Читать книгу: «На перепутье»

***

Как заставить сердце разлюбить,

Забыть тепло прошедших дней?

Ответь, душа моя, как заглушить

Ту боль, что режет без ножей?

Учусь не ждать, не звать, не верить

И не ловить в толпе твой взгляд.

Забвению мечты свои доверить,

Что пламенем в душе моей горят.

Но даже в пепле тлеет искра,

И вновь встаёт из темноты.

Так оживают снова чувства —

Они мое проклятие, не ты!

Но как забыть прикосновенья,

Твое дыханье и любви слова…

Забыть все нежные мгновенья,

Что в сердце поселились навсегда.

от автора

Глава – 1

Воздух в мастерской был густым и сладким. В нём висела взвесь сосновой пыли, терпкий дух распаренного дуба и вяжущая свежесть отвара из дубовой коры, что томился в глиняной плошке для пропитки дерева. Солнечный луч, пробившийся сквозь затянутое бычьим пузырем оконце, освещал небольшое помещение. Здесь, среди стружек, завивавшихся мягкими кольцами, различного инструмента и нагромождения разнобойных плах и обрубков, Ждан находил единственно понятный ему порядок.

Мастерская стояла на краю деревни Подгорье, там, где последние избы упирались в подол леса, темневшего на взгорке. С одной стороны тянулось ржаное поле, с другой – начинался частокол могучих елей и сосен, чьи корни, казалось, держали саму землю. Изба была невелика, но крепко срублена его отцом, тоже плотником. Ждан унаследовал мастерскую и ремесло отца когда ему было четырнадцать. Отец умер внезапно, оставив сына наедине с горем, и необходимостью что-то есть каждый день. Сначала было страшно: руки путались в отцовских инструментах, заказы давали мелкие, из жалости – починить оглоблю, набить новую дверную петлю. Работал медленно, с кровавыми мозолями, по ночам вновь и вновь разбирая отцовские старые изделия, чтобы понять, как они сделаны. Но руки постепенно запомнили движения, а глаз научился видеть живую силу в куске дерева. Жалость сменилась уважением, когда он в одиночку, за лето, срубил баню старику Климону. И вот уже десять лет для всего Подгорья не было иного плотника, кроме Ждана.

Он вырос, окреп, его скуластое лицо и волнистые светлые волосы, богатырская стать и спокойная сила были предметом тихих вздохов местных девиц на посиделках. Сила в нём чувствовалась не показная, а деловая – та, что может поднять телегу или одним точным ударом расколоть колоду. При этом его суровое в работе лицо преображалось, стоило ему поднять глаза и улыбнуться собеседнику, – взгляд терял суровость, наполняясь ясной, чуть смущённой добротой. Селяне давно поняли: крепче его рук и отзывчивее сердца в округе не сыскать.

Он стал плотником не только по наследию, но и по призванию. В его руках дерево обретало форму. Струг скользил по рыжей сосне, снимая стружку за стружкой, обнажая под грубой корой тёплую, живую плоть дерева. Он строил столы, лавки, способные выдержать любую тяжесть, и резные наличники, чьи узоры напоминали застывшие лесные ручьи. Но главной его магией были прялки. Их гребни под его резцом превращались в стайки сказочных птиц, а донца покрывались диковинными цветами папоротника, что добрые молодцы и красны девицы искали в ночь на Купалу, надеясь обрести счастье и удачу.

Именно за прялкой для дочери, три года назад, к нему обратился Милорад, самый зажиточный человек в Подгорье и трёх соседних деревень. Был поздний травень, когда в его мастерскую вошли они…

Первым шагнул через порог сам Милорад – человек плотный, с оценивающим взглядом и густой, тщательно расчёсанной темной бородой. А следом за ним, словно тихий отблеск за тучей, – его дочь Рада.

Ей было шестнадцать. Волосы цвета спелой ржи, заплетённые в тяжёлую, до пояса, косу, казалось, хранили в себе само солнце. Глаза – не просто серые, а как дымка над озером на рассвете. Она несмело переступила порог, и её взгляд скользнул мимо отцовской спины, упав на руки Ждана, замершие над дубовой плахой, на его пальцах, испещрённых шрамами.

– Вот он, наш знаменитый плотник, – раздался низкий голос Милорада. – Ждан, дело есть. Дочке надобна прялка. Не простая. Лучшая. Цену назовёшь – обсудим. Но чтоб на диво было, понял?

Ждан кивнул, но слова застряли в горле. Всё его внимание было приковано к девушке, которая, забывшись, сделала шаг вперёд.

– Батюшка говорит, твои руки золотые, – прозвучал её голос, тихий и чистый, точно звон тонкого льда на проталине. – Что в твоих руках и пень оживает.

Она смотрела прямо на него, и от этого взгляда Ждан почувствовал, как жар поднимается к вискам. Он откашлялся, сгрёб со стола горсть стружек, чтобы занять дрогнувшие пальцы.

– Постараюсь, – насилу выдавил он. – Дерево… какое мыслите?

– Дерево твоя забота, – отрезал Милорад. – Чтоб смотрелось. А узор… – Он обернулся к дочери. – Ты, Рада, сказывала, чего хотела?

Девушка вспыхнула, словно её поймали на чём-то сокровенном. Кончиком пальца она коснулась лежащей на лавке готовой ложки, где струг вывел причудливую ветвь с птицей.

– Птиц, – прошептала она. – Чтобы летели. И цветы… такие, которых нет. Сказочные.

– Цветы волшебные и птицы небесные, – кивнул Милорад, словно утверждая задание. – Ладно. Месяц сроку. Договорились?

Ждан снова кивнул. Он бы согласился и на неделю, лишь бы этот свет, ворвавшийся в его царство дерева и пыли, ещё немного задержался здесь.

