Читать книгу: «Земля, моря»
Блудный сын
Этой – над нами – тяжелой, плохой,
Хмурой и всем ненавистной порой –
Я возвращаюсь в неузнанный город,
Я возвращаюсь домой.
Это – как будто – зачем-то, опять –
Вспять обращенная черная прядь,
Лишняя горстка монеток на сдачу,
Это любить и стрелять.
Милые – мертвые – все вы мои.
Там, на зазубренном крае земли,
Я исповедался трубке да пробке.
Вести мои не дошли.
Эта дорога – ночной образец
С выставки чьих-то заглохших сердец.
Светят продрогшие звезды кабине.
Плачет во сне мой отец.
Брак по просчету и пять к одному,
Кто не сочувствует нынче ему.
К ранам своим прижимаю, как травку,
Рвущегося прочь Фому.
Кто, не отчитан, под деревом сим,
Кто прозябает, безмолвьем томим,
В этом лесу – если мы не приходим
И по весне не свистим?
Благословляю – не раз и не два –
Диких солдат моего Рождества,
С этих всклокоченных улиц в засосах
Смерти совлекших саван.
Вытри ж столетий развод на окне.
Что-то горчит в нашем позднем вине,
Что-то морщит на стене, что-то вечно
С нами танцует в огне.
Разглядывай темноту
Разглядывай темноту,
Врученную, как дитя
Всех жутких твоих потуг.
Обернутой в черный стяг
Прими ее, гимнов друг,
Прими как удар судьбе,
Прими как веков испуг,
Нашедший заслон – в тебе.
Разглядывай темноту
В пустыне, где блеск светил
Обыскивал явно ту,
Которую не простил,
Смотрел, как в ночной затон,
В течение тысяч лет,
На ту, что была, как он,
Но больше не верит в свет.
Разглядывай темноту
Руками, как вещь – слепой,
Разгадывай на лету
Язычник ее немой.
Разглаживай снов стезю
До ровности простоты,
Чтоб этой дорогой вьюг
Пройти мог не только ты.
Расписывай темноту,
Рисуй свой эдемский сад,
Раскладывай темноту
На лик и пустой оклад.
Расклад этот всех сильней,
И он не бывает бит,
И если она в окне,
Неважно, какой там вид.
Раскаркивай темноту
С вороньей тупой алчбой,
И мертвую плоть пестуй,
Носясь как с тугой торбой.
Расшаркивай след в пыли.
Разматывай нить – быку.
Разведывай край земли.
Болтайся там на суку.
Рассветывай темноту,
Согретую от сердец.
Заблудший во сне пастух,
Все кличешь своих овец,
И палка твоя стучит
О камень святой земли,
Который всегда молчит
О том, куда все ушли.
Заблудший во мне пастух,
Я – мед на твоих устах.
Загадывай темноту
Всем тем, кто привык, что прав.
Смотри, как она черна
В зрачке бесконечных грез.
Спроси про нее у сна –
И утром не бойся слез.
Далекая война
Белый стиль проходных дворов.
Колониальный бриз.
Ангел с фронтона, увидев кровь,
Бросился прямо вниз.
Солнце отправилось к нам с его
Гипсовых похорон –
Светло, как мрамор на мир боев,
Липнет к верхам колонн.
Может, ищет оно кого –
Кто придаст больший смысл,
Может, нам обогнуть дано
Дерзкой надежды мыс…
Белый шпиль над страной коров.
Плещет глухой прилив.
Солнце, брат. Одного его
Нам не достать с земли.
Шел один
Зрела плоть
В тишине,
Пела плоть
Обо мне –
Лета миг,
Тела гимн,
Духа лик,
Счастья дым.
Шел один
Я, как перст –
Вдоль страниц,
Брайлев текст
Счел, до дыр
Зачитал
Красоты
Твой журнал.
Я иду
По полям,
Я мету
По краям
Чушь, и губ
Я не жду.
Я иду.
Я иду.
Но теперь
Ты ко мне
Входишь. Дверь
Я стене
Приказал,
В руки ключ
Сам отдал.
Будь как луч
На щеке.
Будь игрой,
На песке
Ты построй
Башен град,
Детский рай –
И играй.
И играй.
Ты – тепло
На плече.
Ты – стекло
Всех лучей.
Ты – просчет
Темноты.
День поет.
Это ты.
Я ищу.
Это я.
Отпущу
Соловья
Из груди –
Он найдет
Там, где ты,
Я и все.
Рано прощаться
Из окон все кажется голубым,
Как осень, и пахнет как тонкий дым
Последних костров на моем пути,
И ярких шатров уже не найти.
А выйдешь на улицу – лето, зной,
И все еще кто-то готов со мной,
Куда захочу… И счастливый смех
Нам голову кружит, один на всех.
Копье судьбы
Если ты было там, где было –
Между ребер Его гостило –
То расскажи, как там сердце билось;
Ты расскажи, как Ему молилось
С полным ртом пузырей кровавых,
И что на это сказал Царь Славы
Из-за разодранной завесы
В храме всей злобы поднебесной…
Где был Иосиф, чаша, братья?
Правда ли, что корабль добраться
С нею не мог ни в какую землю –
Так и остался в волнах со змеем?
Правда ли, что чистейший отрок
Принял тебя – и открылись окна
В доме Отца, и пропела птица,
Что суждено Ему вновь родиться?
Отрок с тобою в даль морскую
Ушел, и дрожало, указуя
Путь, на древке его невинном
Ты, приближаясь к цели дивной.
Так он взошел на борт опасный,
И ты вело его, точно бразды,
Направляя тот ход смиренный
К чаше со святостью нетленной.
Богу вернул он душу Сына –
И пролился там свет незримый.
Отрок исчез. А ты – осталось
С чашей-сестрой, как два металла
Памяти, скорби, чудодейства.
Так Аполлон над тьмой эгейской
Видел в стреле своей прообраз
Твой – и метнул ее наотмашь
В кольца змеи тысячелетий,
В сердце креста на крыльях ветра,
Отроком на берег явился –
И отыскал свой древний символ.
Так воскрешал он Диониса,
Так выходил он из гробницы
Собственной – и зари светлее
Вновь восходил во снах Психеи
На небо мира… О матерь веры,
Ты повитуху из легионера
Творишь мановением мифа, бреда,
Сечением Кесаревым Завета!
Где, между чьих ты нынче ребер,
Сердце чье гложешь в ржавой злобе,
Только орудье вящей славы
Для предназначенной расправы?
Все обращается в иное –
И возвращается собою.
Боги светлеют бесконечно –
Время ветшает быстротечно.
Любит копье богов дырявить!
Миром оно бессменно правит –
Неколебимая ось земная,
Неотменимая жертва рая.
Вечер
Что ж, собаки, лайте –
Вот уже и звезды.
Улицы, петляйте
Меж стихом и прозой,
Меж лицом и мордой,
Что опасно схожи,
Позвонком и хордой,
Мимо тихих кошек.
Улицы, серейте
Блекло и условно.
Из окна вдруг – флейта.
Голос – из другого,
Говорящий трудно
О любви и смерти,
Как ребенок нудный –
О своей конфете.
Предатель
Чертова ерунда портит нам план.
Чертова западня, подлый капкан.
Я бы хотел угодить – только – тебе.
Ты бы хотел отсудить – что-то – себе.
Я бы хотел повидать мертвых друзей.
Ты бы ходил навещать свой мавзолей.
Это ирония, друг. Это конец.
Я отрекусь и в сундук сложу свой венец.
Мантию вместе, иной какой атрибут…
Я никогда не хотел властвовать тут.
Ты ошибался всегда на свой и мой счет.
Рыбы, тараща глаза, уходят под лед.
Рыбы, осталась без вас мертвая гладь,
Прямо под серым окном – снега кровать.
Я не вернусь. Этот пласт стоило жечь.
К черту твой мир. Достаю – из озера – меч.
Дева, Артура во мне ты признаешь?
Слева я – вылитый он. Здравствуй за ложь.
Черному незачем дну Эскалибур.
Я начинаю – войну, кончив – борьбу.
Грозен дар горьких разлук. Он – от тебя.
Я не откликнусь на стук, даже любя.
Хоть колоти, хоть еще как барабань,
Кто-то подскажет, куда – тебе – в эту рань,
Друг мой, идти. Я – уже. Это конец.
Пал твой король – и кому вести, гонец?
Ну а пускай и не пал – не за горой
Тот одинокий, как смерть, преданный бой.
Рыцари, бездна близка. Дайте же шпор
Бедным коням – чтоб узнать, есть ли позор
В мире сильней, чем списать мертвых в запас.
Знайте же: тот, кто предаст – он среди вас.
Снежная королева
Герда у окна сидит, штопает чепчик.
Тихо у крыльца вдруг прозвенит бубенчик.
Бьет олень копытом снег искристый,
Светит на дорогу месяц чистый.
Кай бросает игры, к двери – шмыг:
Ведь за ней румяный шебуршит старик!
Сколько же подарков у него в мешке,
Серебристых песенок – в его рожке!
Братец эльф, входи! Мы так вам рады!
Мало бедным детям здесь, в мире, услады.
Горстка волшебства, да вот – любви немного…
Узелок вяжи, сестра, Каю в дорогу.
И на миг мерещится Герде жуть:
Нет оленей, эльфов, и мешка – ничуть,
А за дверью – мрак, и холод, и она:
Насмехается над ними льдов княжна.
Герда! Режет глаз тебе осколок страха,
Свет волшебных стран застят клубы праха…
Отпускай же Кая к добрым эльфам смело –
Нет в помине, знай, над ними королевы.
Владыка безумия
Тут лучше не смотреть в глаза,
Тут лучше не вставать ночами,
Не щекотать мечом узла,
Не красоваться величаво,
Когда проносится кортеж –
Дождем хлопков, оваций солнцем –
И если только невтерпеж,
Отпрашиваться в общий сортир.
Но лучше, если стерпишь. Все.
Что невдомек, то очень плохо.
По улицам тут ходит слон,
И славит люд царя Гороха.
Не видно, впрочем, ни царя,
Ни сколько внятного правленья –
Но не болтай об этом зря:
Тут не слабеют с солнцем тени.
Тут лучше не любить того,
Чего никто не понимает,
Тут лучше не любить того,
Кто всем тебя напоминает.
Удобно поспешать во тьму
Со всеми сообща и в ногу,
Угодно ставить здесь тому,
Кто всех убил, свечу, как богу.
Когда-то думал я: сам мрак
Облюбовал себе столицей
Страну, где я живу, дурак,
С надеждой: вдруг все прояснится.
Не прояснится. Но найти
Здесь повелителя кошмара –
Пустое дело, хоть верти
Всю жизнь свою гадальный шарик.
Где он? Где дьявол? Покажись!
