Читать книгу: «Бисмарк»

© Власов Н. А., 2023

© Издательство АО «Молодая гвардия», художественное оформление, 2023

Предисловие

Отто фон Бисмарк… Какие ассоциации вызывает это имя у российского читателя? «Железный канцлер», объединение Германии, решение вопросов «железом и кровью», суровый взгляд из-под густых бровей и прусская каска с торчащим вверх агрессивным острием. А еще – набор цитат из Интернета, по большей части вымышленных: «никогда не воюйте с Россией», «славяне непобедимы», «никогда столько не врут, как во время войны, после охоты и перед выборами»…

В современной России Бисмарк принадлежит к числу самых известных и узнаваемых зарубежных политиков прошлого. И на то, конечно, есть свои объективные причины. «Железный канцлер» считается самой яркой звездой на политическом небосклоне Европы второй половины XIX века. Это само по себе уже говорит о многом – выдающихся государственных деятелей в ту эпоху хватало во всех странах. В России вспомнят канцлера светлейшего князя Александра Горчакова и автора военных реформ, последнего русского генерал-фельдмаршала графа Дмитрия Милютина, в Британии – четырежды занимавшего пост премьер-министра Уильяма Гладстона и непостижимого Бенджамина Дизраэли, во Франции – пламенного республиканца Леона Гамбетту, в Италии – великого объединителя страны графа Камилло ди Кавура… Однако приоритет Бисмарка не оспаривается практически никем; и современники, и потомки единодушно отдавали ему первое место среди европейских политиков своего времени.

Куда меньше единодушия в оценке характера и итогов его деятельности. В Германии до Второй мировой войны Бисмарк рассматривался как политический гений, мудрый дипломат и творец национального единства. На него призывали равняться, его государственное искусство противопоставляли ошибкам его преемников. Совершенно разные политические силы стремились, соревнуясь друг с другом, поставить образ Бисмарка себе на службу. Однако после 1945 года ситуация изменилась. Все громче стали звучать критические голоса, все чаще можно было услышать о преемственности политики «от Бисмарка к Гитлеру». «Железного канцлера» обвиняли в том, что он разрушал баланс сил в Европе, провоцировал кризисы и конфликты внутри Германии и за ее пределами, укреплял авторитарную традицию и душил ростки демократии – одним словом, бросил в почву семена, которые дали в ХХ веке столь зловещие всходы. В наши дни доминирует более взвешенный подход: за Бисмарком признают как несомненные заслуги, так и столь же несомненные недостатки. Его больше не считают ни героической личностью, ни виновником всех немецких бед. В целом фигура «железного канцлера» сегодня, через двести лет после его рождения, перестала быть остро актуальной для немцев.

Иначе обстоят дела в России. В нашей стране традиционно сосуществовали два образа Бисмарка. С одной стороны, он воплощение прусского духа и германского милитаризма, чуждое и враждебное. С другой – мудрый государственный деятель, неизменно выступавший за хорошие отношения с Россией. Порой Бисмарк становился чуть ли не символом российско-германского сотрудничества. Конечно же, это способствовало формированию вокруг его фигуры множества весьма живучих мифов. Так, и сегодня многие считают, что «железный канцлер» был едва ли не русофилом. В действительности Бисмарк в целом отрицательно относился к России и полностью разделял все негативные стереотипы о русских, существовавшие в те годы в Западной Европе. Он искренне считал, что славяне неспособны к упорному труду и созидательному творчеству, а могущественную империю смогли создать лишь благодаря помощи германцев.

Но о взглядах Бисмарка – интересных, порой неординарных, а местами совершенно стереотипных для человека той эпохи – мы еще успеем поговорить. Пока же – несколько предварительных замечаний, касающихся биографии «железного канцлера» в целом и этой книги в частности.

Во-первых, рассказать обо всех аспектах жизни и деятельности столь масштабной личности не страницах относительно небольшой книги попросту невозможно. Одна из наиболее известных биографий Бисмарка, написанная американским историком немецкого происхождения Отто Пфланце, насчитывает более полутора тысяч страниц текста – и при этом нельзя сказать, что она является исчерпывающей. Автор этих строк не ставит перед собой безнадежную задачу впихнуть в куда более ограниченный объем как можно больше фактов и цифр, превратив книгу в расширенное подобие энциклопедической статьи. Вместо этого мы сосредоточимся на наиболее важных вопросах. Как и почему небогатый дворянин, не сумевший в молодости построить нормальную карьеру, оказался вознесен на самую вершину политического олимпа? Как этому способствовали его характер и убеждения, а что следует отнести на долю счастливого стечения обстоятельств? Был ли Бисмарк гениальным политиком или он тоже совершал ошибки, допускал промахи, которые в конечном счете дорого обошлись Германии? Какими, в конце концов, были последствия его деятельности как для его родной страны, так и для всего мира в целом?

Во-вторых, важной задачей этой книги является показать Бисмарка не машиной по принятию политических решений, а в первую очередь человеком – со своими страстями, слабостями и капризами. Живым, из плоти и крови, а не гранитным изваянием. Ведь ему были знакомы и сильные эмоции, и безумные увлечения, и депрессии, приходившие на смену периодам душевного подъема, и лень, и то, что мы сегодня назвали бы вредными привычками.

В-третьих, автор этих строк постарался отвести контексту эпохи ровно столько места, сколько необходимо для понимания деятельности главного героя. Контекст, разумеется, необходим; без него человек словно повисает в безвоздушном пространстве, теряя всякую связь с окружающей реальностью. Однако часто встречается и противоположная крайность: биографии выдающихся политиков превращаются, по сути, в книги по политической истории соответствующего периода, на страницах которых главный герой лишь время от времени появляется на поверхности и снова пропадает в бурном океане фактов, дат и имен. Написать политическую историю Германии XIX века – отдельная амбициозная задача, и автор не ставил перед собой такой цели. В центре книги находится именно фигура Бисмарка, конкретный человек и его судьба.

И последнее. Один из современников «железного канцлера» как-то сказал, что из всех исторических сочинений лишь биографии достойны того, чтобы тратить на них время. Потому что из жизни наших предшественников мы можем извлечь важные и полезные уроки. С этой точкой зрения трудно согласиться целиком: важно изучать все аспекты прошлого, хотя бы потому, что в истории человечества все взаимосвязано. Однако не подлежит сомнению, что чтение о жизни и деятельности людей минувших эпох может быть не только увлекательным, но и полезным с практической точки зрения. Ведь они были такими же людьми, как и мы, и многие из стоявших перед ними задач и проблем очень похожи на те, с которыми сталкиваемся и мы. Как гласит народная мудрость, учиться на чужих ошибках гораздо правильнее, чем повторять их снова и снова. Жизнь Отто фон Бисмарка – долгая и насыщенная, изобилующая неожиданными поворотами, взлетами и падениями, – не только интересна, но и весьма поучительна.

Глава 1. Рождение личности

Биографии выдающихся личностей обычно начинают с рассказа о предках. Это становится действительно важным (а не просто интересным) в том случае, если в семье существовала некая традиция, передававшаяся из поколения в поколение, если герой книги чувствовал себя преемником своих дедов и прадедов. В случае с Бисмарком ситуация была еще любопытнее: он стал точкой пересечения двух совершенно разных традиций, воплощениями которых были его родители.

Отец – Карл Вильгельм Фердинанд фон Бисмарк (1771–1845) – был представителем древнего и весьма разветвленного дворянского рода. В хрониках эта фамилия впервые упоминается в XIII веке. Бисмарки принадлежали к числу наиболее влиятельных дворянских семей Старой марки (Альтмарка) – исторической области на берегах Эльбы, которую нередко называют «колыбелью прусского государства». «Железный канцлер» впоследствии с гордостью заявлял о том, что его предки появились в Бранденбурге раньше, чем правящая династия Гогенцоллернов.

История Бисмарков во многом типична для прусского родового дворянства. Своенравные и независимые, они были насильно переселены курфюрстом со своих родовых земель на левом берегу Эльбы на куда менее престижный правый берег – в Шёнхаузен. Шли века, и из смутьянов прусские помещики превратились в опору трона и источник кадров прусской армии. Прадед «железного канцлера» сражался на полях Войны за испанское наследство и Северной войны, дед участвовал в Семилетней войне, дядя погиб в Битве народов под Лейпцигом в 1813 году. Их историю передавали в семейном кругу из уст в уста; Бисмарки гордились предками, не щадившими жизней на службе прусским королям. Фердинанд сначала двинулся по той же стезе, поступив в двенадцатилетнем возрасте на службу в Лейб-карабинерный полк, в котором начинали свою карьеру многие Бисмарки. Но 11 лет спустя, утратив всякий интерес к ратному делу, он в чине ротмистра вышел в отставку и повел размеренную жизнь сельского помещика. Добродушный, ленивый, лишенный всяческих амбиций, но очень спокойный, доброжелательный и приятный в общении, своего рода немецкий Обломов – таким предстает отец Отто фон Бисмарка в воспоминаниях современников.

Мать «железного канцлера», Луиза Вильгельмина Менкен (1789–1839), была представительницей совершенно другой традиции. Возможно, внимательный читатель уже отметил для себя отсутствие перед ее девичьей фамилией приставки «фон». Действительно, отец Вильгельмины не принадлежал к дворянскому сословию, что не помешало ему добиться определенных высот в прусском государстве. Анастасиус Людвиг Менкен был убежденным сторонником умеренно-либеральных реформ и играл весьма значительную роль во внутренней политике Пруссии второй половины XVIII века. Начав блестящую карьеру еще при Фридрихе II, он являлся советником его преемников на прусском престоле – Фридриха Вильгельма II и Фридриха Вильгельма III. Только сравнительно ранняя смерть в 1801 году помешала ему стать государственным деятелем первой величины и принять участие в преобразованиях, основу которых он во многом заложил. Свои прогрессивные для того времени взгляды он передал и дочери, которая, оставшись без отцовской поддержки, вышла замуж за провинциального юнкера.

Фердинанд фон Бисмарк и Вильгельмина Менкен поженились летом 1806 года. Ему было 34 года, ей – 16. Этот брак можно назвать альянсом двух разных групп прусской элиты. С одной стороны – старое поместное дворянство, укорененное в провинции, для которого в центре интересов всегда оставалось собственное имение. С другой – амбициозная столичная бюрократия, строившая карьеру на королевской службе. Обе эти традиции нашли свое отражение в характере и привычках их знаменитого отпрыска. Но с неменьшим основанием этот брак можно назвать и мезальянсом, и дело здесь не только в разнице в возрасте. Добродушный сельский увалень с ограниченным кругозором, совершенно лишенный честолюбия, и молодая, энергичная, амбициозная женщина с интеллектуальными увлечениями. Судя по дошедшим до нас свидетельствам, супруги более или менее ладили, но не были особенно близки друг с другом.

Брак Фердинанда и Вильгельмины пришелся на тяжелое время. Через несколько месяцев после их свадьбы Пруссия вступила в войну с Наполеоном, которая обернулась для нее тяжелым поражением. Французская армия стремительно наступала на Берлин, и Шёнхаузен оказался на ее пути. Появление оккупантов в родовом гнезде Бисмарков оставило у супружеской четы весьма травмирующие воспоминания: поместье было разграблено, его хозяева были вынуждены спасаться бегством.

Возможно, это стало одной из причин того, что их первые дети – родившийся в 1807 году Фердинанд и появившаяся на свет год спустя Иоганна – скончались в весьма нежном возрасте. Более удачно сложилась судьба Бернгарда, родившегося в 1810 году. В течение следующих трех десятилетий у супружеской четы появилось с возрастающими интервалами еще трое детей, из которых выжили двое: Отто и Мальвина. То, что только половина отпрысков Фердинанда фон Бисмарка вступила в сознательный возраст, – скорее правило, чем исключение для той эпохи. Зато всем троим была суждена весьма долгая жизнь: каждый из них отпраздновал свое 80-летие.

Отто Эдуард Леопольд фон Бисмарк появился на свет 1 апреля 1815 года в родовом имении Шёнхаузен. Первые годы жизни мальчика протекали в обстановке сельской идиллии – здесь, на берегах Эльбы, и в померанском поместье Книпхоф, куда семья перебралась через год после его рождения. Три имения, расположенные к востоку от устья Одера – Книпхоф, Кюльц и Ярхлин, – Фердинанд фон Бисмарк унаследовал в 1814 году после смерти бездетного дальнего родственника, заметив по этому поводу, что остывший дядя под соусом из поместий является вполне приятным блюдом¹. Именно с Книпхофом связаны первые детские воспоминания Отто.

Померания была в то время сельской глубинкой прусского государства с относительно невысокой плотностью населения и нетронутыми уголками дикой природы. Речные долины и поросшие деревьями холмы, возделываемые поля и узкие лесные тропы – таковы первые детские воспоминания маленького Отто. Именно здесь берет свое начало особая любовь Бисмарка к природе, и прежде всего лесам, которую он сохранил на протяжении всей своей жизни. Он любил подолгу гулять в морозные зимние дни, кататься на коньках, а весной работать в саду. Любил общаться со старым пастухом, видевшим еще отца Фридриха Великого и рассказывавшим массу историй из былых времен.

Иногда родители вместе с мальчиками приезжали в столицу и задерживались там на длительное время. Отдельные ранние воспоминания Бисмарка были связаны именно с Берлином. Впоследствии он рассказывал, как оказался на званом обеде и искал себе место за столом; находившиеся поблизости господа, глядя на него, заспорили на французском, мальчик перед ними или девочка. «C’est un fils, Monsieur» – ответил маленький Отто, чем поверг всех в немалое изумление². Если память не подводила «железного канцлера», то он с ранних лет прекрасно владел французским языком – впрочем, явление далеко не редкое для того времени. В 1818 году Отто вместе с матерью ездил на курорт Эмс; бывали они и у родственников в Шёнхаузене. Как вспоминала Хедвиг фон Бисмарк – ровесница, кузина и подруга раннего детства будущего «железного канцлера» – Отто всегда был проказником и непоседой³.

Отношения с родителями складывались у мальчика непросто. В первую очередь это касалось матери. Нереализованные амбиции и неравный брак не могли не оказать серьезного влияния на характер молодой женщины. Одна из ее знакомых впоследствии вспоминала о ней как об умной, но неприятной и жесткой даме⁴. Хедвиг фон Бисмарк писала в своих мемуарах: «В моей памяти она осталась холодной женщиной, обращавшей мало внимания на окружающих. […] Она часто горевала и становилась безучастной ко всему. Столь распространенное сегодня слово “нервозный” я, когда выросла, впервые услышала именно применительно к ней. Все говорили, что этой нервозностью она осложняет жизнь самой себе, а еще больше – своему мужу и детям»⁵.

В неприятной ей сельской глуши и без того непростой характер Вильгельмины стал со временем приобретать болезненные черты. Некоторое время она считала себя наделенной пророческим даром; ее супруг смотрел на это снисходительно и лишь в шутку сожалел о том, что прорицания не касаются будущих цен на шерсть⁶. Но главным проектом Вильгельмины стало воспитание сыновей. Как и многие матери до и после нее, свои нереализованные амбиции она вложила в то, чтобы превратить отпрысков в выдающихся людей своего времени – таких, каким был ее отец. Естественно, желания и наклонности самих мальчиков при этом не учитывались. В 1830 году госпожа фон Бисмарк вполне откровенно говорила: «Высшей целью моей жизни и высшим мыслимым для меня счастьем было вырастить сына, сформировавшегося на моих глазах в согласии со мной и призванного, будучи мужчиной, подняться в духовной сфере намного выше, чем предначертано мне как женщине»⁷.

Ответная реакция не заставила себя ждать. Много лет спустя в письме невесте Отто фон Бисмарк рассказывал: «Моя мать была красивой женщиной, которая любила внешний блеск, она обладала ясным живым умом, но не тем, что берлинцы называют добродушием. Она хотела, чтобы я много учился и многого достиг, и мне часто казалось, что она жестока и холодна ко мне. В детстве я ее ненавидел, позднее успешно обманывал»⁸. Совершенно иным было отношение мальчика к отцу. «Отца я действительно любил, – писал Бисмарк невесте. – Увы, я часто отвечал на его безграничную бескорыстную и добродушную нежность ко мне холодом и недовольством»⁹. Выгодно отличавшийся от жесткой, холодной и требовательной матери, Фердинанд фон Бисмарк не был тем не менее отцом, которым мальчик мог бы восхищаться и брать пример. Слишком ленивый, неотесанный и провинциальный; впоследствии юный Отто даже несколько стеснялся его.

И наследственность, и отношения с родителями наложили весьма глубокий отпечаток на характер будущего «железного канцлера». На всю жизнь он остался наполовину Бисмарком, наполовину Менкеном. С одной стороны, он четко идентифицировал себя с прусским родовым дворянством, неприязненно относился к либеральным интеллектуалам, чиновникам и бюрократии, вкладывал деньги в приобретение имений и играл роль сельского помещика. Он гордился семейными традициями, подвигами предков и однажды полушутя-полусерьезно заявил, что его род ничем не хуже Гогенцоллернов¹⁰. Большую роль в его жизни всегда играли те ценности и образ мыслей, которые были характерны для прусского юнкера: верность монарху, представление об особом положении своего сословия в государстве и обществе, любовь к сельскому хозяйству и деревенской жизни. Даже в своем столичном доме он старательно воспроизводил атмосферу помещичьей усадьбы.

С другой стороны, отцовский кафтан был ему явно узок; он с насмешкой относился к провинциальности и ограниченности остэльбского юнкерства, обладал живым острым умом и ярко выраженными амбициями, желанием быть первым, стремлением к активной деятельности и блестящему успеху. В отличие от своего старшего брата Бернгарда, Отто по характеру был мало похож на отца. Политика, отнимая у него массу сил и здоровья, доставляя множество проблем и огорчений, оставалась страстью, без которой он не представлял своей жизни. В результате он на протяжении долгих лет разрывался между двумя мирами – высокой политики и сельской идиллии, – не будучи в состоянии отказаться ни от одного, ни от другого, не находя полной гармонии ни там, ни тут.

Ту же двойственность мы можем наблюдать и в его отношениях с женщинами. Бисмарк впоследствии стремился связать свою жизнь с девушкой, которая стала бы полной противоположностью его матери – заботливой, любящей, живущей интересами своего мужа, – и одновременно подсознательно искал общества ярких, светских, амбициозных женщин, напоминавших Вильгельмину. Эти противоположные образы нашли свое воплощение в фигурах двух главных женщин в жизни «железного канцлера»: его жены Иоганны и его младшей сестры Мальвины, появившейся на свет в 1827 году.

Однако мы забежали вперед. Идиллическое детство в деревенской тиши закончилось в 1822 году, когда мать отправила его в интернат Иоганна Эрнста Пламана в Берлине. Померанские имения были сданы в аренду, семья перебралась в столицу, чему Вильгельмина была очень рада.

Интернат сыграл важную роль в формировании характера юного Бисмарка. Основанное в 1805 году, это учебное заведение изначально строилось на идеях Просвещения и ставило своей задачей воспитывать пламенных немецких патриотов. Однако на волне наступившей в Пруссии реакции оно к 1820-м годам превратилось в своего рода гражданский аналог кадетского корпуса. Основной контингент учеников составляли выходцы из среднего класса – отпрыски чиновников и лиц свободных профессий (дворяне чаще нанимали своим детям домашних учителей). Главный принцип обучения заключался в том, чтобы закалить тело и дух мальчиков. Они жили в спартанских условиях, питались впроголодь, подвергались суровым наказаниям за любое нарушение дисциплины. Жесткий график регулировал все время их бодрствования – с 5.30 утра до 9.00 вечера. Особое место в нем занимали разнообразные физические упражнения. Кроме того, на прилегавшем к зданию интерната земельном участке у каждого мальчика имелся свой небольшой огород, который он обязан был обрабатывать.

Неудивительно, что никакого энтузиазма порядки в интернате у Отто не вызвали. Много лет спустя он, по рассказам одного из соратников, вспоминал: «Мое детство было испорчено в заведении Пламана, которое казалось мне тюрьмой. […] Видя из окна упряжку быков, проводящих борозду, я всегда плакал от тоски по Книпхофу. Во всем заведении царила безжалостная строгость»¹¹. Вероятно, именно этот травмирующий опыт стал одной из главных причин весьма нездорового образа жизни, который Бисмарк вел во взрослом возрасте (неумеренное обжорство и режим дня, включавший в себя очень поздний отход ко сну и не менее поздний подъем утром), а также его непреодолимого отвращения к монотонной, упорной, рутинной работе.

Сам «железный канцлер» впоследствии утверждал, что именно учеба в интернате приучила его в дальнейшем давать жесткий отпор любым невзгодам. «В шесть лет он попал в учебное заведение, где учителя были демагогами из физкультурного движения, ненавидевшими дворянство и воспитывавшими при помощи ударов и пинков вместо слов и внушений. Утром детей будили ударами рапир, которые оставляли после себя синяки, поскольку учителям было скучно делать это иным способом. Физические упражнения должны были быть отдыхом, но учителя вновь наносили удары железными рапирами! Его прекраснодушной матери быстро стало неудобным воспитание детей, и она быстро отказалась от него, по меньшей мере эмоционально. Он говорил об этом с большой горечью» – описывал беседу с Бисмарком другой его сподвижник¹². Впрочем, один из первых биографов «железного канцлера», Эрих Маркс, изучил отзывы об интернате других его учеников и обнаружил, что они в массе своей рисуют куда менее драматичную картину¹³. Поэтому в данном случае мы можем говорить не столько об объективной реальности, сколько о ее восприятии Бисмарком, которое к тому же по прошествии определенного времени стало еще более однотонным.

Согласно характеристикам, которые давали мальчику учителя, он отличался веселым нравом и был всеобщим любимцем. Разнообразие в его жизнь вносили визиты по воскресеньям в имение дяди Фридриха фон Бисмарка в Темплине неподалеку от Потсдама; навещал мальчик и своих родителей, когда те бывали в столице.

Мучения в интернате закончились в 1827 году. Юный Отто продолжил свое обучение в гимназии Фридриха Вильгельма в Берлине, считавшейся одной из ведущих элитных школ Пруссии. Сразу же после поступления туда он поселился вместе со старшим братом в специально снятой для них квартире на Беренштрассе; за мальчиками следили домашний учитель и служанка, зимой сюда же приезжали родители. После поступления Бернгарда в университет в 1829 году Отто жил на полном довольствии у одного из учителей. Мать была не слишком довольна его успехами, и в 1830 году мальчик перешел в старейшую берлинскую гимназию «У Серого монастыря», где два года спустя получил аттестат зрелости. Обе упомянутые гимназии были достаточно типичными для своего времени гуманитарными школами, где давалось классическое образование с упором на древние языки (английский и французский Отто осваивал дома). Каникулы Бисмарк проводил, как правило, в Книпхофе, где пристрастился к охоте и много ездил верхом.

В нашем распоряжении имеется не так уж много сведений о жизни Бисмарка-гимназиста. Единственное, что мы можем сказать наверняка, – молодой Отто почувствовал себя гораздо свободнее и начал проявлять независимый характер; гимназическое руководство даже упрекало его в недостаточном уважении к педагогам. Его способности уже тогда оценивались как достаточно высокие, а вот с прилежанием и дисциплиной все было далеко не так гладко. Необходимость что-то зубрить, как и ранние утренние подъемы, вызывала у него отвращение.

Одноклассник и один из немногочисленных близких друзей Бисмарка, Мориц фон Бланкенбург¹⁴, вспоминал впоследствии: «Он уже тогда казался мне загадочным человеком: никогда я не замечал, чтобы он работал, зато часто видел его гуляющим – и тем не менее он знал все и успевал сделать все задания»¹⁵. Тем не менее в рейтинге успеваемости в старших классах он оказался 15-м из 18 человек. Судя по имеющимся свидетельствам, Отто довольно прохладно относился к предметам, в которых не видел практического смысла; так, его успехи в древнегреческом языке оказались более чем скромными. Зато следы знакомства с латынью мы можем видеть на протяжении всей его последующей жизни – в своих письмах и парламентских выступлениях Бисмарк часто и охотно цитировал древних римлян. Современные языки и история давались ему лучше всего; по математике он тоже получал неплохие оценки.

В шестнадцать лет Бисмарку предстояло пройти обряд конфирмации – своего рода религиозного совершеннолетия. Ни сам юноша, ни его родители не отличались религиозным рвением, хотя вполне искренне считали себя добрыми христианами. Для подготовки к обряду Отто стал посещать занятия знаменитого протестантского теолога и педагога Фридриха Шлейермахера¹⁶. Общение с одним из самых блестящих интеллектуалов тогдашнего Берлина не имело для молодого Бисмарка видимых последствий. По крайней мере, пройдя обряд конфирмации, он тут же прекратил ежевечерние молитвы и в дальнейшем демонстрировал полное равнодушие к вопросам религии.