С того дня в его мастерстве появилась одержимость. Он вырезал ту прялку из карельской берёзы, светлой, с шелковистыми переливами. Каждый завиток, каждую птицу он выводил с молитвенной тщательностью, вкладывая в дерево то, что не смел сказать вслух. Он работал так, будто от этого зависела не просто удача заказа, а что-то бесконечно большее. И когда его пальцы скользили по гладкому дереву, ему чудился в его шёпоте лёгкий, как дуновение, звук её голоса.

Когда работа была готова, он отнёс прялку в дом Милорада. Дом был и правда богатый – крепкий пятистенок на каменном подклете, с высокой тесовой крышей, конёк которой венчала резная голова птицы. Рада приняла прялку одна – отец был в отъезде. Она восхитилась тонкостью работы, поблагодарила, но в её глазах Ждан увидел лишь вежливую, сдержанную признательность. Он ушёл, чувствуя в душе пустоту и горьковатый осадок. Казалось, на этом всё и закончится.

Но через неделю, на торжище в соседнем селе Крутцы, он увидел её снова. Она примеривала у коробейника стеклянные бусы, и внезапный порыв ветра сорвал с её плеч лёгкий плат, унеся его прямо под колёса гружёной телеги. Не думая, Ждан рванулся вперёд и схватил ткань за мгновение до того, как её могло разорвать колесо. Вернув плат Раде, он заметил в её глазах не просто вежливость, а живой, неподдельный интерес

– Ты всегда так стремителен? – улыбнулась она, и в уголках её глаз собрались лучистые морщинки.

– Когда есть цель, – пробормотал он, внезапно осознав, как близко стоит к ней и как пахнет её волосами – мёдом и дымком.

– Спасибо, Ждан. Ты меня от большого конфуза спас. Матушка заговаривала этот плат на счастье.

Они разговорились. Она спрашивала о деревьях, о том, почему липа такая податливая, а дуб своенравный. Он, забыв робость, рассказывал, словно открывал перед ней волшебную книгу лесных тайн. С той встречи всё и началось.

Потом были другие, уже тайные. Мимоходом у лесного ключа, где, как она призналась, любила слушать его журчание в одиночестве. Случайно – как им казалось – на тропе к озеру, куда она ходила за первой морошкой, а он проверял свои силки. Она приносила ему, завёрнутые в чистую тряпицу, пироги с вишней или рыбой. Он дарил ей маленькие деревянные поделки: заколку, вырезанную в виде листа папоротника, свистульку, что точно повторяла трель иволги. Он узнал, что она любит слушать, как шумит ветер в вершинах сосен, и что до дрожи боится лягушек. Она узнала, что он по-хозяйски примечает солнечную поляну у опушки, будто уже мысленно ставит там дом с большим окном на восток.

Однажды, в поздний вечер, у старой, полуразрушенной мельницы на речке Чернице, он осмелился взять её за руку. Она не отняла её. Её пальцы были удивительно хрупкими и холодными в его грубой, натруженной ладони.

– Отец никогда не согласится, – прошептала она, глядя на тёмную, медленную воду. – Он уже поглядывает на жениха. Сватается сын купца Светозара из-за реки. У них лодки с товаром ходят до самого моря, а в городе огромный дом.Отец говорит, это выгодный союз для обоих наших семей.

Она замолчала, а потом добавила так тихо, что это почти потонуло в шуме воды:

– Его зовут Лучезар. Он приезжал… смотрел на меня, как на редкую диковинку в своей коллекции.

Ждан сжал её руку сильнее.

– Я стану лучшим плотником во всём Белогорье. Выстрою тебе дом не хуже этого, – он кивнул в сторону усадьбы Милорада. – Твой отец увидит…

– Он не увидит твоих домов, Ждан, – перебила она. В её голосе не было злости, только смирение и усталость. – Он увидит заскорузлые ладони и стружку в складках одежды. Увидит счёт в сребрениках, а не в талантах. Он уже… – голос её дрогнул, но она справилась. – Он уже поставил твою прялку в горницу. Говорит, займёт почётное место в моём приданом.

Эти слова обрушились на него всей своей безысходной простотой. Прялка… в которую он вкладывал душу, в каждый завиток – немую исповедь… Он своими руками вырезал вещь, что станет частью её приданого для свадьбы с другим.

– Тогда сбежим, – вырвалось у него шёпотом, полным отчаяния. – Сегодня. Сейчас. Я… я всё устрою.

– Нет. – Она мягко, но настойчиво высвободила свою руку. Голос её звучал тихо, но в нём не было колебаний. – Отец растил меня в любви. Всю жизнь он искал для меня только лучшего. Как я могу усомниться в его решении теперь? Как я могу сбежать и осрамить его, покрыв позором его имя? – Она на миг закрыла глаза, будто собираясь с силами. – Я не вправе разрушить всё, что он строил. Прости.

Она отвернулась, уставившись на тёмную воду, и закончила уже почти шёпотом:– Так будет лучше. Для всех. Прошу тебя… забудь. Найди себе девушку, которая сможет разделить твой путь. И отпусти меня.

Она медленно поднялась, и он, будто во сне, сделал то же. Они стояли теперь лицом к лицу в сгущающихся сумерках. Она посмотрела на него долгим, прощальным взглядом, будто старалась запечатлеть в памяти каждую черту. Потом шагнула ближе, обняла за шею и прижалась щекой к его щеке. Её губы коснулись его виска – бесшумно, нежно и с бесконечной печалью.

– Прощай, Ждан, – прошептала она, и её голос сорвался на последнем слоге.

Затем она отпустила его, развернулась и ушла вверх по тропинке, не оглядываясь, растворившись в сизой дымке предвечернего леса.