Тут только толпы месят глину.
И лучше не спускаться вниз –
Обратных нет греху тропинок.
Как и новинок, как и роз,
Не унесенных от могилы,
Не перепроданных за грош
Влюбленным – глупеньким, но милым.
Тут лучше не прощать врагов,
И долго жить, и много помнить,
И втайне чтить своих богов,
И брезговать всем безосновным.
А может быть, уйти навек,
Найти себе страну подальше,
Где жив иначе человек:
Вчера – старик, а завтра – мальчик.
Легенда
Мне жалко Пушкина. Ты видишь,
Как он идет в свою пустыню,
И ни следа нет серафима –
Все сплошь скотина на скотине.
Молчанье мертвых переплетов
И маятник, что бьет все мерней…
А ведь он знал про Аполлона –
Единственный из нашей черни!
Но все – тоска, и нет надежды,
Которая б сбылась как надо.
Кровит патриотизм невежды,
И от оскомин до услады
Не совершится путь обратный,
И колесо нейдет на площадь,
И главный бес – ямщик брадатый,
Впрягает бледную повозку
В полуживых коней кошмара:
Глаза навыкате, как пули,
И все не так, и все непарно,
Как будто тяжко все уснули,
Как будто полмира украли –
Но незаметно, непонятно,
Как будто белую задрали
Рубашку над раненьем ратным.
Наполеон идет – не лекарь!
Он отомстит, кровавый призрак,
За жалость продолженья века,
За недопониманье сдвига.
Ведь многие над ним смеялись
И тешились своею ложью.
Иных уж нет. А те – те пали,
И русский бог давно низложен.
Последним – старец, повторивший
Все, что придумали поэты:
Однажды тихо с дому вышел –
И умер далеко и в бреде.
Как ни кидались к вере, к мере,
К иконе, к самодержца шпаге –
Разили благовесты серой,
Причастья – порохом и брагой.
А Крит, а Эльба, а Елена –
Одно в веках. И бык грозящий
Вперил рога, как очи, в стену
В плену своем ненастоящем.
Война проиграна. Отдайте
Ему, как Миносу, вселучших –
И парус черный подымайте
На мачту-столп державной стужи.
Все бесконечно повторилось,
И наказание жестоко:
Не понимать, что нет здесь силы
Превыше древней воли рока.
За нами ненависть катилась
Волной, сметающей бесстрастье,
И может, в крике «победили»
Таилось главное несчастье…
Не видно, ничего не видно.
Пуст и безвиден мир российский.
Дворцы несут кариатиды
На похороны. Путь неблизкий,
Но неизбежный. Духи ночи
Кружат и вьются роем бледным.
Гони же, братец, что есть мочи!
Но братец демоном последним
Открылся. Жалобно кричали –
Что не услышана загадка.
Спеши, Эдип. Твой сфинкс в печали.
Спеши, герой. Остатки сладки.
Посвящение Гумилеву
Мой друг Гумилев,
Пожми мою руку.
Я не убивал,
Конечно, послов –
Но слово твое
Я чтил, как науку,
И ночи встречал,
Заострив стило.
Крови же меня
Причастием смелых,
Перчаткой для псов
На руку надень!
Кругом ты был прав
Среди мягкотелых,
И хмарь диких сов
Ты выбелил в день.
Я вечно чужой
И неподходящий –
Не знаю, зачем
Тропинки сошлись.
Но это как вой
В ночи настоящей,
Где нету огней,
Где кончилась жизнь.
Я – брат в тишине,
В углу строгих комнат.
Мой смех или плач –
Как сад за окном.
Никто обо мне
Не думает много,
Пуская удач
Своих метроном.
Ирония в том,
Что тенью с тобою
Я всюду прошел –
И не был открыт.
Мы были вдвоем –
Но это не стоит
Совсем ничего,
Когда ты убит.
Кому я кричал
Во сне: не стреляйте!
Не тайна ли тот,
Кто дышит взахлеб,
И рвется из нас
При полном параде,
И портит расчет,
И что там еще?
Он нежный нахал,
Он вечный подросток,
Упругая стать
И марта флакон.
В пылающий зал
От темных подмостков
Он шел наказать
Нам новый закон.
Но где-то беда:
Пустые усилья
Несчастных овец
В осаде волков…
Не смейся, когда
Выламывать крылья
Придет молодец
Заплечных полков.
Какая тоска,
Наверно, открылась
В последний тот миг –
В серпцах косарей,
И в грязных руках,
И в тощих кобылах –
Что рвешь ты язык
Себе поскорей!
Их славить нельзя
(Жалеть-то опасно),
А думать о них –
Бессмысленный труд.
Кто в хлеба князья,
Кто в ангелов красных
Крестился под дых –
И стал рожий суд.
Мой друг, старый друг,
Прочти мою оду,
Пока еще есть
Вселенной скрижаль.
Ты мне ко двору
В любую погоду –
Пока, как ересь,
От слов веет даль.
За то, что во мне –
Застывшее пламя,
И узкий клинок,
И яркая брошь
В моем тайнике
Под всеми полами –
Пожалуйста, бог,
Ты будь ко мне вхож.
И трепет от встреч
Пусть будет как в детстве:
Идет мамин друг,
Идет сестрин свет!
И мяч по траве
Покатится резво,
И в нашу игру
Вернется поэт.
Храм Аполлона в Дельфах
«Я знаю!» – душа прокричала.
«Не знаешь» – ответила дверь
Спокойно и холодно. Зала
Пустая скрывалась за ней:
Квадраты сплошных геометрий,
Колонны, и сумрак; и ков
Змеею по полу к бессмертью
Влачится и держит его.
Подносит мне ковш Мнемозина,
А в нем – черной Леты глоток;
С обедом пастушьим корзина –
На мраморный детский роток.
Я пленник, всеведущий демон,
Рекущий обратную речь,
К царям за их гордые стены
Легко проникающий меч.
Что знала, душа, ты? Увидишь,
Свой мир я тебе покажу –
А там не гостил мастер Фидий,
Облечь не успел в красоту.
Там только осколки нетвердых
Иных разумений земных,
Столкнувшихся с черным утесом
Пророчеств ужасных моих,
Там только руины планеты,
Уже не кружащей нигде –
С пронзительным воем кометы
Сгоревшей на яркой звезде.
Апостолы
Вы – мое племя, сказал он,
Всюду я ныне один:
Крылья не плещут, и сонм
Духов не слышен, не зрим.
Все изменилось; отныне
Вы – мое войско, мой блеск,
Вы – мое слово стремнине,
Вы – откровенье небес.
Вы – не видны, не открыты,
Вы – на иконах вас нет,
Вы – необуто, несыто,
Горько глядящие вслед.
Вы – ни казны, ни нагайки,
Вы – ни мошны, ни меча,
Ни перекура, ни пайки;
Солнце на ваших плечах,
Скулы, избитые ветром,
Руки, уставшие красть…
Будьте как дети, как дети,
Будьте последняя власть.
К вам я ушел, и оставил
Весь легион бытия;
Имя мое угадали
Вы, и открылся вам я.
Только и сам я не знаю,
Кто я, зачем и куда.
Боги всегда предлагают,
Люди – решают всегда.
Постановляйте, святые;
Ваш я, и вы все – мои:
Только сосуды пустые
Гнева миров судии.
Подглядывающий
Сердце огромно в маленьком теле,
Сердце стучится, бьется.
Взрослое тело лежит на постели
И любви отдается.
О, любовь! Наблюдает дитятко
Все, что к нему приводит,
Из-за двери, привстав на цыпочках –
И невдомек, что входит
В этот момент в теснину плоти,
Чтобы цвести там розой…
А на листах бело-красных – вздохи
Нечитаемой прозой.
А на полу – второпях, с полдороги
Купленные мимозы.
Дитятко глаз не сводит строгих.
В пальчиках – сплошь занозы.
Сердце огромно, все заполняет
Оторопелым гневом:
Что вы там делаете? Пылает
Где-то от центра слева.
Черные, черные розы желанья!
Красные, красные руки!
Белое, белое всеотрицанье!
И напряженье внизу. Хи!
Хо! Ха-ха-ха! И низринутый демон
Глупую желтость мимозы
Топчет в расстройстве, и льет свое семя,
Мучаясь злобным вопросом.
Кто умер?
Сам бог хранит души твоей глубины
От тех, кто в них не верит, как в него,
Без стука он приходит на смотрины
Твоих гостей – и в очереди строк
Их собирает и ведет вратами
Слоновой кости в меркнущую даль,
И над водой ложится им мостами –
Над гладью тихой, черной, как печаль
О том, кого здесь точно не припомнят,
О том, кого не хватятся, когда
Настанет время всех составить в томы,
Как матерьял для Страшного Суда.
Сам бог хранит – тебя? меня? – и с нами
Уходит в неоткрытую страну,
Уходит неодетый, словно пламя,
И руку нам дает свою одну,
Чтоб мы держались крепче друг за друга,
Чтоб мы шагали вместе в добрый путь –
Чтоб нас не закрутила эта вьюга
И глаз не залепила эта муть,
Чтоб черным небом по снегам писали
Мы правду, неизвестную нигде,
И вечность на пути своем листали,
И верили одной его звезде,
Которая – как факела навершье,
Воздетого другой его рукой
Над белизной полей смертельно-снежной,
Над дикою, кромешною тоской.
Кто умер? Что нам кажет список павших?
Привычная, приличная печаль.
И строки шаткой армией отставшей
Текут в неозаряемую даль
И сбрасывают сталь по ходу дела…
Просрочено спасенье, видит бог –
Но он хранит отряд последний смелый
От злобы настигающих врагов.
Он выведет его на светлый полдень
Из диких стран полночной немоты –
И будет праздник всем, кто свет свой отдал
Во имя той единственной звезды.
Глупая девочка Наденька
Все мы пьем чашу горечи,
Но никому не молимся,
Всем нам ржавые гвоздики
На десерт от вождей.
Все мы кем-то обижены,
Напрочь кем-то задвинуты,
Всем выпиливать лобзиком
От снегов до дождей.
Всем – намыливать стеночку,
Всем – подмазывать склочника,
Всем – бездарные прописи,
Трижды битый расклад.
Все мы пьем чашу горечи,
Все в аду хоть ресничкою,
Все в открытое ломимся,
Перекорежив лад.
Все – Ромео под окнами,
Иноком обесславлены,
В беге быстром осалены
Тем, кто ушел вперед
И пускает послания
По трубе вдохновения,
Как в ночное псолаянье,
В иконопись сирот.
Вон он мчит, как ошпаренный,
Адовым кругом совести.
Ночь иглой расцарапана,
Заедает, хрипит.
Демон бездн непророченных
Трет родную отметину.
То ли новым покрапало,
То ли старым дождит.