Именно окончание гимназии «железный канцлер» избрал в старости в качестве отправной точки повествования в своих мемуарах. «Типичным продуктом нашего государственного образования покинул я в 1832 году школу. Я был пантеистом и пусть не республиканцем, но имел убеждение, что республика есть разумнейшая форма государственного устройства. […] Немецко-национальные взгляды […] остались на стадии теоретических рассуждений и были недостаточно сильны для того, чтобы искоренить мои врожденные прусско-монархические чувства. Мои симпатии оставались на стороне власти. Гармодий и Аристогитон, а также Брут оставались для моего детского правосознания преступниками, Телль – мятежником и убийцей»¹⁷. Без цитирования этих слов (а также еще целого ряда отрывков из мемуаров Бисмарка) не обходится, пожалуй, ни одна биография «железного канцлера». Однако необходимо сразу предостеречь читателя от того, чтобы некритически воспринимать эти воспоминания; задача Бисмарка – о чем мы еще будем говорить – заключалась не в том, чтобы исповедаться перед потомками, а в формировании красивой легенды о самом себе. Легенды, воплощенной в столь изящную литературную форму, что даже профессиональные историки попадают порой под ее обаяние.

Впрочем, в данном случае у нас нет оснований всерьез подвергать сомнению слова Бисмарка. Скорее всего, у молодого выпускника гимназии действительно пока не было четко сформировавшихся политических взглядов. С одной стороны, на него влияли популярные среди образованной молодежи национальные идеи, с другой – желание идентифицироваться с прусским дворянством, для которого верность королю являлась одним из столпов мировоззрения. Свое будущее Бисмарк тоже, видимо, представлял себе достаточно смутно. В любом случае поначалу он продолжал следовать путем, намеченным его матерью, и продолжил образование в университете. Выбор направления был предопределен: непременной предпосылкой для поступления на государственную службу являлось изучение юриспруденции.

Поступать в старшейший в Германии Гейдельбергский университет юному выпускнику гимназии, по некоторым данным, запретила мать, опасавшаяся, что в этом очаге вольнодумства он пристрастится к спиртному. Поэтому три семестра Бисмарк отучился в Гёттингене, а закончил свое обучение в Берлине, где в 1835 году сдал выпускные экзамены. Смена университета в процессе обучения была вполне нормальной для того времени практикой, однако в случае с Отто она объяснялась далеко не стремлением контактировать с лучшими умами своего времени. Более того: если Вильгельмина действительно опасалась, что студенческая жизнь подтолкнет ее младшего сына ко всем возможным прегрешениям, то ее опасения оправдались на сто процентов.

Как и многие молодые люди, поступившие в университет и наконец-то вырвавшиеся из-под контроля родителей, Отто пустился во все тяжкие. Именно тогда он заработал репутацию «бешеного Бисмарка», сопровождавшую его затем на протяжении многих лет. Попойки, дуэли, любовные приключения, самые разнообразные дикие выходки – юноша явно стремился компенсировать годы спартанской жизни. А заодно и самоутвердиться, заработать авторитет в студенческой среде, что было для него не менее важно. По мнению Отто Пфланце, это стремление к самоутверждению тоже объясняется травмирующим детским опытом Бисмарка. Лишенный эмоциональной поддержки со стороны родителей, постоянно ощущавший угрозу, он испытывал потребность контролировать все происходящее вокруг, организовывать окружающее пространство по своей мерке¹⁸. С течением времени эта потребность сохранялась, менялись лишь масштабы пространства – от студенческой компании до «концерта» великих держав Европы.

Одновременно речь для Бисмарка шла и о том, чтобы приобрести популярность в студенческой среде – причем явно не за счет успехов в учебе. Очень высокий для своего времени (около 190 сантиметров), элегантный молодой человек с безупречной осанкой, он появлялся на улицах университетского городка с огромным светлой масти догом и вскоре стал повсеместно узнаваемой фигурой. В течение первых трех семестров Отто принял участие в 25 дуэлях, причем лишь в одной получил легкую царапину, что принесло ему прозвище «Ахиллес неуязвимый». Говорили, что однажды он вызвал на дуэль целое студенческое объединение. Несколько раз Бисмарк оказывался в карцере за дисциплинарные нарушения. Вскоре он уже пользовался репутацией одного из лучших фехтовальщиков Гёттингенского университета, а также прекрасного пловца и танцора. Довольно быстро ему удалось стать в своей среде харизматичной личностью.

Если верить воспоминаниям Бисмарка, то сразу же после поступления в университет он попытался примкнуть к одному из так называемых «братств» (Burschenschaft) – студенческих обществ, отличавшихся либеральными и немецко-национальными взглядами. Однако он быстро разочаровался, сочтя своих новых «братьев» недостаточно благовоспитанными и слишком радикальными в политическом отношении. Поэтому юноша обратил свой взор в сторону так называемых «землячеств» – корпораций, объединявших, как правило, студентов из привилегированных слоев. Его выбор пал на Корпус Ганновера (Corps Hannovera Göttingen) – старейшее землячество Гёттингенского университета, изначально включавшее в себя отпрысков местных аристократических родов, но в 1830-е годы активно пополнявшееся сыновьями обеспеченных буржуа. Здесь господствовала более консервативная атмосфера; впрочем, о политических симпатиях Бисмарка-студента нам известно очень мало.

Отто особенно охотно общался со студентами из Британии и Соединенных Штатов; мода на все английское в Германии того времени была очень распространена, и в юности Бисмарк часто предпочитал компанию англичан обществу своих соотечественников, а английскую литературу – немецкой. Именно в Гёттингене он познакомился с американцем Джоном Мотли¹⁹, который до самой своей смерти оставался одним из ближайших друзей «железного канцлера», а у себя на родине сделал блестящую дипломатическую карьеру, занимая последовательно должности посла Соединенных Штатов в Вене и Лондоне. Именно Мотли мы обязаны одним из самых интересных описаний молодого Бисмарка, которого американец вывел в своем романе «Надежда Мортона» (1839) под именем Отто фон Рабенмарка: «В кабаке и на улице он ведет себя, как одержимый; однако в своей комнате, среди трубок и картин, он сбрасывает маску шута и говорит с Мортоном разумно»²⁰. Мотли рисовал своего героя весьма талантливым молодым человеком, с агрессивным бойцовским темпераментом и явными качествами лидера; все это, без сомнения, можно отнести и к Бисмарку.

Действительно, не следует считать, что дни юного Бисмарка были заполнены исключительно эпатажными выходками и общением со сверстниками. Образ забияки и кутилы, который он так заботливо создавал, оставался лишь одной стороной медали. Разумеется, Отто совершенно не соответствовал классическому образу прилежного отличника, сидящего на всех лекциях и штудирующего толстые фолианты. Посещением занятий он по большей части пренебрегал – исключения составляли разве что лекции историка Арнольда Хеерена²¹, посвященные развитию европейской системы государств. Бисмарк присутствовал на них регулярно в течение двух семестров, что было для него совершенно нетипичным. Возможно, именно тогда начал формироваться его интерес к политике и дипломатии. Вполне вероятно также, что Хеерен, убежденный в том, что именно государственный интерес является основой для формирования внешнеполитического курса страны, сыграл значительную роль в формировании взглядов Бисмарка на дипломатию, которые часто называют Realpolitik (об этом понятии мы будем говорить отдельно). Отто много читал (к примеру, Джона Гордона Байрона и Уильяма Шекспира) и прилежно совершенствовался в английском и французском языках (которыми владел практически свободно).

И все же довольно быстро родители забили тревогу. Вполне однозначным индикатором неблагополучной ситуации для них стали долги, которые Отто стремительно накапливал. «Имели место весьма неприятные сцены с моим стариком, который не хочет оплачивать мои долги», – писал юноша своему другу²². В конечном счете Вильгельмина заставила сына перевестись в Берлин, в университет Фридриха Вильгельма, где, как она полагала, его будет легче контролировать. Финансовый вопрос оставался едва ли не последним рычагом в ее руках, позволявшим влиять на поведение вольнолюбивого отпрыска. Мать угрожала, что, если Отто не перестанет валять дурака, она больше не будет оплачивать его счета. Склонность сына сорить деньгами очень раздражала ее. Сам юноша расставался с Гёттингеном с некоторым сожалением. Уже на склоне лет, проезжая через этот город и обращаясь к приветствующей его на вокзале толпе, он подчеркнул, что «из всех мест, где он получал свое образование, Гёттинген нравился ему больше всего» – в то же время признав, что «работал здесь, конечно, не слишком усердно»²³.

Учеба в Берлинском университете не слишком изменила привычек молодого Бисмарка. Его склонность к эпатажным выходкам несколько ослабла – видимо, он уже пресытился ими в Гёттингене. Однако занятия он посещал столь же нерегулярно. Зато Отто стал частым гостем в опере и аристократических салонах. В послании своему гёттингенскому другу Густаву Шарлаху²⁴ он так описывал свой распорядок дня: «Я живу здесь как джентльмен, привыкаю быть церемонным, много говорю по-французски, провожу большую часть своего времени, облачаясь, нанося визиты или в компании со своей старой подругой бутылкой; вечерами я сижу в опере на первом ряду и веду себя так развязно, как это только возможно»²⁵.

В прусской столице Бисмарк познакомился и сдружился с графом Александром фон Кейзерлингом²⁶, представителем немецкой элиты балтийских провинций Российской империи («остзейских немцев»), которого впоследствии называл своим «старейшим и ближайшим другом»²⁷. Два молодых человека очень различались по характеру: Бисмарк относился к учебе прохладно и предпочитал развлечения, Кейзерлинг же был ответственным и увлеченным студентом. Тем не менее они быстро нашли общий язык и нередко веселились вместе, в том числе устраивая различные проделки²⁸. Вместе с Мотли, который тоже перебрался в Берлин, они составили практически неразлучную троицу. На этот же период приходится знакомство Бисмарка (уже вне университета) с молодым лейтенантом Альбрехтом фон Рооном²⁹, с которым они впоследствии станут не просто друзьями, а политическими союзниками.

В целом молодой Бисмарк, если он сам этого желал, легко заводил знакомства и сходился с людьми. Как уже говорилось выше, его общительный характер отмечали еще в интернате. Молодой человек не был по своему характеру ни интровертом, ни социофобом, ни ипохондриком. Хорошо известно, что умение устанавливать социальные связи является важной предпосылкой успеха. Бисмарк обладал этим талантом, что впоследствии сильно облегчило ему путь наверх, а возможно, и в принципе открыло перед ним этот путь. Дружба и с Бланкенбургом, и с Рооном будет иметь для него судьбоносное значение.

Любопытно, что при этом современники отмечали в молодом Бисмарке склонность к пессимистическим настроениям, доходившим порой до нигилизма. «Он далеко превосходил своих сверстников силой интеллекта и блестящим чувством юмора, – пишет его биограф Вернер Рихтер, – но был способен на поразительно холодный цинизм, готов защищаться от всех иллюзий, которые являются драгоценной прерогативой молодости. Он был достаточно здоров для того, чтобы позволить себе как угодно обращаться с самим собой и своим организмом. Но порой это выглядело так, словно он прожигает жизнь, устав от нее. Наверняка в этом есть некое кокетство с мыслями о преходящем, которое сделал модным лорд Байрон. Но наряду с этим имелись искренние сомнения в смысле собственного существования»³⁰. Такие настроения присутствовали в те годы у многих молодых людей и являлись во многом данью моде на романтизм. Однако у Бисмарка они были достаточно искренними и в дальнейшем только усиливались – вплоть до конца 1840-х годов, когда он с головой окунулся в политику.

Несмотря на внешнюю беззаботность студенческой жизни, Бисмарк вовсе не горел желанием продлить ее срок. Очевидно, сыграло свою роль то обстоятельство, что родители Отто, разочаровавшись в его способности быть прилежным студентом, бросились в другую крайность и предложили ему сделать карьеру в армии, к чему молодой человек не испытывал ни малейшей склонности. Спустя три года после поступления в университет – то есть как только это стало возможным – он сдал выпускные экзамены. Для подготовки ему пришлось прибегнуть к помощи репетитора. Вскоре после своего 20-летия, 22 мая 1835 года, Отто выдержал так называемый «экзамен на должность аускультатора», завершающий теоретическую часть подготовки юриста. Его знания в области гражданского права были оценены «хорошо», в области теории права – «удовлетворительно». Образование в двух лучших германских университетах не оставило в его биографии значительного следа. В них он приобрел скорее не уважение к науке, а предубеждение против академического теоретизирования.

В двадцать лет молодой Бисмарк стоял на пороге взрослой жизни. Детство и студенческая юность оказали огромное влияние на формирование его характера и привычек. Тем не менее назвать его полностью сложившейся личностью было еще нельзя. Дальнейший путь лежал в тумане; будущему «железному канцлеру» пришлось пройти через множество испытаний и поворотов судьбы, прежде чем он смог найти свою дорогу. Главным из этих испытаний стала, как это часто бывает, борьба с самим собой.

Глава 2. Жизненный тупик

«Несколько лет я буду развлекаться тем, что стану дрессировать рекрутов фухтелями, потом добуду себе жену, заведу детей, стану обрабатывать землю и развращать крестьян неумеренным производством водки, – писал Бисмарк другу в апреле 1834 года. – Если лет через десять тебя занесет в здешние края, […] то ты найдешь здесь разжиревшего усатого офицера запаса, который божится и бранится так, что земля дрожит, питает праведное отвращение к евреям и французам и жестоко бьет своих собак и слуг, когда его тиранит жена. Я буду носить кожаные штаны, из-за которых надо мной будут смеяться на штеттинской ярмарке, а если меня назовут господином бароном, то добродушно поглаживать усы и делать скидку в два талера; на день рождения короля я буду напиваться и кричать “виват” […] Короче говоря, я буду счастлив в деревне в кругу семьи»³¹.

Это, конечно, была шутка; юный студент писал о том, что случится с ним, если он не сможет построить карьеру на государственной службе. Однако, как известно, в каждой шутке есть доля правды. Пройдет буквально несколько лет, и Бисмарк действительно попробует вести жизнь обычного помещика в сельской тиши. Но каковы были его планы перед окончанием университета? Он подробно изложил их в следующем письме тому же адресату: «Я упорно работаю при помощи Святой Девы над тем, чтобы променять весьма привлекательную роль кандидата в юристы на должность королевского чиновника, то есть референдария в берлинском городском суде. […] Мой план заключается в том, чтобы оставаться на ней еще год; затем отправиться в администрацию в Ахене, на второй год сдать дипломатический экзамен, а затем вверить себя в руки судьбы, и безразлично, отправят ли меня в Петербург или в Рио-де-Жанейро»³².

Это была хорошо продуманная стратегия. Прусское внешнеполитическое ведомство оставалось очень небольшим по меркам великой державы, вакансии открывались редко, попасть туда было очень непросто. Обратившись к министру иностранных дел Фридриху Ансильону³³, Бисмарк получил именно такой совет: сначала приобрести опыт в административных органах, причем в западных прусских провинциях, где продвижение по службе шло быстрее, а потом уже пытаться строить дипломатическую карьеру. Надо сказать, что Ансильон – потомок французских гугенотов, в конце XVII века переселившихся в Пруссию по религиозным мотивам, – скептически относился к способностям выходцев из классических юнкерских семейств и поэтому воспринял инициативу молодого просителя без особого энтузиазма.

Итак, сдав весной 1835 года необходимые экзамены, Бисмарк начал работать в качестве аускультатора (или, говоря современным языком, стажера) в судебных учреждениях Берлина. В его воспоминаниях эта служба описывается в исключительно саркастическом ключе. Молодому человеку казалось, что он вынужден заниматься какой-то чепухой под руководством идиотов: «Лица и учреждения нашей юстиции, в которой началась моя деятельность, давали моему юношескому уму больше поводов для критики, чем для одобрения»³⁴. Впрочем, ничего удивительного: такая реакция типична для многих амбициозных и талантливых молодых людей, вдруг оказавшихся на низшей ступени карьерной лестницы и вынужденных выполнять скучную, примитивную, порой бессмысленную работу под руководством гораздо менее одаренных начальников. В случае с Бисмарком к этому добавлялась его глубокая нелюбовь к бюрократической рутине.

Даже столичные развлечения не являлись достаточной компенсацией. Отто продолжал участвовать в светской жизни Берлина, «был постоянно влюблен, но часто менял предмет своего обожания»³⁵ и делал все новые долги. Впрочем, находиться поближе ко двору Бисмарк считал полезным и для своей будущей карьеры. Одновременно он готовился к сдаче экзаменов, необходимых для поступления на службу в административный аппарат прусского государства.

Для достижения цели Бисмарку требовалось представить две письменные работы, одна из которых должна была быть посвящена философским сюжетам, а вторая – непосредственно связана с вопросами государственного управления. Кроме того, следовало выдержать устный экзамен, на котором кандидат должен был продемонстрировать не только свое знакомство с основами экономики и права, но и общий кругозор. Для написания обеих работ Бисмарк взял отпуск и отправился весной 1836 года в родной Шёнхаузен. Своему другу Шарлаху он писал: «Ты бы очень смеялся надо мной, если бы видел меня сейчас. Уже четыре недели я сижу в заколдованном замке с остроконечной аркой и стенами толщиной четыре фута, с тридцатью комнатами, из которых только две меблированные, пышными дамасскими покрывалами, цвет которых еще можно опознать по нескольким пятнам, массой крыс и каминами, в которых завывает ветер […] При этом я никогда не был так доволен, как теперь; я сплю по шесть часов в день и нахожу большое удовольствие в учебе – две вещи, которые я долгое время считал невозможными»³⁶.

Письменные работы были закончены в весьма короткие сроки; первая называлась «О природе и применении присяги», вторая – «Об экономности в государственных финансах». Экзаменаторы признали их удачными, а их автора, по итогам устного экзамена, весьма одаренным молодым человеком. При ближайшем рассмотрении, однако, обе работы выглядят не более чем старательно выполненными рефератами, лишенными особой оригинальности и творческой мысли. Впрочем, для начинающего чиновника ни то ни другое не было обязательным.

В июле 1836 года Бисмарк приступил к службе в правительственном президиуме города Ахен, то есть администрации одного из округов, на которые делились прусские провинции. Рейнская область стала частью Прусского королевства совсем недавно, по итогам Венского конгресса 1815 года. Самих жителей региона, разумеется, никто при этом не спрашивал. Поскольку прирейнские земли долгое время находились под сильным влиянием революционной, а затем наполеоновской Франции, в обществе были распространены либеральные идеи и привычка к вольностям. Это уже само по себе создавало почву для конфликта с Прусским государством. Добавлял напряженности и религиозный фактор: рейнландцы являлись в массе своей католиками, в то время как господствующей конфессией в Пруссии был протестантизм.

В Берлине, надо сказать, тоже оказались не в восторге от новых приобретений; здесь предпочли бы присоединить территорию близкой во всех отношениях Саксонии. Но ничего не поделаешь: Рейнскую провинцию требовалось интегрировать в прусское государство, причем делать это следовало с опорой на проверенные административные кадры. Именно поэтому для чиновников, приезжавших на Рейн из «старой» Пруссии, действовали льготы – так, срок пребывания в должности референдария сокращался с трех лет до двух. Этим и решил воспользоваться Бисмарк.

Нужно сказать, что на новом месте молодому чиновнику очень повезло с начальством. Правительственный президиум в Ахене возглавлял граф Адольф Генрих фон Арним-Бойценбург³⁷, человек сравнительно молодой, неглупый и доброжелательный по отношению к подчиненным. Он благосклонно относился к планам Бисмарка сделать дипломатическую карьеру и по мере сил помогал их осуществлению. К тому же ходили слухи, что графа могут назначить следующим министром иностранных дел. Перспективы, таким образом, открывались неплохие. Осенью 1836 года Бисмарк стажировался в различных отделах правительственного президиума (получилось нечто вроде ознакомительного тура); вероятно, полученный в те годы опыт оказался полезным в дальнейшей его деятельности на посту главы правительства. Начальники соответствующих подразделений давали ему в целом положительные характеристики, особо выделяя его способности и энергию, однако отмечая, что дисциплина и усердие местами оставляют желать лучшего³⁸. Одновременно молодой чиновник задействовал все свои связи в Берлине для того, чтобы получить разрешение на сдачу дипломатического экзамена – это была едва ли не самая сложная часть задачи.

И именно в этот самый момент юноша начал сам старательно и упорно разрушать собственное будущее. На то имелись две основные причины.

Во-первых, каким бы хорошим начальником ни был граф фон Арним, какой бы разнообразной ни была поручавшаяся молодому чиновнику работа, она все равно включала в себя значительную долю ненавистной Бисмарку бюрократической рутины. Хронические проблемы с самодисциплиной усугублялись раздражением от бессмысленности и неэффективности многих бумажных процедур. «Далеко не все персоны отвечали тому необоснованному идеалу, который представлялся мне в 21 год, – писал впоследствии Бисмарк в своих воспоминаниях. – Вопросы, решение коих в ту или иную сторону не стоило затраченной бумаги, могли быть улажены одним префектом ценой вчетверо меньших усилий. Тем не менее, если не считать младших чиновников, объем работы оказывался небольшим, а должности глав отделов являлись чистой синекурой. Я покинул Ахен […] с весьма невысоким мнением о нашей бюрократии как в целом, так и в частностях»³⁹. Безусловно, на склоне лет «железный канцлер» стремился выставить свое юношеское поведение в наиболее выгодном свете. Однако сомневаться в том, что он действительно испытывал скуку и разочарование, нет никаких оснований. Высоты дипломатической карьеры отодвигались в туманные дали, дорога к ним оказывалась тяжелой и безрадостной.

Во-вторых, большое влияние на молодого Бисмарка оказала та среда, в которой он оказался. Ахен был одним из главных курортов континентальной Европы; здесь бурлила светская жизнь, приезжали отдыхающие из разных стран. Неудивительно, что скучающий молодой дворянин с головой окунулся в развлечения, по-прежнему вращаясь в первую очередь среди англичан и заводя новые знакомства и, конечно же, романы. «Моя нынешняя застольная компания состоит из семнадцати англичан, двух французов и моей скромной персоны», – писал он брату в августе 1836 года⁴⁰. Вскоре после переезда в Ахен Отто безоглядно влюбился в юную англичанку мисс Лору Рассел, родственницу Уильяма Вейна 1-го герцога Кливленда. По свидетельству самого Бисмарка, его ухаживания были встречены благосклонно, что стало серьезной нагрузкой для его бюджета. «Общение с богатыми людьми заставляет тратить больше, чем следовало бы», – писал он старшему брату⁴¹. Попытка поправить финансы за игорным столом привела, естественно, к еще большим долгам. Кроме того, Бисмарк был вскоре уже совершенно не уверен в своем желании вступить в брак с прекрасной англичанкой. Возможность с честью выйти из сложившейся ситуации дало болезненное падение с лошади, которое приковало юношу к постели и оставило его в компании с произведениями Цицерона и Спинозы.

Когда Бисмарк снова смог выходить на улицу, его английские знакомые уже уехали. Молодой референдарий вернулся к работе, однако начальство начало сомневаться в том, что из него получится хороший чиновник. А в декабре 1836 года Бисмарк получил новую информацию о прекрасной Лоре, которая, как ему сообщили, была на самом деле лишь косвенно связана с семейством Кливлендов. Перспектива вступить в неравный брак существенно охладила пыл юного дворянина. Вскоре он нашел утешение в объятиях 36-летней замужней дамы, однако и этот роман оказался скоротечен. Накопив достаточно серьезные долги (отец практически безропотно присылал ему деньги, но их не хватало), Бисмарк весной 1837 года задумывался о «браке по расчету», в котором главным достоинством невесты оказалось бы богатое приданое. Таких невест, как он полагал, полным-полно в соседней Бельгии.

Развязка наступила летом следующего, 1837 года. Молодой Бисмарк познакомился в Ахене с еще одной прекрасной англичанкой, приятельницей Лоры – семнадцатилетней Изабеллой Лорейн-Смит, дочерью английского священнослужителя из дворянского сословия. Девушка «со светлыми волосами и редкой красотой»⁴² покорила сердце молодого человека, который буквально не отходил от нее ни на шаг. Когда семейство Лорейн-Смит собралось уезжать из Ахена, Бисмарк испросил восьмидневный отпуск, чтобы следовать за предметом своей страсти в путешествии по континентальной Европе. «Она заставляет кипеть мою горячую кровь», – писал он в эти дни друзьям⁴³.

Когда восемь дней истекли, Бисмарк не только не вернулся к месту службы, но даже не потрудился поставить начальство в известность о том, что он самовольно продлевает свой отпуск. Неделя летела за неделей, влюбленный Отто приехал вместе с Изабеллой и ее семьей в Висбаден, сорил деньгами, устраивал вечера с шампанским при свете луны, снимал номера в лучших отелях, поскольку не выносил даже мысли о том, чтобы выглядеть стесненным в средствах. Дела на личном фронте обстояли хорошо, и сам он намекал на то, что ему даже удалось добиться помолвки. Во всяком случае, в своих письмах Бисмарк уже называл семью Изабеллы своей семьей и говорил о предстоящем в марте бракосочетании⁴⁴. На свадьбу в Лестершир он приглашал двух старых друзей – Карла фон Савиньи⁴⁵ и Густава фон Шарлаха, с которыми был знаком со студенческих лет. Зиму он предполагал провести со своей избранницей в Неаполе или Париже. В дневнике самой Изабеллы, впрочем, исследователи никакой информации о помолвке обнаружить не смогли.