Ждан не шевельнулся. Он стоял, словно врос в сырую землю у мельничного колеса. Там, где коснулись её губы, оставалось ощущение не тепла, а проступающего сквозь жар крови холода. Всё внутри онемело и опустело. Он слышал, как её шаги затихают вдали, как сова ухает где-то в лесной чаще, как неустанно журчит вода, разбиваясь о старые брёвна. Мир продолжал жить с безучастным спокойствием, и от этого спокойствия в его собственной груди разверзалась чёрная, бездонная тишина.

Его рука медленно поднялась и коснулась виска. Он не знал, сколько простоял так. Пока небо не стало абсолютно чёрным и беззвёздным, а ночной холод не просочился под одежду, заставляя дрожать. Тогда он повернулся и пошёл прочь от мельницы. Не в сторону дома, а вниз, к самой реке, где сел на мокрый камень и уставился в тёмную воду, в которой теперь отражался только мрак.

С тех пор минуло три года.

Ждан работал в мастерской, обтачивая дубовую столешницу для нового стола. Струг в его руках двигался привычно, почти механически, пока скрип колёс по утрамбованной грунтовой дороге не заставил его отвлечься.

Мимо ворот его дома, запряжённая парой вороных коней, медленно проехала повозка. В ней, прислонившись к спинке, сидела Рада. Рядом дремал, уткнувшись в складки её тёмно-синего сарафана, маленький мальчик. Ткань платья была расцвечена по подолу и вороту обережными узорами, вышитыми сребреницей, а волосы скрывал нарядный повойник под алым платком. Но Ждан увидел не это. Он увидел её взгляд – устремлённый вперёд, отстранённый и спокойный, – в котором не осталось и тени той девушки, что когда-то несмело переступала порог его мастерской.

И в этот миг её взгляд на мгновение встретился с его взглядом. Повозка не замедлила хода. Лишь когда она скрылась за поворотом, он заметил в пыли у своих ног маленький яркий предмет. Видно, мальчик во сне выронил его из руки.

Ждан наклонился и поднял игрушку – деревянного конька, с развевающейся гривой, когда-то ярко раскрашенного. Краска облупилась, но резьбу он узнал сразу – свою собственную работу. Это был конёк, что он подарил ей когда-то.

Ждан стоял, зажав в руке игрушку. В его груди, там, где три года тлели лишь угли тихой горечи, внезапно взметнулось пламя – яростное, живое и беспощадное. Ничего не прошло. Он смотрел вслед давно скрывшейся повозке, мысленно представляя её и сына, эту картину чужого, налаженного благополучия, и понимал: всё, что он похоронил в себе, было живо. Оно просто ждало этого взгляда, чтобы вырваться наружу и выжечь душу дотла.

Так больше не могло продолжаться.

Он поднял взгляд на темнеющий лес за околицей, где уже сгущались вечерние тени. В этом молчаливом сумраке было лишь одно место, куда шли, когда идти больше некуда. К той, чьё имя боялись произносить без нужды. К той, что стерегла границу между мирами и знала ответ на любой вопрос. Теперь и его дорога вела только туда.

Глава – 2

Было раннее утро. Лес поглотил его сразу, как только скрылись последние дома Подгорья. Сначала ещё попадались знакомые тропки – сбитая охотниками трава, зарубки на стволах. Потом и они исчезли. Воздух стал гуще, холоднее, и запах сырой хвои смешался с запахом спертой сырости.

Ждан шёл, не зная направления, повинуясь лишь глухому зову отчаяния. Это был не поиск, а бегство. Бегство от себя. Колючие лапы елей хватали его за одежду, корни, чёрные и скользкие, проступали из земли, заставляя спотыкаться. Свет, пробивавшийся сквозь сплетённые вершины, был тусклым и безжизненным. Лес менялся вокруг. Сосны сменялись дуплистыми вязами-исполинами, а те – чахлым, кривым ольшаником, где ветви скрипели, точно костяные пальцы. Больше не было пения птиц, не шуршал зверь в подлеске. Только тишина, давящая и звенящая, прерываемая собственным тяжёлым дыханием и стуком крови в висках.

Он шёл потеряв счет времени. Солнце, если оно ещё было на небе, совершенно исчезло. Время спуталось, потеряло смысл. Сердце – то самое, живое, истекающее болью, – колотилось всё чаще, уже не от усилия, а от нарастающего, животного страха. Он был не просто заблудившимся путником. Он был потерянным. И лес знал это. И, казалось, наблюдал.

«Глупость, – билась в голове мысль. – Вернуться. Пока не поздно». Но стоило ему обернуться, как тропа за его спиной зарастала плотной, колючей стеной ежевики, которой там не было мгновение назад. Лес не выпускал. Он вёл.

Отчаяние подступило холодной, тошнотворной волной, когда он в очередной раз вышел к валуну покрытому лишайником, у которого делал ранее привал. Он рухнул на колени, вцеплившись пальцами во влажный мох. Крик, тихий и хриплый, вырвался из груди. Крик не к кому-то. Крик в никуда. В этой абсолютной, безразличной тишине его отчаяние было единственным живым звуком. И, казалось, его услышали.

Воздух дрогнул. Лесной сумрак сгустился, а потом будто бы проступил сквозь него слабый, угарный запах – не дыма костра, а тления, смешанного с сушёными травами. Ждан поднял голову. Прямо перед ним, там, где секунду назад была сплошная стена деревьев, зиял проход. На его краях стволы стояли неестественно прямо, словно чёрные стражи. А в конце прохода, на крошечной, абсолютно круглой поляне, стояла Изба.

