламенело несколько воспаленных царапин. Следы той схватки с демоном, от которой у Найлы, хоть она и глядела как завороженная, остались в памяти лишь смутные обрывки.

Она вдруг поняла, что не в силах даже злиться. Если она вообще злилась.

– Сегодня ты спасла мне жизнь, – проговорила Найла чуть слышно. – Тебе не за что просить прощения.

Мачеха сглотнула, оглушенная волной эмоций, и только сплетала и расплетала пальцы, уронив руки на колени.

– Это… Это чудесно, милая.

* * *

По окончании вечерней трапезы Геб решил, что рецепт нужно переправить в Дуат. Его вполне устраивали и кефаль, и финики, и орехи, преобладавшие в его рационе, но эти гамбургеры!.. Сочетание мяса с хлебом, овощами и приправами под названиями «майонез» и «кетчуп» – это божественно!

Когда исполнит то, зачем явился на землю смертных, прикажет подавать гамбургеры на ужин каждый вечер.

С этой мыслью пришла и другая: вспомнив о деле, которое его сюда привело, Геб решил, что в доме Беков оставаться больше нельзя. Своим присутствием он только привлекает к ним ненужное внимание, так что продлевать это пребывание незачем, тем более что он может обойтись и без них. Священнослужители в XXI веке совсем иные, не те, какими ему помнились, а к этим, помимо прочего, он начинает проникаться особой теплотой, требующей беречь их от опасности. Тем более что они ни при чем, его дело – это его личная забота.

Нужно продолжать свой путь. И как можно скорее.

Он дошел вместе с Найлой до подножия лестницы. За время ужина она как будто растеряла весь задор и теперь сонно моргала, с трудом разлепляя веки. Оно и немудрено: невероятные происшествия этого дня вымотали ее подчистую. А еще хека, которая сейчас пульсирует в ее венах и побуждает тело врачевать раны, нанесенные демоном.

– Если бы мне сейчас нужно было нарисовать предельное изнеможение, твой портрет подошел бы идеально, – заявил он ей с улыбкой.

– М-м-м, завтра я тебе расскажу про фотографию, – пробормотала она через силу. – И про «Пинтерест». Будешь в восторге.

Вряд ли она застанет его здесь, когда проснется, подумал Геб, но лишь кивнул в ответ. Прощаться со смертными нелепо. Время и могущество всегда разделяли и будут разделять их непреодолимой чертой. Найла наверняка это осознает. Их встреча останется миражом, как и все встречи богов с людьми.

– Спокойной ночи. – Она помахала ему здоровой рукой и двинулась наверх. – Постарайся до рассвета не устраивать землетрясений.

– Хорошо.

Он смотрел, как она поднимается – едва волоча ноги, но улыбаясь. Тогда, в ванной, он сказал ей чистую правду: он действительно видел в ней одну из тех редких представительниц человечества, которые добьются своего во что бы то ни стало.

«Обещаю тебе, Найла Бек, в тот день, когда твое тело решит удалиться на вечный покой, я собственной персоной встречу твою душу у врат Дуата. И буду присутствовать лично, когда твое сердце станут взвешивать на Весах Справедливости».

На середине лестницы Найла вдруг остановилась.

– Слушай… – Она посмотрела на него нахмурившись, и он на миг испугался, что слишком явно спроецировал свои мысли. – Ты говорил, что видишь, какого цвета у человека душа. А у меня какого?

Геб изогнул брови. Душа у нее, как и сама она, и ее имя, была особенная.

– Это я тебе скажу, когда увидимся в следующий раз.

Если она и почувствовала что-то странное в его словах, то не подала виду – лишь едва заметно пожала плечами – и скрылась на верхней площадке лестницы. Дождавшись, когда стихнут ее шаги, Геб повернулся к расулу, высовывающему клюв из-за поворота коридора.

– Пойди за ней, пожалуйста. – Он указал подбородком на верхний этаж, и гусак, гоготнув, пошлепал туда во всю прыть. Когда он просеменил мимо, Геб наклонился погладить его по голове. – Рад был познакомиться.

Через несколько минут к нему подошел Контар Бек, намереваясь сопроводить в спальню, однако Геб отказался. И, увидев, что хозяин дома уже набирает в грудь воздуха, явно готовясь обрушить на него очередную тираду из возражений, увещеваний и доводов, остановил его жестом.

– У меня есть дело поважнее сна. Нужно, чтобы ты показал мне границы своих владений и добыл кинжал или нож. Желательно серебряный или золотой.

Контар, хоть и озадачился, без пререканий отыскал требуемый клинок и повел бога за собой. Геб догадывался, что земли Бекам принадлежат немаленькие, и все равно не смог сдержать удивление, когда смертный показал ему куда-то на горизонт, где ночной ветер трепал листья высоченных пальм.

– Там заканчиваются задворки Усадьбы.

– Отлично. Тогда оттуда и начнем.

По дороге Контар Бек косился на Геба с любопытством:

– Позволь спросить, что ты собираешься делать, о принц богов?

– Зови меня Геб. Я собираюсь сделать так, чтобы сюда больше никаких демонов и иных тварей по моей вине не притягивало.

– Нет-нет, твоей вины в случившемся нет ни капли! Наверняка все дело в нас…

– Ну ведь не за Уаджит он явился, учитывая, что хека у нее почти не осталось и лакомой добычей для демонов ее не назовешь. Значит, за мной.

Смертный споткнулся, сбившись с шага.

– Что? – поперхнулся он. – Ты ее знаешь?

– Как же мне не знать покровительницу Нижнего Египта? Я не знал лишь, где она и что с ней, но это у богов не редкость. – Он пожал плечами и устремил взгляд в ночное небо. – И влюбляться в смертных для них тоже не редкость.

Контар Бек долго молчал (а вот это как раз событие из ряда вон). Дойдя до двух пальм, он сунул руки в карманы этих неудобных штанов и вслед за Гебом воззрился на звездный покров.