Купина вся в подпалинах
От небесного пламени
Сбитых авиалайнеров.
Высечена скрижаль
Лжи на полное некуда,
Черной молью намолена.
Павлов шарф по наследству нам
И цыганская шаль.
Всем на лето – отчаянье,
Всем под осень – прощание
С глупой девочкой Наденькой
(Верку, Любку – туда ж).
Все мы – борзые хроники,
Шишиги, навь, придонники,
Орды гештальт-блокадников
И ветераны лаж.
Кто по убесовлению?
Справочку дай мне слевочка,
Чтобы я глупой девочке
Все объяснил как есть.
Всем бесколечно преданным
Дай ветерка от веерка
И номерок примерочной,
Где расхрабрилась лесть.
Это колодец порченый,
Это любовь без просыху;
Марсовой соли мщения
Земли мои полны.
Я – лицедей бракованный,
Я – соловей обугленный,
Лебедизна каления,
Волчьи дурные сны.
Выдранным подлокотникам
В залах, бемолью траченных,
Я посвятил адажио
Лагерных галерей.
Широты заболоченной
Я воспеватель бешеный –
Верю, верю до блажи я,
Сею до декабрей.
Господи, неотбитыми
Пальцами да по клавишам –
Чтобы мальцы не видели,
Как напряглась струна
В ящике громыхающем
С нотами, разодетыми
В искус последней гибели,
В гомон на вече сна.
Всем безоттечно резаным,
Всем неотбожно проклятым
Я обещаю странное
Будто бы как всегда.
Се мы – и чашу горестей
Пьем, и в великой мерзости,
Блудные, неприбранные,
Голос голим до льда.
Что же, куда мы денемся,
Если ударит молния,
Если беспутным Сирином
Рай пропоет нам вновь?
Где твоя, друг, ирония,
Наша с тобой Ниневия,
В лязге мечей Ассирии,
В яме, где плещет кровь?
Иеровоам немощный,
Я ненавижу глупости.
Помню, пускал ты змеев нам
С диких ночных седин.
Разве играют демоны
Нами, когда мы молимся
Нашим богам, осмеянным
Осенью палестин?
Неодолимо бравурна
Даже и скорби музыка –
Белых полей гармония
С чернью грачиной нот.
Я ухожу от зоркости
Ваших биноклей сумрачных.
Все мы – на подоконнике.
Всем разрешен полет.
Предчувствие зимы
Поцелуй меня во сне –
Перед тем, как чисел снег
Выпадет от Бога весь,
И уже ни встать, ни сесть,
И не видно ни лица
С заметенного крыльца,
И не слышно ни души
В мраком веющей глуши.
Поцелуй меня во сне –
И скажи себе, как мне,
Почему мы здесь одни,
Если все короче дни,
Если все чернее лес
И все ярче ледный блеск…
Звездный гул в ночи пустой.
Все условней голос твой,
Все прозрачнее глаза,
И отважена слеза
От ворот твоей души
В хладом крепнущей глуши.
Боже мой – не боже твой,
Но один мы слышим вой,
И не радость в гости к нам,
А анафема мирам.
Колыбельная земли
Между нами – меч.
Между нами – ров.
Между нами – речь
Из отнятых слов.
Между нами – смерть.
Между нами – страх.
Между нами – клеть
О пустых углах.
Между нами – мир,
Превращенный в ад.
Если хочешь в тир –
Знай, что там палят.
Кто ты? Я – мишень.
Ну а ты – стрелок.
Между нами – тень,
Что отбросил бог.
Я тебе не враг –
Только ты молчишь.
Сколько было драк,
А теперь вот – тишь.
Между нами – то,
Что сильнее тьмы.
В этом шапито
Отстрелялись мы.
Кажется ли мне,
Или наяву –
Много дыр в стене,
Нет воды во рву,
Светит ясный день
Над страной огня…
Встать проверить – лень,
Раз тепла земля,
И в блаженном сне
Мы нашли приют.
Никакой войне
Не достать нас тут,
И один язык
В нас во всех звучит,
И ничто в груди
Больше не стучит.
Брат, покойся здесь,
Где убил меня.
Всех настигла месть –
Но страны огня
Больше нет для нас:
Есть один покой,
Долгий тихий час,
Молоко, отбой.
Склоните знамена, ангелы
Склоните знамена, ангелы.
Несут человека к вам.
Он многое видел, ангелы,
И жив он теперь едва.
Склоните знамена, грозные,
И в ножны земли – мечи.
Несут его, как положено
Смертного – к вам – нести.
Он жил не в полсилы, ангелы,
Он смерти смотрел в глаза –
И эти глаза, о ангелы,
Алмазом секла слеза
До сукровицы подтаявшей
На склоне всех наших зим;
Собакой, всю ночь пролаявшей,
Смерть каялась перед ним.
Склоните знамена, ангелы.
Быть может, он был ваш брат:
Ведь он никогда, о ангелы,
Не претендовал, что свят,
Что избран на посрамление
Небесному человек…
И странное в нем смирение
Минут тормозило бег.
И если сам бог безжалостный
Почтил тишиной его –
Склоните знамена, ангелы,
Примите последний вздох.
Вот вносят его, как Гамлета,
И сорван вчерашний стяг,
И держит его, как паузу,
Пред гробом вчерашний враг,
И выстроились вы, ангелы,
В незримый вдоль стен дозор…
В каком же покойный ранге был,
Что вечный ему простор
Сегодня вы открываете
Ключами от тех дверей,
Которых и вы не знаете,
Как млека от матерей?
Склоните знамена, ангелы.
Я вижу скрещенных рук
Последнюю жалость, ангелы,
И все понимаю вдруг,
И в бледном лице прочитываю
Блеск лучевой звезды,
Светившей ему, как сыну,
С неведомой высоты.
Бесконечность
Ты удерживай меня, удержи
От бессмысленности глупой, от лжи,
Ты хватай меня, когда я – за край,
Ты люби меня, пока месяц – май,
Потому что следом – темные дни,
Потому что вслед за нами – они,
Потому что я теряю наш смех,
Потому что распинают не всех,
Или всех – но не хочу воскресать
Я один, или тебя мертвым ждать,
Если ты воскреснешь вдруг… Ты приди,
Ты, пожалуйста, меня тут найди,
Ты, пожалуйста, меня не бросай,
Ты хватай меня за шкирку – и в рай,
Ну а если не любовь – к черту в ад,
Чтоб отрыли нас однажды, как клад,
Археологи грядущей земли,
И в углях, что нас когда-то сожгли,
Угасили злой огонь навсегда,
И тогда… Но что тогда, что тогда?
Я не знаю. Бесконечность страшит,
Но и тянет вдруг к себе, как магнит,
И душой на невозможных путях
Приглашает все открыть, все объять,
И тогда – уже не страшен ни мир,
Ни еще какой облезлый кумир…
Ты зови, о бесконечность, зови!
И пульсируй в человечьей крови.
Старорежимная баллада
Стихов не пишут от хорошей жизни.
И от плохой. На все – raison d’etre.
Я посвящаю сладостной отчизне
Прыжок finale вот в это la fenetre.
Стою в уме и множу восемь на семь
У грани сна холодных кирпичей.
Меня не провожали до вокзала,
Осанновоя, толпы москвичей,
Но все ж я прибыл в чертову столицу
Послом от сорока сорок и строк,
Где запрягал мне суку-кобылицу
В тачанку-гроб ямщик без рук, без ног.
Народиха толклась там на базарах
И голосила дурно по церквам,
И маковки скучали по татарам,
И шел Господь во львах по головам…
Но вот я в Петербурге. И окошко
Вовсю мне машет форточкой: заходь!
Тут все свои; и если ты немножко
Того – к тому же девок приохоть.
И я зашел. Наверное, ошибка.
Не знаю, как, но выбился я в людь –
Блевотой горло ободрав до липки
И не жалея прошлого ничуть.
Тут время помянуть mon cher Андрея,
Погибшего зачем-то под Москвой;
Меня же, проходимца и еврея,
Минуло на семь сорок по кривой,
И в лыко року все мои невстречи,
И ямб хромает, поспешая вслед…
Не ты ль, ямщик, вез Пушкина до речки?
Но сам в гробу я виден, как ответ.
Стихи зовут. Все разом изменилось.
На этой guerre, друзья, не как на mer.
Ну здравствуй, племя. Зря ты народилось.
Смотри – тяну я гордо револьвер
Из мятых брюк бесценным дубликатом…
Зачем я здесь? Наверное, просчет.
Найти б, кто оплошал, и силикатным –
По темечку. Но их ведь не берет.
Мурой не брызжут от хорошей жизни,
И на хорошей смерти – нет креста.
Au revoir, друзья. Я был унижен
Все время здесь. Но помнит высота,
Как я летал поверх сожженных шпилей,
И гнал по снам стада своих овец,
Считая сутки в океанских милях
И пряча все, что не скрывал отец.
Секундочка
Секундочка, дочь секунд,
Люблю тебя, милая.
«Секундочку», говорю –
То есть, тебя прошу.
Ты мне нужна, как руд
Мрачных глубин светильник,
Где о глотке молю
Свободы, и им дышу.
Падаешь ты ко мне
С зимних небес звездою
В вечную мерзлоту
В вихре иных секунд –
Только не надо мне
Тех, кто пришел с тобою:
Надо тебя одну,
Чтобы прозреть, вдохнуть.
Секундочку дайте мне,
Чтоб мысль привести в порядок!
Секундочку дайте мне,
Чтоб снова себя схватить –
И не расставаться, нет,
Но быть неотлучно рядом,
И больше уж не забыть:
Секундочка – я и есть.
Нищий
Сегодня в небе облака –
Но высь еще видна,
И я хватаюсь кошелька
Фантазии и сна,
Чтоб выменять бренчанье слов
На синь и белизну –
Но срезал мне поутру вор
Его, украв казну.
Что делать мне? Я пуст, я гол –
А ночью был богач:
Накрыл мне сон роскошный стол,
И слов я был силач,
И образы мне душу жгли,
И леденили кровь…
Но нищ я на пиру земли,
Как только солнце вновь
Восходит над страной людей,
И есть она одна –
Как будто из его лучей
Она и создана,
Как будто им привнесена
Она в ночной простор,
И вдвинута, утверждена,
Как возраженье – в спор.
Я знаю, у меня крадут
Все миллиардов семь
Мои сокровища; но тут
Бессилен я и нем.
Используют они язык
Весь день – чтоб ночью спать,
И как одежду, снять, сложить,
А утром – взять опять.
Вот тут я и беру его
У них назад – и ночь
Со всем, что накопилось в нем
За день, спешит помочь:
Увлажить, выжать, отстирать.
И грязная вода
Стекает в стих мне до утра –
Отчаянья, стыда,
Тоски мерзотина земной.