Она не стояла на земле – она словно зависла над самым центром поляны, в месте, где сходились три едва заметные, поросшие бурьяном дороги. Три чёрных, обугленных, скрюченных ствола – даже не пни, а нечто, напоминающее гигантские ноги птицы, – впивались в землю под углом, образуя треножник. И на их переплетённых вершинах, не касаясь земли покоился сруб. Он был низким, покосившимся, стёсанные топором брёвна почернели от времени и чего-то ещё, будто их долго держали над самым жаром пламени. Крыша, поросшая мхом и чахлой клюквой, провалилась посередине. Единственное оконце, неправдоподобно маленькое и высокое, было темно. Из трубы струился чёрный, тяжёлый дым, который не рассеивался, а медленно стелился по крыше. Вокруг стояла гнетущая тишина, которую нарушал только тихий, едва уловимый гул, исходивший от самой избы. Он был низким, на грани слышимости, и напоминал звук гигантской, туго натянутой струны, которая вот-вот лопнет.

Ждан медленно поднялся. Он сделал шаг вперёд, потом другой, и вышел на поляну. Воздух здесь был неподвижным и густым, как в склепе. Он подошёл почти вплотную к тому месту, где тень от избы падала на поблёкшую траву. Дверь, низкая, покрытая грубыми, частично стёршимися от времени резными символами, была закрыта. Ни ручки, ни скобы.

Он ждал. Ничего не происходило. Изба стояла, как древний идол. Ждан опустился на колени перед чёрными опорами. Его голос был сдавленным и хриплым от усталости.

– Я больше не могу, – прошептал он в неподвижный воздух. – Не могу ни идти вперёд, ни вернуться назад. Не могу ни жить с этим, ни умереть от этого. Я не знаю иного пути. Мне некуда идти.

Слова растворились в тишине. Тогда встав на ноги, Ждан произнес слова, которые слышал еще в детстве:

– Изба… встань к лесу задом, ко мне передом!

Гул оборвался мгновенно, как перерезанная струна. Воцарилась абсолютная, давящая тишина, в которой он слышал только стук своего сердца.

И дверь скрипнула. Не распахнулась широко. Она просто приоткрылась на палец, с тихим, протяжным стоном прогнившего дерева и железа. Ждан потянул низкую дверь на себя, и та, скрипя, поддалась.

Воздух внутри был густым, тёплым и терпким. Он ударил в лицо сложным букетом: пыль, сушёный чабрец, мята, что-то горьковатое, вроде пижмы. Сперва он ничего не видел, кроме красноватого отсвета, дрожавшего где-то в глубине. Постепенно глаза привыкли к полумраку.

Изба внутри казалась больше, чем снаружи, будто пространство здесь не подчинялось законам мира явного. В доме царил свой, строгий порядок. Под потолком, чернея, висели пучки сушёных трав, связки грибов, корешки. По стенам стояли полки, уставленные глиняными и деревянными горшками, берестяными туесками, склянками с мутным содержимым. На одной стене висели пучки чеснока и лук, на другой – связка засушенных лягушек и несколько птичьих черепов.

Прямо перед ним, в центре, стояла огромная глиняная печь, занимавшая добрую треть пространства. Она была сложена из камня, и покрыта потрескавшейся глиной, в которую когда-то вдавили отпечатки ладоней и пальцев. Из устья печи лился тёплый, живой жар, и в её отсвете танцевали тени.

На широком шестке перед устьем, стоял массивный чугунный котел, в нём тихо булькало густое темное варево. У котла, спиной к двери, стояла женщина. Она помешивала содержимое длинной деревянной ложкой. На ней был нарядный сарафан цвета спелой черники, и белая рубаха с широкими, ниспадающими рукавами. По всему подолу, вороту и рукавам мерцала вышивка золотой нитью: бесконечные узоры с обережными символами, вплетенными в стебли папоротника. Её темные, густые волосы были убраны в тугую, тяжелую косу.

Ждан перевёл дыхание, сгрёб в комок всю свою решимость и выдохнул в тишину, полную запахов и бульканья:

– Мир дому твоему, Матушка.

Женщина у котла не обернулась Её голос, когда он прозвучал, был низким, спокойным и мелодичным, как шум воды в ручье.

– Мир входящему, коли с миром пришёл. А ты… – она слегка помешала котёл, – с миром ли?

Хозяйка медленно повернулась. Перед Жданом была женщина неземной красоты. Черты её лица – высокие скулы, прямой нос, тонкие брови – были буд-то высечены искуссным мастером. Кожа гладкая, без единой морщины, густые волосы цвета воронова крыла. Но глаза… глаза были удивительнее всего. Тёмные, глубокие, как ночное небо без звёзд. В них читалась не усталость, а тихая, всеобъемлющая мудрость – спокойная, всевидящая и бездонная. Она смотрела на Ждана так, будто видела сквозь него, читая историю, написанную в самой его крови.

– Проходи, садись, – сказала она, не представившись. В этом не было нужды. – И скажи… зачем? Хотя я вижу. Вижу боль, которую ты носишь в груди. Так зачем ты принёс её ко мне?

Она отложила ложку, вытерла руки о полотенце, и её взгляд стал пристальным.

– Говори, Ждан-плотник. Что просишь у Ягини?

Ждан стоял, вжимаясь спиной в дверной косяк. Воздух, густой от запахов трав и тления, казалось, давил на грудь, выжимая слова.

– Не могу больше, – выдохнул он. – Любовь… она, съедает изнутри. Не сплю, не ем, работа из рук валится. Вижу её – и каждый раз будто нож в старую рану.

Ягиня слушала, не шелохнувшись. Лишь пламя от печи отражалось в её тёмных глазах.

– Так чего же ты хочешь? Вернуть её?

Ждан замер. Сама возможность, произнесённая вслух, отозвалась в нём глухой, безумной надеждой.

– Разве… такое возможно?

– Всё возможно, – ответила женщина, не меняя интонации. – Но всему есть цена. И прежде чем платить, спроси себя: что ты вернёшь? Вернуть – всё равно что пытаться склеить разбитый кувшин, из которого уже вылилась вода. Склеишь, а пить нечего.