– Для вас, богов, это, может быть, и ничего такого, но для меня… Я каждый день задаюсь вопросом, чем заслужил такое счастье.

Геб лукаво улыбнулся – едва заметно, одними уголками губ. Ох уж эти смертные и их чувства…

– Ты хороший человек. К тому же видный. Не сомневаюсь, у тебя нашлось, чем ее покорить.

Геб ожидал, что Контар покраснеет или засмеется, но тот покачал головой.

– Дело не только во мне. Как только она познакомилась с моей маленькой тюбан… – Он вздохнул, оборвав себя на полуслове. – Вынужден повторить: настоятельно рекомендую позволить ей служить тебе!

Вот ведь настырный… Геб похлопал Контара по плечу:

– Вынужден повторить: выбор за твоей дочерью, а не за мной.

– Да она вечно выбирает неправильно!

Абстрагировавшись от проповеди, которая наверняка последовала за этим восклицанием, Геб подошел к корням пальм и вытянул левую руку. А потом серебряным кинжалом (который Контар Бек назвал ножом для бумаг) сделал на ней надрез. Недлинный, но достаточно глубокий, чтобы выступила и заструилась кровь.

– Принц! – вскрикнул смертный в испуге.

– Не беспокойся. Все заживет.

Он повернул руку, кровь закапала на землю. Отсчитав четыре-пять красных слезинок, Геб двинулся дальше.

– Покажи мне другие две границы. Треугольника для защиты хватит.

Хозяин дома смотрел разинув рот на слегка увлажнившуюся землю.

– С-сюда. Идем.

Чуть погодя Геб вернул кинжал владельцу и вытер рану подолом выданной ему короткой хламиды. Надрез приходилось каждый раз обновлять, поскольку его магия залечивала раны быстрее любого снадобья.

– Все, я закончил. Теперь можете спать спокойно: никакое злокозненное создание в ваш дом не проникнет. Пусть их сколько угодно манит запах бога, однако нападать на его жилище дураков нет.

Глаза Контара округлились.

– Ты окропил дом кровью, чтобы он считался твоей обителью?

– Как видишь.

– О боже… Я… я… – Смертный закружился на месте, окидывая окрестности жадным взглядом, будто ища изменения. – У меня… у меня нет слов. Как мне благодарить тебя, о принц бо…

– Мне будет достаточно, если ты начнешь звать меня Геб, – перебил бог, улыбаясь. – Это меньшее, что я мог сделать. Вы проявили такое гостеприимство, и я не сомневаюсь, что все члены твоего рода были достойными служителями. Теперь я могу спокойно отправляться в путь, зная, что вы в безопасности.

– В п-путь?

– Понятно было, дорогой, что рано или поздно он уйдет. – Спокойным размеренным шагом к ним подошла Уаджит, или Феми, что-то прижимая к себе обеими руками. – Не забавы же ради он покинул Дуат.

Контар в ответ помотал головой:

– Разве кто-то говорит, что он здесь зря время теряет?

– Держи. – Уаджит протянула Гебу стопку одежды. – Это весь лен, который мне удалось добыть. На пиво приглашу тебя в другой раз.

Вещи Геб принял с огромной благодарностью.

– Этого хватит. Надеюсь, у тебя все будет хорошо, небесная владычица.

– Нет-нет, не прощайтесь! – Контар вклинился между ними, отчаянно гримасничая. – Ты не можешь уйти, принц богов, я… Я ждал этого события всю жизнь, я готовился и…

– И великолепно справился. – Геб положил руку на плечо смертного и, наклонившись, посмотрел ему в глаза. Даже такой высокий человек, как Контар, не мог тягаться ростом с богом. – Твои потомки и потомки твоих потомков будут с почетом приняты в загробном мире.

– Но…

– Ах да, чуть не забыл.

Геб завел руку за шею и расстегнул застежку ожерелья. Оно заскользило в его руках, пока пальцы не коснулись скарабеев на концах, составляющих в действительности две половинки одного целого. Соединив их, Геб принялся что-то бормотать себе под нос, не замечая, как цепляются взгляды Уаджит и Контара за показавшийся у оголенного основания шеи символ.

Под слегка пульсирующими подушечками пальцев линия, разделяющая две половинки, пропала – как и остальное ожерелье, – и на ладони Геба осталась только одна крохотная вещица лазоревого цвета.

Геб протянул ее Уаджит:

– Передай ей от меня, пожалуйста. Это оберег.

Глядя, как расширяются глаза богини при виде скарабея, вырезанного из лазурита, Геб мысленно поздравил себя. Он выбрал самый ценный камень, чтобы создать самый могущественный амулет из всех существующих.

– Огромное спасибо, Геб. Это потрясающий подарок.

Он кивнул ей напоследок, а потом подмигнул Контару Беку, который все это время стоял с разинутым ртом. И наконец, призвав свой жезл, властно ударил им оземь.

Феми с Контаром только моргнуть успели – принц богов и Великий Гоготун Геб пропал как не было.

7
Затмение

Спустя шесть дней после того, как в ее жизнь вторгся самый настоящий, живой, осязаемый бог, Найла пробиралась через толчею каирской улицы, направляясь на базар. Она честно пыталась не толкаться, уступать дорогу и обходить встречных, но в выходные в середине августа это было физически невозможно. Крепко прижимая сумку к животу, она прокладывала себе путь, при необходимости пуская в ход то бедро, то локоть.

До угла, за которым начинались торговые ряды, она добралась уже почти без сил. Вся взмокла, пока дошла, и раза четыре приходилось останавливаться, чтобы вернуть слетающую шляпу. Вот чего ей точно будет не хватать из заграничных обычаев – свободы рассекать по улицам в шортах и топике на тонких лямках. Явиться с голыми ногами на самый знаменитый базар Каира? Ну рискните. Поэтому ноги по всей длине облепила марлевая бирюзовая юбка, собираясь предательскими неудобными складками.