Сокровища мои!
Как только блеск их золотой
Из грязи воскресит
Мой дикий, сатанинский труд –
Как яркая заря
Взойдет; из рук моих уйдут
Они опять, горя,
Всем тем, кто их не заслужил,
Кто их смешает вновь
С дерьмом, в котором утопил
Он мир – а я готовь
Опять кошмарный инструмент
Моих ночных безумств,
И получай опять патент
На чернокнижье чувств…
Но есть недолгий миг, когда
Со словом мы в раю,
Еще не изгнаны – когда
Мы празднуем свою
Святую жизнь в тени дерев
Не зла и не добра,
И тихо смотрим, замерев,
Как наша детвора
В кругу зверей все без имен
Кружится и поет,
И в вечный на заре времен
Вступает хоровод…
Но вспыхнет солнца страшный меч,
И слово уползет
Из рая змеем в грязь и речь,
И дети – в свой черед.
Вернем ли рай хотя б на миг?
Тружусь я, как Сизиф,
Но за века поэт постиг
Лишь то, что нечестив,
Лишь то, что с словом согрешил,
И путь обоим – в ад.
И ангел блеска, ангел сил
Не даст пути назад.
Не так
Снова стало темно,
Но светилась гроза,
И взрывался цветением воздух,
И сгустившийся зной,
Как побор с южных стран,
Я взимал обреченно и гордо.
Я садов полотно
Обрамил, золотя
Свои окна закатною охрой –
Но по ним грянул гром,
Разметав не шутя,
И скустились сады, и оглохли.
Я лепил на глазах,
Что ослепли в слезах,
Красоту – а снаружи горело,
И я понял, что прах,
И готовил свой крах,
Точно жизни важнейшее дело.
Мое лето вошло
В обетоненный рай,
Утопив стража-ангела в ливнях.
Ах, как ветер его
Раскачал на мостах!
А оно все смеялось и длилось.
Но сегодня – ушло,
Обесточив свои
Небывалые аттракционы.
Я смеюсь всем назло,
Но рыдаю над ним,
Над мишурною желтой короной.
Что же осень мне даст
И в кого превратит
Персонаж мой, невнятный и странный?
О прохладный гимнаст,
Ты кружись, ты вертись
В небесах голубых и пространных!
Я сегодня был добр,
И немало ходил,
Вспоминая все сущее снова –
Но устал черный гроб
Волочить, и уплыл.
Пусть у берега ждет он другого.
Я на острове дней;
Это дом моих снов,
Это вечность с отложенной пулей –
Но трещит все сильней
В отверденье основ,
И грохочет все явственней с улиц.
Пусть ворвется ко мне
Освежающий вихрь,
Пусть мне станет легко и печально –
Оттого, что не здесь
Будет рай для двоих,
И не здесь им устроится спальня.
Я хочу этот день
Пить до самого дна,
Провожать до последней границы –
Оттого, что не здесь,
И конечно, не так
Все свершается, и завершится.
Снова стало темно,
И усталым глазам
Я дарю их заслуженный отдых.
Как садов полотно,
По музеям всех стран
Провезенное, в окнах – свобода.
Отверженный
Я все время забываю,
Что ты есть,
Обожаньем угнетаю…
Знаю, лесть
Не к лицу тебе – а льщу все.
Вот и месть:
Я добьюсь того, что скроешься
Ты весь.
Я не знаю, хочешь видеть
Ты меня;
Я боюсь тебя обидеть,
Не поняв.
Я хочу быть только нужен –
Но зачем?
Если ты бежишь по лужам –
Брызнет всем.
Это вечная ошибка;
И ответ
Веет, словно веер гибкий
Жарких лет.
Я хочу с тобой обняться,
Как пробьет
Полночь, и в тиши раздастся
Бал щедрот.
Руки, платья, песнопенья,
Огоньки,
Смех и холод, блеск и тени
У реки.
Я уйду, уйду отсюда…
Мы – уйдем…
Ты – уйдешь. Я – следом буду,
Чтоб вдвоем,
Чтоб все поняли: мы люди
Всякий раз,
Как мы ищем бога всуе,
А он – нас.
Второе посвящение Гумилеву
Тихо дремлет залив.
Ты по-прежнему бог.
Но расстроен халиф,
И негус одинок –
Не задержишься долго
Ты в их стороне.
И корабль у кромки
Дрожит на волне.
Тихо плачет никто,
Понимая тебя.
В мире диких дорог
Заплутала стезя.
Ворох диких цветов
На могиле твоей.
Ах, зачем ты высок
И всех в мире сильней!
Полагается тем,
Кто утратил твой свет,
Черный ужас ночей,
Горечь глупых побед.
Но, прямой как свеча,
Ты зажжен от свечи,
Что сгорела, уча
Нас сплотиться в ночи.
Пусть корабль у кромки
Тебя не дождется –
И нищий, котомку
Бросив, смеется
Последней свободе.
Когда же ты бог?
Когда ты народам
Подводишь итог?
При родах в пустыне
Присутствовал ты;
В Иерусалиме
Бросали цветы
Под ноги тебе –
Но из всех диких роз
Одну ты себе
Отличил – и унес.
О, нигде ты не мог
Задержаться, бродя!
И хотя ты был бог,
И указ всем вождям,
Понимала твой путь
Только роза твоя –
И пронзенную грудь
Оплетала любя.
И поэтому вместе
Вы погребены,
И цветут ваши дети
В полях той страны,
Что видала паденье
Великих камней,
И в святое моленье
Ты принят был к ней.
Ты свечой из рук в руки
Плыл в море слез,
С тобою в разлуке,
Горевал черный дрозд,
И искали тебя
В сотнях комнат и гнезд,
И любили тебя
В вихре демонских звезд!
Но расстроен халиф,
И печален негус.
Не вернешься ты к ним.
И далекая грусть
Будет биться волной,
До тебя не дойдя:
Ах, зачем ты чужой!
И рыдать, не найдя.
Безжалостен будь
Иногда это скучно – поэзия
(Даже самая что ни на есть):
То ли лошади дрянь, то ль наездники –
Мы по-прежнему все еще здесь,
Мы по-прежнему знаем, что знаем,
Что обходится и без стиха…
Я хотел бы темнее рыданий,
Я хотел бы безумней греха.
Но и грех этот – скучное дело;
Все не так, и не там, и не то.
Что манило сюда нас, что пело
Нам гуденьем протяжным портов?
Все иное, нездешнее, странное –
Может, утро, а может, закат…
Превращается позднее – в раннее,
И шатанье – наитьем – в обряд.
Мы пожертвуем след наш прибою,
Поцелуй – этой желтой заре,
Потому что не скучно с тобою –
Не скучнее, чем жить на земле.
Потому что биеньем разбужен
Я того из древнейших сердец,
Что нарушило все, что нарушить
Притязают бунтарь и гордец –
Но оно только следует бездне,
В нем открывшейся раной стрелы;
Так взнуздал нас тот вечный наездник,
Для кого все лошадки равны.
Что же, буду сегодня я в пене,
Разорвется усталая грудь…
Ты не слушай меня – ты диктуй мне.
И навеки безжалостен будь.
Прошедшему все испытания
Ты верен был – всегда,
Не отступил – ни разу.
Кто обращал в скандал
Невинные рассказы,
Бежал, как от огня,
Едва тебя завидев,
И за тебя – меня
Сильнее ненавидел.
Я тоже все стерпел,
Хоть и дрожал душою –
Но мне пример твой пел
Серебряной трубою,
А сила рук твоих
Одна была поддержка,
Когда бросал нам мир
Холодную насмешку
Перчаткою в лицо,
Горящее любовью,
И скорбных мертвецов
Стращал пролитой кровью.
Мы выжили с тобой –
А многие сломались,
Мы спорили с судьбой –
А многие склонялись.
Но вот, все позади,
И мы вратами рая
Войдем, куда и шли,
Не зная то, что знаем,
Не веря, что теперь
Ответ вручен и ясен,
И другом стала смерть,
А бог и впрямь прекрасен.
Империя
Ложный бог заповедан вечностью –
Темный, кровавый жнец,
И не будет в моем отечестве
Снова славен цветов отец.
Голос сорван, и плод – оборван:
Словом – один, рукой –
Другой. Что с жаром ворованным
Чужой заклинать покой?
Мирно – дурно – душе противно…
Но о войне – не смей!
Довольно оборванной лиры нам,
Чугунных тех звонарей.
Вот опять, своевольем проклята,
Думаешь ты: мое!
Отступись. А иначе – погнуто,
Скрючено будет все,
Гордишься ты чем да хвалишься –
Черная, злая масть.
Любишь рассказывать, какая
Милая ты – хоть упасть!
Не от той в тебе искры – искренность,
И бунт предавших тебя –
Собственных восстаний гибельных
Вернувшийся горлом яд.
Судьба
Кому бог нужен, тот в него не верит,
И к небу обагренные постели
Вопиют, что убили в них не ждавших
Удара – безмятежно, крепко спавших
И видевших, наверно, лучезарный
Последний сон… Но трус неблагодарный
Убийцам загодя открыл все двери.
Кто богу нужен – тот уже потерян.
Охотники на оленей
Мертвые люди на свадьбе бросают зерном
С серых полей в жениха и невесту, и с нами смеются,
Празднуют вместе… А ночью столпятся под брачным окном,
Смотрят, как ниточки будущей жизни совьются.
Мы же пойдем, запинаясь признаньем в любви,
Косноязычные черти, до первых холодных предгорий.
Ждут нас олени – погоня, погоня в горячей крови,
Тьма неизбежности. А за горами – последнее серое море.
Фрак твой что полночь за теплыми окнами, друг;
Ты элегантен, как будто не с нами ты и не отсюда…
Песня подскажет, какие слова. На кровавый наш луг
Валят толпой мертвецы и под ветром ведут пересуды.
Друг мой, налью я тебе – с мертвецом ты не пей.
Что им и нам? Но никто никогда никуда не уходит.
Будем и мы собирать то зерно – дымку с серых полей,
Жемчуга на подарки, мой друг. Кто осален, тот следующий водит.
Земля, моря
Земля, моря – все сдвинулось, все в плаванье;
Весь мир – в открытом доступе отчаянья.
Кого, вернувшись с тысяч лун, застану я
На тысяче планет, крича по-чаячьи?
Кого введу я плачем в заблуждение,
Когда все знают: грянусь оземь с грохотом –
И тут же обернусь ужасным демоном
В доспехе, метеорами исколотом?
Кого поймаю я на кухне с плошкою,
Ворвавшись в дом, когда-то бывший радугой?
По-заячьи сигают мелкой сошкою
В окно, и не догнать их. Да и надо ли?