Ждан сжал кулаки. В памяти всплыл её смех, их прогулки, а потом… её спокойный, чуть отстранённый взгляд из повозки.

– Нет. Её жизнь сложилась. У неё сын, семья. Я хочу свободы от своих чувств… чтобы это кончилось. Чтобы я мог смотреть на неё, и не чувствовать, как бешено бьется сердце, как земля уходит из-под ног.

– Для этого не нужно было искать меня, – на её лице появилась печальная улыбка. – Тебе не нужна свобода от чувств. Тебе нужно, чтобы это чувство стало памятью, а не открытой раной. На такое превращение нужно время.– У меня нет времени! – вырвалось у Ждана.

– Ошибаешься. Время – единственное, что у тебя сейчас есть, – её голос прозвучал с непоколебимой уверенностью.

Ждан молчал, глядя в пол. В её словах была страшная, неумолимая правда.

– Я не могу просто ждать, – наконец прошептал он. – Я сойду с ума.

– Ты не будешь ждать. Ты будешь жить. Просто жить, – она сделала паузу, и её взгляд стал твёрже. – Ты не живёшь сейчас, Ждан. Ты ждёшь, когда закончится то, что уже давно кончилось. Это путь в никуда.

Ждан долго молчал, глотая тяжёлый, пропитанный травами воздух. Потом поднял на неё взгляд, в котором боролись отчаяние и последняя, слабая искра надежды.

– Я не за тем пришёл, чтобы услышать, что нужно ждать, Матушка. – Он сделал шаг вперёд, и голос его, хоть и усталый, приобрёл твёрдость. – Я пришёл к тебе. Зная, что ты одна можешь указать путь там, где другие его не видят. Скажи прямо: в твоей ли силе помочь мне?

Ягиня посмотрела на огонь в печи. Её лицо в отсветах пламени было спокойным и усталым, как у человека, который слишком много видел.

– Ты просишь избавить тебя от Силы, – начала она тихо. – От одной из самых древних. Она жжёт – да. Но она же и греет. Без неё мир становится… серым. Как выцветшая ткань. Ты будешь смотреть на закат и не видеть красок. Слышать песню – и не чувствовать тоски в груди. Ты лишишься части себя, Ждан. И эта часть уже не отрастёт.

– Я знаю! – вырвалось у него, и в голосе впервые прорвалась ярость – ярость загнанного зверя. – Знаю, что прошу! Но жить так я больше не в силах. Я готов на всё. На любую плату.

– «Любую» – опасное слово, – тихо сказала Ягиня. Она подошла к полке, взяла пучок сушёного чертополоха и, медленно растирая его между пальцами, снова заговорила. – Закон равновесия неумолим: чтобы что-то получить, нужно отдать нечто равное по весу для души. Не больше, не меньше.

Она бросила растёртые колючки в огонь. Они вспыхнули синим пламенем, осветив её лицо на миг холодным, беспощадным светом.

– Ты отдашь своё сердце, – произнесла она глядя прямо на него.

Ждан вздрогнул, будто от удара.

– Отдать… сердце? – переспросил он, инстинктивно прижав ладонь к груди. – Но я же тогда…

– Нет, – не дав ему договорить, Ягиня качнула головой. – Ты будешь жить. Дышать, работать, есть, пить. Даже смеяться – научишься, со временем. Но сердце твоё больше не будет биться в груди.

Она сделала шаг ближе, и теперь свет пламени падал на неё сбоку, делая лицо ещё более прекрасным.

– Понимаешь ли ты, что теряешь? Не только боль уйдёт. Уйдёт и способность любить. Совсем. Навсегда. Ты не полюбишь больше никогда – ни другую, ни детей, если они у тебя будут, ни даже само это ремесло, что кормит тебя. Останется только привычка, холодный ум и… пустота тут, – она коснулась рукой его груди —. Мир перестанет звучать для тебя. Ты будешь видеть закаты, но не чувствовать их красоты.

Она замолчала, давая словам осесть в тишине избы. Где-то в углу мерно потрескивала лучина, в котле тихо булькало варево.

– Это и есть моя плата, – продолжила она уже мягче, но от этой мягкости становилось только страшнее. – И назад дороги не будет. Хочешь ты того или нет – через год, через десять лет, на смертном одре – в груди больше не зажжётся тот огонь, что привёл тебя сегодня ко мне.

Она выдержала паузу, давая ему прочувствовать каждое слово.

– Понимаешь ли ты, о чем просишь? Ты всё ещё хочешь этого, Ждан-плотник?

Ждан стоял, не шевелясь. Рука всё ещё прижималась к груди, туда, где под рёбрами бешено колотилось то самое сердце, которое ему нужно отдать.

Лицо его побелело, на лбу выступила испарина. Он смотрел куда-то в угол избы, мимо Ягини, мимо огня, – в темноту, где плясали только тени. Губы его дрогнули, сжались в тонкую линию. Он перевёл взгляд обратно на Ягиню, и в глазах его, вдруг вспыхнуло что-то похожее на облегчение.

– Всё равно, – выдохнул он хрипло. – Всё равно оно уже не моё. Оно принадлежит той, кому не нужно. – Он убрал руку от груди, разжал пальцы, будто отпуская что-то невидимое.

– Да, – выдохнул он, и голос его был тих, но твёрд. – Я хочу этого.

Ягиня долго смотрела на него, и в её глазах Ждан увидел печаль. Она медленно кивнула, принимая его ответ. Затем отвернулась к полкам, и Ждан услышал, как звякнули склянки.

Сначала в её руках оказался небольшой тёмный пузырёк, заткнутый кусочком холстины. Она вытянула пробку, понюхала содержимое и поморщилась, будто подтверждая что-то самой себе. Потом потянулась к связке сухих трав, свисавшей с потолочной балки. Отломила несколько серо-зелёных листьев, растёрла их между пальцами, понюхала и бросила в керамическую ступку, стоявшую тут же, на краю стола.