Не успела Найла перевести дух, как ей замахали руками и закричали несколько парней и девушек, собравшиеся пестрой группкой на углу. Найла с улыбкой двинулась к ним.

– Найла, ну ты и красотка! – поприветствовала ее, выступая вперед, одна из девушек, Шани. Она ничуть не изменилась за прошедшие годы: те же длинные черные волосы, та же яркая роскошная внешность. Даже, пожалуй, еще больше похорошела и расцвела. – И похудела как!

– Надеюсь, это комплимент. – Найла, смеясь, обнялась с Шани, правда, в этой парилке объятия получились несколько липкими. – Я ужасно по тебе скучала.

– Если бы с тобой хоть на каникулах можно было видеться…

Найла перездоровалась со всеми остальными – один за другим они повторяли то же самое, всем видом, мимикой, жестами показывая, как скучали. Найла их понимала, но ничего не могла им объяснить, не выдавая происходящего за фасадом, который так тщательно выстраивала ее семья. Нет, даже Шани, которая временами оставалась у нее ночевать, когда они были маленькие, не знала правды. Для всех них Беки были почтенным уважаемым родом, пополняющим коллекции Египетского музея в Каире и вносящим немалый вклад в изучение истории. Да, немного эксцентричные, да, живут по собственным обычаям, но им можно.

И ничего сверхъестественного.

Пока они шли к любимой кофейне, снова лавируя в толпе, Шани, воспользовавшись моментом, подхватила Найлу под локоть и зашептала:

– Ну, признавайся! Ты не приезжала, потому что нашла себе жениха в университете?

Найла улыбнулась. За время учебы у нее было двое парней, и все складывалось довольно мило, но в итоге не сложилось. Рой заметил ее на вечеринке, которую их курс организовал в Хеллоуин. Они были одногруппниками, и, откровенно говоря, на этого симпатичного блондина Найла сама запала с первых же лекций. Не прошло и нескольких недель, как они уже встречались, и все было бы чудесно, если бы не его постепенно усиливающееся желание контролировать каждый ее шаг – выяснять, где она, с кем, почему так поздно возвращается из библиотеки, он же «точно знает, экзаменов у нее в ближайшее время нет»… Найла предпочла не рубить с плеча и сначала поговорить, предупредив, чем все закончится, если он продолжит в том же духе. Роя хватило на две недели, а потом он выкинул из головы все обещания доверять и не лезть в ее дела.

С Марио они продержались дольше – почти восемь месяцев, но… Как строить отношения с парнем, у которого всего две темы для разговора – футбол и машины? Нет, темы сами по себе неплохие, только вот с Найлой и ее интересами никак не стыковались. Она купилась на его простоту, и потрясающую энергичность, и общительность. Благодаря ему Найла познакомилась с массой народа, побывала в невероятных местах и развлекалась вовсю, как и положено в ее возрасте. Вечеринки, походы, барбекю… Все то, чего она никак не могла получить дома, прежде всего потому, что отец никого не пускал в Усадьбу. Однако в конце концов, когда эйфория новизны улетучилась, Найла поняла, что будущего с этим человеком у нее нет. Кроме того, как раз начался четвертый курс, приходилось все силы бросать на занятия, выпускные экзамены, диплом.

– Я же тебе все рассказывала по скайпу, – ответила она Шани. – Мне будет многих не хватать, но среди них нет ни одного, ради кого стоило бы остаться насовсем.

– Здесь, по ходу, тоже не нашлось ни одного, ради кого стоило бы возвращаться, – поддела Шани, смягчая улыбкой резкость упрека. Найла поискала слова, способные выразить чувства, не слишком обнажая душу, но это оказалось не под силу. Шани по-дружески сжала ее плечо. – Ты просто ищешь себя, свое место в мире, так ведь? Это нормально, и я рада, что тебе удалось попробовать. Если бы я сказала отцу, что хочу учиться за границей, он бы запер меня в подвале и роняя тапки помчался искать имама.

– Прости… Ты же знаешь, как бы я радовалась, будь твоя семья более открытой, – проговорила Найла осторожно.

Уклад в египетских семьях отличался – в очень многих сохранялся традиционный. Ничего плохого в этом нет, если в результате не ограничивается ничья свобода и таких умниц, как Шани, не вынуждают продолжать семейное дело, к которому у них не лежит душа, и не выдают в довершение всего замуж по расчету.

Шани шумно вздохнула с драматичным видом:

– А я бы порадовалась, если бы на этом базаре сию минуту появился Крис Хемсворт, заглянул мне в глаза, моментально понял, что обманывает себя и других, и развелся с Эльзой Патаки. Но мы-то живем в реальном мире!

Так со смехом и болтовней, к которой быстро подключились и другие девушки, они дошли до «Эль-Фишави», знаменитого кафе с зеркалами на стенах. Не сосчитать, сколько раз они там встречались все вместе – после уроков или в выходные, нервируя официантов, потому что всегда занимали несколько столиков, да еще утягивали стулья у соседних. Это узкое, вытянутое помещение вызывало клаустрофобию, особенно когда посетители набивались в него битком, но сейчас было еще рано, даже полдень не наступил, а жизнь у египтян обычно начиналась после заката.

Они оккупировали свой привычный угол, заказали напитки и принялись обмениваться новостями. Найла была примерно в курсе основных событий, но все перипетии на любовном фронте прошли мимо нее, как и подвиги Гамаля, за последние десять месяцев сменившего шестнадцать работ.

Шани вскинула брови:

– А не пятнадцать?

– Ну, это… – Гамаль смущенно кашлянул под хихиканье остальных. – В казанной лавке я, кажется, тоже больше не работаю.