Но блистательные планы все время сталкивались с суровой реальностью. Пытаясь последовать за Изабеллой в Мюнхен, он обнаружил, что срок действия его паспорта истек. Прусское посольство в Штутгарте выручило его из затруднительной ситуации, однако с условием, что он вернется в Ахен. Однако Бисмарк злоупотребил доверием дипломатов и последовал за своей возлюбленной в Швейцарию. Попытка поправить свои финансы за ломберным столом стоила ему еще 1700 талеров – огромная сумма по тем временам. Переписка с Арнимом приобрела столь неприятный характер, что Бисмарк назначил своим «дипломатическим представителем» Савиньи, работавшего в том же учреждении и призванного утрясти все вопросы, связанные с самовольной отлучкой молодого повесы. «Я даю Вам неограниченные полномочия с целью добиться моего исключения из списка эмигрировавших референдариев, – писал молодой повеса. – Скажите, что я болен, мертв, помолвлен, женат…»⁴⁶

О том, что произошло далее, точная информация отсутствует. Возможно, отец Изабеллы решил навести справки о финансовом положении претендента на руку его дочери и нашел оное не слишком удовлетворительным. Возможно, сам Бисмарк отказался от матримониальных планов, подробнее разобравшись в социальном и материальном положении девушки. А быть может, в происходящее вмешался отец Бисмарка – обычно поддерживавший своего младшего сына, он в этот раз решил, что дело зашло уже слишком далеко, и отказал в любом дальнейшем финансировании до возвращения Отто в Померанию. В любом случае осенью роману пришел конец. Попытка Бисмарка оправдаться перед начальством в Ахене (он отправил в октябре Арниму письмо из Берна) имела весьма ограниченный успех.

Остается спорным, насколько тяжело Отто перенес полученный удар. По мнению одного из самых авторитетных биографов «железного канцлера», Лотара Галла, бурный роман был скорее поиском выхода из жизненного кризиса, чем по-настоящему глубокой и сильной страстью⁴⁷. Восемь лет спустя в письме Шарлаху Бисмарк так вспоминал об этой истории: «Возможно, честолюбие, которое было тогда моим проводником, направляло бы меня и в дальнейшем, если бы прекрасная англичанка не заставила меня свернуть с пути, сменить курс и в течение шести месяцев непрерывно следовать в ее кильватере по иноземным морям. В конечном итоге я принудил ее к сдаче, она спустила флаг, но после двух месяцев обладания приз был отнят у меня одноруким полковником в возрасте 50 лет, с четырьмя лошадьми и 15 тысячами талеров годового дохода. С тощим кошельком и больным сердцем я вернулся в Померанию»⁴⁸.

Разбитое сердце, испорченная карьера, огромные долги – такой неутешительный баланс Бисмарк подвел к концу 1837 года. Иметь дело с кредиторами пришлось еще довольно долго. Несколько проще было со службой. Хотя Бисмарк даже не потрудился на обратном пути из Швейцарии в Книпхоф заехать в Ахен – там его ждали только рассерженные начальники и многочисленные кредиторы, – ему разрешили продолжить карьеру в правительственном президиуме Потсдама. Как язвительно написал Арним, «можно только одобрить высказанное Вами пожелание перейти в королевскую администрацию старых прусских провинций, чтобы вернуться к напряженной служебной деятельности, к которой Вы безуспешно стремились в условиях Ахена»⁴⁹.

В Потсдаме, где Бисмарк приступил к работе в декабре 1837 года, он сделал еще одну попытку подчиниться бюрократической дисциплине. Работы было много – как он писал отцу, «если я ложусь на диван, то могу погрузить в документы обе руки до плеч»⁵⁰. Поначалу Бисмарк добросовестно справлялся со своими обязанностями, не забывая, однако, посещать кабаки и игорные заведения. Но энтузиазма и в этот раз хватило ненадолго. Уже весной он принял, наконец, решение поступить добровольцем на военную службу, к чему его давно подталкивал отец. Бисмарк пока еще лелеял себя надеждой, отслужив положенное, вернуться к попыткам построить статскую карьеру, впрочем, эта надежда вскоре растаяла окончательно.

В Пруссии с 1814 года существовала всеобщая воинская повинность, распространявшаяся на все слои населения: каждый юноша должен был отслужить три года. Однако для отпрысков обеспеченных семей существовал способ облегчить себе жизнь, записавшись в так называемые «добровольцы с одногодичным сроком службы». Такой доброволец сам обеспечивал себя всем необходимым, а его служба представляла собой, по сути, подготовку к получению офицерского чина, после чего он переводился в резерв.

Бисмарк был зачислен в Гвардейский егерский батальон, однако и здесь особого рвения не проявлял. Более того, юноша стремился поскорее распрощаться с казармой. Весной он пытался оказаться в своем батальоне как можно позднее, чтобы сократить общий срок пребывания в строю, летом сделал безуспешную попытку прервать службу, сославшись на состояние здоровья, а затем постоянно испрашивал отпуск, чтобы навещать больную мать (как мы понимаем, не более чем предлог, учитывая их отношения). В своем отношении к перспективам военной службы Бисмарк был совершенно последователен, отрицая для себя всякую возможность строить карьеру профессионального офицера, столь типичную для прусских дворян, включая многих представителей его собственного рода.

Это может показаться парадоксальным читателю, в памяти которого отпечатались парадные портреты «железного канцлера»: кирасирская униформа, рука на эфесе сабли, на голове – блестящая медная каска, увенчанная острой пикой. Довольно странным это выглядит и с учетом традиций его семьи. После смерти Бисмарка в борьбе за память о нем оказалось пролито немало чернил в попытках доказать, что он являлся по своему характеру настоящим солдатом и руководствовался в своих решениях армейским духом⁵¹. Реальность выглядела прямо противоположным образом. Бисмарк, конечно, не был пацифистом; он считал армию важнейшим инструментом в руках великой державы. Однако никакой эмоциональной связи с вооруженными силами, характерной для стольких его современников, у него не было. Возможно, здесь свою роль сыграл пример отца, еще в молодые годы оставившего военную карьеру. Впоследствии, уже будучи главой правительства, Бисмарк жестко пресекал все попытки военного руководства распространить свое влияние на политическую сферу.

Если на ниве гражданской службы он полностью провалился, а военная ни капли его не прельщала, что оставалось делать молодому дворянину? Лишь одно: удалиться в свое поместье и управлять им, воплощая в жизнь тот самый сценарий, который всего несколько лет назад казался ему самому шуткой. Родители не стали перечить; мать уже была смертельно больна раком, к тому же аргументы в пользу сделанного выбора оказались весьма весомыми: не только загубленная карьера, но и накопившиеся долги, а также необходимость вплотную заняться имениями, находившимися не в лучшем экономическом состоянии. Идею о том, чтобы Отто занялся управлением поместьями, поддерживал и отец. Еще в 1838 году он писал сыну: «Тебе было бы лучше заняться имением, чем оставаться на государственной службе»⁵². Последняя, по мнению отца, не будет приносить никаких доходов и только помешает созданию нормальной семьи.

Однако не все оказались согласны с принятым решением, в том числе старший брат Бернгард. А кузина и юношеская любовь Бисмарка, Каролина фон Малорти, в длинном письме призывала его не дать пропасть выдающимся талантам: «У Вас великолепные знания языков; география и статистика – Ваши любимые предметы; Вы можете принести большую пользу Отечеству»⁵³.

На послание кузины будущий канцлер написал пространный ответ, без цитирования которого опять же не обходится ни одна его биография. И это далеко не случайно: Бисмарк подвел в нем своеобразный итог последних нескольких лет своей жизни и изложил свои убеждения. Приводя многочисленные доводы, побуждающие его оставить государственную службу, он писал о том, что способен приносить пользу обществу и в роли помещика. Однако ключевая причина заключается в том, что его «честолюбие больше стремится к тому, чтобы не подчиняться, чем к тому, чтобы повелевать»⁵⁴. Далее он описывал незавидное положение государственного служащего: «Деятельность отдельных чиновников у нас подразумевает мало самостоятельности, причем это касается и наиболее высокопоставленных; у всех же остальных она в целом ограничивается тем, чтобы двигать административную машину по однажды проложенным рельсам. Прусский чиновник похож на музыканта в оркестре; играет ли он первую скрипку или на треугольнике, он вынужден исполнять свою партитуру, не видя и не влияя на целое, так, как ему предписано, вне зависимости от того, нравится это ему или нет. Однако я хочу играть ту музыку, которую считаю хорошей, или вообще не играть»⁵⁵.

Этого принципа он придерживался до самого конца своей жизни. Бисмарк в любой ситуации и на любой должности стремился действовать в соответствии с собственными воззрениями, и никому – включая монарха – не удавалось добиться от него простого исполнения приказов. Роль сельского помещика привлекала молодого человека тем, что он наконец-то становился своим собственным начальником, никому не подвластным и не подотчетным. Он прекрасно понимал, что выбранный путь не будет простым и беззаботным, но был к этому вполне готов.

Вильгельмина скончалась 1 января 1839 года. К этому моменту Бисмарк уже начал целенаправленную подготовку к предстоящей хозяйственной деятельности. Последние несколько месяцев военной службы он провел во 2-м егерском батальоне, входившем в состав II армейского корпуса и дислоцированном в померанском Грейфсвальде⁵⁶, что дало ему возможность посещать занятия в недавно основанной Королевской экономической и сельскохозяйственной академии. Насколько широко он воспользовался этой возможностью, доподлинно неизвестно, однако его стремление расширить свои познания об аграрной сфере несомненно: он даже писал своему другу Кейзерлингу, выбравшему для себя после окончания Берлинского университета естественно-научную стезю, с просьбой порекомендовать новейшие научные труды о земледелии. На Пасху, окончательно покинув казарму, он уехал в родные поместья.

В октябре 1839 года Бисмарк поставил точку в своей карьере чиновника, подав в отставку с государственной службы, на которой формально еще продолжал числиться. «Если господину фон Бисмарку удастся преодолеть свою личную лень, он будет способен ко всем высоким государственным должностям» – таков был вердикт начальства⁵⁷. Лень у талантливых людей объясняется, как правило, недостатком мотивации и дисциплины. С дисциплиной у Бисмарка действительно все было не очень хорошо; что касается мотивации, то желание быть винтиком огромной бюрократической машины тоже полностью отсутствовало.

В деревенской глуши Бисмарк надеялся обрести внутренний покой. В конечном счете все его прежние неудачи и поражения объяснялись в первую очередь внутренними метаниями, долгими и бесплодными поисками самого себя. Молодой человек был словно соткан из крайностей. Честолюбие, принимавшее порой нездоровые масштабы, и стремление во всем быть первым соседствовали в нем с неспособностью долго и упорно трудиться, а также подчиняться строгой дисциплине. Он крутил многочисленные романы, неоднократно подумывал о женитьбе – и все же в значительной степени страшился того, что узы брака могут стать тяжкими оковами. Он стремился взять от жизни все, погрузиться в пучину удовольствий, создать себе образ неудержимого кутилы – и в то же время отличался любовью к литературе и искусству. Разумеется, большинству современников его душевные метания и внутренние противоречия были совершенно не интересны; в Бисмарке видели молодого повесу, легкомысленного прожигателя жизни, неспособного к сколько-нибудь серьезной деятельности. Такая репутация сопровождала его еще долгие годы, как и шлейф долгов, оставшихся от веселой юности на берегах Рейна.

Итак, первой задачей Бисмарка стало исправить финансовую ситуацию – как семейную, так и свою собственную. Весной 1839 года будущий канцлер совместно с Бернгардом взялся управлять тремя померанскими имениями. Через два года братья разделили между собой имения: старшему достался Ярхлин, младшему – два других. Нужно отметить, что Отто первым стал настаивать на разделе; ему хотелось полной самостоятельности. После смерти отца в конце 1845 года раздел приобрел окончательный характер: получив в наследство Шёнхаузен, Отто передал Бернгарду Кюльц.

Книпхоф пробудил в молодом человеке приятные воспоминания детства; прекрасная природа, неторопливая сельская жизнь представляли собой разительный контраст с бумажной работой в городских канцеляриях. Однако в еще большей степени радовало Бисмарка то обстоятельство, что он наконец-то оказался предоставлен самому себе. В те времена прусский помещик еще сохранял многие черты феодального властителя и являлся практически неограниченным господином в своих владениях. Он был не только собственником земли, но и обладал полицейской и значительной судебной властью, а также являлся патроном местной церкви. Проживавшие в границах имения крестьяне, несмотря на отмену крепостного права, во многих отношениях зависели от землевладельца и продолжали считать его своим господином. Это, безусловно, импонировало Бисмарку, который приложил большие усилия к тому, чтобы стать для местных жителей непререкаемым авторитетом. Роль патриархального помещика из классической консервативной идиллии очень нравилась ему. Впоследствии он неоднократно утверждал – возможно, со значительной долей преувеличения, – что его крестьяне готовы пойти за ним в огонь и воду. Отто с детства владел нижненемецким диалектом (так называемый платтдойч), который использовали в быту померанские крестьяне, и с удовольствием пользовался им до конца жизни.

Однако большую часть своей нерастраченной энергии Бисмарк употребил на то, чтобы привести в порядок дела в убыточном имении. Очевидно, что эту задачу он рассматривал не только с чисто экономической точки зрения, но и как определенный вызов, испытание, которое необходимо выдержать с честью. Возможно, именно поэтому молодой помещик проявил два качества, ранее мало свойственных ему, – склонность к упорному труду и экономию. В Книпхофе появилась большая конторская книга, в которую педантично записывались даже самые мелкие расходы. Вчерашний мот, словно по мановению волшебной палочки, превратился в экономного, даже прижимистого сельского хозяина. Впрочем, никакого волшебства здесь нет: в сельской глуши физически не существовало тех соблазнов, которые окружали юношу в Ахене или Берлине.

Одновременно Бисмарк стремился организовать хозяйственную деятельность в имении на современной основе. Он приобрел учебники по сельскому хозяйству, которые тщательно штудировал. Были введены в оборот новые методы обработки почвы, закуплены сельскохозяйственные машины. В итоге Бисмарку удалось достаточно быстро заставить поместья приносить доход.

Было бы весьма соблазнительно приписать это локальное «экономическое чудо» исключительно талантам молодого землевладельца. Однако существенную роль здесь сыграли внешние факторы. После длительного периода экономической депрессии, разорившей многих помещиков, в 1830-е годы начался постепенный, но уверенный рост цен на сельскохозяйственные продукты. Благоприятная конъюнктура существенно поспособствовала успехам Бисмарка, которые позволили ему медленно, но верно начать рассчитываться с кредиторами.

Казалось, молодой человек наконец-то нашел свое призвание. «Я зажил здешней жизнью, спас большую часть своего ожидаемого наследства, и это занятие нравилось мне в течение двух лет из-за своей независимости; я никогда не переносил начальства. В процессе своей служебной деятельности – частью из-за справедливого отвращения к ее окостеневшим формам, частью, особенно в последнее время, из лени и духа противоречия – я исполнился такой ненавистью ко всему, что связано с бюрократией, что даже отверг приятную должность ландрата, которая была предложена мне здешними сословиями и которую в итоге занял мой брат», – писал он Шарлаху несколько лет спустя⁵⁸.

Однако Бисмарку с его неуемной энергией довольно быстро наскучила жизнь в остэльбском захолустье. Задача по налаживанию хозяйства была выполнена, а кропотливо работать над дальнейшим его развитием было уже не так интересно. Как и в студенческие годы, он нашел выход в буйных развлечениях, которые довольно быстро обеспечили ему в округе репутацию «бешеного Бисмарка» (tollen Bismarck). Среди владельцев соседних поместий в изобилии ходили истории о соблазненных им деревенских девушках, ночных скачках по чужим пшеничным полям, о том, как он разбудил знакомого, остановившегося переночевать в Книпхофе, выстрелом в потолок из пистолета… Отто старался не пропустить ни одной охоты, ни одного праздника, происходившего в округе. Однако это уже не могло удовлетворить его и лишь позволяло на какой-то момент заполнить внутреннюю пустоту.

В 1841 году Бисмарк получил чин секонд-лейтенанта ландвера – в прусской армии для этого было необходимо не только выполнение определенных требований, но и избрание нового товарища офицерами одного из полков. Год спустя он перешел из пехотного полка в уланский – кавалерия считалась более престижным родом войск, а молодой дворянин был великолепным наездником, – для чего на пару месяцев вновь надел мундир. Бисмарк с удовольствием вращался в кругу молодых офицеров, но никакой тяги к военной службе по-прежнему не испытывал; очевидно, «уланский эпизод» был лишь одним из способов развеяться. Среди всего прочего, на маневрах он спас тонущего конюха, за что получил медаль, долгое время остававшуюся единственной его наградой.

Впереди замаячил внутренний кризис. Бисмарк не нашел себя ни на государственной службе, ни в роли военного, теперь и сельская жизнь начинала ему надоедать. В 1841 году он вновь задумался о том, чтобы связать себя узами брака. На сей раз речь шла о дочери одной из местных помещиц, Оттилии фон Путткамер, в которую молодой человек серьезно влюбился. Сама девушка была не против, однако ее мать категорически воспротивилась перспективе иметь в зятьях «бешеного Бисмарка». Сначала она назначила потенциальному жениху годичный «испытательный срок», а весной 1842 года и вовсе заставила дочь написать лаконичный отказ. Неизвестно, насколько глубоки были чувства Отто, однако поражение в этом вопросе он воспринял весьма болезненно. Особенно возмутил его тот факт, что Оттилия недостаточно сильно любила его и склонилась перед волей матери. Бисмарк страдал от одиночества, он метался между желанием жениться, пусть даже без любви, и скептическим отношением к браку.

Чтобы немного развеяться и залечить сердечные раны, молодой помещик предпринял в июле – октябре 1842 года большое путешествие по Европе – в Великобританию, Францию, Швейцарию и Италию. В ходе этой поездки он подумывал не только о том, чтобы отправиться в Египет и Сирию (по тем временам места экстремального туризма), но даже о поступлении на английскую службу в Индии – однако, судя по всему, сам прекрасно понимал, что смена декораций не заполнит внутреннюю пустоту. Отто уже осознал, что спокойная жизнь сельского помещика его совершенно не удовлетворяет, что для самореализации ему необходимо нечто большее. Пока альтернатива отсутствовала, он продолжал развлекать себя всевозможными сомнительными выходками, которые только укрепляли его дурную репутацию среди соседей. Весьма показательна в этом отношении следующая история: в 1844 году, отправившись на ганноверский остров Нордерней на Северном море, Бисмарк отпустил себе бороду; после его возвращения среди местных крестьян ходила легенда, что ему запретили бриться, потому что он поспорил с ганноверским королем и спустил его с лестницы⁵⁹.

Душевный покой, к которому некогда стремился молодой дворянин, обернулся томительной скукой. Заранее известное, предопределенное до мелочей будущее владельца имения было тупиком. О том, какого размаха достиг внутренний кризис, терзавший Бисмарка, говорит его попытка весной 1844 года вернуться на государственную службу. Глава правительственного президиума Потсдама удовлетворил его просьбу с тем условием, что он «упорным прилежанием наверстает упущенное с момента увольнения со службы и сможет рассеять те предубеждения, которые, что не имеет смысла скрывать, возникают после ознакомления с личными делами, характеризующими его усердие на государственной службе в прежние годы»⁶⁰.

Опасения чиновника оказались не напрасными: не отслужив и двух месяцев, Бисмарк взял отпуск, из которого больше не вернулся. «Я больше не мог выдерживать одинокую жизнь сельского юнкера и сомневался, надо ли вернуться на государственную службу или отправиться в дальние странствия. Четыре месяца назад я снова пошел на административную работу, проработал шесть недель и нашел дела и людей столь же затхлыми и бесплодными, как и прежде» – так охарактеризовал эту интермедию сам Бисмарк⁶¹. Если положение самого маленького винтика в бюрократическом аппарате было невыносимым для вчерашнего студента, то можно себе представить, насколько тягостным оно выглядело в глазах полновластного хозяина поместья. Есть также основания предполагать, что финалом этой интермедии стал конфликт с начальством.

Бисмарк вернулся в Померанию, не имея четкой цели, не зная, как распорядиться собственной жизнью. «Скучаю так, что повеситься хочется, когда я тут один», – писал он отцу в октябре 1843 года из Книпхофа⁶². «Я безвольно плыву по течению жизни, не имея иного руля кроме минутных склонностей, и мне довольно безразлично, где меня выбросит на берег», – значится спустя год в другом его послании⁶³. А в январе 1845 года в письме Шарлаху он прямо называл свою «болезнь» – «скука от всего окружающего, граничащая с усталостью от жизни»⁶⁴.

Важной отдушиной для Бисмарка оставалось чтение. Молодой помещик одно за другим буквально проглатывал произведения Уильяма Шекспира, Джона Гордона Байрона, Иоганна фон Гёте, Людвига Уланда, других знаменитых в свое время европейских писателей. К числу его любимцев относился Генрих Гейне, чья острая ирония весьма импонировала Бисмарку. Помимо художественной литературы, Бисмарка интересовали работы по экономике и сельскому хозяйству, географии и истории. Немецкая исследовательница Мария Фелинг, тщательно изучавшая источники представлений Бисмарка об истории, датирует период наиболее интенсивного чтения приблизительно 1842–1845 годами. По ее словам, в библиотеке будущего канцлера можно было встретить книги по истории «всех монархов и народов Европы»⁶⁵, а также множество рассказов о путешествиях. Свою методику чтения сам Бисмарк описывал так: «Я читаю сперва начало книги, потом конец, потом местами в середине. Если эти пробы оказываются успешными, я читаю книгу целиком, в противном случае откладываю ее в сторону»⁶⁶.

Самым близким Бисмарку человеком стала в это время его младшая сестра Мальвина. Родившаяся в 1827 году, она провела несколько лет в берлинских пансионах, прежде чем вернулась под родительский кров. Со старшим братом, с которым они до этого практически не виделись, Мальвина начала общаться в 13 лет. Они быстро нашли общий язык, поскольку были похожи характерами, да и интеллектом девушка не уступала Отто. Брат и сестра совместно вели хозяйство, напоминая временами супружескую чету. Отто играл роль покровителя и защитника, Мальвина заботилась о нем. Хотя совместное проживание продлилось не так уж долго – в октябре 1844 года семнадцатилетняя девушка вышла замуж за Оскара фон Арнима⁶⁷, друга молодости Бисмарка – сестра на всю жизнь осталась для «железного канцлера» одним из самых близких людей. Он очень тосковал в разлуке с ней и полушутя писал: «Как это неестественно и эгоистично, когда девушки, у которых есть холостые братья, вдруг выходят замуж»⁶⁸. Отто и Мальвина с тех пор находились в постоянной переписке, причем Бисмарк обсуждал с сестрой, которой безоговорочно доверял, даже политические вопросы, прислушиваясь к ее мнению в государственных делах. Их душевная близость дополнялась и укреплялась постоянным интеллектуальным диалогом.

В январе 1845 года в письме Шарлаху Бисмарк так описывал свою жизнь: «Я сижу здесь, холостой, очень одинокий, мне 29 лет, и я вновь здоров физически, но довольно невосприимчив духовно, веду свои дела с пунктуальностью, но без особой страсти, пытаюсь сделать жизнь своих подданных приятнее и без злобы смотрю на то, как они обманывают меня. В первой половине дня я исполнен недовольства, после обеда полон благими чувствами. Мое окружение – это собаки, лошади и помещики, среди последних я пользуюсь некоторым уважением, поскольку легко могу прочесть письменный текст, одеваюсь по-человечески и при этом могу разделать дичь с аккуратностью мясника, спокойно и дерзко скачу верхом, курю совсем крепкие сигары и с доброжелательной холодностью сваливаю своих гостей под стол во время попоек. Сам я, к сожалению, не могу опьянеть, хотя вспоминаю это состояние как очень счастливое. Я функционирую почти как часовой механизм, не имея ни особых желаний, ни сожалений; весьма гармоничное и скучное состояние»⁶⁹. Письмо выдержано в обычном для переписки двух друзей насмешливом тоне, однако оно свидетельствует о том тупике, в котором оказался молодой человек.

К своему тридцатилетию Бисмарк подошел в роли классического неудачника. Не сумевший построить карьеру, не удовлетворенный слишком тесной для него ролью сельского помещика, не сумевший найти себе достойную спутницу жизни, не понимающий, куда двигаться дальше… В биографии «железного канцлера» были и взлеты, и падения, но середина 1840-х годов стала, пожалуй, низшей точкой его жизненного пути. Однако уже в ближайшие несколько лет все должно было радикально измениться.