Ступка была старой, тёмной от времени, с выщербленными краями. Ягиня взяла тяжёлый пестик и начала растирать траву мерными, круговыми движениями. Сухой шелест наполнил избу, смешиваясь с бульканьем котла.

И поверх этого шелеста – тихо, почти неслышно – полился напев. Слова были чужими. Ждан не понимал ни одного, но от них по спине пробежал холод. Они текли медленно, тягуче. Гласные тянулись, согласные шипели и щёлкали, как сухие ветки в ночном костре. Ягиня не пела – она нашёптывала, вплетая звуки в шорох пестика, и этот шёпот, казалось, заполнял каждый угол избы, забирался под кожу, оседал в костях.

Ждан стоял, боясь пошевелиться. Голова начала тяжелеть от одного только этого пения.

Наконец Ягиня остановилась. Вылила содержимое пузырька в ступку. Размешала. Перелила в небольшую деревянную чашку и протянула Ждану.

– Пей.

Чашка была холодной, хотя стояла у огня. Ждан заглянул внутрь. На дне колыхалась мутная, зеленовато-бурая жижа с тёмными вкраплениями. От неё пахло травами, землёй и чем-то ещё – кислым, металлическим.

Он поднял взгляд на Ягиню – та смотрела спокойно. Рука Ждана дрогнула.

– Что это? – выдавил он.

– То, что позволит тебе пережить то, что предстоит, – ответила она просто.

Ждан сглотнул. Поднёс чашку к губам. Жидкость коснулась языка – и он едва не выплюнул. Вкус был чудовищным: горьким, как полынь, и в то же время приторно-сладким, будто мёд, смешанный с прелой водой. К горлу подкатил спазм, но он пересилил себя и глотнул. Потом ещё. Опрокинул чашку в рот, допивая до дна.

Несколько мгновений ничего не происходило. Ягиня забрала чашку, поставила на стол. Ждан стоял, чувствуя только гадкую горечь во рту.

А потом мир качнулся.

Сначала просто – будто изба слегка накренилась. Ждан моргнул, попытался сфокусировать взгляд на огне в печи, но пламя расплылось, раздвоилось. И тут же, откуда-то сбоку, из-за спины, донёсся шёпот.

Он резко обернулся. Никого. Только тёмный, массивный шкаф у стены, наглухо закрытый. Две его створки были испещрены резьбой – какие-то символы, сплетения корней, звериные морды. Шёпот повторился. Теперь он явно шёл оттуда. Из-за деревянных створок. Голосов было несколько, они переплетались, звали, шелестели на том же непонятном языке, что и напев Ягини.

Ждан шагнул к шкафу, но ноги не послушались. Они стали ватными, чужими. Пол под ним поплыл, как вода. Он схватился за край стола, чтобы не упасть, но пальцы соскользнули с гладкого дерева. Голова закружилась так сильно, что перед глазами поплыли чёрные пятна.

К горлу подкатила тошнота – сильная, выворачивающая наизнанку. Ждан согнулся, хватая ртом воздух. На лбу выступил холодный, липкий пот. Он провёл рукой по лицу, стирая влагу, и глянул на ладонь.

Ладонь была красной – на ней была кровь.

Он замер, глядя на неё расширенными глазами. Кровь не исчезала. Она капала с пальцев на пол, тяжёлыми, вязкими каплями. Он снова провёл по лбу – и снова рука окрасилась алым. Изба вокруг поплыла, стены искривились, выгнулись наружу, и Ждану показалось, что он стоит на краю огромной, бездонной ямы, и чьи-то руки тянутся к нему из темноты.

Шёпот усилился. Превратился в крик. В вой.

Ждан открыл рот, чтобы позвать Ягиню, но звук застрял в горле. Ноги подкосились окончательно. Падая, он ещё успел увидеть, как из щелей шкафа сочится чёрный, густой, как смола, дым. А потом пол ударил его по спине, и сознание погасло, унося с собой этот вой, эту тьму и запах крови, застывший в ноздрях.

Глава – 3

Сознание возвращалось толчками – болезненными, рваными, как удары сердца, которое всё ещё билось в груди.

Ждан открыл глаза и тут же зажмурился от тусклого, пляшущего света. Он лежал на спине. Под ним было что-то твёрдое и холодное – стол. Дерево, старое, скользкое от времени. По пояс раздетый, он чувствовал, как сырой воздух избы липнет к голой коже, заставляя её покрываться мурашками.

Он попытался пошевелиться – и не смог. Тело не слушалось. Будто приросло к этому проклятому столу. Где-то сбоку мерцал огонь. Его отсветы плясали на потолочных балках.

И тогда он услышал голос.

Ягиня пела. Тихо, почти ласково, склоняясь над ним. Её лицо было в тени, только глаза блестели, отражая пламя. Ждан не понимал смысла, слова лились чужие, древние, шелестящие, как сухая трава под ветром:

– Лааа-ра-виии, мааа-ра-дооо…Сааа-ри-лиии, вааа-ра-нооо…

Пальцы её, сухие и прохладные, коснулись его груди. Ждан дёрнулся, но она лишь прижала ладонь сильнее, успокаивая.

– Тихо, тихо, милый, – прошептала она на понятном языке, не прерывая напева. – Лежи смирно. Я только нарисую путь.

В руке её появилась маленькая плошка с чем-то тёмным. Она макнула палец и начала чертить на его груди. Линии были холодными и жгучими одновременно. Они вились по груди, поднимались к ключице, спускались к животу, переплетались в немыслимые узлы. Ждан не видел их, но чувствовал каждое прикосновение, каждый завиток, будто она выжигала их на его коже.

Он повернул голову, пытаясь отвлечься от этого жжения. И встретился взглядом с котом.