– Ты даешь! Это же казаны, они сами себя продают! – расхохотался сидящий с ним рядом Ахмед. – Кем надо быть, чтобы даже с ними накосячить?

– Мной. Ну да, да, смейтесь! Не подходит мне работа с людьми… Откуда у нас в Египте эта дебильная манера торговаться по любому поводу?

С друзьями было хорошо. За прошедший час с лишним Найла и думать забыла обо всем случившемся дома и о странной атмосфере, установившейся после внезапного ухода Геба. Она не раз допытывалась у отца, когда именно ушел бог и говорил ли, куда направится, но Контар теперь только плечами пожимал и бурчал что-то невнятное. С самого начала он заверил, что ни в какие объяснения бог не вдавался, упомянул только, что должен продолжать свой путь. В том, что это правда, Найла не усомнилась ни на секунду: по голосу и поникшим плечам отца было понятно, насколько он разочарован уходом своего обожаемого Геба, принца богов.

А потом Феми вручила Найле драгоценный камень в форме скарабея, и у нее перехватило дыхание.

Скарабей. Из настоящего лазурита. Он же в буквальном смысле бесценный – и дело не только в деньгах. Откуда его взял Геб? Сколько этому шедевру лет – если его возраст вообще поддается подсчетам? При одном взгляде на нацарапанные на поверхности линии, на эти желобки, оставленные инструментом, придавшим камню форму, Найла почувствовала зуд на кончиках пальцев, требующий немедленно взять приборы и все выяснить.

– Он мне отдал его специально для тебя, – пояснила Феми. – Это величайшая ценность, милая, скарабей…

– Я знаю, что он означает, – перебила Найла, хотя грубить мачехе ей совсем не хотелось, и сжала скарабея в кулаке, скрывая яркий блеск камня.

Она не могла точно сказать, что почувствовала, когда узнала – когда осознала, – что больше никогда не увидит Геба. Не боль, ни в коем случае. И не тоску, ведь их ничего существенного, в общем-то, не связывало. Может… огорчение? Сожаление, что не распорядилась получше тем временем, которое он у них провел? Понятно, что она не целует землю под ногами богов, как отец, но все-таки чтит и любит культуру своей страны, как и положено человеку, который в этом великолепии и на этих фантастических историях вырос.

И вот ей является самый настоящий бог, а она что делает? Оглушает его проклятием, просвещает насчет биде и травит фастфудом. Отлично погостил на земле смертных, пять баллов.

«При мне ты пока проявляла исключительно достоинство, упорство и ясность ума. Не понимаю, почему эти проявления называются худшими».

Получается, чем-то она его все-таки впечатлила, несмотря на эти выходки.

– Ой, Найла, на это даже смотреть больно! – ворвался в ее раздумья голос Шани, с изумлением разглядывавшей злополучные круглые шрамы на запястье. Рана затянулась довольно быстро, если вспомнить, что нападение демона случилось всего шесть дней назад. Она совершенно не болела и не дергала, но отметины, судя по всему, останутся навсегда. – Что это с тобой стряслось?

– А… э-э… Это наш домашний гусь, помнишь? Он меня терпеть не может. – Найла без зазрения совести свалила все на пернатого приставалу.

Все взгляды тут же обратились к ней.

– Чафу еще жив?

– Да ладно? Серьезно, это тебя гусь так отделал?

Найла нагородила им всякой дичи – не особенно, впрочем, приукрашивая, если учесть, что творит эта злобная липучка Чафу. Найла и на встречу поэтому слегка опоздала: паразит ходил за ней как приклеенный, и ей пришлось повозиться, чтобы запереть его в чулане. Ну да, конечно! Мало того, что взял моду ночевать у нее в комнате, так еще по городу его выгуливай? Перебьется!

Друзья едва не сползали на пол от хохота, слушая ее историю, а в кафе тем временем происходило что-то странное. Разговоры постепенно умолкали, остальные посетители один за другим оборачивались к входной двери.

Шани вскочила:

– Скажите мне, что это Крис Хемсворт! Пожалуйста!

Найла из своего угла не видела почти ничего, но даже она обратила внимание, что нескончаемый поток народа, круглый год наводняющий базар, почему-то застыл. Многие смотрели вверх и даже показывали пальцем. В конце концов друзья, не выдержав, тоже вскочили и вышли узнать, что происходит.

Первое, что заметила Найла, шагнув за порог кафе, – перемену освещения. Очень странную. На тесных узких проулочках базара под бесчисленными парусиновыми навесами царил полумрак, однако и свет туда проникал в избытке. Солнце в Египте всесильное.

А тут полдень вдруг превратился в глухую ночь.

– Ого, да это же затмение! – воскликнул Ахмед. Запрокинув голову, он смотрел в небо, приставляя ладонь козырьком ко лбу. – Кто-нибудь знал?

Все сделали то же самое – под недоуменное бормотание, что нет, никакого затмения не обещали. Торговцы и покупатели вокруг тоже пребывали в замешательстве. А Найла и подавно. Если бы намечалось затмение, отец правдами и неправдами постарался бы оставить ее дома: он свято верил, что солнце пропадает вовсе не из-за того, что одно небесное светило заслоняет другое, а из-за очередной стычки Сета и Гора. В его представлении, бог пустыни Сет раз за разом вырывает у своего племянника Гора глаз (тот самый, что воплощает солнце), и земля погружается во тьму – до тех пор, пока не вмешается Ра и не наведет порядок.

Хотя теперь, после всего произошедшего… Что, если отец в чем-то прав? И где-то там действительно сражаются два бога? Раз существует Геб, придется теперь принять как истину все мифы и предания?