Глава 3. Свет в конце тоннеля

У внезапных и драматических изменений, если разобраться, часто оказываются весьма глубокие корни. События, произошедшие в жизни молодого Бисмарка в середине 1840-х годов, не являются исключением. Чтобы понять их, нам придется вернуться на несколько лет назад и обратить внимание еще на один важный аспект его биографии.

Многие жизнеописания выдающихся людей страдают одним серьезным недостатком. Концентрируясь на личности главного героя, они теряют из виду его окружение. Родные, друзья, соратники появляются лишь эпизодически, удостаиваются беглых упоминаний и часто выступают в роли простых статистов. В результате читатель невольно начинает воспринимать главного героя как солнце, в одиночестве сияющее на небосклоне. В реальности же было бы правильнее сравнить его с одной из звезд на ночном небе – возможно, очень яркой, но находящейся среди множества других, далеких и близких, больших и малых.

Читая об одиночестве и скуке, которые терзали Бисмарка в сельской глубинке, о его насмешливо-пренебрежительном отношении к провинциальным прусским помещикам («скорее многочисленной, чем интересной клике»⁷⁰), можно легко впасть в подобного рода заблуждение. Этому в немалой степени способствовал и сам молодой человек, создававший в своих письмах образ почти байронического героя. На самом деле его круг общения и на берегах Эльбы, и в Померании был весьма широк.

Прусское дворянство того времени представляло собой относительно небольшую, но сплоченную социальную группу. Разветвленные семейные кланы были крепко-накрепко связаны друг с другом густой сетью родственных, дружеских, деловых связей; все знали друг друга через одно, максимум два рукопожатия. Если же говорить об отдельных исторических регионах – таких, как Альтмарк или Померания, – то местные дворяне и вовсе напоминали жителей одной большой деревни: регулярно собирались на праздники, ездили друг к другу в гости, сплетничали, создавали брачные альянсы, крестили детей… Уже упомянутые выше Оскар фон Арним или Мориц фон Бланкенбург были не просто близкими друзьями Отто фон Бисмарка; за этими именами стояли большие семейные кланы, на протяжении веков связанные друг с другом.

Применительно к описываемому времени нас будут особо интересовать два поколения прусских (а точнее, померанских) дворян, с которыми взаимодействовал молодой Бисмарк. Первое – это поколение «детей», его примерных ровесников, близких друзей, собутыльников, товарищей во всевозможных приключениях. Второе – поколение «отцов»: главы семей в возрасте 50–60 лет, обладавшие авторитетом в своей среде, связями при Дворе, а порой и весьма серьезной формальной либо неформальной властной позицией. Именно «отцы» могли выступить в роли покровителей молодого человека и открыть перед ним новые возможности. Было бы удивительно, если бы Бисмарк с его несомненной способностью к нетворкингу не воспользовался этим шансом.

Одной из наиболее значимых для Бисмарка фигур из поколения «отцов» стал на рубеже 1830–1840-х годов Эрнст фон Бюлов-Куммеров⁷¹, принадлежавший к числу самых влиятельных померанских землевладельцев. Он безоговорочно одобрил решение молодого Отто посвятить себя управлению поместьем и в дальнейшем поддерживал с ним оживленную переписку. Сам Бюлов был весьма деятельной натурой – инициатор целого ряда бизнес-проектов (не всегда удачных), один из основателей сельскохозяйственной академии в Грейфсвальде, политик и публицист. В 1831 году при его деятельном участии был основан Регенвальдский союз, объединивший померанских помещиков, заинтересованных в развитии сельского хозяйства. Деятельность союза простиралась от совместной защиты интересов местных производителей до обсуждения достижений современной аграрной науки. Отто фон Бисмарк вплоть до 1848 года принимал в ней самое активное участие.

По своим политическим убеждениям Бюлов-Куммеров являлся консерватором, активно защищал интересы прусского дворянства, однако не был чужд реформаторским идеям. Что касается внешней политики, то здесь он выступал за изменение сложившегося в Центральной Европе статус-кво и за доминирование Пруссии в Германии. Есть основания полагать, что общение с ним оказало существенное влияние на формирование политических взглядов и концепций молодого Отто фон Бисмарка, оказавшихся во многом похожими на идеи Бюлова.

Однако по-настоящему судьбоносное значение приобрело для нашего героя другое знакомство. Речь идет о кружке молодых пиетистов, членом которого являлся его близкий друг Мориц фон Бланкенбург, и покровительствовавших этому сообществу влиятельных фигурах из поколения «отцов». Переписка Отто и Морица по религиозным вопросам началась весной 1843 года, и вскоре кружок пиетистов стал играть в жизни молодого Бисмарка весьма значимую роль.

Пиетизм появился в конце XVII века как одно из течений внутри германского протестантизма. Его основной особенностью был тезис о тесной связи человека с Богом. Пиетисты придавали большое значение внутренним религиозным переживаниям и личному благочестию. Вся жизнь – как частная, так и общественная – должна была, по их мнению, проходить в согласии с божественными заповедями. Новый Завет они рассматривали как своего рода практическое руководство к повседневной жизни. Популярности пиетизма у прусского дворянства способствовало то обстоятельство, что он в условиях первой половины XIX века олицетворял собой протест против идей либерализма и европейского Просвещения, ассоциировавшихся с ненавистной революцией и Бонапартом.

Как уже говорилось выше, глубокой религиозностью Бисмарк не отличался. Его взгляды биографы часто характеризуют как нечто среднее между деизмом и пантеизмом⁷². Он признавал существование высшей силы, но не верил в то, что она нуждается в исполнении смертными неких ритуалов и церемоний, постоянно наблюдает за ними и вмешивается в их повседневные дела. Молодые пиетисты привлекали его, вероятно, в первую очередь как интересные и неглупые собеседники, с которыми можно подискутировать – в рамках кружка собралась практически вся образованная и интеллигентная дворянская молодежь тогдашней Померании. Кроме того, ему импонировали отказ пиетистов от догматики и вера в способность человека общаться с Богом напрямую, без посредников – впоследствии это станет важной составляющей его собственных религиозных убеждений, – а также царившая в кружке атмосфера: радостная и спокойная уверенность в правильности избранного пути, которой так не хватало самому Бисмарку.

Вскоре, однако, у молодого человека появился еще один веский повод почаще встречаться с пиетистами. Речь идет о Марии фон Тадден-Триглафф – красивой светловолосой девушке на шесть лет младше Отто. Глубоко верующая, даже набожная, она была в то же время открытой, естественной и жизнерадостной. Ее внутренняя глубина, искренняя вера и целеустремленность привлекали Бисмарка; интерес быстро перерос в настоящее чувство.

В свою очередь, Мария увидела в беспокойном, мятущемся скептике, к которому прониклась искренней симпатией, идеальную почву для духовного просвещения – одной из составляющей пиетизма была убежденность в необходимости миссионерской деятельности. Ее завораживали сила и энергия, которые излучал Бисмарк (в одном из своих писем она назвала его «померанским фениксом»⁷³). Наверняка сыграло свою роль и то, что Отто обладал весьма импозантной внешностью: высокий, атлетического телосложения, с короткими светлыми волосами, аккуратно подстриженными усами и густыми бровями, под которыми светились большие выразительные глаза, с мягким тембром голоса, – он был предметом тайных мечтаний многих молодых померанских дворянок. «Он выглядел молодо, но по сути был совершенно зрелым мужем», – описывал Бисмарка в 1846 году один из современников⁷⁴.

Эта история наверняка имела бы счастливый финал, если бы не одно крайне весомое обстоятельство: на момент знакомства Мария уже была помолвлена с Бланкенбургом. Сложился классический любовный треугольник – готовый сюжет для мелодрамы. Молодые люди тщательно скрывали свои чувства, хотя это давалось им все труднее. Их неудержимо влекло друг к другу. В своих письмах к подругам Мария не раз мимоходом сравнивала Отто со своим женихом, причем не в пользу последнего. Однажды, гуляя по саду вместе с ними обоими, Мария сорвала два цветка. Морицу она подарила синий – символ верности и преданности; на долю Отто досталась алая роза – символ страстной любви.

Свадьба Марии и Морица состоялась в октябре 1844 года. В отношениях между молодыми людьми это мало что изменило; Бисмарк был частым гостем в поместье Бланкенбургов Кардемине, они по-прежнему беседовали на религиозные темы, Мария все так же стремилась обратить молодого бунтаря к истинной вере. Однако Бисмарк был непреклонен, заявляя, что вера должна быть дарована свыше, и свежеиспеченная госпожа фон Бланкенбург с досадой писала приятельнице: «Меня всегда приводила в уныние мысль о том, что один человек не способен помочь другому. Видеть человека, который так страдает от холода безверия, как Отто фон Бисмарк, весьма грустно»⁷⁵.

Одним из способов помочь ему – а также разрушить драматический треугольник – Мария сочла поиск для Бисмарка подходящей невесты. В 1844 году супруги Бланкенбург познакомили Отто с близкой подругой Марии, двадцатилетней Иоганной фон Путткамер (дальней родственницей вышеупомянутой Оттилии). «Было бы затруднительно воспевать ее красоту, а о духовной оригинальности и говорить не приходится» – так характеризует ее один из современных биографов Бисмарка⁷⁶. Мария фон Тадден описывала свою подругу как «свежий, бурлящий источник здоровья», «в ее внешности не было ничего красивого, кроме глаз и длинных черных локонов, она выглядит старше своих лет, говорит много, остроумно и бодро с любым человеком, будь то мужчина или женщина»⁷⁷.

Любви с первого взгляда не случилось, Иоганна по всем пунктам проигрывала Марии. Однако чета Бланкенбург не сдавалась и прилагала большие усилия для того, чтобы сблизить Отто и Иоганну. В письмах Бисмарку они прямым текстом рекомендовали ему не терять времени и начать процесс сватовства. Мориц шутя заявлял, что если Отто будет и дальше медлить, то он сам возьмет Иоганну второй женой. Однако изначально молодые люди не ощущали особой симпатии друг к другу, тем более что никакой интеллектуальной и духовной близости между ними не возникло. Сблизило их лишь романтическое путешествие по Гарцу, предпринятое летом 1846 года в компании других молодых дворян из окружения Бланкенбургов. Небольшая компания – две семейные пары, три девушки, два молодых холостяка – наслаждалась красотами природы, веселилась, много общалась на самые разные темы. Бисмарк играл в ней роль главного организатора и распорядителя. Романтическая обстановка оказала большое влияние на настроение Иоганны. «Какие это были дни, какие неповторимые, навек незабываемые часы», – восторженно писала она матери в начале августа⁷⁸. Именно после Гарца между Отто и Иоганной завязалась переписка, поначалу довольно осторожная.

Развязка этой истории наступила неожиданно, хотя и соответствовала всем канонам мелодраматического жанра. Осенью 1846 года в Померании свирепствовала эпидемия тифа. Одной из ее жертв стала Мария фон Бланкенбург; она скончалась 10 ноября после трех недель страданий. Как вспоминал сам Бисмарк, узнав о тяжелой болезни своей подруги, он впервые за долгие годы искренне и страстно молился. Ее смерть стала для него тяжелым ударом; Мориц фон Бланкенбург едва ли не впервые видел этого сильного и ироничного человека плачущим. «Наверное, впервые смерть отняла у меня близкого человека, чей уход оставил большую и неожиданную брешь в моем жизненном окружении, – писал он сестре. – Потеря родителей иного рода […]. Это ощущение пустоты, эта мысль о том, что я никогда больше не увижу и не услышу человека, ставшего для меня дорогим и необходимым, как мало кто еще, – все настолько ново для меня, что я никак не могу к этому привыкнуть, и произошедшее еще кажется нереальным»⁷⁹.

Считается, что потрясение от смерти Марии заставило Бисмарка отбросить свой прежний скепсис и обрести веру. Трудно сказать, насколько это соответствует истине; во всяком случае, дальнейшая биография выдающегося политика не дает оснований заподозрить его в ревностном благочестии. В то же время некая глубоко личная, внутренняя вера, убежденность в наличии высшей силы и вечной жизни у него значительно окрепла. Религиозное чувство и в дальнейшем было у Бисмарка весьма своеобразным и мало похожим на ту набожность, которая была характерна для пиетистов. Он часто читал Библию, но крайне редко появлялся в церкви. Кроме того, он не считал религиозные нормы основой для частной жизни и уж тем более для политической деятельности. Религия давала Бисмарку чувство уверенности в том, что мир вокруг него имеет некое разумное основание, цель и смысл, – уверенности, которой ему так не хватало раньше. Бог, могущественный и справедливый, был для него не советчиком и помощником в повседневных делах, а источником моральной силы, а также основой и оправданием существующего порядка вещей, с которым Бисмарк далеко не всегда был согласен внутренне.

Смерть Марии разом сдвинула с мертвой точки и отношения Отто с Иоганной. В декабре 1846 года они снова встретились в Кардемине; видимо, именно здесь молодые люди договорились соединить свои судьбы. Можно долго гадать, что происходило в душе каждого из них. По всей видимости, Иоганна действительно испытывала к Отто глубокие чувства. Много лет спустя, уже в старости, она однажды сказала, что никогда не была влюблена в своего мужа, но всегда любила его⁸⁰. Что касается последнего, то о яркой и сильной страсти с его стороны речь тоже не шла. Для Бисмарка это был в определенной степени брак по расчету – не в финансовом, но в более широком смысле. Он увидел в Иоганне идеальную супругу, способную дать то, чего ему так не хватало: тихую гавань, домашний уют, уверенность и спокойствие. Человека, которому мог совершенно и полностью доверять. Это не значит, что их отношения были лишены эмоций. Бисмарк явно испытывал к своей избраннице привязанность и нежность, которая со временем переросла в настоящее глубокое чувство.

Однако решения самих молодых людей было мало для заключения брака. Бисмарку предстояло получить согласие родителей Иоганны. Здесь нужно вспомнить о том, что его избранница была единственной дочерью глубоко религиозного провинциального помещика. Репутация «бешеного юнкера», гремевшая во всей Померании, могла до крайности затруднить сватовство. Поэтому незадолго до Рождества 1846 года жених написал длинное письмо своему будущему тестю, которое считается его первым дипломатическим шедевром.

Задача, стоявшая перед молодым человеком, была непростой: ему предстояло убедить адресата в том, что все буйные развлечения остались в прошлом и он вступил на путь раскаяния и исправления. Бисмарк стремился создать у читателя ощущение своего рода исповеди, излагая всю историю своей жизни и не скрывая ее темных сторон. Письмо получилось весьма пространным; к достоверности изложенного в этой своеобразной автобиографии нужно относиться с большой осторожностью. В конечном счете, главной целью автора было убедить Генриха фон Путткамера в своей благонадежности, а не предоставить историкам ценный материал. Уже в первых строчках Бисмарк брал быка за рога, говоря о том, что намерен попросить у адресата «самое ценное из всего, чем Вы располагаете в этом мире»⁸¹. Безусловно, писал он, господин фон Путткамер знает его слишком плохо для того, чтобы рискнуть отдать в его руки столь ценное сокровище, однако «доверие к Господу может дополнить то, чего не в состоянии сделать доверие к человеку». Призывать в союзники высшие силы станет впоследствии одним из излюбленных риторических приемов Бисмарка. В данном случае этот аргумент был призван обезоружить религиозного отца: оттолкнуть раскаявшегося грешника значило бы глубоко согрешить самому.

В письме Отто рассказывал о своем детстве и юности, о том, как он «слепо ворвался в жизнь, попал, будучи то соблазнителем, то соблазненным, во все возможные плохие компании и считал дозволенными все грехи». Он рисовал классическую историю молодого человека, испорченного своим окружением, который лишь постепенно прозревает и обращается на путь истинной веры – образ, многократно обыгранный романистами того времени. Бисмарк рассказывал, как попал в кружок пиетистов, где впервые почувствовал душевное спокойствие и комфорт, как восхищался этими людьми, являвшимися «почти совершенными примерами того, чем я хотел бы стать», их глубокой верой и убежденностью. Однако сам он был лишен этой веры, и лишь внезапная болезнь Марии – здесь сюжет письма приближается к своему драматическому финалу – заставила его впервые обратиться к Всевышнему с искренней, идущей от сердца молитвой. «Господь не внял моим мольбам, но и не отбросил их, поскольку я не утратил способности молить его и почувствовал если не мир, то доверие и волю к жизни, каких не знал раньше». Именно так, писал Бисмарк, он начал свой путь к искренней вере. Венчал послание мастерский финал: «Как высоко Вы оцените это движение моего сердца, начавшееся лишь два месяца назад, мне неведомо; однако я надеюсь, что оно не пройдет бесследно, какое бы решение относительно меня ни было принято. Это надежда, которую я могу выразить лишь своей предельной откровенностью во всем, что я рассказал Вам – и никому более – в этом письме, убежденный, что Господь поможет достойному»⁸².

Однако даже такой шедевр дипломатического искусства не смог принести его автору полного успеха. Прибывшее в Рейнфельд – имение Путткамеров – послание достигло своей цели только в том, что сватовство Бисмарка не было отвергнуто с порога. Однако растрогать родителей Иоганны, настроенных по отношению к потенциальному зятю весьма скептически, оно не смогло. Мать была против столь одиозной кандидатуры, заявив, что волк всегда забирает из стада лучших овечек. Отец сначала реагировал весьма бурно – после прочтения письма он заявил, что ощущает себя быком, которого ведут на бойню, – но быстро успокоился. Сомневавшийся в искренности претендента, но в то же время достаточно трезво смотревший на вещи, он отправил Бисмарку довольно туманное послание, наполненное цитатами из Библии и содержавшее в себе завуалированное приглашение прибыть в Рейнфельд для дальнейших переговоров.

Судя по всему, родители Иоганны планировали организовать претенденту на руку их дочери нечто вроде испытательного срока, в течение которого ему предстояло на деле доказать свою благонадежность. Но они просчитались, как и многие из тех, кто впоследствии надеялся навязать Бисмарку свои правила игры. К тому же горький опыт с Оттилией был еще свеж в памяти молодого человека. Вместо длительной осады Отто совершил быстрый кавалерийский бросок, принесший ему полный успех. В начале января он направился в поместье Путткамеров, где встретил «довольно благоприятное отношение, однако склонность к длительным переговорам», как он сам писал брату по горячим следам⁸³. Однако затягивание дела не входило в планы Бисмарка и, что не менее важно, в планы Иоганны. Встретившись, молодые люди сразу же заключили друг друга в объятия – практически демонстративный жест на глазах у пораженных родителей.

После этого пути для маневров были отрезаны, и 12 января состоялось официальное объявление о помолвке. Бисмарк торжествовал победу. «Я думаю, – продолжал он в письме брату, – мне выпало большое счастье, на которое я и не надеялся. Говоря хладнокровно, моей женой станет женщина редкой души и внутреннего благородства»⁸⁴. В следующие месяцы помолвленные писали друг другу длинные нежные письма. «Я сказал себе, что и здесь больше не одинок, и был счастлив от сознания, что любим тобой, мой ангел, и принадлежу тебе, принадлежу полностью, до самых глубин сердца», – писал Бисмарк из Шёнхаузена в Рейнфельд⁸⁵. Он называл ее «моей лучшей половиной»⁸⁶ и «черной кошечкой»⁸⁷. Одновременно жених стремился мягко и тактично направлять развитие своей избранницы. «Прошу, займись немного французским, – писал он в феврале. – Почитай французские книги, которые тебя заинтересуют, и пользуйся словарем, чтобы прояснить непонятное; если тебе будет скучно, оставь это. […] Прошу не ради себя, потому что мы договоримся и на родном языке. Но, соприкасаясь с миром, ты нередко будешь оказываться в ситуации, когда незнание французского будет приносить неприятные, даже болезненные ощущения»⁸⁸.

Достаточно скромная свадьба с участием узкого круга родственников и ближайших друзей состоялась в Рейнфельде 28 июля 1847 года. Будущее показало, что выбор Бисмарка оказался правильным. Любовь, забота, верность и преданность жены станут для него на всю жизнь важной опорой. Он всегда мог рассчитывать на крепкий семейный тыл, где черпал силы для государственных дел и политических баталий. Она не претендовала на лидерство и даже равенство в семье. На протяжении долгих десятилетий Иоганна жила во многом интересами своего мужа, его друзья были ее друзьями, враги – ее врагами, которых она ненавидела едва ли не больше, чем сам Бисмарк.

Может показаться удивительным, но при всей кажущейся простоте ее личности Иоганна по сегодняшний день остается одной из самых загадочных и спорных фигур в биографии Бисмарка. У исследователей мы можем найти очень разные, порой диаметрально противоположные трактовки ее личности. У Вальтраут Энгельберг, написавшей книгу о семейной жизни Бисмарков, Иоганна – типичная сельская простушка, полностью соответствующая пресловутой фразе о том, что вывести деревню из девушки гораздо сложнее, чем девушку из деревни⁸⁹. У Габриэлы Хоффман, изучавшей взаимоотношения «железного канцлера» с супругой, мы встречаем умную, волевую и разносторонне развитую женщину, для которой оставаться в тени мужа – сознательный выбор; она прекрасно понимала его потребности и стала для него надежной опорой и поддержкой⁹⁰. У Джонатана Стейнберга, наконец, Иоганна предстает в роли ограниченной, мелочной и злопамятной мегеры, которая до конца своих дней не простила мужу влюбленности в Марию и изощренно мстила ему⁹¹.

Какая же из этих версий ближе к истине? Как и в каждой женщине, в Иоганне есть своя загадка. Однако мы можем точно утверждать: столь любимый биографами Бисмарка образ деревенской дурочки, способной только заботиться о муже и заглядывать ему в рот, не соответствует действительности. Адепты этого образа часто ссылаются на слова самого «железного канцлера», сказанные им уже на склоне лет: «Трудно поверить, какого труда мне стоило сделать из девицы фон Путткамер госпожу фон Бисмарк; окончательно это удалось мне только после смерти ее родителей»⁹². Однако представляется, что в данном случае речь идет не о превращении сельской дикарки в светскую госпожу, как это часто подразумевают, а о том, что сегодня называют сепарацией от родителей. Как уже было сказано выше, Иоганна являлась единственным ребенком в семье, и ее эмоциональная связь с родителями была очень тесной. Превратиться из дочки своей матери в жену своего мужа потребовало от нее времени и усилий. Отношения Бисмарка с тещей не всегда были гладкими, и порой им приходилось едва ли не конкурировать за Иоганну; впрочем, к этому сюжету мы еще вернемся в следующих главах.

Пока же нужно констатировать, что избранница Бисмарка обладала достаточно твердым характером и собственными убеждениями, которые во многом совпадали с убеждениями ее супруга. Весьма показательный случай: когда однажды в родительской усадьбе начался пожар, шестнадцатилетняя Иоганна оставалась в доме до последнего и руководила операцией по спасению имущества. Для женщины своего времени она была неплохо образованна, много читала, в том числе на английском (здесь ее интересы вновь совпадали с интересами супруга). При необходимости она могла выполнять все необходимые светские обязанности; другой вопрос, что это совершенно не доставляло ей удовольствия. По свидетельству современников, у нее был явный музыкальный талант – она прекрасно играла на пианино⁹³. Мечтательная, романтичная, эмоциональная, она лучше всего чувствовала себя в небольшом кругу семьи и друзей. Отсутствие интереса к большой политике, стремление ограничиться ролью жены, матери, хозяйки дома (слово «домохозяйка» с его пренебрежительным оттенком здесь неуместно) совершенно не являются в данном случае свидетельством глупости или ограниченности. Дочь ее близкой подруги впоследствии вспоминала: «У нее были собственные мысли и очень субъективные суждения о людях и вещах, богатая внутренняя жизнь, но никаких амбиций»⁹⁴.

Однако вернемся в середину 1840-х годов. Роль, которую сыграла в жизни Бисмарка Мария фон Тадден, хорошо известна. Реже говорится о том, какое влияние на судьбу Отто оказал ее отец – Адольф фон Тадден-Триглафф⁹⁵. И здесь мы снова встречаемся с поколением «отцов» – тех, от кого во многом зависели перспективы молодых дворян.

Адольф фон Тадден считался неформальным главой померанских пиетистов. Он пользовался большим авторитетом в провинции и обладал широкими связями в Берлине. В частности, он был дружен с братьями фон Герлах⁹⁶ – Эрнстом Людвигом и Леопольдом – входившими в круг ближайших советников короля Фридриха Вильгельма IV, вступившего на престол в 1840 году. Леопольд был кадровым офицером (в 1844 году он получил звание генерал-майора), Эрнст Людвиг – членом Государственного совета и консервативным публицистом. Их реальное влияние при дворе, однако, было намного масштабнее, чем подразумевали их должности. Фактически братья являлись ключевыми фигурами прусского монархического консерватизма как в идейном, так и в практическом плане. Помимо всего прочего, Герлахи были связаны тесными родственными узами как с Тадденами, так и с Бланкенбургами.