Тот сидел на полке у стены, поджав лапы. Кот смотрел прямо на него. Жёлтые глаза горели в полумраке, как два уголька, немигающие и гипнотезирующие. Ждан почувствовал как тонет в этом взгляде.

– Не смотри на него, – донёсся голос Ягини. – Смотри на меня.

Она выпрямилась. Напев сменился, стал выше, напряжённее:

– Гррууувих танна, ммооорак сэй… Вэээлих соорра, джууунис вэй…

В руке её что-то блеснуло. Нож.

Лезвие – не металл, а обсидиан, с неровными, опасно острыми краями, в которых дробился свет огня. Рукоять – кость, пожелтевшая от времени, покрытая резьбой. В навершии, там, где полагалось быть камню, тускло мерцал чей-то клык – длинный и изогнутый.

Она занесла нож. Ждан успел увидеть, как пламя отразилось в чёрном обсидиане – и тут же лезвие вошло в грудь.

Не было удара. Только холод – ледяной, всепроникающий, который разлился по телу быстрее, чем пришла боль. А потом боль настигла. Она ворвалась под рёбра, выжгла лёгкие, сдавила горло немым криком. Ждан выгнулся на столе, но пальцы Ягини – неожиданно сильные – прижали его к столу.

– Тихо, тихо, – шептала она, и голос её пробивался сквозь ревущую тьму. – Потерпи, милый.

Кровь потекла по животу, заливала нарисованные символы. Ждан услышал, как она капает на пол. Капли падали куда-то вниз, в темноту под столом, и звук этот был громче собственного дыхания, громче треска огня, громче воя в ушах.

Сознание снова поплыло. Края глаз потемнели, огонь превратился в одну расплывчатую точку.

Он потерял её.

А потом очнулся.

На лбу лежала ладонь – прохладная, сухая, пахнущая травами и железом. Ждан с трудом разлепил веки. Надо ним склонялась Ягиня. Лицо её было бледным, сосредоточенным, но в глазах – та самая ласка, что пугала больше любой жестокости.

– Осталось чуть-чуть, – шепнула она, стирая пот с его лица другой рукой. – Ты должен сам. Понимаешь? Я не могу. Только ты сам. Отдай мне его.

Ждан не сразу понял, о чём она. Слова её тонули в тяжелом, вязком тумане, застилавшем сознание. Но потом – словно повинуясь не мыслям, а чьей-то воле – он поднял руки.

Ждан не помнил, как провел руками по груди, запустил пальцы в рану, и вынул мокрое, тёплое, трепещущее сердце. Теперь оно было здесь – в его ладонях, покрытое кровью, ещё бьющееся, сжимающееся в последней, отчаянной попытке качать кровь.

Он протянул руки. Ягиня приняла сердце бережно, как принимают новорождённого или бесценный дар. Её пальцы сомкнулись на нём, и в этот миг Ждан почувствовал, как что-то лопнуло внутри. Сознание снова поплыло и тьма приняла его в свои объятия…

Сознание возвращалось медленно. Ждан открыл глаза.

Он лежал на том же столе. Всё тело было тяжёлым, будто налитым свинцом, но боли не было. Совсем. Он осторожно приподнял голову и огляделся.

Ягиня хлопотала у печи, что-то помешивая в котле. В избе было светло – солнечный луч пробивался сквозь затянутое пузырём оконце, плясал на стенах, на пучках сухих трав. За окном был день.

Сколько он пролежал? Час? День? Неделю?

Ждан медленно сел, опираясь на локти. Голова загудела глухой, тяжёлой болью, будто от долгого похмелья. Руки сами потянулись к груди. Пальцы нащупали шрам. Длинный, ровный, уже затянувшийся – будто прошло много дней.

И тогда он почувствовал его… Сердце билось в груди. Ритмично, сильно, уверенно. Но биение было другим. Не таким, как прежде. Чужим.

– Очнулся, – раздался голос Ягини.

Она стояла рядом, вытирая руки о холщовое полотенце. В её глазах была усталость.

– Как ты себя чувствуешь?

Ждан облизал пересохшие губы. Голос, когда он заговорил, прозвучал хрипло и чуждо:

– Я… не знаю. Голова гудит. И сердце… – Он снова коснулся груди. – Разве я не отдал тебе его? Как такое возможно?

Ягиня покачала головой.

– Тебе не нужно этого знать, Ждан. Важно лишь то, что ты получил, что просил. И я тоже. Этого довольно.

Она протянула ему деревянную кружку с тёплым, травяным настоем. Ждан взял её – руки слегка дрожали, но слушались. Отвар пах мятой и чем-то горьковатым, незнакомым.

– Пей. Это придаст сил. Тебе предстоит обратная дорога.

Он послушно сделал глоток. Тёплая жидкость разлилась по телу, унося остатки слабости.

– Я могу идти? – спросил он, не столько у неё, сколько у самого себя.

– Должен. – Ягиня подошла к двери, приоткрыла её. В проём хлынул солнечный свет, пахнущий лесом и хвоей.

Ждан спустил ноги со стола, встал, пошатнулся, но устоял. Одел рубаху и подошел к Ягине.

– Ступай и помни: ты сделал свой выбор, Ждан-плотник, – сказала Ягиня, и голос её стал твёрже. – И теперь тебе жить с последствиями этого выбора.

Ждан шагнул за порог. На мгновение задержался, обернулся. Ягиня стояла в полумраке избы, и лицо её снова стало неразличимым. Спустя мгновенье дверь со скрипом затворилась.