Через несколько минут первоначальное возбуждение схлынуло и народ в большинстве решил, что ничего выдающегося не происходит. По крайней мере настолько выдающегося, чтобы бросить дела и дальше стоять столбом. Найла с друзьями, рассудив примерно так же, оплатили счет в кафе и разбились на группки помельче. Парни хотели пойти погонять мяч и пригласили девушек «посидеть на трибунах». Но при сорока градусах в тени – да еще в темноте среди бела дня – приглашение выглядело не самым заманчивым. Поэтому в конце концов парни откололись, а Найла с тремя другими девушками, включая и Шани, решили еще погулять по базару: вдруг что интересное попадется.

Они уже добрались до рядов с украшениями, когда у Найлы зазвонил мобильный. Отвечать она не стала: понятно, что это отец. Она и так знает слово в слово, что он скажет, так зачем тратить время на разговор? Через десять секунд пришло сообщение:

«Возвращайся домой НЕМЕДЛЕННО.

Ты в небо не смотришь? На улице опасно!»

Ну да, все, как она и предполагала. Найла быстро набрала ответ, сама над собой посмеиваясь, потому что – да, пишет она это с изрядной долей сарказма, но мало ли? Может, все правда.

«Через пять минут Ра покарает Сета и вернет Глаз Гора. Выдыхай».

И она снова принялась разглядывать бусы. Находчивые продавцы уже быстренько зажгли гирлянды и бесчисленные резные декоративные фонари, чтобы не терять потенциальных покупателей. В их теплом свете, имитирующем свечной, прилавки смотрелись совсем сказочно, а бижутерия сверкала, как драгоценности из убранства какого-нибудь фараона.

Найле с Шани приглянулся комплект из двух бус, и они как раз обсуждали, не купить ли его на двоих, когда над ухом что-то зажужжало. Девушки встрепенулись, Шани даже подскочила на месте и махнула рукой, отгоняя пчелу.

– Надо же, а кто это тут недавно защищал Чафу? «Ни в чем не повинное беззащитное животное»? – подколола подругу Найла.

– К приставучим тварям это не относится!

– А Чафу у нас кто?

Вместо бус решили купить комплект браслетов – тонкие посеребренные цепочки с подвесками в виде крохотных разноцветных шариков. Они уже расплачивались, но их снова отвлекли – на этот раз крики за спиной. Голосила какая-то женщина, вертясь вокруг своей оси и хлопая себя по всему телу. Рядом с ней застыл в ступоре мужчина (наверное, муж). Множество черных точек вокруг головы женщины Найла заметила лишь через несколько секунд.

Жужжание, доносившееся как будто откуда-то издалека, усиливалось, разливаясь по всему базару. Звук нарастал стремительно, словно кто-то выкручивал на максимум громкость в стереосистеме, и меньше чем через минуту густое темное облако из тысяч пчел уже расползалось по переулкам и закоулкам базара. Они перелетали через навесы и врезались в сотни прилавков, примешивая к жужжанию тонкий перезвон подвесок.

И конечно, они роились вокруг людей. Найла схватила Шани за руку, чтобы их не разбросало в разные стороны в суматохе, но вариантов выхода им не оставили: толпа несла их вниз по улице. В какой-то момент, когда их в очередной раз толкнули в давке, Найла все-таки выпустила руку подруги.

– Найла!

– Встретимся у Мохаммеда! – крикнула она, имея в виду бакалею неподалеку от рынка.

Когда Найла привстала на цыпочки, отыскивая Шани взглядом в толчее, невысокая подруга уже растворилась в этом людском море. Через несколько метров какой-то нахал, спешащий больше других, сильно толкнул Найлу в спину, и она полетела на землю. Голову она успела прикрыть руками, но коленями стукнулась здорово: основной удар пришелся на них. Ее прелестная шляпка взмыла в воздух и потерялась окончательно.

И разумеется, никто не остановился ей помочь. Когда она наконец приподнялась и встала на четвереньки, еще оглушенная падением, ее чуть не затоптали, несколько раз пройдясь по ногам. Она повертела головой, пытаясь понять, куда двигаться, и тут спину накрыло что-то теплое. Рядом с ее руками в землю уперлась другая пара – гораздо более крупных, мускулистых, бронзового цвета.

Над ухом посетовали беззлобно:

– И все из-за пары потревоженных пчел…

Найла оцепенела, осознав, что отлично знает и этот глубокий голос, и эти жилистые руки. Вывернув шею, насколько получилось внутри тесного укрытия, образованного телом пришедшего ей на выручку, Найла уперлась взглядом в знакомый подбородок.

– Г-геб? – выговорила она.

Бог, полностью поглощенный своими обязанностями живого щита, отгораживающего ее от толпы, резко обернулся. Когда их взгляды встретились, в глазах цвета листвы отразилось искреннее удивление.

– Найла Бек?

Несколько секунд оба изумленно смотрели друг на друга, а потом выпалили одновременно:

– Ты что тут делаешь?

8
Любопытство

Когда солнце начало скрываться, по спине Геба, находившегося в тот момент в казанной лавке, пробежал ледяной озноб.

«Быть того не может…»

Оказалось, может. Вообще-то должен был и сам предугадать. На совете эннеады Сет держался как взрослый и всех удивил несвойственной ему рассудительностью. Надо было сразу насторожиться и догадаться, что этот невменяемый не преминет воспользоваться обстоятельствами, чтобы снова похитить Глаз Гора. И в этом не было бы никакой беды, если бы не отсутствие Ра, который прежде пресекал их стычки и наводил порядок.

Эх, надо было все-таки двинуть ему тогда в нос.

– Такого толкового парня вчера из-за тебя лишился, – бушевал торговец. Был он высокий и тощий, с густыми черными усами, заворачивающимися внутрь на концах двумя одинаковыми запятыми, которые сейчас вместе с ним тряслись от ярости. – Взял и уволился после твоего ухода. Довел ты его. Вон из моей лавки! Я обожаю деньги, Аллах и моя жена тому свидетели, но собственные нервы мне дороже.