С Эрнстом Людвигом фон Герлахом молодой Бисмарк познакомился в 1845 году в Кардемине. Это знакомство вскоре оказалось для него поистине судьбоносным. Здесь же он встретился с двумя другими весьма важными фигурами прусского консерватизма – Германом Вагенером и Эрнстом Зенффтом фон Пильзахом⁹⁷. Каждое из этих знакомств потенциально являлось солидным камнем в фундамент его дальнейшей политической карьеры. Несколько позднее, летом 1846 года, он лично встретился и с Леопольдом фон Герлахом. Бисмарк становился известен среди людей, близких к трону; сеть его социальных связей существенно расширилась благодаря близости с кружком молодых пиетистов. Из поколения ровесников весьма важным оказалось общение с представителем еще одного влиятельного померанского дворянского рода Гансом Гуго фон Клейстом-Ретцовым⁹⁸, который в дальнейшем станет политическим союзником Бисмарка.

«Отцы» оценили и способности, и политическую благонадежность молодого Бисмарка. Они не раз советовали ему не ограничиваться ролью помещика, а заняться чем-нибудь общественно полезным. Во время свадьбы Морица и Марии отец жениха – Эдуард фон Бланкенбург – полушутя-полусерьезно назвал Бисмарка будущим министром⁹⁹. К слову сказать, Бланкенбург и Тадден оказали своему молодому протеже активную поддержку и в матримониальных делах, выступив в роли его адвокатов в Рейнфельде, когда родители Иоганны принимали непростое решение о судьбе дочери.

Возвращаться на государственную службу Бисмарк по-прежнему не хотел; в 1846 году он после некоторых размышлений отверг очередное подобное предложение. Оставался еще один путь: общественная деятельность, в первую очередь работа в структурах дворянского самоуправления.

Когда маленький Отто появился на свет, роль этих структур в прусском государстве была невелика. Однако в начале 1840-х годов наметилась возможность серьезных изменений. Еще после победы над Наполеоном I прусский король Фридрих Вильгельм III пообещал своему народу конституцию – правда, в довольно туманных выражениях и не раньше, чем государству потребуется ввести дополнительные налоги. Однако обещание было дано, и образованные круги прусского общества связывали большие надежды с вступлением на престол его старшего сына Фридриха Вильгельма IV, пользовавшегося репутацией либерала. Довольно быстро выяснилось, что эти надежды иллюзорны; дело ограничилось лишь несколькими частными реформами. Однако государство нуждалось в деньгах, назревал серьезный финансовый кризис, а с ним росла вероятность перемен. Роль сословных органов могла в любой момент резко возрасти, а интересы и социальное положение дворянства оказаться под угрозой.

Именно эти интересы Бисмарк был готов отстаивать со всей своей энергией. Он идентифицировал себя с прусским дворянством и полностью разделял ту политическую концепцию, которая была характерна для остэльбского юнкерства: они верно служат королю, готовы жертвовать своей жизнью во имя интересов короны, но и монарх был обязан свято беречь их привилегии. Сам Бисмарк в мемуарах называл свою политическую концепцию «сословно-либеральной»¹⁰⁰: либеральной в том смысле, что она подразумевала защиту сословных свобод и привилегий от вмешательства и регулирования со стороны всепроникающей государственной машины. Симптоматично, что первая написанная Бисмарком газетная статья осенью 1842 года была посвящена защите дворянских охот от нападок со стороны либеральной прессы.

Первые шаги Бисмарка на ниве дворянского самоуправления оказались довольно незначительными. В 1841 году он поддерживал избрание своего старшего брата ландратом – главой местной администрации округа Наугард, которого в сельской местности выбирали помещики. Одновременно Отто и сам был избран вторым окружным депутатом (одним из двух помощников ландрата). В происходящее вмешалось прусское Министерство внутренних дел, которое по ряду причин сделало его не вторым, а первым депутатом, так что младший брат периодически замещал старшего во время его отсутствия. На первый взгляд может показаться удивительным, что два столь молодых человека смогли получить довольно значимые должности. Но необходимо вспомнить, что в своем округе Бисмарки принадлежали к числу крупнейших землевладельцев; в этой части Померании в основном были распространены небольшие имения.

В 1846 году Бисмарк постепенно перебрался в доставшийся ему в наследство Шёнхаузен, сдав Книпхоф в аренду. По всей видимости, одной из основных причин переезда была необходимость привести в порядок здешнее хозяйство. В качестве еще одной причины называют политические амбиции молодого дворянина: в старинном отцовском поместье он оказывался куда ближе к Берлину и королевскому двору¹⁰¹. Хотя на берегах Эльбы он не обладал столь серьезными связями, как в Померании, однако Бисмарки пользовались определенным весом среди местного дворянства, и Отто немедленно развернул бурную деятельность. Первой его целью стала общественная должность, название которой можно перевести на русский как «начальник плотин»; в должностные обязанности входили контроль и поддержание в исправном состоянии многочисленных ирригационных сооружений в долине Эльбы. Эта река, отличающаяся бурным нравом, в районе Магдебурга течет по практически плоской равнине; большие наводнения здесь не редкость и сегодня, а двести лет назад сильный паводок мог стать настоящим бедствием для прибрежных селений. Предшественник Бисмарка откровенно не справился со своими обязанностями во время наводнения 1845 года. Молодой и энергичный хозяин Шёнхаузена развернул против него целую кампанию и добился того, что в конце 1846 года смог занять его место.

Одновременно Бисмарк постарался стать депутатом провинциального ландтага. Эти выборные сословные органы появились в прусских провинциях в 1823 году; избирательным правом обладали только землевладельцы, при этом половина депутатов избиралась дворянами-помещиками. Возможности провинциальных ландтагов были весьма ограниченны и по сути сводились к чисто совещательным функциям при провинциальной администрации и решению узкого круга сугубо местных вопросов. В июле 1846 года Бисмарк был избран заместителем депутата от дворянства округа Ерихов в ландтаге провинции Саксония. Полноценного мандата ему получить пока не удалось.

Стремясь привлечь к себе внимание соседей, хозяин Шёнхаузена развернул бурную деятельность по защите интересов дворянства, оказавшихся под угрозой. В Пруссии готовилась судебная реформа, важной составляющей которой должна была стать отмена помещичьего судопроизводства. В конце 1846 года Бисмарк разработал план действий против нововведений, с которым выступал на различных собраниях провинциального дворянства, а в марте следующего года даже ездил в Министерство юстиции в Берлине, где принимал участие в совещаниях, посвященных реформе. Он горячо возражал против проекта, согласно которому судебная власть должна была оказаться в руках государственных чиновников, и поддерживал идею Герлаха об избрании судей сословными дворянскими органами. Существенного результата ему добиться не удалось, зато он вновь смог напомнить о себе в столичных консервативных кругах.

Тем временем внутриполитическая ситуация в Пруссии начала стремительно меняться. Эти изменения открыли перед 32-летним Бисмарком новые возможности. Германская революция стала для него настоящим карьерным лифтом, дав путевку в большую политическую жизнь.

Глава 4. Революционный лифт

«Большие кризисы создают условия, благоприятные для усиления Пруссии»¹⁰² – эту фразу Бисмарк написал в середине 1850-х годов, уже находясь на ключевом дипломатическом посту. Ровно то же самое он мог бы сказать и о своей собственной судьбе.

В 1847 году в Пруссии повсеместно ощущалось приближение большого, комплексного кризиса. Образованные средние слои жаждали либеральных реформ и немецкого национального единства. Низы страдали от нищеты, болезненных перемен, которые принесла с собой индустриальная революция, роста цен на продукты, вызванного серией неурожаев. Весной 1847 года по всей Пруссии прокатилась волна так называемых картофельных бунтов. Дополняли картину торгово-промышленный кризис и финансовые проблемы прусского государства.

На этом фоне Фридрих Вильгельм IV объявил о своем решении собрать в столице депутатов провинциальных сословных представительств. По мнению короля, задачей образованного таким путем Соединенного ландтага должно было стать утверждение финансирования различных проектов казны. Среди самих депутатов господствовали куда более смелые ожидания, вплоть до введения конституции и превращения съезда сословных представительств в постоянно действующий парламент.

Соединенный ландтаг начал свою работу 11 апреля 1847 года. Чтобы сразу покончить со всеми иллюзиями, Фридрих Вильгельм IV на первом же заседании прямо заявил, что «никогда между Господом на небесах и этой страной не вторгнется исписанный лист бумаги»¹⁰³. Однако большинство среди собравшихся депутатов составляли либералы; защитники неограниченных прав короны оказались в явном меньшинстве. Поэтому ландтаг практически сразу потребовал от монарха установить четкую периодичность созыва. Казалось, начинает повторяться история, случившаяся шестьдесят лет назад с Людовиком XVI, когда созванные французским королем Генеральные штаты быстро вышли из-под его контроля и взяли власть в свои руки.

Бисмарк поначалу наблюдал за происходящим со стороны. Он допустил довольно серьезную промашку, решив стать депутатом ландтага провинции Саксония. В Померании у него имелись серьезные покровители и группа поддержки, и получение мандата было практически гарантировано. Какое-то время Бисмарк полагал, что и на берегах Эльбы дело обстоит подобным же образом. Однако в последний момент обер-президент провинции Густав фон Бонин решил лично отправиться в столицу, и в результате владелец Шёнхаузена лишился мандата, который уже считал своим. В отчаянии Бисмарк обратился к своим покровителям при дворе. Ему удалось стать заместителем депутата фон Браухича, который 8 мая сложил в связи с болезнью свои полномочия и, таким образом, освободил место для молодого преемника. По данным Эриха Маркса, эта удача не была случайной – покровители Бисмарка настойчиво уговаривали Браухича дать дорогу своему заместителю¹⁰⁴.

Планировал ли Бисмарк уже в тот момент стать профессиональным политиком? Точного ответа на этот вопрос мы, вероятно, никогда не узнаем. Ему, безусловно, нравилась новая сфера деятельности, где он мог дать выход своей кипучей энергии. Но не сменится ли прелесть новизны скукой, как уже бывало не раз? Этого не произошло; постепенно молодой депутат входил во вкус политической деятельности, в конечном счете вернувшись к своим юношеским мечтам о дипломатической карьере.

На первых порах главной задачей Бисмарка стало привлечь к себе всеобщее внимание в палате, состоявшей из примерно 600 депутатов. Это оказалось не так сложно, как кажется на первый взгляд. Необходимо было лишь в полную силу проявить искусство красноречия и черты характера, обеспечившие ему в свое время репутацию «бешеного юнкера»: решительность, энергию, упорство в отстаивании своих интересов и готовность идти наперекор общественному мнению. Не стоит забывать и о наличии у молодого депутата могущественных покровителей – братьев Герлах, видевших в нем талантливого, подающего надежды ученика. Да и объективно в консервативном лагере, который оказался в Соединенном ландтаге в меньшинстве и вовсе не являлся созвездием талантов, выделиться было легче, чем среди либералов.

Свою первую речь Бисмарк произнес уже 17 мая – спустя всего пять дней после того, как стал принимать участие в заседаниях. В качестве повода он использовал заявление одного из депутатов-либералов, требовавших принятия конституции среди прочего на том основании, что немецкий народ, поднявшийся в 1813 году против Наполеона, был воодушевлен надеждой на политические свободы. Бисмарк со всем своим риторическим пылом обрушился на предыдущего оратора, объявив, что тот унизил национальную честь, полагая, «что злоупотребления и унижения, которые терпела Пруссия от чужаков, были недостаточны для того, чтобы кровь вскипела, а чувство ненависти к чужеземцам затмило все остальные чувства». Выступление многократно прерывалось выкриками из зала. Когда шум стал совершенно невыносимым, заглушая слова оратора, Бисмарк совершил один из тех своих жестов, которые войдут в историю: достал из кармана «Шпенерскую газету»¹⁰⁵ и невозмутимо погрузился в чтение – до тех пор, пока председательствующему не удалось восстановить тишину. И только потом ответил на замечание одного из своих оппонентов, заявивших, что молодой депутат не имеет права судить о событиях, свидетелем которых не был лично: «Не могу отрицать, что не жил в то время, и я всегда сожалел о том, что не имел возможности принять участие в этом движении; однако сожаление только что уменьшилось благодаря полученному мной разъяснению»¹⁰⁶.

Выступление молодого депутата вызвало скандал, но именно это и требовалось Бисмарку; вскоре его стали узнавать за пределами сравнительно узкого круга друзей и покровителей. Имя помещика из Шёнхаузена замелькало на страницах либеральных газет, где он выступал в роли неисправимого реакционера, стереотипного юнкера-монархиста. Бисмарк вовсе не был в обиде: именно такой образ он целенаправленно создавал в глазах как соратников, так и политических противников.

Впрочем, было бы неверно приписывать молодому, только начинающему свою политическую карьеру депутату хитрость, расчетливость и тактическое мастерство опытного государственного деятеля, каким он станет несколько десятилетий спустя. Многие биографы «железного канцлера» склонны рассматривать все его действия на политической сцене как глубоко продуманные, рациональные и идеально рассчитанные маневры. С этим трудно согласиться; Бисмарк делал свои первые шаги, он учился и, как и всякий учащийся, допускал ошибки. Выступая в строго определенном амплуа, молодой депутат ограничивал свое пространство для маневра; впоследствии это не раз осложняло ему жизнь. Сам он после первого выступления всерьез опасался, не перегнул ли палку. 17 мая 1847 года на трибуне появился не столько талантливый актер, сколько тот самый «бешеный Бисмарк», отличавшийся необузданным нравом и неизменно находившийся в центре скандала.

Опасения оказались беспочвенными. Покровители выступление одобрили, и Бисмарк продолжил с трибуны бескомпромиссно отстаивать права и прерогативы короны. 1 июня он заявил: «Прусский монарх является обладателем неограниченной власти милостью не народа, а Господа, и часть своих прав он добровольно передал народу»¹⁰⁷. С неменьшим пылом он защищал и существующее общественное устройство. Так, 15 июня Бисмарк выступил против предоставления иудеям равных прав с христианами. «Я признаю, – заявил он с трибуны, – что я полон предрассудков, я впитал их с молоком матери, и мне не удастся изгнать их диспутами; потому что когда я представляю себе, что могу встретить еврея, которому должен буду повиноваться как представителю священной особы Его Величества короля, то вынужден признать, что буду чувствовать себя глубоко подавленным и униженным, что меня покинут радость и гордость, с которыми я нынче исполняю свои обязанности по отношению к государству. Я разделяю эти чувства с основной массой низших слоев населения и совершенно не стыжусь этого общества. Почему евреям не удалось в течение многих веков обеспечить себе более приязненное отношение со стороны населения, я разбираться не хочу»¹⁰⁸.

В этом выступлении необходимо обратить внимание на один важный момент. Бисмарк апеллировал к «низшим слоям населения» как к своим союзникам. Он был твердо убежден, что простой народ, в первую очередь в сельской местности, верен королю и не поддерживает либеральных говорунов, которые якобы заботятся о его интересах. Мысль о союзе консервативной власти с простыми подданными впоследствии красной нитью прошла сквозь всю его политическую деятельность. Бисмарк во многом позаимствовал ее у одного из главных идеологов прусского консерватизма XIX века, Фридриха Юлиуса Шталя¹⁰⁹, переведя из теоретической плоскости в практическую, творчески развив и дополнив.

Политическая деятельность полностью захватила Бисмарка, вызывала сильные эмоции и поглощала все его время. «Я с утра до вечера полон желчи из-за лживых и клеветнических выступлений оппозиции, из-за своекорыстной, злобной преднамеренности, с которой она отказывается признавать любые доводы, из-за безмозглой поверхностности толпы, у которой даже самые солидные аргументы ничего не стоят против банальных напыщенных фраз рейнских туристов-виноделов», – писал он Иоганне 26 мая¹¹⁰. От былой скуки окончательно не осталось и следа. Растущая популярность ласкала его самолюбие. Определенная неуверенность, существовавшая в первые недели парламентской деятельности, быстро рассеялась. «Дебаты сейчас носят очень серьезный характер, – сообщал Бисмарк невесте 8 июня. – Оппозиция делает все партийной проблемой, даже вопрос с железными дорогами. Я приобрел много друзей и много врагов, последние по преимуществу в ландтаге, а первые вне его. Люди, вчера еще не знавшие меня, и те, кого я сам еще не знаю, относятся ко мне с предупредительностью, и часто я чувствую дружеское пожатие незнакомой руки. […] Довольно захватывающими являются политические вечера вне ландтага; с наступлением темноты я возвращаюсь с конной прогулки, и направляюсь сразу в Английский дом, в Отель де Ром, где говорят о политике так страстно, что я редко ложусь спать раньше часа ночи»¹¹¹.

В эти весенние месяцы родился Бисмарк как парламентский оратор – далеко не последняя его ипостась. За свою жизнь он произнес сотни речей. Его ораторское искусство со временем стало легендарным, публика в поздние годы толпами устремлялась в парламент, чтобы послушать «железного канцлера». Многие его высказывания впоследствии стали крылатыми выражениями; самый известный пример – пресловутые «железо и кровь», о которых еще пойдет речь. Любопытно, что голос Бисмарка диссонировал с его монументальной внешностью; он был далек от громового баса, который может представить себе человек, знакомый с портретами «железного канцлера». По воспоминаниям современников, этот голос был высоким, на грани фальцета, «почти женским» и довольно тихим¹¹². При попытке говорить громче он становился резким и неприятным. Речи Бисмарка вовсе не лились потоком; он часто покашливал, прочищая горло, делал паузы, подыскивая подходящее слово, – однако неизменно находил самое удачное. Даже симпатизировавший ему современник писал о том, что «Бисмарк был думающим оратором, а не таким, чья речь течет рекой»¹¹³. Эта манера сильно затрудняла работу стенографистов, а сам оратор в течение своей политической карьеры регулярно жаловался, что они злонамеренно искажают его слова¹¹⁴.

Много позднее один из его ближайших помощников рассказывал: «Письменных заметок он почти не делал; он редко брал с собой в рейхстаг больше одного листка ин-кварто, а самые блестящие его речи являются полными импровизациями. Однако до этого он днями и неделями размышлял над отдельными поворотами и выражениями в планируемом выступлении»¹¹⁵. О «полных импровизациях» в данном случае говорить не приходится именно потому, что Бисмарк заблаговременно и тщательно продумывал свои важнейшие речи. Другой вопрос, что он никогда не читал написанный текст и был способен быстро и удачно реагировать на реплики своих оппонентов. Речь Бисмарка была всегда четко структурирована, построена по всем правилам ораторского искусства. Он часто употреблял метафоры и крылатые латинские фразы. Бисмарк любил провоцировать свою аудиторию, добиваться от нее эмоциональной реакции, и многие его выступления неоднократно прерывались возгласами из зала.

В конце июня Соединенный ландтаг, так и не оправдавший надежд монарха, был распущен. К этому моменту Бисмарк уже был довольно хорошо известен в Пруссии. 20 июня он удостоился аудиенции у самого короля, также благосклонно взиравшего на молодого защитника трона и алтаря. И политические друзья, и политические противники считали его сторонником крайней реакции, закоренелым монархистом, готовым защищать свои убеждения до последнего. Эта репутация в значительной степени соответствовала реальности. Бисмарк искренне ненавидел либеральное большинство палаты, с пренебрежением относился к парламентским институтам, выступал за сохранение прав короны и привилегий дворянства. Однако большинство современников пока не видели других его качеств – умения быстро учиться и развиваться, искать нетривиальные пути к цели, гибкости и способности идти на компромисс.

Выступления на заседаниях Соединенного ландтага были не единственными шедеврами красноречия Бисмарка, сочиненными им в эти месяцы. Иоганна, оставшаяся в Померании, довольно тяжело переживала разлуку. Ей нездоровилось, настроение молодой невесты тоже оставляло желать лучшего. Не имея возможности (или желания) вырваться из Берлина, Бисмарк писал ей длинные нежные письма, рассказывая обо всем происходившем в прусской столице в своей обычной ироничной манере. Кроме того, в этой переписке он стремился добиться большей душевной близости со своей избранницей. Ведь во многих вопросах – в частности религиозных – между ними еще оставались существенные расхождения. Иоганна изначально имела все задатки для того, чтобы стать для Бисмарка идеальной женой, но для достижения полной гармонии необходимо было приложить серьезные усилия.

В августе молодые отправились в свадебное путешествие. Через Дрезден и Прагу они добрались до Вены, которая очень понравилась Иоганне; расстраивало ее лишь недовольство супруга тем, что она слишком часто пишет своим родителям¹¹⁶. Бисмарк явно хотел, чтобы девица фон Путткамер поскорее осознала себя госпожой фон Бисмарк и рассталась со старыми привычками. Миновав Зальцбург и Инсбрук, молодожены в первых числах сентября прибыли в южнотирольский курорт Меран, откуда планировали продолжить путь в Швейцарию, а уже оттуда вернуться домой. Однако в Меране они встретили Альбрехта фон Роона и графа Фридриха фон Бисмарка-Болена¹¹⁷, которые уговорили чету Бисмарков составить им компанию и отправиться в Венецию. Город дожей превзошел ожидания супругов. Бисмарк, однако, отметил для себя не только архитектурные красоты, но и большое количество солдат: чувствовалось приближение больших потрясений. Не последним аргументом для того, чтобы отправиться в Венецию, стало присутствие там короля Пруссии. Фридрих Вильгельм IV не замедлил пригласить супругов к своему столу; вдали от Берлина он уже без всякого стеснения смог продемонстрировать молодому консерватору свое расположение.

После отъезда короля чета Бисмарков также двинулась в путь. Через Швейцарию и долину Рейна они в октябре вернулись в Шёнхаузен. Здесь их ждали повседневные дела и заботы: обустройство, визиты, хозяйственные хлопоты. Молодой супруг вернулся к исполнению своих обязанностей в структурах дворянского самоуправления, осматривал дороги и плотины, порой замещал местного судью. К этому моменту Бисмарк, по всей видимости, уже осознал, что политика является его призванием. Понимал он и то, что ситуация в стране, как и в Европе в целом, стремительно меняется.

В конце февраля 1848 года всю Германию всколыхнуло пришедшее с запада известие – во Франции произошло восстание, король свергнут! Немецкие либералы и демократы увидели возможность осуществить свои мечты. На повестку дня встали вопросы создания единого германского государства и формирования конституционной монархии. Пруссию быстро захлестнуло революционной волной. Сперва начались волнения в Рейнской провинции, а 18–19 марта восстание охватило Берлин. Консервативные силы потерпели поражение: король был вынужден вывести из города войска, обнажить голову перед телами погибших повстанцев, отменить цензуру и привести к власти либеральный кабинет министров. Был обещан созыв народного представительства и скорое принятие конституции. Так началась немецкая революция 1848–1849 годов, которая во многом определила дальнейшую судьбу Бисмарка.

О событиях в Берлине молодой помещик узнал, находясь в Шёнхаузене. Его реакция была вполне однозначной и крайне жесткой: существующий порядок необходимо защитить, бунт должен быть подавлен любой ценой. Опыт Великой французской революции показывал: если не уничтожить восстание в зародыше, не проявить достаточно твердости, все происходящее довольно быстро обернется властью толпы и безостановочной работой гильотины. Необходимо было действовать решительно и энергично.

Двадцатого марта к Бисмарку явилась делегация из близлежащего городка, потребовавшая поднять на башне его усадьбы черно-красно-золотой флаг – символ революции и национального единства. Отправив делегатов восвояси, «бешеный юнкер» призвал местных жителей дать отпор смутьянам и поднял стяг цветов прусской монархии – черным крестом на белом фоне. По словам самого Бисмарка, он сперва решил сформировать отряд из крестьян, чтобы двинуться на Берлин для защиты короля. Однако, поразмыслив немного, отправился в прусскую столицу в одиночку – оценить ситуацию.

В Потсдам – королевскую резиденцию, находящуюся в паре часов езды от мятежного Берлина, – Бисмарк прибыл 21 марта. Здесь он в первую очередь встретился с военными, в числе которых был его давний знакомый майор Альбрехт фон Роон. Бисмарк призвал офицеров активно вмешаться в происходящее в столице – первой его идеей было, согласно воспоминаниям современника, «отправить эскадрон гусар по деревням во все стороны от Берлина, чтобы призвать крестьян защитить короля от городских»¹¹⁸. Надежда на единение земледельцев и короны не покидала его. Военные заявили в ответ, что могут и сами справиться с восстанием, но не хотят действовать без приказа.

Тем не менее губернатору и коменданту Берлина генерал-лейтенанту Карлу фон Приттвицу¹¹⁹ помещик-энтузиаст пришелся как нельзя кстати: с его помощью можно было выполнить некоторые щекотливые миссии, оставаясь при этом в тени. Приттвиц отнюдь не возражал против применения силы к восставшим горожанам, однако ему требовалось, чтобы кто-нибудь из королевского семейства взял на себя ответственность. Бисмарк по его просьбе встретился с одним из младших братьев короля, принцем Карлом¹²⁰, находившимся в Потсдаме. Принц, однако, предпочел занять выжидательную позицию.