Лес встретил его тишиной. Ждан глубоко вздохнул, чувствуя, как холодный воздух наполняет лёгкие. Он сделал первый шаг по тропе, ведущей прочь от избы. Прочь от Ягини. Прочь от себя прежнего. В груди ровно, спокойно билось чужое сердце…

Глава – 4

Прошло полгода. Или год. Ждан перестал считать дни – они были похожи один на другой. Мастерская жила своей жизнью. Пахло смолой и стружкой, струг пел по дереву, из-под рук выходили добротные, ладные вещи. Люди шли к нему по-прежнему – плотник он был отменный. Но что-то изменилось. Стали замечать: Ждан перестал улыбаться, перестал петь за работой. Работал молча, споро. А что еще нужно?

В тот день он как раз налаживал новую дверь для старосты. Струг мерно скользил по сосновой плахе, снимая золотистые ленты стружек. За открытой дверью мастерской стоял погожий летний день, пахло нагретой травой и мёдом.

– Здравствуй, Ждан, – раздался голос от порога.

Он поднял голову.

На пороге стояла Рада. Рядом с ней, держась за материнскую руку, топтался мальчик лет четырёх – тот самый, что спал тогда в повозке, тот самый, что уронил деревянного конька в пыль. В руках мальчонка сжимал сломанную игрушку – колёсико от деревянной тележки оторвалось.

Ждан выпрямился, отложил струг. Взгляд его скользнул по Раде – по её лицу, по платку, по знакомым чертам, – и не задержался.

Рада смотрела на него. Смотрела внимательно, чуть прищурившись, будто видела впервые.

– Вот… – она легонько подтолкнула сына вперёд. – У Милуши тележка сломалась.

Мальчик несмело протянул игрушку. Ждан взял её, покрутил в руках. Колёсико отломилось у самой оси, но дерево целое, можно поправить. Он провёл пальцем по месту слома. Руки знали, что делать.

– Сделаю, – кивнул он. – Заходите завтра. Готово будет.

Рада не уходила. Стояла, словно ждала чего-то. Мальчик дёргал её за подол, но она не отводила взгляда от Ждана.

– Ты… изменился, – сказала она наконец тихо, чтобы не слышал сын.

Ждан, взглянув ей в глаза, лиш пожал плечами. Она ждала. Может, надеялась, что он скажет что-то ещё. Что в его глазах мелькнёт прежнее тепло. Но ничего не мелькнуло.

Рада опустила глаза. Легко коснулась плеча сына.

– Пойдём, Милуш.

Они вышли. Ждан смотрел им вслед: на её спину, на развивающийся подол, на маленькую фигурку сына, прыгающего рядом. Смотрел и чувствовал… пустоту там, где когда-то были чувства.

Вечером он сидел на завалинке, глядя на закат. Небо полыхало багрянцем и золотом, облака горели в лучах уходящего солнца. Красота неописуемая. Та, от которой раньше у него захватывало дух, от которой хотелось петь или плакать. А внутри – тишина.

Люди в деревне скоро перестали удивляться. Ждан стал другим – и точка. Молчаливый, замкнутый, никогда не улыбнётся, никогда не взглянет с теплом. В руках его работа спорится. А души в нём будто нет. Девки перестали на него заглядываться – больно холоден. Мужики уважали за мастерство, но в гости звать перестали – скучно с ним, не разговорить.

Иногда ночами, когда ветер шумел в вершинах сосен, ему казалось, что где-то далеко, в глубине этой пустоты, кто-то плачет. Тихо, едва слышно. Но он не знал, кто это. Может, то сердце, что он отдал. Может, то, которое получил взамен. А может, просто ветер.

Он поворачивался на другой бок и засыпал.

Спокойно. Мирно. Без снов.

Эпилог

В избе было тихо. Только огонь в печи потрескивал – ровный, сизоватый, бездымный. Пламя это жило своей жизнью, не подвластной законам обычного мира. Оно горело древним жаром, в котором плясали тени чужих судеб.

Красивая женщина с тёмной косой и глазами цвета ночного неба, сидела у печи, глядя в огонь. О чём она думала – того не ведал никто.

Она сидела так долго. Потом поднялась, медленно прошла через избу.

В углу, у стены, стоял старый резной шкаф. Ягиня коснулась пальцами дерева, задержалась на миг. Потом потянула створки на себя.

Внутри, на полках, было много предметов. Здесь были склянки разного размера, разной формы – глиняные и стеклянные, деревянные и костяные, тёмные и прозрачные. Здесь была кукла с человеческими глазами – их отдала женщина, пожелавшая больше не видеть чужой боли. Рядом песочные часы, отсчитывающие чьи-то годы, отданные взамен на жизнь умирающей матери. Чуть дальше, на отдельной полке, прозрачный камень с тёмным ядром внутри – в нём была заточена чья-то гордость. Та самая, что мешала простить.

Каждый предмет здесь был историей. Каждый – чьей-то болью, чьей-то ошибкой, чьим-то отчаянным шагом.

Часто к ней приходили. Часто просили о том, о чём потом жалели. Но договор есть договор. Она всегда давала выбор. Всегда предупреждала. И всегда забирала плату.

Доля её была не из лёгких. Ибо видела она сплетение нитей жизней. Видела, какую нить стоит оборвать, какую – связать с другой, а какую – оставить виться самой по себе. И всякий раз, совершая нужное действие, она заранее ведала, к чему оно приведёт. Но всё равно должна была его совершить. Даже если понимала, что человек ошибку страшную совершает. Ибо люди редко понимают настоящую цену своих желаний, покуда не заплатят ею сполна.

Ягиня обвела взглядом содержимое шкафа и остановилась на полке где стояла новая банка. Прозрачная, из тонкого стекла, с пробкой из тёмного дерева. Внутри, в мутноватой жидкости, билось сердце.

Сердце, всё ещё полное любви…

Послесловие от автора

Спасибо, что прошли этот путь вместе с моими героями до конца. Если эта история отозвалась в вашем сердце, буду рад узнать ваше мнение. Поделитесь своими впечатлениями в комментариях – для автора нет лучшей награды и стимула писать еще, чем живой отклик читателя.