К этому моменту Геб его уже не слушал, сознавая, как будут развиваться события дальше. Пока Глаз Гора в руках этого психопата, на земле смертных будет царить мрак. Или пока он, Геб, не расхлебает то, что заварила Сехмет.

Беда беду кличет.

«Чтоб тебя Осирис нашел, Сет, и всыпал тебе хорошенько, честное слово!»

Геб направлялся к выходу с базара, когда торговые ряды накрыл огромный рой пчел. Его они не трогали, чувствуя магию хека, но смертным приходилось несладко. Он понятия не имел, насколько неприятными или опасными могут быть укусы, поскольку его никто никогда не жалил, но точно знал, что к гибели они не приведут. Это не обычные пчелы, их задача не впрыскивать яд, а сеять хаос и панику. Это предостережение, цель которого предельно ясна: дать смертным понять, что в царстве мрака не может быть покоя.

Гебу хватало сил идти против потока, не обращая внимания на тычки, толчки и подножки, и хватало роста, чтобы видеть, куда идти. Так он и заметил, как в толпе кого-то сбили с ног и вот-вот затопчут. Смиренно вздохнув, он стал прокладывать себе путь в том направлении. Упавшая пыталась подняться, но в воцарившейся неразберихе ей это вряд ли удалось бы, поэтому Геб и решил защитить ее от ударов, накрыв собой.

Эх, чего стоило затмению начаться хоть на пару минут попозже… Он ведь уже почти уломал торговца показать ему настоящий товар, хранившийся в подсобке. Как ни ярился хозяин лавки, а при виде горстки рубинов, которую выложил на прилавок Геб, глаза у него загорелись алчным блеском.

А теперь девушка, которую он прикрывал, подала голос, и у Геба разом окаменели мышцы. Оторопевший, он встретился взглядом с такой же изумленной Найлой Бек.

– Ты что тут делаешь?! – выпалили они одновременно.

Первое, о чем Геб спросил себя, – как он умудрился не уловить неповторимый аромат Найлы, но, собственно, чему тут удивляться: в этой давке смешивались все запахи и чувства, забивая такие тонкие, как у нее.

Как только он осознал, кого именно накрывает собой, ситуация изменилась в корне. Его грудь и бедра касаются ее спины и ягодиц – поза кажется уж очень интимной. Хотя почему кажется – интимная и есть. Геб, сам себе не веря, почувствовал внутри огненный клубок стыда, опаляющий щеки. Оставалось изо всех сил уповать на то, что бронзовая кожа скроет румянец.

В бок врезалось чье-то колено, и Геб еще крепче прижался к Найле, укрывая ее понадежнее.

Чудесно.

Девушка поспешно отвела взгляд, поэтому Геб не мог сказать наверняка, что означают искорки в ее глазах.

– А ты, я вижу, мастер эффектных появлений, принц богов, – поддразнила его Найла.

– Подожди секунду, сейчас я нас отсюда вытащу.

– Только без магических фокусов, пожалуйста! – тут же попросила она.

Нет, ничего, кроме обычной физической силы, не потребуется. Геб осторожно выпрямился, подхватывая Найлу на руки. Когда она сцепила пальцы у него под затылком, он вынужден был признаться самому себе, что на сердце почему-то потеплело.

Прижимая девушку к груди, он зашагал вперед, рассекая толпу, пока не добрался до тихого узкого проулка, где можно было укрыться. Там он бережно поставил Найлу на землю.

– Почему пчелы тебя не трогают? – спросила она, озадаченно морща лоб.

– Потому что знают, кто я.

Прекрасные темные глаза обратились к улице. Основная часть толпы уже успела скрыться внутри лавок или сбежать куда подальше, и жужжание стало почти оглушительным.

– Что происходит, Геб?

Ее любопытство его порадовало, однако он лишь головой покачал:

– Тебе, думаю, это знать не надо.

Ответ ей не понравился – судя по тому, как на микроскопическую долю секунды сжались ее губы.

– Но вот это все… Затмение, пчелы – это ведь связано с тобой? С тем, что тебя к нам привело?

– Да.

Найла шумно втянула в себя воздух и с сердитым видом откинула волосы за спину. Геб почти машинально скользнул взглядом по изящному контуру ее шеи и ниже, отмечая про себя, как прелестно она смотрится в этой простой белой блузе с юбкой. Он не ожидал увидеть ее снова. Каир большой, и, хотя базар был излюбленным местом встречи всех и вся, народу там толпилось столько, что столкнуться с ней вот так нос к носу казалось невозможным.

И тем не менее вот они. Нос к носу.

– Ты не скажешь, потому что я отказалась быть твоей жрицей, да?

Можно подумать, он ей просто из вредности не хочет говорить. А не потому, что богам не следует впутывать смертных в свои дела. Единственное исключение – священнослужители, поскольку по законам богов они считаются не простыми смертными. Они приближены к богам, которым поклоняются, а благодаря этому – к тайным знаниям.

Но какой прок Найле от известия, что судьба смертного мира висит на волоске, если она решила отстраниться…

– Ты же говорила, что я рушу тебе жизнь. Я истолковал это как отказ, – пожал плечами Геб. – Ты тогда чуть не плакала. Но теперь ты, кажется, жалеешь о своем решении?

Глядя на него постепенно расширяющимися глазами, Найла несколько раз открыла и закрыла рот, но не произнесла ни слова. Геб улыбнулся: так забавно это выглядело.

– Ты поступила правильно, Найла. – Он коснулся пальцами ее тонкого запястья, разворачивая руку девушки так, чтобы стал виден не ускользнувший от его внимания шрам. Отметина от острых зубов Ин-тепа останется навсегда. – Понятно, что тебе не хочется переживать подобное еще раз.

Найла стояла склонив голову, поэтому выражения ее лица Геб не видел. На миг ему почти захотелось, чтобы она еще немного поспорила, возразила… Сказала, что хочет быть его жрицей, отправиться с ним.