Затем Бисмарк отправился в Берлин, но эта поездка тоже не принесла результата. Дворец монарха охраняли патрули Гражданской гвардии, сформированной восставшими. Они попросту не пропустили молодого помещика внутрь. Не сумев встретиться с королем, Бисмарк 23 марта добился аудиенции у принцессы Аугусты – жены принца Вильгельма Прусского, младшего брата монарха. Вильгельм, пользовавшийся репутацией ярого реакционера, выступал за подавление восстания самыми жесткими методами, за что получил от народа прозвище «картечный принц» и был вынужден бежать в Англию. Аугуста, отличавшаяся от супруга весьма либеральными взглядами, осталась с детьми в Пруссии – возможно, рассчитывая на отречение Фридриха Вильгельма IV, что автоматически сделало бы ее регентшей при малолетнем сыне. По крайней мере именно такой точки зрения придерживался впоследствии Бисмарк, только в ходе аудиенции осознавший, что обратился совершенно не по адресу.

Существуют две совершенно разные версии состоявшегося 23 марта разговора. Сам Бисмарк позже заявлял, что хотел получить от Аугусты сведения о месте пребывания ее супруга, чтобы привлечь последнего к подавлению восстания в Берлине. «Она приняла меня в комнате для прислуги, сидя на сосновом стуле, отказалась отвечать на мои вопросы и эмоционально заявила, что ее долг – оберегать права сына»¹²¹. Принцесса же утверждала, что Бисмарк пытался побудить ее объявить короля недееспособным, сместить его и возглавить подавление мятежа. Судя по всему, ни одна из двух версий не соответствует действительности в полной мере. В любом случае можно с уверенностью предположить, что Бисмарк требовал от принцессы содействия в деле подавления революции, она же наотрез отказалась, считая своего собеседника опасным реакционером, который ввергнет королевскую семью в еще большие бедствия. В итоге неудачных переговоров Бисмарк и Аугуста стали смертельными врагами и оставались ими до конца своих дней. Впоследствии они попортили друг другу немало крови.

Конец усилиям Бисмарка положил сам король, который 25 марта прибыл в Потсдам и заявил под недовольное ворчание офицеров, что никогда не чувствовал себя более свободным, чем под защитой берлинцев. Если до этого у Бисмарка еще оставались какие-то иллюзии по поводу того, что монарх находится в плену у восставших, откуда его необходимо вызволить, то теперь они рассеялись. Разочарованный контрреволюционер убедился: король слишком мягок и слабоволен, для того чтобы дать отпор бунтовщикам. Ему не оставалось ничего иного, кроме как вернуться в Шёнхаузен. Однако Бисмарк вовсе не собирался складывать оружие: если потребуется, он будет защищать существующую систему даже вопреки воле конкретного монарха. Тем не менее у него присутствовало и определенное чувство растерянности; изменения оказались слишком стремительными и масштабными.

В начале апреля в Берлине вновь собрался Соединенный ландтаг. Единственной его задачей стало закрепить уступки, сделанные королем в марте, и принять решение о созыве прусского Национального собрания. Несмотря на то, что ландтагу был отмерен весьма короткий век, Бисмарк успел произнести речь, в которой подчеркнул неизменность своих убеждений, но в то же время заявил: «Я прощаюсь с прошлым как с покойным, которого искренне любил; в печали, но без надежды вновь пробудить его после того, как сам король бросил горсть земли на его гроб». Завершалось выступление почти примирительно: «Если действительно получится на новом пути, на который мы сейчас вступили, достичь единства германского отечества, прийти к более счастливому или даже просто законодательно упорядоченному состоянию, тогда наступит момент, когда я выскажу свою благодарность создателю нового порядка; однако сейчас это невозможно»¹²².

Эти слова довольно резко диссонировали со сложившимся образом «несгибаемого реакционера». Политические противники Бисмарка увидели в них растерянность и готовность примкнуть к победителю. В свою очередь, покровители молодого политика остались весьма недовольны его «дезертирством». Сам он впоследствии пытался оправдаться, заявляя, что не чувствовал за собой права критиковать действия монарха, санкционировавшего перемены. По всей видимости, Бисмарк старался нащупать почву в новых условиях, понять, что и как еще реально спасти среди революционных потрясений. В неопубликованной статье, написанной спустя несколько недель – ее текст Бисмарк включил в свои мемуары, – он выражался еще более определенно: «Помещики, как и все разумные люди, говорят себе, что бессмысленно и невозможно пытаться остановить поток времени или заставить его повернуть вспять»¹²³. Впоследствии это станет одним из основополагающих принципов его деятельности. Но лидеры прусских консерваторов к восприятию таких мыслей были пока не готовы.

Спустя несколько месяцев Бисмарку даже пришлось написать Эрнсту Людвигу фон Герлаху покаянное письмо, в котором автор заявлял, что «никогда не делал самому себе столько упреков, как по поводу моих тогдашних упущений»¹²⁴. Однако доверие менторов возвращалось к нему лишь постепенно. Урок, вынесенный молодым политиком из этой истории, был ясен: не следует прогибаться под изменчивый мир, нужно четко стоять на своей позиции, чтобы не сесть в итоге мимо всех стульев, как говорят в таких случаях немцы.

На выборах в прусское Национальное собрание, заседания которого начались 22 мая 1848 года, шансов у Бисмарка не было, поэтому он даже не стал выставлять свою кандидатуру. Он вернулся в Шёнхаузен, где много времени проводил сидя на диване, куря сигары и мрачно размышляя о происходящем в стране. Его волосы к тому моменту уже начали редеть, а талия терять стройность. Еще весьма молодой мужчина в эти месяцы, по свидетельству очевидцев, любил надевать костюмы покойного отца, подходившие ему по размеру – не столько из экономии, сколько из протеста против всего нового, которому он противопоставлял старый добрый мир сельского юнкера.

Однако попытка отгородиться от происходящих событий стала лишь кратким эпизодом. Для Бисмарка это было время определенного переосмысления своей позиции. Ранее он выступал в защиту монарха, но король, по всей видимости, уступил революции. Чьи же интересы следовало защищать теперь? Ответ был прост: того сословия, к которому принадлежал сам Бисмарк. В действиях победивших либералов он видел в первую очередь стремление ущемить права крупных землевладельцев, а также отобрать их собственность. Против этого он намерен был бороться всеми своими силами. И Бисмарк вернулся к активной деятельности.

Характерной чертой, во многом определявшей политическую карьеру будущего «железного канцлера», являлась его способность плыть против течения, отстаивать свои идеи даже тогда, когда все, казалось, были на стороне его противников. В биографии Бисмарка есть два эпизода, когда он с небольшим количеством сподвижников, едва ли не в одиночку, почти демонстративно действовал вразрез с господствовавшими в стране настроениями и в итоге выходил победителем. Первый пришелся на революцию 1848–1849 годов, второй – полтора десятилетия спустя, после его назначения главой прусского правительства. Особенно примечателен тот факт, что его упорство не было бездумным упрямством, а скорее сознательной линией человека, уверенного в своей правоте на основе постоянного анализа происходящего и рассмотрения альтернатив. Это подтверждается тем, что Бисмарк и в первом, и во втором случае предпринимал попытки найти компромисс с большинством, не отказываясь в то же время от своей основной цели и основополагающих убеждений.

Не имея возможности проявить себя в роли парламентского оратора, летом 1848 года молодой политик взялся за перо. В условиях революции консерваторам все же пришлось позаимствовать методы противника и основать собственный печатный орган для широкой пропаганды своих идей. С 4 июля начала регулярно выходить Neue Preussische Zeitung («Новая прусская газета»). На самом верху ее первой полосы почетное место занимал Железный крест; в результате издание получило широкую известность как Kreuzzeitung («Крестовая газета»). На идее выпуска подобного издания Бисмарк начал настаивать еще до революционных событий – в частности, свой проект он обсуждал с Леопольдом фон Герлахом в июне 1847 года – однако услышан был далеко не сразу. Впрочем, и теперь он не получил в свои руки руководство газетой – то ли из-за своей одиозной репутации, то ли из-за апрельской речи, которую покровители ему еще не простили, то ли по причине молодости. Главным редактором был назначен Герман Вагенер, впоследствии еще долгие десятилетия являвшийся одним из лидеров прусских консерваторов. Вагенер стал одним из тех политических единомышленников, с кем Бисмарк тесно сотрудничал на протяжении практически всей своей дальнейшей карьеры.

Бисмарк был с самого начала одним из ключевых авторов «Новой прусской газеты» и во многом определял лицо издания. Точное число текстов, принадлежавших его перу, не установлено по сегодняшний день: в соответствии с обычаями публицистики XIX века, имя автора часто не указывалось. Несомненно, что их количество исчислялось десятками. Перо молодого консерватора отличал тот язвительный и полемичный тон, который был характерен и для его устных выступлений. Бисмарк участвовал и в обсуждении вопросов, связанных с обликом газеты, – в частности, выступал за публикацию в ней объявлений и биржевых новостей, чтобы охватить как можно более широкий круг читателей.

Журналистской деятельностью он не ограничивался. В июле 1848 года Бисмарк принимал участие в создании Союза за короля и отечество, причем изначально рассматривал его как некую тайную структуру, члены которой должны внедряться во всевозможные общественные организации и собирать информацию об их деятельности. Концепция не была принята – союз стал головной организацией для локальных консервативных объединений, – однако эта работа помогла молодому политику преодолеть охлаждение, наступившее между ним и Герлахами после его апрельского выступления в Соединенном ландтаге.

Одновременно Бисмарк принял участие в формировании Союза защиты интересов крупного землевладения, в рамках которого доминировали консервативные юнкеры, хотя были – больше для вида – представлены и крестьяне. Заседания союза, прозванного «юнкерским парламентом», прошли 18–19 августа в Берлине; здесь явственно прослеживалось желание создать противовес Национальному собранию. Бисмарк придавал союзу большое значение: «Речь идет не только буквально о существовании большей части консервативной партии, но и о том, бросятся ли король и правительство, стоящие на распутье, в объятия революции, объявят ли ее перманентной и перенесут ли ее в сферу социальных отношений»¹²⁵. Он еще весной с трибуны Соединенного ландтага активно выступал в защиту сельского хозяйства, интересы которого, по его словам, были ущемлены в ходе революции в пользу промышленности.

Бисмарк не уставал подчеркивать единство интересов помещиков и крестьян, которые равным образом заинтересованы в благоприятной рыночной конъюнктуре, и яростно выступал против любых попыток внести разлад в отношения этих двух социальных групп, «опорочить в глазах сельского населения тех его представителей, чье образование и ум позволили бы им успешно представлять в Национальном собрании интересы земледельцев, […] возбудить искусственное недовольство против помещиков»¹²⁶. У помещика и крестьянина, утверждал Бисмарк, принципиально общие интересы; этот тезис и в дальнейшем останется одной из основ его политической и социальной концепции. Революция в его текстах оказывалась все чаще противостоянием не монарха и бунтовщиков, а «села» и «города».

Это противостояние играло большую роль в мировоззрении Бисмарка. Именно деревня, сельская местность, была для него источником всего здорового и настоящего в германском социуме. Город он рассматривал как источник социальных болезней. Он считал, что именно сельское население образует становой хребет государства и общества. «Крестьяне и бывшие помещики всегда составляют меньшинство в численном отношении, – скажет Бисмарк в германском Рейхстаге много позже, в феврале 1885 года. – Но пусть Господь сохранит для нас два этих класса, пока Ему угодно, чтобы в нашей стране был порядок. Если они погибнут, то я боюсь, что и порядок погибнет вместе с ними»¹²⁷.

Активная организационная деятельность молодого политика помогла ему укрепить свои позиции среди единомышленников. К началу осени тень недоверия к нему со стороны Герлахов рассеялась без следа. Тем временем немецкая революция медленно пошла на спад. Конечно, внешне казалось, что перемены идут полным ходом. В Берлине заседало прусское Национальное собрание, обсуждавшее вопросы государственного устройства монархии Гогенцоллернов; во Франкфурте-на-Майне – общегерманское Национальное собрание, рассматривавшее проблему объединения страны. И в том, и в другом парламенте тон задавала либеральная интеллигенция, проходили жаркие дебаты и ощущался явный дефицит конкретных решений на злобу дня. При этом оставалось совершенно без внимания то обстоятельство, что никаких инструментов реальной власти в руках у собраний не было, и по сути единственной их опорой являлось общество, постепенно устававшее от потрясений.

Пока революция буксовала, германские монархи готовились нанести ответный удар. Вокруг Фридриха Вильгельма IV сформировался кружок военных и консервативных политиков, получивший название камарильи и представлявший собой нечто вроде теневого правительства. Во главе стоял Леопольд фон Герлах, назначенный в 1849 году генерал-адъютантом короля. Осенью 1848 года противники революции смогли перейти в наступление. На смену либеральным министрам был назначен консервативный кабинет графа Фридриха Вильгельма фон Бранденбурга. 14 ноября в прусской столице было введено военное положение. Фактически состоялся государственный переворот: прусское Национальное собрание, так и не сумевшее взять в свои руки реальную власть, было сначала отправлено из столицы в провинцию, а 5 декабря и вовсе распущено. Одновременно от имени короля была опубликована Конституция Пруссии. В соответствии с ней учреждался двухпалатный парламент (ландтаг), причем члены верхней палаты (Палата господ) назначались королем пожизненно, а нижней (Палата депутатов) – избирались населением на основе всеобщего и равного избирательного права. Ландтаг участвовал в законодательной деятельности (правда, король мог наложить абсолютное вето на его решения), но не мог влиять на формирование правительства, назначаемого монархом. Сам факт создания парламента был существенным шагом вперед по сравнению с дореволюционными временами и предоставлял Бисмарку возможность продолжить свою политическую карьеру.

Это было тем более важно, что и Фридрих Вильгельм IV, и лидеры прусских консерваторов всерьез заблуждались в отношении молодого политика. В конце июня король пригласил Бисмарка на аудиенцию, в ходе которой был вынужден выслушать от него упреки в недостаточно твердой позиции. Образ «большего монархиста, чем сам монарх» вполне сложился. Когда в конце 1848 года встал вопрос о назначении Бисмарка министром в новом, консервативном кабинете фон Бранденбурга, Фридрих Вильгельм IV категорически отверг эту идею. Согласно одной версии, его вердикт гласил: «Использовать только при неограниченном господстве штыка», согласно другой – «Красный реакционер, пахнет кровью, использовать позднее»¹²⁸. То, что перед ними – не твердолобый юнкер, а достаточно гибкий и прагматичный реалист, не понимали ни друзья, ни враги.

Впрочем, осознавал ли это сам Бисмарк? По сути, молодой политик был сторонником «нового» консерватизма, который опирался бы на широкую социальную базу и учитывал интересы разных слоев населения. Вряд ли в его голове уже тогда сформировалась законченная концепция; скорее речь могла идти о наборе идей, довольно нестандартных с точки зрения реакционеров. Из юнкера, пришедшего в парламент защищать свои права, Бисмарк превращался в профессионального политика современного типа – гибкого, креативного, стратегически мыслящего.

Эрнст Людвиг фон Герлах называл Бисмарка «весьма деятельным и интеллигентным адъютантом Главной квартиры нашей камарильи»¹²⁹. Пока что только адъютантом – о том, чтобы молодой политик вошел в «руководящее звено», никто не говорил; его не привлекали к обсуждению и принятию серьезных решений. Именно поэтому Бисмарк старался обеспечить себе поддержку не только «сверху», со стороны покровителей в Берлине, но и «снизу», активно контактируя с юнкерами округа Ерихов. «С сентября месяца я словно челнок курсирую между здешними местами, Берлином, Потсдамом и Бранденбургом, так что уже не могу видеть Гентинское шоссе», – писал он в декабре брату из Шёнхаузена¹³⁰. Влияние молодого политика медленно, но верно росло, и он в целом был доволен происходящим. «Что касается политики, то там у меня все развивается в соответствии с моими пожеланиями, – писал он Иоганне, – и я благодарен Господу за то, что он доверил мне неоднократно и значительно послужить доброму делу»¹³¹. Во время ноябрьского переворота его активность достигла пика. Бисмарк вращался в придворных кругах, постигая сложную науку балансирования между различными силами и группами интересов.

Начало 1849 года молодой политик провел в предвыборной борьбе. Поскольку в родном округе шансов у него практически не было, ему пришлось выставить свою кандидатуру в более консервативном Бранденбурге. Здесь была обеспечена поддержка родственников жены, пользовавшихся в городе большим авторитетом. Однако и тут пришлось приложить немалые усилия, чтобы хоть немного смягчить устоявшуюся репутацию твердолобого реакционера. «Мы консервативны, да, очень, но все же не как Бисмарк», – описывал он настроения местных жителей в письме Иоганне¹³².

Пятого февраля ему удалось, с трудом собрав необходимое большинство голосов, стать депутатом нижней палаты ландтага. Консерваторы составляли в ней явное меньшинство: они получили лишь 53 из 352 мест. Палата депутатов открыла свои заседания 26 февраля, однако уже два месяца спустя была распущена из-за конфликта либерального большинства с королевским правительством. Чтобы избежать новых стычек, Фридрих Вильгельм IV внес в процедуру выборов серьезные изменения. В Пруссии было установлено так называемое «трехклассовое избирательное право», просуществовавшее вплоть до 1918 года. Суть этой системы заключалась в том, что все избиратели в каждом округе были разделены на три класса в зависимости от величины уплачиваемых ими налогов. Наиболее крупные налогоплательщики, уплачивавшие треть от общей суммы поступавших в казну налогов, составляли первый класс, а масса мелких налогоплательщиков, также в общей сложности платившие треть всех налогов, – третий. Выборы были двухстепенными: каждый класс налогоплательщиков выбирал треть от общего числа выборщиков, которые, в свою очередь, избирали депутатов. В результате один голос избирателя из первого класса фактически равнялся в среднем голосам трех избирателей из второго и двадцати – из третьего. В таких условиях консерваторы, пользовавшиеся значительной поддержкой среди имущих слоев населения, смогли на июльских выборах значительно усилить свои позиции в палате.

Бисмарк, естественно, остался в числе депутатов. Его политическое кредо также было неизменным – как насмешливо писала одна из газет, в правой стене зала заседаний планируется сделать нишу, чтобы он мог сесть еще правее¹³³. К существующему парламенту он относился скептически, ему было бы больше по душе сословное представительство, в котором, однако, должны быть представлены люди из всех слоев общества, в том числе малоимущих. Бисмарк полагал, что «простой народ» в массе своей консервативен и верен королю. Теперь он выступал против любых соглашений и компромиссов с либералами, на которые была готова часть Консервативной партии. Осенью, посетив вместе с сестрой могилы горожан, павших в ходе берлинских уличных боев 18–19 марта 1848 года, он писал Иоганне: «Даже мертвым я не мог простить, мое сердце было полно горечи по поводу поклонения могилам этих преступников, на которых каждая надпись кричит о “свободе и праве” – насмешка над Богом и людьми»¹³⁴.

В это время Бисмарк окончательно отказался от сельской жизни: вслед за Книпхофом Шёнхаузен был в июле 1849 года сдан в аренду. В распоряжении семьи до 1851 года оставался только господский дом, но и он использовался нечасто. Бисмарк даже задумывался о продаже имения, поскольку финансовое положение оставляло желать лучшего; однако такой шаг поставил бы под угрозу его социальный статус, что было недопустимо. Как бы то ни было, больше половины дохода от арендных платежей приходилось использовать для покрытия старых долгов.

За политическими баталиями семейная жизнь, казалось, несколько отошла на второй план. Пока Бисмарк активно боролся против революции, беременная Иоганна оставалась в поместье. 21 августа 1848 года у супругов родился первенец – дочь Мария. «Я рад, что первый ребенок – девочка, но даже если бы это была кошка, я благодарил бы Господа на коленях в тот момент, когда Иоганна разрешилась от бремени», – писал он свекру¹³⁵. Осень Иоганна и Мария провели в Шёнхаузене. Отто даже пытался в какой-то момент привлечь жену к своей деятельности, поручив ей небольшую агитационную работу, однако потерпел неудачу. Иоганна явно не стремилась становиться политической сподвижницей супруга (который, впрочем, совершенно на этом не настаивал). Она нуждалась в поддержке, которую Отто не всегда мог ей предоставить. Поэтому значительную часть времени Иоганна находилась в Рейнфельде, в имении своих родителей.

Весной 1849 года семейство переехало в Берлин. Правда, жить им приходилось в довольно стесненных условиях. Половину съемной квартиры занимала Мальвина со своим мужем Оскаром фон Арнимом, который также являлся депутатом ландтага. Три комнаты, которые достались семейству Бисмарков, имели отдельный вход. Тем не менее Иоганну угнетала жизнь в одной квартире с сестрой мужа – тесная связь между Мальвиной и Отто, несмотря на свой родственный характер, заставляла ее ревновать. Как и всегда в дальнейшем, она не показывала своей ревности, от чего, вероятно, страдала еще больше.

Летом Иоганна уехала в Шёнхуазен, а Бисмарк жил у своего друга Ганса Гуго фон Клейста-Ретцова. Осенью он снова снял для семьи небольшую квартиру на Беренштрассе. 28 декабря 1849 года у супругов родился сын Герберт. Иоганне жизнь в большом городе с маленькими детьми вскоре окончательно надоела, и она в начале 1850 года уехала к родителям в Рейнфельд. И мать, и дети часто болели; Бисмарк ходил к врачам, а потом в письмах передавал жене их советы. Процесс сепарации Иоганны от родителей явно затягивался, однако поделать с этим молодой супруг ничего не мог: приходилось расставлять приоритеты, ведь политика властно требовала его постоянного пребывания в гуще событий. В свою очередь, его жене приходилось привыкать к тому, что сельской идиллией их семейная жизнь не станет и государственные дела будут занимать львиную долю времени и сил ее Отто. По всей видимости, смириться с этим она смогла далеко не сразу.

После отъезда жены Бисмарк снял меблированную комнату, а затем маленькую квартиру на той же Беренштрассе. До лета 1851 года супруги виделись лишь эпизодически. Бисмарк пытался хотя бы отчасти компенсировать свое отсутствие частыми длинными письмами, в которых подробно передавал жене все новости и рассказывал о своих чувствах к ней. «Любимая, сжалься и напиши мне, – начинается одно из его писем. – Я уже шесть дней не получал весточки от вас. […] Я писал не реже, чем раз в два дня, иногда каждый день, но сегодня уже 14-е, а твоих писем нет и следа. Мой ангел, ты говорила, что хотела бы, чтобы я прочувствовал твое одиночество; но тебе явно не так одиноко, как мне, иначе ты не оставила бы меня без весточки так надолго. […] Я так беспокоюсь за вас, что могу только сидеть у камина, смотреть в затухающий огонь и думать о тысячах вариантов болезни, смерти, почтовых неурядиц и планах внезапной поездки»¹³⁶.

Один из современников описывал Бисмарка в те дни как высокого грузного мужчину с рыжими бакенбардами, приплюснутым носом, насмешливой улыбкой над тяжелым подбородком и ясными умными глазами¹³⁷. Несмотря на полухолостяцкий образ жизни, молодой семьянин начал заметно полнеть – сказывалась тяга к нездоровой по сегодняшним меркам пище. Однако Бисмарк все еще находился в отличной физической форме, был бодр и энергичен.

История революции подходила к концу, но потрясения на этом не заканчивались. На первый план в Пруссии вышла германская политика. Весной 1849 года общегерманское Национальное собрание во Франкфурте-на-Майне приняло наконец конституцию нового немецкого государства. Однако реальных ресурсов для того, чтобы воплотить свой проект в жизнь, у франкфуртских парламентариев уже не было. В последней отчаянной попытке спасти ситуацию Национальное собрание обратилось в апреле к королю Пруссии, предложив ему корону германского императора. Фридрих Вильгельм IV ответил отказом, заявив, что не собирается принимать власть из рук бунтовщиков. Судя по всему, король Пруссии прекрасно понимал, что вступать в союз с Национальным собранием слишком рискованно; в Петербурге и Вене вряд ли обрадуются подобному шагу.

Инициатива франкфуртского Национального собрания 21 апреля стала предметом обсуждения в Прусском ландтаге. Взяв слово, Бисмарк четко и недвусмысленно обозначил свою позицию, совпадавшую со взглядами большинства консерваторов. Пруссия, заявил он, не имеет права растворяться в Германии, она должна в первую очередь сохранить себя. Прусская и общегерманская конституции в их нынешнем виде сосуществовать не могут; пожертвовать первой ради второй значило бы пойти наперекор интересам монарха и всей страны. «Германского единства хочет каждый, кто говорит по-немецки, – завершил он свою речь, – но я не желаю его при такой конституции». Пруссия должна «быть в состоянии диктовать Германии законы, а не получать их от других». Завершение речи звучало весьма эффектно: «Франкфуртская корона может быть весьма блестящей на вид, однако золото, которое придаст ей истинный блеск, она может приобрести только за счет того, что в нее будет вплавлена корона прусская. Однако я не верю, что переплавка в форму этой конституции будет удачной»¹³⁸.

