Читать книгу: «Мой дельтаплан»

© Зиновьев Н.Н., наследники, 2026

© ООО «Издательство АСТ», 2026

Предчувствий тысячи у чувств

Еще Столешников закрыт

 
Предчувствий тысячи у чувств,
как ночью желтых светофоров.
И я с тобою в эту пору
у них предчувствию учусь.
 
 
Еще в ответах ты вольна,
еще я не познал мученья,
еще стихи как тишина,
а в гуле чувств лишь воплощенье.
 
 
Еще Столешников закрыт,
еще есть мудрость не влюбиться,
но есть уже, уже щемит
слепого сердца любопытство.
 
 
Предчувствий тысячи у чувств…
А у тебя две репетиции.
– Сегодня выспаться хочу, —
ты говоришь, чтобы проститься.
 
 
И таешь медленно в дверях
в огромном доме на Каретном.
Я не люблю еще тебя,
но лишь предчувствую, наверно.
 
 
Один я верю до конца
в молчанье утреннем и смутном.
…Снежинки около лица
тобою пахнут неотступно…
 
 
И солнце красное встает.
Его без шапки я встречаю.
Пусть будет утро без печали,
пусть снег всегда вот так идет…
 
 
И, самым ранним телефоном
тревожа сны твои с утра,
пусть буду чувствовать сегодня
все, что предчувствовал вчера…
 

1970

Средиземное море

 
Дарданеллы давно за кормою,
Осень спит на спасательном круге.
И шумит между мной и тобою
Средиземное горе разлуки…
 
 
Перепутав минуты с веками
в Ионическом море зелёном,
в этот час перед всеми богами
Я называться посмел окрыленным.
 
 
Между островом Мальтой и Критом
в третьем веке, а может, в двадцатом
где-то между молчаньем и криком
не хочу я прощаться с утратой.
 
 
Я не вижу тебя – проскочить бы
в море времени мертвую зону!
Забытья ненавидя пучину,
я люблю тебя – безгоризонтно!
 
 
Ночь… Салон суперлайнера людный.
И горит там сквозь музыки блиц —
яхт отполированных, блудных,
загорелых, танцующих лиц…
 
 
Только море гремит безразлично,
опуская на палубы звон,
и встают гребни белые волн,
как осколки статуй античных!
 
 
Пять морей за кормою отпето.
Где глаза твои, плечи и руки?
Я не знал, что зеленого цвета
Средиземное горе разлуки…
 

1991

Мадригал

Елене Борзовой

 
Когда переплетутся пальцы
и в сердце озарится даль,
от черной думы оторваться
я белый попрошу рояль.
 
 
И будут музыка и свечи.
И свет, как блудный сын зеркал,
быть может, отразит в тот вечер
последний в мире мадригал.
 
 
Хрусталь на счастье бьют не мало.
Но я не с тем вошел в твой дом.
Давай не будем бить бокалы,
меж нами стену разобьем!
 
 
Глаза ты в сторону отводишь
от глаз моих, как от огня.
Как будто бы на миг уходишь…
А это вечность для меня.
 
 
За ночь, за шепот, за Шопена
свое шампанское допью.
И эту призрачную стену
я поцелуем разобью!
 

1994

«Ночь-лунокрадка прячется в рожь…»

 
Ночь-лунокрадка прячется в рожь,
там, где ты сладко о верности врешь,
губы кусаешь свои и мои…
Звезды завидуют и соловьи!
Как обжигает желания нож!
До превращения шепота в дрожь —
чтобы на ощупь, на ощупь – озноб! —
Плечи, колени, и веки, и лоб…
Чтобы на грани сознания и…
Все мои вздохи и стоны твои!
 
 
Шепчет душа: «Лунокрадка, не мучь.
Выведи чудный фонарь из-за туч
и озари все, что Бог повелел.
Дай наглядеться праздником тел!..»
 

1994

Путешествие от головы к сердцу

 
Так случилось, что в мире я да ты —
одного биополя ягоды.
 
 
Но исчезла по воле Господа
ты в потоке дней безразличных,
и я там, потерявший голову,
стал искать твой след земляничный…
 
 
Я летел куда-то в поезде,
и мелькали огни вокзала,
и в слезах, как в осколках совести,
ты навстречу ко мне бежала.
 
 
Все течет и все изменяется.
И безумству некуда деться.
Потому на земле случается
звездный путь от головы к сердцу.
 
 
И пусть жизнь развела, рассыпала
нас однажды во мгле великой,
в это утро ты вся от росы была
краше розовой земляники…
 
 
Только что-то во мне ненастное
вдруг забилось голосом птицы:
«Отпусти меня, сердце властное,
к голове хочу воротиться».
 
 
…Скрылась ты, как солнце, за годы.
Стало холодно. Пусто. Серо.
Я вернулся, схватившись за голову.
Я забыл, как колотится сердце.
 

1995

Ночная мелодия

 
Я, увы, поэт.
Я хочу согреться.
Потушите свет
и включите сердце.
Пусть легко вот-вот
в облаке объятья
ваша грусть спадет —
как со стула платье.
А в хмельном тепле
оборвав дыханье,
губы в полумгле
вылепят желанье.
Вы – пожар в снегу.
Я других не знаю.
До ожога губ
Вы – исчадье рая.
Не включайте свет.
Он пока в опале.
Я, увы, поэт,
что с Луны прислали.
Был почти незрим
этот миг угара,
лишь оставил дым
голубого дара.
 
 
Я окликнул свет,
тени отвечали:
«На земле поэт —
средство от печали».
Слышу голос рук,
белый звон запястья.
Счастье в том, мой друг,
что незримо счастье.
Ночь идет на нет
в пору перламутра.
Не включайте свет…
Потому что – утро.
 

1989

«Спят врозь. Их давно разбежались кровати…»

 
Спят врозь. Их давно разбежались кровати.
Спят врозь, повернувшись спиною к утрате.
 
 
А утром на завтраке – вместе как будто.
И кажется всем, что размолвка раздута.
Весь день они рядом на связи мобильной,
но вечером снова, упавши бессильно, —
Спят врозь, на свечу одинокую дунув.
Все – вкось. И впрямую не хочется думать.
 
 
Спят врозь, разрубив двух вселенных сплетенье.
Спят врозь, потому что не верят в прощенье.
И лишь дуновенье под утро некстати
сгоревших страстей в опустелом халате.
 

2006

«Руки твои похудели……»

 
Руки твои похудели…
Я их узнал у окна
в тесном метро в понедельник
между обрывками сна.
Рядом со школьным портфелем,
в жаркой толкучке локтей.
Руки твои похудели.
Вскрикнули вдруг у дверей!
Сдвинулись бритвами двери.
Скорость вагон набирал…
Руки твои похудели…
Как это я проморгал!
Через окно твои пальцы…
В светлой подземной стреле
буду лицом прислоняться
к памяти в черном стекле.
Словно из юности в зрелость,
черный миную провал,
вновь мне с тобой захотелось
белый проехать вокзал.
В Баковке вишни поспели.
Кто-то сейчас их сорвал…
Руки твои похудели…
Словно я все потерял.
 
 
Мимо выходят, садятся,
мимо – в спешке сплошной…
Тихо шепчу: да святятся
руки твои надо мной.
Боже мой, как похудели!
Кажется мне, что вот-вот,
завтра, в дурной понедельник,
с пальца
            кольцо
                     соскользнет…
 
 
Так обручально-нечаянно
где-то в метро соскользнет…
Наша покатится тайна
громко.
          При всех.
                      И замрет.
 

1975