Однако Найла в очередной раз продемонстрировала безграничную ясность ума.

– Ты прав. Это просто любопытство. – Она посмотрела на Геба, но лицо ее оставалось непроницаемым. Ни глаза, ни губы не выдавали ничего. – Я думала, что больше тебя не увижу, и ты меня… удивил. – Последнее слово прозвучало едва слышно.

Взгляд ее скользнул чуть ниже – ясно, заметила знак анкха у него на шее, обнажившийся, когда Геб снял ожерелье, чтобы изготовить предназначенный для нее амулет. Если бы не снял, она бы и не увидела никогда. Боги редко открывают эту тайну смертным, даже собственным служителям.

И конечно, она сейчас гадает, зачем нужен этот рисунок.

Но Геб предпочел не распространяться ни о чем и подался в сторону улицы.

– Пчелы уже улетают, но совсем они не пропадут. Так что будь осторожнее, Найла. Пока не закончится затмение, покоя не будет.

Найла заморгала, отрывая взгляд от его шеи:

– «Пока не закончится»?

Геб, не отвечая, взял ее за руку и повел прочь из проулка:

– Пойдем. Я тебя провожу до выхода с базара.

Она шевельнула пару раз ладонью, устраивая ее поудобнее, но в конце концов и руки подстроились, и Найла приноровилась к его шагу. Геб чувствовал на себе десятки взглядов – набившиеся в магазинчики, лавки и бары люди проверяли, можно ли уже выходить.

Наконец базар остался позади, и они поменялись ролями – теперь Найла вела Геба по улицам, сдававшимся на милость хаоса. Слухи о пчелах – вдобавок к затмению – катились быстро. Геб уже успел познакомиться с новой столицей Египта, поражаясь на каждом шагу, как же все изменилось с тех пор, как он последний раз ступал на эту землю. Ведь совсем недалеко от этих зданий возвышался гордый Гелиополь. Или Иуну, как его называли потом. Город Солнца. Там жили великие почитатели Ра, и именно там возникла эннеада.

Найла, вырвав руку, бросилась обниматься с другой девушкой, очень обеспокоенной. Геб подумал воспользоваться моментом и исчезнуть – он терпеть не мог прощания, да и что в них толку, – но не ушел. Сам не зная почему, он в очередной раз остался.

Подруга Найлы обернулась к нему.

– О, ну надо же, – пробормотала она, оглядывая его сверху донизу. Симпатичная девушка, щечки круглые, наливные, только вот той особенной притягательности, как у Найлы, в ней нет. Геб не знал, почему вообще об этом подумал, но ощущал это отчетливо. – Не ожидала. И, признаться честно… замена мне нравится.

Найла рассмеялась.

– Ну еще бы! – обменявшись лукавым взглядом с подругой, она посмотрела на Геба. – Полагаю, тебе уже пора?

– Правильно полагаешь.

Раз уговорить торговца казанами не получается, придется переступить через себя и проникнуть в лавку тайком, как бы противно ни было. Он, бог, будет грабить смертного… Но дела творятся такие, что уже некогда дожидаться, пока торговец уступит сам. В казанной лавке находится то, что Гебу крайне необходимо, и он это добудет.

– Ну ладно… – Найла беспокойно переступала на месте, Геб знал это, хоть ноги и скрывались под юбкой. – Тогда желаю тебе всяческой удачи. Я серьезно.

Едва заметно улыбнувшись, Геб слегка наклонился к обеим смертным.

– Значит, ничего другого и не надо. Береги себя, – сказал он Найле, а второй девушке просто кивнул на прощание.

Однако восторженный возглас подруги он успел расслышать, даже удаляясь.

* * *

– Признавайся, кто это! – восхищенно прощебетала Шани в самое ухо Найле, когда Геб и на пять метров не отошел. – И как тебе удалось в этой свистопляске выцепить именно его? Такое ощущение, что Аллах услышал мои мольбы, но перепутал и прислал красавчика тебе, а не мне.

Шани можно было понять. Парня с такой статью и такой улыбкой, как у Геба, не каждый день встретишь. И не каждый год. А может, и за целую жизнь не встретишь. Бежевые льняные брюки, которые он где-то раздобыл, шли ему гораздо больше, чем шендит (на ее личный вкус, по крайней мере).

Шани заглянула прямо ей в лицо, и Найла невольно попятилась.

– А, покраснела? – Шани погрозила ей пальцем. – Ты ведь его задом любовалась, когда провожала взглядом, не отпирайся?

Ну да, примерно так и было.

Найла встряхнула головой, пытаясь собраться с мыслями.

– Это просто парень, который мне помог. Меня там сбили с ног в толпе и чуть не затоптали. Вот и все.

Подруга наморщила лоб.

– Серьезно? А мне так не показалось… Он на тебя смотрел как на знакомую.

– Так мы знакомы. Целых пять минут как друзья навек.

Если Шани и уловила сарказм, то не подала виду, явно оставшись при своем мнении. Девушки направились к автобусной остановке, удивляясь вслух, насколько иначе все выглядит в этом мраке. Улицы, здания, даже люди. Сердце у Найлы едва не выпрыгивало из груди, приходилось то и дело вдыхать поглубже. Очень непривычное, сбивающее с толку ощущение – что-то подобное она испытывала только в кресле того самолета, который уносил ее из родного города учиться. Но тогда это был мандраж, приправленный предвкушением.

А сейчас ни того ни другого не было. Просто неудержимая тяга, как будто зацепили на крючок изнутри и тащат обратно.

Найла несколько раз нервно сжала и разжала кулаки, а потом вдруг остановилась как вкопанная.

– Что такое? – вопросительно посмотрела на нее Шани.

– Я… Э-э… Я, кажется, кое-что потеряла на базаре, когда меня толкнули. – Срочно подыскивая объяснение, Найла провела рукой по макушке. – Да, точно. Шляпу.