Оставлю я любовниц и любовников
Подглядывать из трав, из нор за поступью
Моей, утяжеленной списком кровников,
Кольчугою со звезд блестящей россыпью.
Иду по следу пены Афродитиной
Туда, где машет лавр Аполлонов мне.
Я не горжусь знакомством близким с истиной,
Когда мне с жизнью предстоит свидание.
Но все спешит опять куда-то ринуться,
И зыбь морей кишит иными гадами…
Я был бы рад вслед за тобою кинуться –
Но я хочу, чтоб вместе были рады мы.
А так – все ускользает сном, изогнутым
По контурам заумья лабиринтного.
Что делать мне? Спросить дорогу к проклятым
Здесь не у кого – все блаженны, Августин.
Но звук певучей лиры, Феб, по-прежнему
Доносится – как чувств иных предание –
И рвет лучами занавеси снежные
В бессчетных окнах ледяного здания.
Разговор
Отчего хочешь быть – великим?
Отчего – никогда – не средним?
Отчего или в ад, или в рай идти,
А не по миру – глупым, бедным?
Отчего обольщаться принято
Тем, что в черных гудит собраниях?
Отчего мое сердце вынуто
Без ножа – из груди – заранее?
Эта ночь будет наша первая –
Отчего ж мы идем, беседуя,
Будто срезали, друг, все нервы нам
И оставили души бледные?
Я хочу быть как первый встречный,
Проводивший тебя до дома.
Не стыдись, если, страхом меченый,
Отвернется от нас знакомый.
Отчего хочешь быть – безумным?
Отчего не спокойно-стройным?
– Оттого, что с тобой – так лунно.
А мне хочется – ярко, больно.
Памяти Н. М.
Старость – это внезапность смерти,
Бог, стерегущий урну,
Старость – это спокойный демон,
Крадущий победу бурных.
Старость – это когда бормочешь
Все, что на ум ни взбродит,
Это когда в наследники прочишь
Всех, кто далеко ходит.
Старость – это понятность страсти,
Это прозрачность веры,
Старость – это октябрь у власти,
Это забвенья мера.
Это печать на бланке, заранее
Проставленная без плача.
Вот и последняя стоплена баня,
Убрана на зиму дача.
Это как желтое в белом и сером,
Выцветших букв анфилады,
Вдаль уводящие, в новую эру
Богом положенным «надо».
Метаморфозы
Только дурак ходит прямо от точки до точки,
Только святой молит бога о зле и страданье,
Только ребенок играет с тобой не нарочно,
Только поэт дарит звезды на первом свиданье.
Что же со мной? Я играю травой и ручьями,
Я намечаю маршрут, всем святыням окольный,
Бога молю, чтобы лира его все звучала,
И со свиданий иду, как пришел на них – вольный.
Весь я – тревогой объятая область молчанья
Там, где угодники в кожанках ангела топят:
Никнущий, мокрыми крыльями благословляет
Он их жестокие руки и грязные ногти.
Ангел! Ты станешь русалкой. Изгнанники все мы –
Мыкаемся по стихиям, местам, воплощеньям…
Только в конце выпадает нам джокером демон,
И навсегда мы уходим в огонь и движенье.
День гнева
Античные мифы грустны и жестоки,
И Тартара бездна нас всех ожидает,
И тем нас накажут, чего мы не просим,
И вырвут из рук наших край одеянья.
Зачем ты цеплялась, жена? Скоро будет
Нам вера иная – ответ всем страданьям.
Но слишком жесток он, и гонит, и судит –
Старинного храма тот новый хозяин.
Куда нам податься? Жалка наша доля,
И смена ярма – вот вся наша свобода.
Мы люди простые. Какая тут воля?
Всегда будет небо тиранить народы.
Живем мы от смерти до смерти, немые,
И видно, собою миры оскорбляем
Настолько, что вовсе не сходят нарывы,
И язв ни одно зелье не заживляет.
Ничтожны мы – прокляты каждым божочком,
Жрецом да поэтом. Но страшная месть им
Грядет. Отдавай же, маманя, сыночка!
Разучит он с нами жестокие песни.
Рукой недрожащей потянется к богу
И вырвет из мраморной плоти ком сердца…
Осталось – недолго. Их будет – немного.
А нас – тьмы и тьмы. Не щади и младенца!
Мы верим в один только мрак неминучий,
И бог наш – всевластье, всесилье, всесмертье.
Пощады вам нет – упасет только случай
От нас. Да и он – ненадолго, поверьте.
Визит дамы
Пришла ко мне дама Драма.
Сказала: ты мне перечишь!
Закон я мирам издавна,
А ты – только человечек!
Пардон, королева хлама,
Ответствовал я степенно;
Закончим мы все бесславно,
Чтоб ты пребыла нетленной –
Но может быть, все неплохо,
Пока я вбиваю вешки,
И нет на меня ни рока,
Ни тлеющей головешки,
Ни пятерни татарской,
Ни табунов монгольских…
Ну что ты еще мне с барских
Пожалуешь плеч сегодня?
А дом мой стоит высоко,
А путь мой в ночи железен,
И я не беру оброка,
Который мне бесполезен,
И я не прощаю ярость,
Которая – не со мною,
И мне не нужны и даром
Дома, что крушу волною,
И милых немного в мире
Моим помраченным взглядам,
И даже к священной лире
Иду я не небом – адом.
Глушите меня баграми!
Тащите меня на берег!
Сожгите меня кострами!
Раздайте всем вместо денег!
Присядь же со мною рядом –
Не ты, а иной, нездешний,
Кого мне для жизни надо
Сильней, чем потопов вешних!
Сюжет для тебя, старушка:
Был – демон, а стал – ребенок.
Полна подаяний кружка,
Пусты вороха пеленок.
Орленок взмывает к небу,
Напоенный Ганимедом –
И гневно швыряет Геба
Свой кубок, и плачет следом.
Ступай же, о дама Драма!
Ведь ждет у крыльца карета.
Наверное, в дальних странах
С восторгом тебя приветят…
А я, бесконечно страшный,
Пребуду с мечтой о свете,
Выхоженном под градом
Юношей Ганимедом.
Русский дух
Отшатнется от нас
Бог –
Заготовим зерна
Впрок.
Будем зиму с тобой
Бдеть
И раздолью отбой
Петь,
И терять за трубой –
Медь,
И не верить, что мы –
Тьма,
И тащить из воды
Сеть,
Не заботясь ценой
Льда.
Позовет нас на тот
Свет
Звонкий голос – бежим
Врозь.
Я смотрю через дым
Лет –
Вижу пса и его
Кость.
Вижу мертвых, и ты –
Там,
Ты готовишься мне
Петь…
Ну, неплохо в огне –
Нам.
Но куда же детей
Деть?
Отвернулся от нас
Сын,
И отец, и святой
Дух.
Я подправлю на час
Тын –
Но уйдет на другой
Круг
Провожатый из тьмы
В свет:
Знать, возиться со мной –
Швах.
И на днище сумы
Бед
Затеряется мой
Прах.
Благодарность
Спасибо вам всем.
Спасибо, спасибо, спасибо.
Да будет рассвет
Алеть в моих окнах разбитых.
И лезвие дней
К себе обращая, я знаю:
Нет в мире сильней
Того, кто его покидает.
Спасибо, друзья.
От самого сердца спасибо
За то, что не я,
Не вы – только глупая юность навеки погибла.
За то, что в седле
Держались легко и небрежно,
За то, что во зле
Не видели вы ничего, что могло быть полезно.
Навеки в ночи
Сплотились мы – жаркой, бездумной, трепещущей плотью.
Что, ангел, молчишь?
Иль бог не бродил твой по пыльным дорогам в лохмотьях?
Я знаю – бродил;
И медные гроши кидали ему живодеры…
Но он не грустил,
И шел, в небеса озарен возвращением скорым.
Трудно быть богом
Обаяние дикости
И косматых богов…
Я влекусь к невеликости
Твоих тихих шагов.
Открываюсь нажимом я
Негрубых лишь рук,
И не та мне родимая
Даль, где передых – сук
Да петля, небом вставлены
В раму дальних холмов…
Грузно златом оправленных
Византийских томов
Мне читальня – не по сердцу:
Везде – по колу,
Чтоб учился проворнее
Уму неделух…
Там я предан был многажды –
И сам предавал,
Там все глуше в заложниках
Бряцал мой кимвал,
И все глубже, до черного
Я дна забирал…
Обходил прокаженного
Меня стар и мал.
Я оставлен, затравленный,
В пене дней издыхать.
Мне бы пламя нетварное,
Мне б твою благодать!
Мне бы слово нежданное
Услыхать до зари –
От спасенного старого
И от малых земли,
Мне бы плыть в невесомости
Ходом ангельских стоп –
Точно дух, с тихим стоном
Покидающий плоть…
Я ж окован приличьями,
И обличьями лжи
Весь облеплен – а лишнего
Тут не кажи.
Я смирился с обычьями
Этих диких планет…
Но богов – невеличие! –
Некосматых! – мне свет.
Я иду в незаставленный
Безумьем проход.
Ангел новопреставленных
Мне легонько сожмет
Руку, насмерть уставшую
От отравленных шпаг,
Без разбору каравшую
Всех – кто друг и кто враг,
Махом облачно-перистым
Понесет нас к земле
Небывалой, затерянной
От востока во мгле –
Потому что труднее им
Добираться до нас,
Потому что неслышимо
Бьет судьбинный им час,
Потому что косматый – там;
Туда – путь; и меч,
Пусть неправдой запятнанный,
Там найдет свою сечь.
Последний дракон
Я чувствую соль –
На губах, на снегу,
Я чувствую боль,
Я идти не могу.
Но надо идти.
Надо встать. Надо встать.
Хотя бы – ползти.
Но с чего-то – начать.
Пробит этот снег
До земли, до корней,
И холод во мне –
Единение с ней.
Но – чем он пробит?
Что упало с небес?
Каков он на вид,
Тот заоблачный бес,
Что рухнул в снега,
Распластался в лесах,
И дух его – гарь,
И огонь – его прах?
Не видно его…
Только люди – ко мне –
Бегут из лесов,
И швыряют на снег,
И в лицах их – страх,
И читаю «дракон»
У них на губах
Я, стреножен, как слон.
И грузно валюсь
Я на землю, и гром
Гремит, в коем грусть
С размозженным крылом
Влачится, камней
Стронув дремлющий склон…
И с ней в мир теней
Я уйду, сокрушен.
Черти, человек,
Следы на снегу,
Скажи, человек,
Что я – не смогу,
На камне набей,
Что здесь погребен –
С толпою людей –
Последний дракон.
Искушение
Человеческое счастье – простое,
А несчастье все – от ангелов черных:
Им отрада – вихрь крылатого боя,
И не спрятаться от рук их проворных,
Что вылавливают, глаз,
Что высматривают,
От ларцов под дверью: нас
Все задабривают…
Тихо травят они нас –
Громко стравливают,
А потом берут – за час –
И задавливают.