Именно такой была на тот момент позиция Бисмарка в германском вопросе: объединение страны, если уж ему суждено состояться, должно происходить под верховенством Пруссии, в соответствии с прусскими интересами и по инициативе прусской монархии. Летом 1849 года в одном из писем супруге он заявил: «Этот вопрос будет решен не в парламентах, а дипломатией и оружием. Все, что мы обсуждаем и решаем по этому поводу, имеет не больше значения, чем ночные мечтания сентиментального юноши, который строит воздушные замки и думает о том, что некое нежданное событие сделает его великим человеком»¹³⁹. Будучи реалистом, Бисмарк прекрасно понимал: объединить Германию вопреки воле немецких элит и соседних держав невозможно, если не прибегать к таким революционным средствам, которые не оставят камня на камне от существующего социального порядка. А платить такую цену за германское единство он был совершенно не согласен.

Вопрос о прусской и/или немецкой идентичности Бисмарка и сегодня остается спорным. Долгое время «железного канцлера» исходя из политической необходимости рисовали пламенным немецким патриотом, сторонником национального единства. К созданию подобного образа на более поздних стадиях своей карьеры приложил руку и он сам, заявляя, что в его груди «бьется немецкое сердце»¹⁴⁰. Однако к заявлениям Бисмарка нужно относиться с осторожностью: слишком часто они диктовались целями и задачами текущего момента.

Бисмарк, несомненно, считал себя немцем – как минимум в языковом и культурном плане. Сама идея «немецкой нации» воспринималась им как совершенно естественная. Но по крайней мере в середине XIX века он являлся немецким националистом в гораздо меньшей степени, чем прусским патриотом. Интересы прусского государства были для него первичны, национальное единство находилось в лучшем случае на втором плане. Германия виделась ему, по сути, увеличенной в своих размерах Пруссией; достичь же этой цели следовало либо на основе соглашений с другими германскими монархами, либо – при благоприятных к тому обстоятельствах – силой оружия. Вопрос о том, в какой мере Бисмарк вообще на данном этапе своей карьеры считал объединение Германии первоочередной задачей, остается спорным. По его собственным более поздним рассказам, еще в студенческие годы он поспорил с однокашником на 25 бутылок шампанского, что через двадцать лет Германия станет единой; однако современные биографы сомневаются в правдивости этой истории¹⁴¹.

В сентябре 1849 года, выступая в парламенте, Бисмарк заявил: «То, благодаря чему мы удержались, – как раз специфическое пруссачество. Этот остаток многократно поносившегося закоренелого пруссачества пережил революцию: прусская армия, прусская казна, плоды многолетнего разумного управления и та живая связь, которая существует в Пруссии между королем и народом. Это приверженность прусского населения к своей династии, это старые прусские добродетели – честь, верность, послушание и храбрость – которые пронизывают армию от ее костяка, офицерского корпуса, до самого юного рекрута. […] Мы – пруссаки и хотим остаться пруссаками»¹⁴². И, взяв слово еще раз: «Уважаемый оратор назвал меня заблудшим сыном Германии. Я думаю, это замечание носит глубоко личный характер. Господа! Моя Отчизна – Пруссия, я не покинул ее и не собираюсь покидать»¹⁴³. В сложившихся условиях, утверждал Бисмарк, необходимо в первую очередь заботиться об укреплении позиций Берлина на европейской арене, а это значит – избегать любых авантюр.

И все же такая авантюра была предпринята. Мысль о создании единого государства под главенством Пруссии была вовсе не чужда Фридриху Вильгельму IV. В этом его поддерживал один из ближайших советников, Йозеф Мария фон Радовиц¹⁴⁴. Выходец из венгерской католической семьи, чужак в прусских придворных кругах, он являлся по сути талантливым мечтателем, имевшим большое влияние на столь же увлекающегося и романтичного монарха. Блистательный оратор, он обладал сильным даром убеждать собеседников. Тем не менее король был его единственной опорой, отношение к Радовицу со стороны других представителей политической элиты оставалось более чем скептическим. Его обвиняли в бездарности, нежелании и неумении видеть реальность и злоупотреблении доверием короля. Бисмарк в письме брату называл Радовица «злым гением Пруссии»: «Он приносит несчастье всему, до чего дотрагивается»¹⁴⁵. Тот, впрочем, не оставался в долгу, назвав однажды самого Бисмарка «невоспитанным мальчишкой»¹⁴⁶.

В любом случае момент для выступления с инициативой реформы Германского союза был выбран на первый взгляд довольно удачно. Революция уже пошла на спад, но внушенный ею ужас заставлял правителей малых и средних германских государств стремиться к сближению с сильной прусской монархией, которая гарантировала бы им короны. Австрия, со стороны которой следовало ожидать основное сопротивление реформе, была занята собственными проблемами – в Венгрии полыхало восстание, грозившее разрушить монархию Габсбургов.

Проект Радовица предусматривал создание конфедерации германских государств во главе с королем Пруссии, с единым парламентом, выборы в который проходили бы на основе трехклассового избирательного права по прусскому образцу. Эта конфедерация не должна была включать в себя Австрию, однако предполагался союз с монархией Габсбургов для совместной борьбы против революции. В мае 1849 года королевства Пруссия, Саксония и Ганновер договорились совместно продвигать прусский проект – образовался так называемый Союз трех королей. Малые германские государства присоединились к нему довольно быстро, однако крупные игроки вроде королевств Бавария и Вюртемберг, традиционно опасавшиеся прусского доминирования, решительно воспротивились формированию конфедерации под эгидой Берлина.

Бисмарк оказался в сложной ситуации. С одной стороны, он был убежденным противником проекта, в котором видел опасное заигрывание с революционерами. Он считал, что король Пруссии должен не любезничать с либералами, а бросить на чашу весов военную мощь своей державы и навязать остальным свои правила игры. С другой стороны, молодой политик не мог открыто выступить против монарха и его правительства, интересы которых последовательно защищал на протяжении всей своей парламентской деятельности. В итоге ему пришлось лавировать. Его статьи в «Крестовой газете», критикующие проект конфедерации, публиковались анонимно и вызывали недовольство короля. Как говорил впоследствии Герлах, также критически относившийся к Радовицу, если бы Фридрих Вильгельм IV узнал, кто был автором текстов, на дальнейшей карьере молодого консерватора можно было бы ставить крест. 6 сентября Бисмарк выступил в ландтаге с речью, в которой пытался проскользнуть между двух огней, одновременно критикуя действия правительства и в то же время не давая повод заподозрить себя в нелояльности к монарху. Он говорил о том, что прусский парламент должен играть бóльшую, если не решающую роль в определении внутреннего устройства будущей конфедерации – так, чтобы на общегерманском уровне не оказались бы приняты решения, не соответствующие интересам Пруссии. Любую политику в германском вопросе необходимо проводить, исходя из существующего соотношения сил, чтобы не превратиться в заложника чужих интересов. В своем выступлении Бисмарк обратился к образу Фридриха Великого, который, по его мнению, выбрал бы один из двух вариантов поведения – либо в союзе с Австрией восстановил бы прежний порядок, либо подчинил бы себе Германию, если необходимо, с применением силы. Какой из этих вариантов кажется лично ему более предпочтительным, оратор не уточнил, однако было очевидно, что проект конфедерации он не считал оптимальным¹⁴⁷.

Эта речь сыграла серьезную роль в политической карьере Бисмарка. Если раньше он занимался в основном чисто прусскими сюжетами, то теперь позиционировал себя в качестве эксперта по германскому вопросу. Фактически речь 6 сентября стала для молодого политика первым реальным шагом на пути к дипломатической карьере.

Пока прусский проект буксовал, международная ситуация стремительно менялась. Австрия при помощи России потушила венгерский пожар и – опять-таки с российской поддержкой – готовилась восстановить свои позиции в Германии. Фридрих Вильгельм IV и Радовиц, однако, упорно не желали принимать во внимание изменившиеся реалии. Компромиссные предложения Вены были отвергнуты. В январе 1850 года были проведены выборы в парламент конфедерации, который собрался 20 марта в Эрфурте, чтобы принять конституцию. Работа палаты продлилась чуть больше месяца и окончилась вполне успешно, но к этому моменту уже не имела реального значения – Австрия активизировала свои действия в германском вопросе, и недавние союзники начали один за другим откалываться от Пруссии.

Бисмарк вошел в число депутатов Эрфуртского парламента и даже был избран его секретарем (Schriftführer). Он и здесь принадлежал к консервативному меньшинству, открыто высказывая скептическое отношение к проекту конфедерации. В первую очередь он критиковал положение, которое отводилось Пруссии в центральных органах власти – явно несоразмерное, по его мнению, реальному соотношению сил. В верхней палате парламента ей, например, принадлежал лишь один голос из шести, хотя ее население составляло 80 процентов жителей всей конфедерации. Правители малых государств могли тем самым «вынудить короля Пруссии против своей воли следовать их решениям и исполнять их, так что этот могущественный монарх окажется исполнителем чуждой воли в своей собственной стране», – заявил Бисмарк с парламентской трибуны 15 апреля¹⁴⁸. Учитывая реальную расстановку сил, эти соображения выглядели довольно надуманными и использовались только для того, чтобы каким бы то ни было способом торпедировать опасный проект.

Летом 1850 года австро-прусский конфликт разгорелся в полную силу. Еще в мае по инициативе главы австрийского правительства князя Феликса цу Шварценберга, стремившегося нанести Пруссии ощутимое дипломатическое поражение, был созван конгресс по восстановлению Германского союза. А уже 2 сентября во Франкфурте-на-Майне собрался Бундестаг – центральный орган Германского союза, состоявший из представителей отдельных государств. Пруссия и ее союзники, входившие в конфедерацию, фактически бойкотировали этот процесс. В Германии началось противостояние двух сил, которое достигло своего апогея во время Кургессенского кризиса.

Одна из небольших северогерманских монархий, Кургессен – курфюршество Гессен, часто также именовавшееся Гессен-Касселем, – имел важное стратегическое значение для Берлина, поскольку его земли располагались между основной частью Прусского королевства и Рейнской провинцией. В 1850 году противостояние между курфюрстом Фридрихом Вильгельмом I, стремившимся сделать свою власть абсолютной, и общественностью достигло здесь такой остроты, что монарх попросил Германский союз ввести свои войска на территорию курфюршества. Однако Кургессен являлся одновременно частью созданной пруссаками конфедерации, причем идею последней поддерживала именно оппозиция. Берлинские политики оказались в исключительно сложной ситуации. С одной стороны, они вовсе не желали безучастно наблюдать за тем, как австрийская армия окажется на жизненно важных для Пруссии коммуникациях; отказаться от вмешательства означало бы признаться в своем полном бессилии, то есть похоронить только что созданную конфедерацию. С другой стороны, ввод войск означал фактическую поддержку либеральной оппозиции в конфликте с законным монархом, что противоречило принципам прусского руководства, и значительно повышал риск прямого военного столкновения с монархией Габсбургов.

В итоге прусские войска все-таки вошли в курфюршество, что вызвало решительный протест Австрии, которая 21 сентября провела через Бундестаг решение ввести в Кургессен контингенты Германского союза. В воздухе запахло войной. При этом Пруссия находилась в международной изоляции – российский император Николай I, видевший в любых внутригерманских переменах опасное нарушение установленного порядка, всецело поддерживал Австрию. Фактически к осени 1850 года прусская политика оказалась в тупике, из которого невозможно было выбраться без войны или серьезного дипломатического поражения.

Пруссия провела мобилизацию своей армии, однако всерьез о военном столкновении в правящей элите не думал практически никто. Исключение составлял Радовиц, ставший 26 сентября министром иностранных дел и готовый идти до конца. Однако его влияние неуклонно падало. В середине октября прусский министр-президент граф Фридрих Вильгельм фон Бранденбург отправился в Варшаву, где встретился с российским и австрийским монархами и заверил их в готовности отказаться от планов конфедерации и вернуться к дореволюционному устройству Германского союза. Это было отступление по всему фронту, однако отступление в сложившейся ситуации спасительное. 3 ноября Радовиц был отстранен от должности – как писал Бисмарк, «от радости я верхом на стуле проскакал вокруг стола […]. Словно камень свалился с сердца»¹⁴⁹. А 29 ноября в моравском Ольмюце был подписан австро-прусский предварительный договор, в соответствии с которым Пруссия полностью отказывалась от своих проектов, обязалась демобилизовать армию и вернуться в Германский союз. Князь цу Шварценберг предпочел бы нанести противнику более серьезное дипломатическое, а лучше военное поражение, однако под давлением Петербурга ему пришлось проявить умеренность. Николай I вовсе не был заинтересован в изменении баланса сил и чрезмерном усилении позиций Вены. По сути, возвращение к дореволюционному статус-кво было не самым плохим выходом для Берлина. Тем не менее современниками все произошедшее было воспринято как унижение, словосочетание «позор Ольмюца» (Schande von Olmütz) прочно закрепилось в прусском политическом лексиконе.

Бисмарк в данном вопросе занимал двойственную позицию. С одной стороны, ему было крайне неприятно унижение Пруссии. 19 ноября на страницах «Крестовой газеты» он требовал начать с Веной переговоры о полном равенстве двух держав в рамках Германского союза: «Пока Пруссии, черно-белой Пруссии, не обеспечено повсеместно равное с Австрией и возвышающееся надо всеми остальными положение в Германии, мы тоже хотим войны»¹⁵⁰. Он также выступал против вывода войск из Кургессена, что вызвало серьезные разногласия с Леопольдом фон Герлахом. В то же время Бисмарк принимал во внимание реальное соотношение сил и шансы на успех, а также возможные последствия столкновения для внутренней политики Пруссии. «Война была бы теперь совершенной бессмыслицей, и привела бы только к тому, что наше правительство сдвинулось бы еще на пару миль влево», – писал он супруге¹⁵¹. Ольмюцское соглашение он приветствовал как победу здравого смысла над эмоциями.

Однако в палате депутатов Прусского ландтага договор с Австрией вызвал ожесточенные дебаты. Оставшись верным своей линии, Бисмарк выступил с речью, шедшей вразрез с настроением большинства присутствовавших. Подписание договора он рисовал вполне логичным и оправданным шагом. В своем выступлении Бисмарк фактически сформулировал политическое кредо, которому будет следовать на протяжении всей своей жизни: «Единственным здоровым основанием большого государства – и этим оно существенно отличается от маленькой страны – является государственный эгоизм, а не романтика. Недостойно большой страны вступать в схватку из-за чего-то такого, что не соответствовало бы ее собственным интересам»¹⁵². Говоря о вопросе национальной чести, Бисмарк провел четкую грань между интересами всего общества, выразителем которых является государство, и интересами отдельных партий и групп: «Честь Пруссии заключается, на мой взгляд, не в том, чтобы играть повсюду в Германии роль дона Кихота, защищая обиженных депутатов, считающих, что их местная конституция в опасности […]. Я вижу честь Пруссии в том, чтобы она воздерживалась от любых позорных связей с демократией, чтобы она ни в одном вопросе не допускала того, чтобы в Германии что-либо происходило без ее согласия». В сложившейся ситуации Пруссия не должна идти на большой конфликт с двумя другими великими европейскими державами без достойной цели: «Государственному мужу легко последовать за популистским порывом и выступить в кабинете или палате за войну. Греясь у камина или произнося с трибуны громовые речи, он предоставит истекающему кровью на снегу пехотинцу добывать победу и славу. Нет ничего легче, но горе тому государственному мужу, который в этот момент не задастся вопросом о том, а есть ли для войны причина, которая будет выглядеть достойно и после ее окончания? Я убежден – вы будете совершенно иначе оценивать занимающие нас сегодня вопросы через год, оглядываясь на длительную череду сражений и пожарищ, горя и стенаний, сотен тысяч трупов и многомиллионных долгов. Найдется ли у вас тогда мужество подойти к крестьянину, стоящему на пепелище своего дома, к израненному калеке, к потерявшему своих детей отцу и сказать им: вы много страдали, но ликуйте, конституция конфедерации спасена […]. Если у вас будет мужество сказать это людям, тогда начинайте войну»¹⁵³.

Бисмарк говорил эти слова вполне искренне. Достигнутое соглашение он считал, безусловно, далеко не идеальным, но лучшим из возможных в реально сложившихся условиях. Да, произнесенная речь полностью соответствовала ожиданиям покровителей молодого политика, позволила ему еще раз подтвердить, что он верный и талантливый защитник интересов трона и алтаря. Однако это не повод считать «Ольмюцскую речь» – одну из самых важных и известных во всей политической карьере Бисмарка – плодом чистого оппортунизма.

Приведенный выше отрывок интересен и тем, что прекрасно отражает отношение Бисмарка к войне как таковой, существовавшее у него на протяжении всей жизни. Как уже говорилось выше, «железный канцлер» не был принципиальным противником любого вооруженного конфликта (здесь стоит напомнить о том, что в XIX веке война все еще считалась пусть и крайним, но вполне легитимным средством разрешения международных споров, «последним доводом королей»). Однако он прекрасно понимал, что война несет горе, смерть и разрушения, поэтому начинать ее можно только в том случае, если причины этому весьма веские, а шансы на победу велики.

Речь Бисмарка была отпечатана тиражом в 20 тысяч экземпляров и разослана по всей стране. Она значительно улучшила его позиции в «камарилье», неформальным спикером которой он фактически стал. Однако молодому политику этого было недостаточно. Бисмарк стремился получить официальный пост, о чем уже довольно давно намекал своим покровителям, ссылаясь в первую очередь на финансовые затруднения. Более того, требовался пост, который бы обеспечил бы ему возможность самостоятельных действий. Это было далеко не самой простой задачей – в прусской бюрократической машине появление человека со стороны, не прошедшего все ступени чиновничьей карьеры, считалось чем-то из ряда вон выходящим. В начале 1851 года появился ряд вариантов, однако они выглядели не слишком привлекательно. Одним из них было назначение на пост главы правительства маленького северогерманского княжества Ангальт-Бернбург, целиком зависимого от Пруссии, вторым – должность ландрата в одной из прусских провинций. Бисмарк стремился к настоящей дипломатической карьере; «Ольмюцская речь» должна была стать важной ступенькой на пути к соответствующему назначению.

Наконец, весной 1851 года его мечта осуществилась. 8 мая он был назначен представителем Пруссии в воссозданном во Франкфурте Бундестаге – один из наиболее важных постов в системе прусской дипломатии. За четыре года Бисмарк совершил головокружительное восхождение – от мало кому известного сельского юнкера до молодой звезды прусского консерватизма и обладателя важнейшего дипломатического поста. Разумеется, этим он был обязан своим собственным талантам и способностям – а также революции.

«История одарила Бисмарка революцией 1848 года», – пишет один из современных биографов «железного канцлера» Кристиан фон Кроков¹⁵⁴. Действительно, именно революционные события стали для Бисмарка карьерным лифтом. Они позволили ему самореализоваться, найти свое призвание и стезю. В этом можно усмотреть определенную иронию истории: если бы жизнь Пруссии была спокойной, если бы монархическому порядку и дворянским привилегиям, защитником которых выступил Бисмарк, ничего не угрожало, он с высокой долей вероятности остался бы все тем же неуравновешенным помещиком, терзаемым ощущением пустоты и бессмысленности собственного существования.

Отто Пфланце, развивая эту мысль, говорит о трех событиях, которые положили конец прежней жизни Бисмарка и дали ему смысл дальнейшего существования: религиозное обращение, женитьба и начало политической карьеры. «Обращение к пиетистскому лютеранству освободило его от ощущения, что жизнь пуста и бесплодна, и открыло ему источник духовной силы. Брак обеспечил его постоянной, надежной и дающей силы семейной жизнью, в которой он был безусловным главой, мог не бояться возражений и конфликтов. Парламентская и дипломатическая деятельность давала ему возможность влиять на окружающий мир. Кроме того, она приблизила его к тем источникам власти, которые однажды позволят ему заполнить чашу своего самолюбия до краев»¹⁵⁵. На самом деле именно политическая деятельность позволила Бисмарку выбраться из внутреннего тупика, преодолеть терзавший его кризис.

Революция стала для него «окном возможностей» – именно так называют исторические ситуации, когда на протяжении определенного промежутка времени спектр возможного резко расширяется и появляются шансы на радикальные изменения, отсутствующие в обычное время. Большинство крупных политических достижений в истории состоялось именно благодаря наличию соответствующих «окон возможностей». В жизни Бисмарка таких «окон» было два. Первое – немецкая революция 1848–1849 годов – позволило ему стремительно начать политическую и дипломатическую карьеру. Второе – международная ситуация в Европе 1860-х годов – предоставило объективную возможность создать из россыпи княжеств Германскую империю. Однако в начале 1850-х до этого было еще очень далеко; Бисмарку только предстояло стать искусным и опытным дипломатом.

Глава 5. Школа дипломатии

Юношеская мечта Бисмарка осуществилась. Он начал дипломатическую карьеру с одного из самых высоких постов («в настоящий момент важнейший пост нашей дипломатии»¹⁵⁶, как он писал Иоганне), миновав необходимость долго и мучительно взбираться по карьерной лестнице. Таких людей «со стороны» в современной России называют «варягами», а в Германии для них существует по-немецки изящное слово Quereinsteiger – «вошедший поперек». По понятным причинам профессионалы, прошедшие все ступени карьерной лестницы, относятся к подобным выскочкам враждебно, и появление таковых – обычно редкость, следствие особых обстоятельств. Какие же особые обстоятельства существовали в случае с Бисмарком?

Разумеется, большую роль здесь сыграла революция. Вернее, даже не революция сама по себе, а последовавший за ней глубокий кризис в австро-прусских отношениях. Фридрих Вильгельм IV и его окружение стремились как можно скорее залечить раны и восстановить монархическую солидарность Берлина и Вены. Наибольшее доверие при венском дворе, рассуждали они, вызовет не профессиональный дипломат, а политик, известный своими консервативными убеждениями и выступлениями в поддержку существующей системы. Именно таким человеком казался Бисмарк. Нельзя сказать, что его кандидатура рассматривалась как единственно возможная. Не лучше ли молодому политику продолжать блистать на парламентской трибуне, где он уже хорошо зарекомендовал себя, вместо того чтобы вступать на совершенно новое поприще? Самому Бисмарку пришлось приложить немало усилий, чтобы развеять подобного рода сомнения.

В течение первых месяцев 1851 года Бисмарк развернул активную и очень напряженную деятельность, направленную на то, чтобы привлечь к своей особе внимание монарха и европейских дипломатов. Он регулярно посещал светские мероприятия, выступал в палате с речами в защиту прерогатив короны. Так, 24 февраля он заявил, что если палата не утвердит бюджет, король может править и без него, поскольку такое развитие ситуации никак не регулируется законодательством (эта мысль еще сыграет большую роль в карьере Бисмарка)¹⁵⁷. 11 марта он выступил против сокращения военных расходов, заявив, что армия не может зависеть от мнения штатских дилетантов из ландтага¹⁵⁸. Оба выступления были весьма высоко оценены монархом, который благожелательно наблюдал за деятельностью молодого парламентария. Фридрих Вильгельм IV по-прежнему избегал каких-то публичных выражений своей симпатии к Бисмарку, однако был о нем достаточно хорошего мнения и даже в какой-то степени считал себя его покровителем.

Тем не менее кандидатуру Бисмарка на пост прусского представителя в Бундестаге стали всерьез рассматривать только в конце апреля, после того, как был отвергнут ряд других претендентов. Король, поколебавшись, в итоге дал свое согласие. Назначение во Франкфурт значительно усилило позиции Бисмарка внутри «камарильи» – если раньше он был скорее «адъютантом», то теперь ему был поручен самостоятельный фронт работ.

Когда весть о назначении стала достоянием общественности, германская пресса разразилась целой серией скептических публикаций. Бисмарка называли «политическим младенцем», который своими действиями похоронит еще оставшийся в немецких государствах авторитет Берлина. Принц Вильгельм Прусский скептически предположил, что «этот лейтенант ландвера» не справится с поставленной задачей¹⁵⁹. Даже покровитель молодого консерватора Эрнст Людвиг фон Герлах в какой-то момент усомнился в правильности идеи назначать на ответственный пост совершенно неопытного в бюрократических вопросах человека.

Сам Бисмарк был весьма обрадован новым назначением, но одновременно понимал, насколько трудными станут первые шаги на дипломатическом поприще. «Предвижу, что это будет неблагодарная и полная опасностей служба, на которой я при всем старании утрачу расположение многих людей», – писал он жене 28 апреля¹⁶⁰. Тревожила его и собственная неопытность в вопросах дипломатического ремесла. «Я считаю, что не смогу сразу принять полностью самостоятельный пост», – делился он сомнениями с Иоганной, одновременно опасаясь, что такая нерешительность заставит короля изменить свои планы¹⁶¹. Проблема была решена с помощью прусского посла в Петербурге Теодора фон Рохова¹⁶², который прибыл во Франкфурт одновременно с Бисмарком и остался там до середины июля, чтобы ввести последнего в курс дела. Рохов сам с удовольствием остался бы при Бундестаге и лишь с большой неохотой сдал лакомый пост новичку, которого называл не иначе как «спившимся студентом» и «померанским свинопасом»¹⁶³.