Брови подруги взлетели вверх.

– Шляпу.

– Ага.

Несколько секунд Шани сверлила ее проницательным взглядом, но в итоге лишь плечами пожала:

– Иди уж, спасай свою шляпу. Мне все равно пора домой.

– Отлично! – бросила Найла уже почти через плечо, не дожидаясь окончания фразы, и махнула на прощанье рукой. – Потом поговорим!

– Давай! Привет от меня шляпе передать не забудь!

* * *

Мысль о том, что она тайком следует за Гебом, снедаемая любопытством, казалась абсурдом даже самой Найле. Поэтому она внушила себе, что просто приглядывает за ним. Нужно ведь убедиться, что он не пропадет в мире смертных.

И все.

Отыскать его труда не составило – с его-то ростом. К удивлению Найлы, Геб возвращался на базар. Собственно, неизвестно, что привело его туда изначально. Она ведь вообще не знает, зачем он в Каире, и, признаться честно, ей до смерти хочется узнать. Правда, не настолько, чтобы ради этого становиться жрицей. Она не идиотка по доброй воле ввязываться в «темные дела». За те неполные сутки, что Геб провел в их доме, на нее успел наброситься демон, вселившийся в тело Адофо, который в результате погиб. Если и этого намека недостаточно…

Когда бог завернул в казанную лавку, Найла – выждав из предосторожности несколько секунд – украдкой глянула внутрь сквозь витрину. Вот и он, прямо у прилавка, разговаривает с владельцем.

А, нет, не разговаривает. Прижимает ладонь ко лбу торговца, застывшего с закрытыми глазами и открытым ртом. Стоило Гебу убрать ладонь, как торговец повалился навзничь, приложившись головой о прилавок. Его могучий храп Найла услышала даже на улице.

Геб его усыпил? Зачем? Как? Бог тем временем шагнул куда-то влево и пропал из виду. Раздосадованная, Найла переместилась чуть дальше вдоль витрины, потом еще чуть дальше – пока наконец не нашла точку, с которой просматривалось все помещение лавки. Но бога там не наблюдалось.

Тогда, набравшись храбрости и решив, что терять все равно нечего, Найла вошла внутрь. Казанов там было просто видимо-невидимо, они заполонили все, поэтому она не сразу увидела в дальнем конце занавеску, закрывающую дверной проем. Ну да, логично же. Подсобка.

Найла посмотрела на владельца, храпевшего на прилавке: по густым черным усам неторопливо, но без перебоев текла струйка слюны. Поступок Геба ей не понравился, однако, по сравнению со всеми описанными в изучаемой литературе бесчинствами, которые творили древнеегипетские боги, погрузить человека в сон – это, надо признать, меньшее из зол. Почти шалость.

Она осторожно отодвинула занавеску и прислушалась. Подсобка оказалась гораздо просторнее торгового зала. Найла даже не сразу отыскала взглядом Геба – только пройдя еще пару шагов вглубь, она увидела его в противоположном углу, где он что-то сосредоточенно разглядывал, присев на корточки.

Найла сделала еще шаг – на цыпочках, чтобы не выдать себя, – пытаясь высмотреть, что у него там в руках и что вообще находится в этом углу, где…

– Когда в следующий раз решишь за мной проследить, прекрасная, – раздался голос Геба, – предупреди сразу, обойдемся без ненужных прощаний.

Найла схватилась за сердце, успев подумать, что лишь чудом не свалилась на месте с инфарктом.

– Ты меня… услышал? – выдавила она, едва дыша от испуга.

– Я тебя учуял, – уточнил Геб, поднимаясь. Вроде бы не сердится. И не удивлен. Даже как будто смешинки в глазах мелькают. – От тебя пахнет жасмином – это одно из семи священных благовоний.

Ого. Да уж, нюх у него острый. Может, это божественное. Геб больше не произносил ни слова, только смотрел, чуть приподняв брови, и под этим взглядом Найла, наоборот, не смогла молчать:

– Я… Ну, я забеспокоилась, что у тебя могут возникнуть трудности в городе… Я просто хотела…

– Позаботиться обо мне? – Лицо его наконец озарилось той самой улыбкой, к которой Найла уже начинала привыкать. – Очень любезно с твоей стороны.

– Это не любезность, это логика, – парировала она. – Ты – бог, ты целую вечность не ступал на землю смертных, тебе даже банальный душ в новинку. Так что разгуливать одному – не лучшая идея.

Он кивнул и скрестил руки на груди. Найла изо всех сил старалась не замечать, как подчеркивает эта поза размах его плеч и мощь бицепсов.

– Служители нужны нам, богам, для другого. Не в качестве провожатых по городу. Кому, как не тебе, это знать: тебя же готовили в жрицы.

Да, готовили. Годы бреда и уроков, которые, как она всегда считала, никогда ей не пригодятся. Почему она не может развернуться и уйти? Зачем потащилась за ним? Идиотка. Просто послушала интуицию, хотя та ее вечно подводила, – и нате, выпутывайся теперь из неловкого положения.

– Ладно, значит, ты знаешь, что делаешь. – Найла неопределенно дернула подбородком и развернулась к выходу. – Надеюсь, с тобой все будет…

– Постой!

Неизвестно, кто удивился больше, когда Найла повернулась обратно к Гебу, – она или он. Геб резко захлопнул рот и опустил руку, протянутую будто в попытке ее удержать. Сглотнув, он заскользил глазами по подсобке, глядя куда угодно, только не на собеседницу.

– Раз уж ты здесь, я, пожалуй, воспользуюсь небольшой помощью. Мне нужно кое-что найти, а здесь все свалено как попало, никакого порядка.

Она могла бы отказаться. Повела бы себя как благоразумная девушка, у которой слово не расходится с делом.

Только этой девушкой ей не быть. Совершенно очевидно.

– Ладно. Что ты ищешь?