Заберут – на час; воротишься – к старости.
Хорошо еще, признают, поверят
Люди добрые, что был их сын, дочь была…
Но – иначе – сам себя – будешь мерить.
Человеческое счастье – простое:
Это в лес ходить-гулять, рядом – тоже кто…
А как влезешь к ним, где в крыльях – пробоина,
То с ночи к тебе их будет уже за сто.
Так и вывалят они глаза-карбункулы,
Так и выкатят их на тебя – жерлами,
И покажутся все люди – гомункулами,
И покажется все золото – серым.
И захочется тебе в эту стаю –
Сапожки испанские тьфу вам!
Только – запашки там витают:
Порченный, прогорклый фимиам.
Я ходил тогда на речку веселый,
Я ходил тогда на поле счастливый…
Налетели, закружили – и воли
Не видал я больше: так мне тоскливо
На душе вдруг стало, так зло и тяжко,
Будто я один черною полночью
В ад иду. Флажки да фуражки.
А вдали – парады рокочут.
А еще оттуда – речь наплывает:
Что никто, и никогда, и ни разу,
А вот что наоборот – да, бывает,
И чем наша, нет сильнее заразы…
Затоскуешь ты тогда, человек-мил,
Да запросишься обратно на солнышко –
А они тебе: ты с нами – ходил? бил?
Подшивал себе тайком вранье перышко?
Подливал всем вражью злобу в причастие?
Заносился да гордился величием?
Одолели тебя, братец, напасти –
Так на выход сразу? Жалкая личина!
А ведь славно было вместе со всеми
Налетать, крушить, ломать, сеять панику –
А потом на стеке ставить насечки:
Клеветал, чернил, сдавал, выколачивал!
Вот какой ты был красавец, красавица –
А, неважно! Нам в штаны не заглядывать!
Мы пришли сюда со всеми расправиться,
А не ребусы людские разгадывать.
Вот и ангелы тебе, вот и ангелы!
Вот и помыслов замах – на Вселенную!
Эй, кому там бурю чувств? Что ж вы падкие
На паденье все, на сладость – поддельную?
Я найду тебя зимой, подо льдом, дружок –
Будешь биться, бледной ручкой карябать
И кричать: спаси! я жив! жив же, видит Бог!
Но обратное оскал твой покажет.
Песня
Кто плох – тот побоку.
Кто славен – внятен.
К чему нам опытный
В фитах и в ятях?
Кто отжил – в нежити.
Что в лоб, что – по лбу.
На злачных пажитях
Покойся, добрый,
Близнец зареванный,
В век революций
И вер, оторванных
От резолюций.
Я – свет из облака
И яблок искус;
Ты – боль от облика
И балок низкость.
Я – кость тончайшая
Запястий узких;
Ты – величайшее
Из бедствий русских.
Пронзенный ножиком
Царевич Дмитрий,
В пальтишке кожаном
Чекистик хитрый…
Ничто не кончено,
Пока не спето;
И носит ноченька
Моя мне – ветра,
Сынишку вольного
Под лункой сердца.
И там, где больно нам –
Там легче спеться.
Аллегория любви
В твоем теле читаю всю азбуку пахот и войн,
И еще – тот глубоко залегший генетики слой,
Что открыт только хору грядущих блистательных рас,
На сцену желающих выйти в назначенный час.
Учу свою роль – из машины желанья я бог,
Ступаю – слетаю –
Я вестницей – с лестницы –
Светлой – к тебе – на порог.
Приимешь во чреве – прииму и я; кто из нас
Мужчина, кто женщина – разве так важно сейчас?
Эта завеса разодрана ярким мечом,
Это – Эдем приглашает, и все нипочем,
Это – Эдем возвращенный и новый Адам:
Благовест тел, из огня заповеданный нам.
Содом и Гоморра
Не знаю, как женщины – любят.
Кажется, сильно. Кажется, глупо.
Не знаю, чем женщины – губят.
Разве что – груди? Разве что – губы?
Не знаю, как женщины судят –
Если наивны. И если глубоки.
Не знаю, с кем женщины будут,
Если вернемся мы в дом наш высокий.
Я знаю, как мальчика нежат
Матери, сестры, заезжие тетки –
Котенка так за ухом чешут;
Он же катает их, бедный, на лодке.
Смотрят они на тщедушные мускулы,
Пот молодой промокают платками…
В девичьем платьице тискает служку
Старый хозяин с седыми висками…
Он понимает,
Что – недодал; он и сына – не против…
Сын все играет
С девочкой, голову ей заморочив…
Служка на сына
Дышит неровно – промашки, оплошки…
Трет ему спину,
Ниже рукой забирая немножко…
Я знаю, как женщины плачут,
Вдруг осознав, что – не царство, а яма.
Я знаю, как женщины тратят
Последний свой жар – на немых и упрямых.
Я знаю, как женщины ищут
В мужьях – сыновей, разделяемых властно.
Я знаю, как женщины дышат,
Вдруг осознав, что любили напрасно.
Будденброки
Впустите.
Я тихо так
Постою.
Зажгу в образках я
Свечу свою.
Она – не о том,
И он знает, бедный.
Лежит он – в костюмчике,
Строгий,
Бледный.
Впустите!
Простите,
Что поздно так.
Кричите
Ему:
А ну,
Встань, ду-
рак!
Просите
Его,
Чтоб не смел шутить,
Свезите
Его
На юга – пожить,
Не кашлять,
В платочке – не прятать роз;
Христосиком в яслях
Дразните – чтоб рос,
Чтоб смелым… Не смел лишь
Тончать, синеть,
И хмурыми днями –
Все хрипше петь,
Понурою клячей
В закат глядеть
И взглядом – прозрачнеть
И огневеть.
Осенний танец
В круг желтых листьев взят, как в хоровод –
В легчайший жернов осени под ветром –
И смолот в муку свадебных острот,
Я сыплюсь пестрым тленом, риса вместо,
На время-жениха и смерть-невесту.
Венцу не покоряются врата,
И мир свои намеренья меняет –
Он начинает с чистого листа,
Все назначенья разом отменяя.
И все последней ясностью сияет.
Тот вихрь вокруг меня – мгновенен был;
Я севера коробочку открою
И, белым проложив поля, холмы,
Их уберу в пространство ледяное.
И снег пойдет помехою сплошною.
Мелькнут за синью желтые вихры,
И сединой оторжествятся ели,
И мы скатаем пестрые ковры,
И позабудем, как мы вольно пели
(Вспорхнули птицы, листья – улетели).
И хлынет черно-звездный водопад
На наши холодеющие нивы,
И мы засеребримся невпопад,
И мысль уйдет, а с ней – мечты, порывы…
Но помнить будем, как мы были живы.
Алый первоцвет
Мой слабый голос мне дороже
Иных сильнейших голосов;
Ты – комендантом всеострожным,
Ты – сотрясателем основ,
Ты – разливателем елея
Перед Вселенной произрос…
А я – не знаю, кто и где я
Зачат, рожден, рога чьих коз
Стучали костяно и глухо,
Чтоб Кронос не слыхал меня…
И блеяли зачем мне в ухо:
Беги вперед! Держись огня!
Водой плыви! Хватай ртом воздух!
Дыши насилу! За волной
Святилище явится бога –
Он, как и ты, был всем изгой.
Там воздвигается к Урану
Вся бездна неба – башней звезд;
Там, за вратами, за ветрами
Свет – ярче, гул – громнее гроз,
И если ты туда добрался,
То жил не зря, и мир – не сон…
Да как? Еще ты не собрался?
Не старься там, где был вскормлен,
Не привыкай к рогам, копытам,
Кудлатой шерсти наших шкур –
Ходить недолго неумытым,
Когда сияет Диоскур
Тебе над миром всепризывно…
Не прикипай к земной глуши,
Не прибегай к тому, что криво,
И чаще совесть тормоши –
Не дай уснет… Костры, пещеры,
Пастушьи грубые напевы –
Все отойдет. Все минет, друг.
Но разомкнется жизни круг –
И ты поймешь, что пело, звало,
Благословляло на пути.
И будет первоцветом алым
Любовь в саду твоем цвести.
И пригласишь туда ты новых,
И старых – тоже пригласишь.
И подберешь с земли оковы,
И угль ночной разворошишь,
И вплоть до адовой темницы
Пробьется твой живой исток…
И будут новые страницы,
И будет жизнь, и будет бог.
Тревога
Тревога – в три бога:
Дракон – у порога!
Досуга – немного:
От луга – до лога.
Тревога, тревога
Роландовым рогом!
Оправь, Цезарь, тогу,
Суди их нестрого:
И друга, и Брута…
От плуга до плута –
Всего пару Галлий
Да три Палестины.
Откуда к нам валят?
Оттуда, вестимо.
Я бездной тебя заклинаю, правитель –
Будь трижды святой ты земли охранитель,
Будь трижды великий помазанник божий –
Не надо с людьми так. Не надо – по коже.
Трезубцем – в три бока, три головы гидре
Отсечь – одним махом, прижечь – только быстро:
Так делалось дело во дни олимпийцев…
Но мы с тобой будем попроще убийцы.
Я стал им в кампанию номер пятнадцать –
Но дальше мне не на что будет сослаться,
И меч свой острил я с расчетом на – сердце,
С надеждой ужасной в груди отщепенца
На славу последних, сражающих первых,
На «браво» тщедушных, на оторопь нервных,
На женщин, всегда выбирающих сильных,
На слово, померкшее в мире тактильном…
Сходи же с ума, обрывай эти нити,
Душа моя – сколько в нас подлой сей прыти,
И мыслей циничных свинцовая мерзость
Уж выдана нами за умную дерзость…
Но бьет нас тревога,
Трубят трубачи:
Там тот у порога,
Кто ждал нас в ночи,
Но вот – не дождался
И в гости пришел,
И сам к нам собрался,
И сам нас нашел.
Тревога – тренога дельфийского бога!
Ты – облако тьмы с олимпийских отрогов,
Ты – рокоты слез на стигийских порогах,
Ты – ужаса ночи прямая дорога,
Ты – ярость и гнев тартарийских острогов,
Ты – гость нежеланный великих чертогов,
Ты – тайная блажь неотмирного слога,
Ты – вещая птица грядущего рока,
Ты – ключ говорливый подземного тока,
Ты – слеженье ока и знаменье срока,
Ты – новый рисунок пергаментов старых…
И выдадут, выдадут Цезаря лары.
Тень ветра
Дети, дети – где они играют?
Духи, духи – где они пророчат?
Ветер, ветер – долго ль он летает?
Звезды, звезды – много ль вас у ночи?
Сколько верных богу было в битве?