Но убедить короля в необходимости своего назначения было только половиной дела. Не легче оказались переговоры с Иоганной. Ей было вовсе не по нраву покидать тихий Рейнфельд и перебираться в большой шумный город; по некоторым свидетельствам, узнав о назначении, она проплакала три дня¹⁶⁴. Молодой жене нравилась сельская идиллия, и ее мужу пришлось свалить ответственность за предстоящие перемены на высшие силы. «Я не искал этот пост: так решил Господь, и я должен его принять и не могу отказаться от этого», – писал Отто Иоганне в конце апреля¹⁶⁵. «Я солдат Господа, и куда Он посылает меня, я должен идти, и я верю, что Он направляет меня туда и организует мою жизнь так, как Ему это нужно», – повторял он несколько дней спустя¹⁶⁶. Ссылка на высшие силы была призвана убедить супругу и одновременно снять с самого Бисмарка ответственность за принятое решение. Как могла ревностная пиетистка противиться воле Господа?

Одновременно Бисмарк демонстрировал супруге всю свою любовь и нежность, чтобы укрепить связь между ними. «Поверь мне, я люблю тебя как частичку самого себя, без которой я не могу и не хочу жить; боюсь, что из меня не вышло бы ничего приятного Господу, если бы у меня не было тебя; ты – мой якорь на хорошем берегу, и если канат оборвется, то пусть Господь смилостивится над моей душой», – писал он в начале января 1851 года¹⁶⁷. «Я женился на тебе, чтобы любить тебя перед Господом и по велению моего сердца, и чтобы иметь в этом чуждом мире пристанище для моего сердца, где его не заморозят холодные ветра и в котором я найду тепло родного камина, к которому я приникаю, когда снаружи штормит. […] Нет ничего, за исключением милости Господа, что было бы мне дороже, роднее и нужнее, чем твоя любовь и родной очаг, который с нами даже на чужбине, если мы вместе» – эти строки написаны уже после состоявшегося назначения, в мае 1851 года¹⁶⁸. Одновременно Бисмарк подчеркивал свою заботу о семье и заверял супругу, что не примет поста, который помешает ему быть вместе с ней¹⁶⁹.

Восьмого мая Бисмарк получил звание тайного советника. В этот же день король дал ему продолжительную аудиенцию. Фридрих Вильгельм IV отметил, что новый посланник, по всей видимости, человек весьма мужественный, поскольку согласился заняться совершенно незнакомым ему делом. В ответ Бисмарк, по его собственным утверждениям, заявил, что мужеством здесь отличается в первую очередь сам монарх, рискнувший доверить ему такой пост¹⁷⁰.

Сам свежеиспеченный дипломат не закрывал глаза на предстоящие сложности и не страдал излишней самоуверенностью. Не исключено, что, перекладывая ответственность на высшие силы, он стремился успокоить не только супругу, но и себя самого. Понимая все риски и трудности, Бисмарк тем не менее активно добивался своего назначения; будущий «железный канцлер» понимал, что путь наверх подразумевает готовность брать на себя непростые задачи. Более того, он собирался решать эти задачи так, как считал нужным сам.

Окончательное назначение состоялось 15 июля. «Человек, которого в нашей стране многие почитают, а некоторые ненавидят за его рыцарственную преданность и за его непримиримость к революции. Он мой друг и верный слуга и прибывает со свежим и живым воплощением основ моей политики, моего образа действий, моей воли и, добавлю, моей любви к Австрии и Вашему Величеству» – так прусский король позднее отрекомендовал Бисмарка в письме молодому австрийскому императору Францу Иосифу¹⁷¹.

От нового прусского посланника ожидалось в первую очередь конструктивное сотрудничество с Австрией. Это не означало, что он должен был следовать указаниям из Вены. Ему предстояло защищать прусские интересы, однако последние должны были включать в себя поддержание монархической солидарности. По всей видимости, изначально Бисмарк не только не возражал против этого открыто, но и сам в значительной степени разделял подобные взгляды. Прибыв во Франкфурт, он еще не был настроен на жесткое противостояние с империей Габсбургов – впрочем, как и на безоговорочное сотрудничество.

Здесь самое время посмотреть, что представляли собой внешнеполитические воззрения Бисмарка на момент начала его дипломатической карьеры. В том, что такие воззрения у него имелись, причем вполне сформировавшиеся, сомневаться не приходится – он сам неоднократно высказывал их в своих речах и статьях революционной эпохи.

С точки зрения молодого политика, государства испокон веков борются за власть и влияние на международной арене. Сохранение собственного суверенитета и обеспечение безопасности являются главным интересом любой страны, а в особенности великой державы. При проведении внешней политики государство не просто имеет право, а обязано руководствоваться в первую очередь вполне конкретными собственными интересами, а не общими принципами. Именно в этом заключалась суть пока еще неявных разногласий Бисмарка с лидерами камарильи. Прусские консерваторы были сторонниками монархической солидарности и союза «трех черных орлов» – России, Австрии и Пруссии, – направленного против революции и на сохранение существующих порядков. Для Бисмарка же основной целью было доминирование Пруссии в Германии, что требовало изменения сложившегося баланса. Государственный эгоизм являлся для него основой внешнеполитического курса, цель стояла выше ценностей и принципов и определяла средства. Впоследствии этот комплекс представлений получит название Realpolitik (реальная политика) – сам термин, как и его определение, принадлежит публицисту Людвигу фон Рохау, опубликовавшему в 1853 году книгу «Основы реальной политики, примененные к условиям германского государства». Однако в историю понятие реальполитик войдет в первую очередь в сочетании с именем Бисмарка, положившего эту концепцию в основу своей политической деятельности.

«Принципов придерживаются до тех пор, пока они не подвергаются испытанию на прочность; однако, как только это происходит, их отбрасывают так же, как крестьянин скидывает ботинки, чтобы бежать на тех ногах, которые дала ему природа» – так писал Бисмарк невесте еще весной 1847 года¹⁷². Собственно говоря, ничего нового в этом не было: цинизмом и скепсисом по отношению ко всему романтическому он отличался еще в студенческие годы. Впоследствии Бисмарк просто положил черты, присущие ему как личности, в основу своей политической деятельности.

При этом нельзя назвать начинающего дипломата совершенно беспринципной личностью. Во внешней политике главным принципом для него являлась защита интересов Пруссии. Это было далеко не самоочевидным в ту эпоху, когда многие дипломаты заботились в первую очередь о собственной карьере и даже принимали взятки от иностранных государств. Интересы Пруссии – естественно, в том виде, в каком он понимал их сам, – были альфой и омегой политической деятельности Бисмарка. Ради них он был готов спорить и ссориться и с королем, и со своими недавними единомышленниками. По мнению Отто Пфланце, Бисмарк неосознанно проецировал свою волю к власти на прусское государство и стремился к увеличению могущества и влияния последнего. Это позволяло ему среди прочего представать в собственных глазах в облике верного слуги высшего принципа – государственных интересов, – а не беспринципного властолюбца¹⁷³.

Учитывая его взгляды на интересы Пруссии, Бисмарк был просто обречен в недалеком будущем оказаться костью в горле австрийской внешней политики. Как вспоминал впоследствии он сам, в момент приезда во Франкфурт-на-Майне он вовсе не был настроен против монархии Габсбургов; однако в течение первых четырех лет пребывания там убедился в том, что столкновение с Австрией неизбежно¹⁷⁴. Германский союз, похоже, с самого начала не вызывал у нового посланника никаких симпатий. Бисмарк считал его шахматной доской, полем соперничества между Австрией и Пруссией, которое должно быть либо разделено между обеими по справедливости, либо стать военной добычей одной из них. Этим он отличался от многих немцев, видевших в Германском союзе своеобразный заменитель или даже предтечу «общего отечества».

В момент назначения Бисмарка главой венского кабинета был все тот же князь Шварценберг, менее года назад нанесший Пруссии тяжелое дипломатическое поражение. Революция 1848 года показала, насколько непрочной является конструкция «лоскутной монархии» Габсбургов в эпоху национальных идей. Чтобы справиться с опасностью, требовались внутренние реформы, а в области внешней политики – оставаться сильным и не допускать усиления потенциальных противников, в том числе Пруссии. Для этого было необходимо, как минимум, сохранять статус-кво, в идеале же – усиливать австрийское влияние в Германском союзе.

Задача Шварценберга облегчалась тем, что политическая элита многих средних и малых государств, особенно в Южной Германии, считала Пруссию потенциальным агрессором и видела в Австрии гаранта сохранения существующего положения вещей. Действительно, из двух великих немецких держав объективно именно Пруссия была в наибольшей степени заинтересована в изменении сложившегося баланса. Поэтому в своих действиях Австрия могла опереться на обширную «клиентуру» из числа монархов малых германских государств.

Однако у Пруссии в этой игре тоже были неплохие карты. В отличие от Австрии, в сферу интересов которой входили и Апеннинский полуостров, и Балканы, монархия Гогенцоллернов могла целиком сосредоточиться на германской политике. В Берлине достаточно рано сделали акцент на экономическую интеграцию; с 1834 года под эгидой Пруссии действовал Немецкий таможенный союз, в состав которого вступили большинство средних и малых государств. Зависимость последних от Берлина в результате медленно, но верно росла; к середине века они уже не могли покинуть таможенный союз без неприемлемого для себя финансового ущерба. Однако в политическом отношении позиции Пруссии были далеко не столь прочны; именно поэтому деятельность посланника при Бундестаге приобретала большое значение.

Разумеется, прусская политика вершилась не во Франкфурте, а в Берлине. Преувеличивать сферу полномочий и возможностей Бисмарка было бы неверно. Однако в середине XIX века дипломаты, занимавшие ключевые посты, пользовались значительной автономией, а также могли влиять на принятие решений в столице. Этими возможностями и воспользовался Бисмарк, который с самого начала стремился действовать самостоятельно, исходя из собственного понимания принципов и задач германской политики Пруссии. Естественно, что он находился в постоянной переписке с королем, министром иностранных дел и своим покровителем Леопольдом фон Герлахом. Однако это не мешало ему чем дальше, тем в большей степени проводить собственную линию – особенно по мере того, как рос его дипломатический опыт.

В первый год своей работы во Франкфурте Бисмарк продолжал оставаться депутатом нижней палаты ландтага и частенько ездил на поезде в Берлин, чтобы принять участие в заседаниях. Это было личным пожеланием короля, который разрешил ему отказаться от мандата лишь осенью 1852 года. Согласно закону, после своего назначения на государственный пост депутату требовалось, сложив полномочия, баллотироваться повторно – и Бисмарк выиграл выборы с большим перевесом. В марте 1852 года он произнес речь, в которой заявил, что не следует путать обманутых демагогами горожан с прусским народом в целом: «Поскольку предшествующий оратор заявил, будто правительство не доверяет народу, я могу ответить ему, что также не доверяю населению больших городов, пока оно позволяет руководить собой честолюбивым и лживым демагогам, однако я не вижу в них прусского народа. Последний, если большие города снова поднимут мятеж, сможет принудить их к покорности, даже если придется для этого стереть их с лица земли»¹⁷⁵. Речь вызвала большой резонанс.

Совмещая работу в Берлине и Франкфурте, Бисмарк находил достаточно времени для того, чтобы совершать длительные конные прогулки и путешествовать по региону. И, конечно, время от времени он отправлялся на охоту, по-прежнему являвшейся одним из его любимых видов отдыха. Долина Рейна, конечно, не принадлежала в то время к числу лучших охотничьих угодий Европы, однако Бисмарк довольствовался тем, что имелось. Если ему выпадала возможность поохотиться в более богатых дичью краях, он с радостью ею пользовался.

В октябре 1851 года к мужу приехала Иоганна с детьми. Это было практически первым опытом действительно длительной совместной жизни супругов. Именно во Франкфурте они закончили приспосабливаться друг к другу и стали одним целым. Здесь окончательно сформировалась та модель отношений между ними, которая сохранится на всю оставшуюся жизнь. Отто – лидер, который защищает семью от всех внешних опасностей, заботится о жене и старается сделать ее жизнь как можно более комфортной, но слово которого имеет силу закона; Иоганна – хранительница семейного очага, хозяйка дома, любящая и преданная, полная заботы о муже и детях. Жизнь с таким супругом, как Бисмарк, была не самой легкой задачей, и все же она говорила, что не хочет попасть в рай, если там не будет ее Отто. «Время во Франкфурте-на-Майне было приятным, – вспоминал Бисмарк впоследствии. – Молодой супруг, здоровые дети, три месяца отпуска в году. Бундестаг означал во Франкфурте все – но вокруг были Рейн, Оденвальд, Гейдельберг»¹⁷⁶. 1 августа 1852 года в семье родился третий ребенок – Вильгельм, которого в семье обычно называли на английский манер Биллом.

Франкфурт, вольный город с 70-тысячным населением, одна из столиц европейской дипломатии, светское общество которого носило ярко выраженный космополитичный характер, пришелся Бисмарку по нраву. «Я уже не верил, что буду жить где-нибудь в другом месте. На прекрасном кладбище я даже отыскал место, где хотел бы покоиться когда-нибудь, много позже», – вспоминал он о вольном городе на Майне в конце своей жизни¹⁷⁷.

По приезде во Франкфурт свежеиспеченный дипломат изначально поселился в гостинице Englischer Hof («Английский двор»), скоро он арендовал дом с небольшим садом. Всего за восемь неполных лет деятельности в качестве прусского посланника при Бундестаге он сменил три дома. Это были сравнительно небольшие здания, мало пригодные для проведения балов и приемов, но прекрасно подходившие на роль семейного гнезда. К скромности вынуждало и сравнительно небольшое жалованье в 18 тысяч талеров, не позволявшее жить на широкую ногу. Мотли, побывавший в гостях у Бисмарка летом 1855 года, вспоминал: «Это один из тех домов, где каждый делает то, что считает нужным. Салоны, где проходят официальные встречи, расположены вдоль фасада здания. Жилая часть состоит из гостиной и столовой, которые обращены к саду. Здесь рядом обитают стар и млад, старики и дети и собаки, они едят, пьют, курят, играют на пианино и стреляют в саду из пистолетов, и все это одновременно. Одна из тех квартир, где имеются все земные яства и напитки – портвейн, содовая, пиво, шампанское, бургундское или красное в наличии почти всегда – и каждый курит лучшие гаванские сигары»¹⁷⁸. В доме Бисмарков часто бывали гости: его университетские товарищи, друзья из Пруссии, родственники обоих супругов; Франкфурт находился на пересечении множества путей, которые вели из Восточной Европы в Западную, с холодного немецкого севера на теплый итальянский юг. Появились у четы прусского посланника и местные друзья из числа дипломатов и франкфуртского городского патрициата, например, ольденбургский посланник Вильгельм фон Эйзендехер¹⁷⁹ с супругой и художник Якоб Беккер¹⁸⁰ с женой и дочерью¹⁸¹.

Частная жизнь Бисмарка не слишком отличалась от жизни помещика в померанской глубинке. Это импонировало ему самому, а главное – Иоганне, для которой переезд во Франкфурт был связан с радикальным изменением окружающей обстановки. По настоянию мужа ей пришлось совершенствовать свой французский – международный язык того времени, – чтобы не выглядеть откровенной провинциалкой в светских кругах. Бисмарк старался уделять жене как можно больше внимания, не уставая подчеркивать, что она значит в его жизни. «Она очень дружелюбна, умна, естественна и относится ко мне как к старому другу», – писал Мотли об Иоганне¹⁸². По-прежнему избегавшая светских мероприятий, супруга прусского посланника могла быть душой небольшой компании и образцово гостеприимной хозяйкой. Она при необходимости исполняла представительские функции, хотя это и не доставляло ей ни малейшего удовольствия. В 1855 году она жаловалась, что светские мероприятия утомляют ее, а обилие развлечений лишь нагоняет скуку¹⁸³. Два года спустя, получив в отсутствие мужа приглашение на прием, она в письме спрашивала его, следует ли ей идти: «Это было бы ужасно, но если я должна, то так и быть»¹⁸⁴.

Стиль работы Бисмарка разительно отличался от деятельности многих его коллег – представителей других германских государств. Последние зачастую вели главным образом светскую жизнь, а вникать в дела предоставляли своим подчиненным. В отличие от них Бисмарк, при всей своей любви к развлечениям, работал достаточно напряженно. Иногда он сидел над документами по 17 часов в день. Его активность и самостоятельность делали его порой весьма неудобным как для коллег, так и для начальства. «Я мог бы сделать свою жизнь такой же легкой, как мой предшественник Рохов, и, подобно большинству моих коллег, путем умеренного и внешне малозаметного предательства интересов своей страны обеспечить себе спокойствие в делах и репутацию славного товарища», – писал он позднее в ответ на жалобы, поступавшие на него в Берлин с разных сторон¹⁸⁵.

Сам Бисмарк не изменил своей привычке смотреть на окружающих свысока. «Что за шарлатанство и преувеличенная важность сидят в этой дипломатии!» – писал он жене вскоре после прибытия во Франкфурт¹⁸⁶. Первый важный вывод, который он сделал для себя на новом посту, гласил: никто не ведет здесь политику, основанную на принципах, как того хотят его берлинские покровители. Все произносят красивые слова о монархической солидарности и общем немецком отечестве, но защищают исключительно свои прагматичные интересы. Соответственно, нет ничего зазорного в том, чтобы последовать их примеру.

Главной задачей, которую ставил перед собой Бисмарк, было отразить все попытки Вены достичь гегемонии в Германском союзе и обеспечить Пруссии равноправное положение с монархией Габсбургов. Его основными оппонентами стали, разумеется, австрийские посланники при Бундестаге. На момент назначения Бисмарка таковым являлся представитель богемской аристократии граф Фридрих фон Тун унд Хоэнштейн¹⁸⁷. К новоявленному дипломату он относился свысока и считал его деревенщиной, а позднее писал: «Во всех принципиальных вопросах, которые касаются консервативного принципа, господин фон Бисмарк совершенно корректен. […] Однако, насколько я могу судить, он принадлежит к той партии, которая видит только специфические интересы Пруссии и не придает большого значения тому, что может быть достигнуто в Бундестаге»¹⁸⁸. Сам Бисмарк, понятное дело, мог рассматривать это только как комплимент. Своим поведением он доводил аристократа едва ли не до нервных срывов, при любом удобном случае демонстрируя ему, что Пруссия отнюдь не является младшим партнером.

Биографы Бисмарка любят пересказывать почти анекдотичные истории о том, как именно свежеиспеченный дипломат выводил из равновесия австрийского посланника. Сам канцлер впоследствии вспоминал: «Когда Рохов представлял Пруссию в Бундестаге, на заседаниях военной комиссии курил только австриец. Рохов был страстным курильщиком и наверняка с удовольствием делал бы то же самое, но не решался. Когда туда прибыл я, мне однажды захотелось сигары; я не видел причин отказываться от нее и попросил у председательствующего огоньку; он, как и остальные господа, отреагировал на это с удивлением и недовольством. Для них произошедшее, по всей видимости, стало настоящим событием. В тот раз курили только Австрия и Пруссия. Но остальные господа, похоже, сочли это столь важным, что сообщили об этом в свои столицы и попросили инструкций. Последние заставили себя ждать; дело нуждалось в тщательном обдумывании, и еще около полугода курили только две великие державы. Затем баварский посланник Шренк начал курением защищать достоинство своего положения. Саксонец Ностиц с удовольствием присоединился бы, но не имел разрешения от своего министра. Только увидев, что ганноверец Ботмер закурил, этот ревностный сторонник Австрии – в тамошней армии служили его сыновья, – похоже, договорился с Рехбергом и задымил. Оставались только вюртембержец и дармштадтец, которые в принципе не курили. Однако честь и вес их государств настоятельно требовали, и на следующий раз вюртембержец вытащил сигару […] и скурил ее как минимум наполовину, принеся огненную жертву своему отечеству»¹⁸⁹.

К слову сказать, история с курением во Франкфурте стала поводом для дуэли в Берлине – на одном из заседаний нижней палаты Прусского ландтага депутат-либерал Георг фон Финке¹⁹⁰ высказался в том смысле, что курение есть единственное известное ему качество Бисмарка как дипломата. Последний не остался в долгу, заявив, что подобные высказывания выходят за рамки приемлемого. Состоявшаяся 25 марта 1852 года дуэль, впрочем, завершилась вничью – оба противника, по всей видимости сознательно, промахнулись. Любопытно то, что десять лет спустя Финке, один из наиболее авторитетных лидеров левых либералов, стал главным оппонентом Бисмарка, занявшего пост главы правительства. Другая история, широко распространенная в свое время в Берлине, повествовала о том, как Тун однажды в присутствии Бисмарка снял сюртук – ранее это было привилегией председательствующего, однако прусский посланник со словами «Вы правы, здесь очень жарко» последовал его примеру¹⁹¹.

В чем заключался смысл подобных жестов, которые один из отечественных биографов Бисмарка в своей работе назвал «чудачествами»¹⁹²? Безусловно, в них имелась эмоциональная составляющая – подчеркивание австрийским представителем своего привилегированного статуса действительно задевало Бисмарка за живое. Однако здесь нужно вспомнить о том, что в XIX веке престиж державы был еще тесно связан с дипломатическим церемониалом, символическими жестами, определявшими и демонстрировавшими ее уровень среди других. Каждая из выходок Бисмарка, несмотря на всю внешнюю смехотворность поводов, имела реальный политический смысл. И это прекрасно понимали в Вене, где отношение к новому прусскому дипломату вскоре стало весьма настороженным.

Основная борьба разворачивалась, конечно же, по значительно более серьезным вопросам, чем курение сигар. Как писал Бисмарк главе прусского правительства барону Отто Теодору фон Мантейфелю в декабре 1851 года, главная задача Австрии заключается в «реализации далеко идущих планов», нацеленных на то, чтобы стать «повелительницей Германии»¹⁹³. Вена стремилась усилить политическую интеграцию в рамках Германского союза, опираясь на популярный лозунг национального сплочения. Поскольку в этом ее поддерживали большинство членов Германского союза, Бисмарку оставалось проводить противоположную политику: ослаблять союзные органы власти, чтобы обеспечить как можно большую свободу действий Пруссии. Складывалась на первый взгляд парадоксальная ситуация, когда будущий творец германского единства изо всех сил противился любым шагам в этом направлении. Однако противоречие здесь только кажущееся; прусский посланник разрушал не единство как таковое, а те структуры, которые были невыгодны его стране. «Если Австрия запрягает лошадь спереди, мы должны немедленно запрячь другую сзади» – так формулировали суть стратегии Бисмарка его оппоненты¹⁹⁴. Впоследствии он любил рассказывать историю о том, как один австрийский эрцгерцог спросил его, получены ли его ордена в боях. «Да, здесь, во Франкфурте», – нашелся Бисмарк¹⁹⁵.

Первым примером такого рода действий стали события вокруг австрийского проекта закона о прессе, который должен был действовать на территории всего Германского союза. Он предусматривал обязательство всех государств запрещать публикацию текстов, которые признал недопустимыми хотя бы один из членов союза. Фактически это позволяло австрийской стороне устанавливать цензурные ограничения для других германских монархий, включая Пруссию. Бисмарк резко воспротивился подобному вмешательству во внутренние дела отдельных государств. При этом он выступал с откровенностью, шокировавшей многих слушателей: «Мы не понимаем, почему мы должны поддерживать меры, которые будут нас стеснять. Давайте возьмем нынешнее состояние торгового и таможенного вопроса. К примеру, в Лейпциге или Мюнхене может появиться посвященная этим вопросам брошюра, которая входит в противоречие с позицией саксонского или баварского правительства. Соответствующее правительство ее запрещает, но для нас она весьма благоприятна, почему в таком случае мы должны ее запрещать?»¹⁹⁶ После долгих и трудных переговоров закон был принят в 1854 году в значительно смягченной редакции, дававшей весьма широкие возможности его толкования. Автономия отдельных государств в вопросах цензуры сохранилась.

Вторым подобным вопросом стала проблема германского флота. Созданный в период революции, он теперь влачил довольно жалкое существование, поскольку его финансирование являлось предметом споров в Бундестаге. Дело дошло до того, что денег не было даже на выплату жалованья матросам. В связи с этим фон Тун в отсутствие Бисмарка запросил от имени Германского союза заем у банкирского дома Ротшильдов. Прусский посланник, узнав об этом, понял, что ему представляется блестящая возможность нанести удар авторитету Австрии. Он отправил протест Ротшильду и пригрозил даже тем, что Пруссия прекратит участие в работе Бундестага. Здесь нужно упомянуть, что Бисмарк находился с еврейским банкиром в достаточно хороших отношениях, искренне уважал его и доверил ему управление своими деньгами. Но в данном случае прусский посланник раздул незначительной по своей сути эпизод до таких размеров, что забеспокоился даже российский император, который уполномочил своего представителя во Франкфурте князя Горчакова¹⁹⁷ выступить посредником. Так Бисмарк и Горчаков, которым в дальнейшем пришлось еще не раз встречаться на политической арене, познакомились.