Сколько вздохов унеслось с рассветом?
Кто подскажет нам слова молитвы?
Кто отправит нас за тенью ветра?
Царство было здесь – всегда и с нами.
Руку протяни – вода, деревья,
Солнца блеск, да круглый серый камень,
Вросший в землю – там, где мы присели.
Я хочу побыть с тобой немного –
Прежде чем откроется вся правда:
Мир нас разлучает каждым вдохом
Резче, чем землян и астронавтов.
Но вернется прошлое к нам с ветром;
Тени предков всколыхнут знамена…
Если сыну был ты в сердце верным –
Есть один с тобой неразделенный.
Эпитафия
Его невозможная суть напряглась – и сломалась.
Был яростен путь, и в конце – ничего не осталось.
Но грудь неоткрытой темницей во лжи каменела,
И то, что томилось в ней, тише и реже все пело.
Надежда на Бога – пустое, пустое, пустое!
Он был в этом мире – безликий солдат на постое:
Все только в уме, только в сердце, в тряпье неопрятном,
В обыденном – теле, и в бешенстве – невероятном.
Но – заговор сил, но – природы бездарная шутка:
И крылья, и пламя, и строгая ясность рассудка
Украдены, смяты, убиты последним ударом –
И в землю уйдут навсегда нерастраченным даром.
Детство у Адмета
1. За двойной стеной
В тот день, когда привели,
В тот день, когда привезли его
В тот дом – тот дом обнесли
Стеною еще одной. И всего
Было не увидать. Но мать
Раздраженно его подтолкнула:
Не бойся. Иди. Там есть, с кем играть.
Нетерпеливо рукой взмахнула:
Ну подойдет уже кто-нибудь?
Он сделал шаг. Она отвернулась –
Кляня то-се, нищету, судьбу…
И никогда к нему не вернулась.
Мы все росли за двойной стеной,
Нас всех туда привели за руку,
И мы давились чужой виной,
И подбегали к дверям по стуку:
Ура! Они! Это папа! Да!
Я знаю! Точно! Ну, мама, где ты?
А кто-то больше не подбегал
И бормотал презрительно: дети…
Вот так мы и жили. И шли года.
И в груду вечно чужих игрушек
Он зарывался – и пропадал,
Ища, наверное, путь наружу –
Все чаще… Но чаще к нам приползал
Змей-искуситель веревкой длинной,
И в пруд чернеющий зазывал,
И облеплял бездыханных тиной.
Эй, новенький, хочешь мой пиджачок?
Ботинки тоже – вчера начистил.
И плачет маленький старичок,
И вдаль бегут, как лошадки, числа.
2. Жестяной барабан
Переулки! Пироги да булки!
Быстро! Бегом! А не то поймают!
В магазинах – шелковые чулки
Кавалеры дамам покупают.
Где-то папы выше все летают,
Где-то мамы жарче все целуют,
Где-то книги пишут и читают,
Где-то судьи маленьких милуют.
Шантрапа шнырь-шнырь по закоулкам:
Дурачок ты – ветерок в карманах…
Кончишь – с нами. Пироги да булки.
Жестяного дроби барабана.
3. На Рождество
Тьмы мне, тьмы в бокале!
Выпьем за сирот!
Ешьте до отвала,
Дети – Новый год!
Меценат одарит
Знанием всех вас,
Что нельзя задаром
Проводить и час.
Жизнь, друзья, сурова;
Бедным был и я –
Но поймал возможность…
Так и вы, друзья.
Вы не посмотрите,
Что ничтожен шанс –
Жизнь вы пригласите
На прекрасный вальс!
Потчуйте надеждой,
Радуйте трудом –
Будут вам и средства,
Будет вам – свой дом…
Дети все наелись,
Сонно разбрелись.
Ненависть вгляделась
Яростно в их жизнь –
И отворотила
Черное лицо.
Даст еще им силу.
Спите крепким сном.
Сказка со счастливым,
Может быть, концом.
Символ
Прошли те времена,
Ушли те бездны,
И Эвридикины луга
Сошлись бесшовно,
И зарастает вход в Аид,
И Феб небесный
Не отличит своих дерев
В аллеях ровных.
Что получили мы взамен?
Пожаром лавы
Мы подступили к стенам всех
Помпей на свете;
Мы выторговали –
Чугун державы,
Мы выцыганили
У звезд – их сети.
Солдаты встанут под ружье,
И мощь империй
Им будет петь, как нам поет
Святая лира –
Но будит скопом глас немых
Первоматерий,
И свяжет нить в казармах – их,
И нас – в квартирах.
И пусть прошли те времена,
Ушли те боги,
Но мы придем – и на песке
Начертим символ.
И будет жизнь в нем сведена
Сама с собою,
И кто-то глянет дальше всех,
И крикнет –
Прощай, грусть
Мое творчество –
Ваше вторчество,
Стильной пряди пустой лоб.
Мои шелесты –
Ваши бересты.
Мое право
сказать вам
«стоп»,
Если травы
связали
в сноп.
Мои шалости –
Ваши малости:
Баловство одно,
Мор да глад…
Ай, скелетики!
Ну, приветики!
Проходи, не стой.
В первый ряд.
Мои песенки –
Ваши лесенки.
Мою петельку –
Вам на крюк.
Ах, задорные!
(Вам – так вздорные!)
Мои бесики:
Вам – каюк.
Правда, ложе ли
Несусветное,
Знойной прелести
Чей-то сон…
Это мы пошли
Перелесками,
Начиная
осенний
гон,
Начиняя
во сне
патрон.
Разрушения
Все объявлены,
И – молчание
На фронтах.
Погашение
Вечной памяти
Аннулирует
древний
страх.
И манкирует
склепом
прах.
Мои радости –
Ваши гадости.
Все непросто, как дважды два.
Я спешу в князья.
Я грешу, друзья.
Я не знаю, что будет нам,
Если скво подпалит вигвам.
Да, ирония.
Но террор и я –
Вряд ли счастлив такой союз.
Все мы прокляты.
Водка розлита.
Грязь на шинах.
Дожди.
Напьюсь.
И машина
даст дикий
юз.
Но мы вечностью
Рассекречены,
С потрохами сданы властям
В чине ангельском,
С дудкой гаммельнской,
В население черных ям –
Непригодных иным гостям.
Туесок – в огонь
Поясок – не тронь.
Я и в безднах сих – не крещусь.
Дело славное –
Но не главное.
Так прощай
по-французски,
грусть.
(Навещай.
В этой блузке.
Пусть).
Гиблое место
Волки облезли в стаях,
Воронов – грай тревожит.
Там, где не раз бывали
Вы, побывал я тоже.
Там, где не раз плевали
В лицо: то вы, а то – вам,
Там, где за день склевали
Зерно, что на год, на два,
Там, где не раз бивали
С утра в барабан любви,
Где мяли, жевали, рвали,
Тянули, кромсали, жгли,
Где битый расклад сдавали
По кругу все двадцать лет,
Где шансы не выпадали
На выигрышный билет,
Где преданные дышали
С предателями одной
Виной, где в ответ молчали
И ерзали за стеной,
Там, где хитрили, врали,
Тратили, брали в долг,
Там, где отцы вбивали
В грязных детишек толк,
Там, где с презреньем яростным
Прыгали выше всех
Те, кто, успев чуть вырасти,
Холодно шли на грех –
Вечность теперь решает,
Будет ли возвращен
Им – кто неблизким раем
Шел – беспокойный сон.
Там, где открылись двери,
Где шевельнулась тьма,
Плачет ваш подмастерье
Что не сошел с ума.
Радуйся! Ведь старались,
Чтобы ты не воскрес.
Дети тебя чурались,
Взрослый с советом лез…
Друг мой, ступай. Будь счастлив.
Верь: не рассвет на мне –
Кровь солонее маслин,
Прикусов алых след.
Вы же – вы остаетесь:
В дырявой, как ад, строке,
В не знавшем Дианы гроте,
В последней пустой руке.
Ненужность
Ненужность,
Недужность,
Прямая,
Окружность.
Начало
В речах
Одичало
Немало.
Вот тьмы и металлы,
Огни и кристаллы…
Вот мы –
Это девочка
Нас наиграла.
Наружность.
Воздушность.
Соседские дети.
Вот мальчик,
Твердящий
Зимою – о лете
Святому семейству
В мышиной карете,
Творящий,
Горящий…
Люби тех и этих.
Метели.
Капели.
Звенящие трели.
Снимаемся с мели.
Успели.
В постели
Устали –
Но были
В нас дети уже.
Мы сели.
И встали –
Ребром –
На ноже.
Да будет весна –
Эта вера простая,
Да будем мы в снах
Все летать, подрастая,
Да будет поэт
Не всегда пулей мечен,
Да будет наш свет
И прекрасен, и вечен!
Недружность,
Рассыпься!
Ненужность,
Оставь нас!
Довольно нам пушек
И боеприпасов.
Довольно нам гордости –
Толику б мира
Из стершейся молодости
Канонира.
Заплыв
Когда мы вернулись (вода в волосах),
Когда мы вернулись – другие в слезах
Сказали, что с нами простились уже…
И к ангелу мы подошли в витраже.
Тот ангел нагой был, как греческий бог –
К нему не прилип ни единый листок;
Светил там один огонек, одинок –
У ног его теплился, тих и нестрог.
К нему подошли мы, не смея взглянуть
Поверх… В огоньке том – была наша суть.
Зажгли мы его перед тем, как уйти
На берег холодный, и в воду войти,
И плыть что есть сил, отдаваясь волне,
Чтоб небо решило: нам жизнь – или смерть…
Мы выжили. Взгляд поднимаем – а там
Наш ангел святой улыбается нам.
Ангел
Свесился до земли –
За шкирку меня схватил –
На небо затащил –
И вот мы уже летим.
Мы входим в облачную зону,
Мой ангел.
А дьявол – чинит ли препоны,
Мой ангел?
Давно ли ты ко мне приставлен,
Мой ангел?
А на земле – видать мне славы,
Мой ангел?
Но что-то я все не о том – да,
Мой ангел?
На небесах, слыхал, упадок,
Мой ангел?
А если я спрошу о боге,
Мой ангел?
Зачем он так – ну, с полдороги,
Мой ангел?
Свесился до земли –
Волосы пыль мели.
Нравится мне у вас…
Ладно. Летим. Сейчас.
Вымоюсь – наверху.
Жара дадим – греху!
Грома дадим – стиху!
Ливень – на засуху!
Стой. Пролетаем юг.
Здесь – загорать люблю.
Солнышко, боже мой…
Спустимся – будет бой:
Демоны – по пятам,
Демоны – здесь и там…
Видишь их? Стая псов.
Выше идем. Готов?
Вовремя я тебя
Выхватил: адский царь
Лучших послал – твоя
Шкурка ценилась встарь
Слаще медов и вин
В сумрачных погребах…
Образоносных глин
Пласт ты – моим рукам.
Хочешь, тебя лепить
Буду я день и ночь?
– Ангел, глаза слепит
Огненный бич их… Прочь!
Поздно. Удар. Глава
Падает, снесена.
Прахом пойдет трава,
Где упадет она.
Скатится до реки –
Примет ее волна.
Тела швырнет куски
Демон-хозяин – псам.
Огненный ятаган,
Кровью насыщен, смерк.
В безднах дрожит уран,
Ангела видев смерть.
Злом напитался мир,
Крови святой испив.
Грустно светил эфир…
Сгустился бог, гневлив,
Ад до корней сотряс,
Демонов – покарал.
Там он меня и спас –
Среди огней сыскал.
Путь мой на запад лег –
Морем кровавым плыть;
Там, где глава плывет –
Там мне навечно быть.
Сердце мне в урне дал
Ангела – со столов
Адских его он взял,
Где пировало зло.
Арфа его теперь
Мне одному звучит
Горечью всех потерь,
В путь подгоняет, мчит.
В мрак всех черней – войду.
Свет всех святей – найду.
Девы копьем – сведу
Вместе и плоть, и дух.
Тело из глины – тлен.
Белый в корзине – хлеб.
Мастер, ваяй! Ваяй!
Нами воскреснет рай!
Сердце вложу я сам
В камень, к резным устам
Чашу я поднесу –
Чтоб оживить красу.
Слышишь – идет! Идет
Трещиной! Мрамор бьет
Дрожь! Это идол твой
Чудом – опять – живой!
Ангел, анегл мой…
Ты, как щегол зимой,
Щуришься и дрожишь,
Мало ешь, много спишь.
Перезимуем – здесь.
Скоро весны к нам весть.
Летом ты загоришь.
Арфой звенящей – тишь.
К осени – вновь крылат:
Ярче, сильней стократ.
Пух облинял – до лат,
Снегом вихрит назад.
Гнезд опустелых грусть
Мучит случайных – пусть.
Мы же в эфир идем
Новой весны дождем.
Чувствуешь? Это – ты.
Чувствуешь? Это – я.
Это – мои мосты,
Это – твои края.
Англии неба брег,
Солнечный Альбион.
Роза ветров и рек.
Крылья над мглой времен.
Поэма о тьме
1
Сгустилась тьма. Поэмы нет.
Есть только тьма. Она сгустилась.
А никакой поэмы нет.
Зачем тебе стихи, поэт,
Когда есть тьма? О, просто тьма.
Да, тьма. Которая сгустилась.
И все. И больше ничего.
Но что с того? И кто кого?
Не надо вывертов, мой милый.
Не выдашь за стихи свой бред
Лишь оттого, что тьма сгустилась,
Лишь оттого, что день отпет.
Что с нами делает природа?
Утерян свет, забыт ответ,
Пуста полночная свобода,
И ты по-прежнему никто,
И гладишь ласково Тото,
И Гамлет скажет: знал его,
Поверишь ли, Горацио –
Лаская пальцами твой череп.
И хоть Горацио не верит,
Но это ты. Сгустилась тьма
В твоих мистических глазницах,
В дыре – вместилище ума,
Чей храм пронзив, стрела денницы
Завесу лжи разорвала,
Как смертоносная зарница,
А следом – мгла, и мгла, и мгла…
Огонь в висках: налево – справа.
Огонь на языке – отрава.
Организаторы расправы
Бледны: неясно, кто кого.
И все. И больше ничего.
Сгустилась тьма. Померк Парнас.
Поэмы нет. Кровавый глаз
На нас уставился из ада,
Где злые силы на параде,
И неизбежен ритуал,
Как скучный бальный мадригал:
Вот принцу бедному подносят
Твой череп, чтобы он взалкал –
И сделал все, что ни попросят
Творцы трагедии земной.
По склону черепа домой
Ползет усталая улитка,
А память, губ горячих пытка,
Пустые кости возмущает –
Твои, мой друг. А он в печали
Все смотрит в мертвые глаза,
И ждет: а вдруг блеснет слеза,
Как весть загробная немая!
Но тьма. Но тьма. Все угасает.
И, безутешный, он сникает.
Его уводит друг в ночи,
Но в яд опущены мечи,
И злой язык не умолкает,
И мудрость книг не утешает.
А женщина – в рукав вцепилась,
Сама набилась, напросилась,
Теперь не отстает, все плачет,
Чего-то хочет, что-то прячет,
И где река – вдруг отстает…
Сгустилась тьма. Суд божий начат.
Долги нам вечность отдает.
2
Есть тьма. Есть тьма. Наверно, есть.
Хотя уверенности полной,
Конечно, нет. Но тьма, но тьма –
Наверно, есть. Известность, лесть –
Все тьма. Да, тьма. Игра ума.
Идут в сраженье лес и волны.
Зловещих обстоятельств шутка,
Сын рокового промежутка,
Диагноз ставлю – болен век
И время вывихнуто напрочь.
Сгустилась тьма. Я человек –
А следовательно, до завтра
Могу и не дожить. Люби
Меня сейчас, прими таким,
Какой я есть, покуда есть;
Я только голос зла ночного,
И тьмы, и ветра ледяного,
И ран души моей не счесть.
Люби – я полюблю ответно!
Пускай грохочет тяжко бездна:
Шатаюсь – да! Срываюсь – да!
Пытаюсь выйти с «нет» на «да»,
Лишившись всякого стыда,
Во тьме нашариваю слово –
И в руку, в рот его беру,
А с ним – пожар любви другого:
В миру, в пустыне, на пиру –
Я с ним,
Я им
Крещусь, и в дым
Им пьян
(налей еще стакан),
И в нас блуждающий изъян
Вселенной столь нагляден…
Но мне не подноси, молю,
С вином иного яда.
Раз я люблю – а я люблю,
Я только с ним,
И с ним одним.
Иного мне не надо.
Мы Элохим.
Мы легион.
Коптим, чадим
В аду времен.
О слово, будь же мне верно!
Иного, знаю, не дано.
Оно одно, всегда одно,
Из тьмы добытое, как искра,
Пылающее «все равно»
На посвященье обелиска.
Не заменю его другим –
Оно всему иное.
А люди нам, таким-сяким,
Проклятие провоют.
3
Ты принц. Недолго, может быть.
Ты принц. А значит, можно бить
Исподтишка – а ты держи
Лицо, нишкни на их ножи
И синяки скрой под рубашкой.
Здесь не дает никто поблажки.
Пустить в расход – родим еще,
Насквозь проткнут – считай до трех,
Решатся скоро; зуб даю.
Эх, зубы врозь! Давно тут пью,
Видал и не такое. Бьют
С оттяжкой – ребра, печень, почки.
Потом придет черед заточки.
Проткнут. Кричи тут, не кричи –
Слов за дождем не различить.
А дождь – всегда. Сгустилась тьма.
Дороги нет. Бредешь на ощупь.
Ты только тело. Смерть красна
У ног полубезумной дочки.
Зажми рукою кровь. Зачем
Тебе владеть прискорбным царством?
Пускай уводит книгочей
Тебя скорее в мир прекрасный…
Но он задержан, опоздал.
Одна другой чернее весть.
Притихли все – и стар, и мал.
Гремит прибой. Задета честь.
Нависла месть. Она одна
Царит в поверженном рассудке.
На нем играли, как на дудке,
Все паханы темничных стран.
О принц! Мы слишком далеко,
Чтоб можно было полагаться.
О принц! Ты слишком высоко,
Чтоб мы могли с тобой равняться.
Нам расставанья суждена
Печаль, как чих – итог простуды…
Не пей! Не пей! Не пей вина!
Не пей вина того, Гертруда.
Но не спасет и страшный голос,
И кто бы ни подвесил волос –
Сегодня оборвется он,
И только жалобный твой стон
Останется в веках бродить,
Собакой под дождем скулить
И все искать того, кому он.
Вот грудь. Вот сердце. Бить – так бить.
Или не бить? Веревки вить
И камень подбирать к оправе,
Потом – надсадно хоронить,
Да ревновать к кровавой славе…
Пускай же мир повременит,
Пускай сойдет он снегом талым,
И ты очистишься, усталый,
И с новой силой, точно фаллос,
Готовый мир плодотворить,
Ты устремишься к сирым, к малым,
Тряся копьем, пронзая словом –
И примешь, как цветы, оковы.
4
Молчи, о Гамлет! Меньше слов.
Поверь клинку свои печали.
Кого не звали и не ждали,
Тот не виновен, что суров.
Тот не святой, кому основ
Всех черных дел не преподали.
Кто не оспаривает стали,
Тот недостоин и шелков.
Чье право? Кто самоуверен,
Кто заключил твое пари,
Пока ты, без году неделя,
Смотрел, как мечут январи
Свой бисер перед легионом
Свиных очей, совиных душ,
Немедля славших за патроном,
Едва кто чуял, что не дюж?
Смотри, как мечут янтари
В дарохранительницы божьи
В знак покаянья всей земли –
А в потаканье малым сим
На исповедь к бесовским рожам
Невинных ангелов погожих
Купчишки резво сволокли,
И разошлись – кто по отхожим,
Кто по прихожим королей –
Высокомерных дев, что злей
Гадюк, задабривать все то же,
Что лить пред Господом елей.
Не изменилось ничего.
Но ты не здесь, и ты не с ней,
А с войском духа своего,
И свойство духа твоего
От века было таково,
Что ты смотрел тем веселей,
И тех выталкивал взашей,
Кто приходил с рассказом мрачным
И с выраженьем отходным.
И чем век делался ужасней,
Тем легче ты сходился с ним.
И, никогда не аноним,
Ты пригодился, где родился,
И приходился твой один
Удар – на сто его напастей,
Но все скулил он, что опасней
Не он, а ты; и тем прекрасней
Твой ангел был, что адской пасти
Он не сдавался, и от страсти
Он не бежал, и был в ненастье
Мирском, себе и всем на счастье,
Слуга и друг – не господин.
Молчи же, Гамлет. Хрупко тело,
И все в нем сказано уже:
И как оно бесстыдно бело,
Как обмирает при ноже…
Но спорится любое дело,
При всем природном шантаже,
Когда инстинкт твой не заело,
И сюзерен твой – при паже.
Примись! Взорвись! Кометой взвейся!
Ошеломи свою звезду!
Рассыпься вдребезги – и склейся,
Играй на память – и на слух.
Не поддавайся чарам мести,
И на приязнь их не надейся,
И не пляши под их дуду –
Бросайся, дей, запечатлейся
В нас как картина, бледный дух:
Ожесточенно с тьмою бейся,
И с радостью пади из двух.
