Читать книгу: «Василий Чуйков»

Name: Василий Чуйков
Author: Николай Карташов
ISBN: 9785235047648

Шрифт:

Автор и издательство выражают благодарность за помощь в создании книги сотрудникам Центрального архива Министерства обороны Российской Федерации, музея-заповедника «Сталинградская битва», а также персонально директору муниципального учреждения «Дом-музей В. И. Чуйкова» В. С. Пономареву и внуку прославленного маршала Н. В. Чуйкову

Издание осуществлено при поддержке Администрации Волгоградской области

* * *

Глава 1
Крестьянский сын

Годы моей юности начались с котомки за спиной. В двенадцать лет я ушел из дому в Питер зарабатывать на кусок хлеба. Прощание с отцовским домом означало для меня расставание с детством. Я вступал в пору самостоятельной трудовой жизни.
В.И. Чуйков

Города и веси, как и люди, имеют свою судьбу. И все в этой судьбе, словно в клубке, плотно переплетено: радости и горести, обретения и потери… Небольшой поселок, прежде село, с красивым названием Серебряные Пруды – не исключение. История этого населенного пункта, расположенного на самом краю Московской области¹, насчитывает несколько веков. На гербе Серебряных Прудов – осетр, серп и бердыш. Они символизируют местную полноводную реку с названием Осётр, сельскохозяйственный район и военное прошлое села, которое известно еще с XVI века.

Как свидетельствуют документы, в 1571 году, когда войско крымского хана Девлет-Гирея разгромило русскую рать под Москвой, а сам город захватчики превратили в пепел, царь Иван Грозный принял решение об укреплении южных границ и реорганизации сторожевой службы. «Для бережения от татарских набегов Московского государства» началось возведение Большой засечной черты от Рязани до Тулы. Она состояла из полос естественных заграждений – рек, лесов, болот, озер и оврагов, которые на опасных направлениях соединялись между собой искусственными сооружениями – лесными завалами, или засеками, рвами, частоколами. Этот оборонительный рубеж был «скреплен» служивыми людьми острогами – стенами из больших, вкопанных в землю дубовых бревен, заостренных кверху. По территории нынешнего Серебряно-Прудского района пролегала Почесская и частично Оленковская засеки. Укрепленным засечным пунктом того времени в числе прочих являлись и Серебряные Пруды. Однако в XVII веке границы Московского царства стали постепенно отодвигаться к его южным окраинам и Большую засечную черту, утратившую свое стратегическое значение, сменила Белгородская засечная черта.

В эпоху Ивана Грозного Серебряные Пруды именовали просто Прудами, о чем в писцовой книге города Венева и Веневского уезда Тульской губернии за 1571–1572 годы засвидетельствовано: «Деревня Пруды на Ржавце, а в ней крестьян 3 двора, да 4 двора пустые, пашни в поле доброй земли 25 четьи да дикого поля 15 четьи, лесы – дубравы и присадные 5 десятин». Прилагательное «Серебряные» прибавилось гораздо позже.

Существует несколько версий, объясняющих топонимику этого населенного пункта. Одна из них связана с Екатериной II. Краеведы и местные жители рассказывают, что во время своей поездки со светлейшим князем Григорием Потемкиным в Таврию Екатерина II проезжала по здешним местам и обратила внимание на наличие множества водоемов. В свете яркой луны они переливались настоящим серебром. Глядя на эту красоту, императрица радостно воскликнула: «Да ведь они серебряные!» И тут же повелела прибавить к названию «Пруды» слово «Серебряные». По другой версии, в Прудах находился пункт сбора торговых пошлин, которые торговый люд должен был оплачивать серебром, от этого село Пруды и получило эпитет «серебряные».

Но кроме этих, безусловно, интересных легенд, есть документальные источники. В писцовой приправочной книге Рязанского уезда за 1594 год говорится: «За боярином за князем Борисом Конбулатовичем Черкасским, а преж того было за князем Борисом Серебреным, а после князя Бориса отписано было на государя, село Пруды на реке на Осётре и на речке на Осоту…» Именно на упомянутый документ опираются специалисты, когда возникают вопросы по поводу названия населенного пункта. То есть считают они, от первого вотчинника князя Бориса Васильевича Серебряного и пошло название Серебряные Пруды. И такие доказательства трудно опровергнуть. Позднее владевших селом род князей Оболенских-Серебряных прославил в своем знаменитом романе «Князь Серебряный. Повесть времен Иоанна Грозного» граф Алексей Константинович Толстой.

С той далекой поры Серебряные Пруды ни разу не меняли своего названия. Село, начинавшее жить в XVI веке трудно, дозорно, к концу XIX – началу XX века стало крупным населенным пунктом, в котором проживало чуть более 4 тысяч человек. По числу жителей Серебряные Пруды превышали даже население уездного города Венева. Потомки засечных сторожей, пищальников, желдаков, казаков, пушкарей и прочих служивых людей растили хлеб, занимались плотницким делом, рыболовством, шили обувь… В описании села того периода сказано: «Кроме земледелия, многие занимаются различными ремеслами на сторонах: есть плотники, сапожники, работают на заводах и фабриках». Одновременно Серебряные Пруды были крупным торговым селом, где в основном торговали зерном и скотом. Кроме того, здесь имелись винокуренные заводы, а также железнодорожная станция, через нее в конце ХIХ века пошли первые поезда.

Само село раскинулось в долине уже названной реки Осётр. Центральная ее часть с прямыми улицами, домами под тесовыми и железными крышами обосновалась на правом берегу. Здесь жил в основном состоятельный слой – купцы, торговцы, мелкие чиновники, прасолы, мастеровые. Тут же, в центре, просторная площадь с магазинами, лавками, торговыми рядами, складами… И, как положено, церковь, куда народ, крестясь, тянулся по святым праздникам со всей округи.

На левом берегу реки, по крутому косогорью и в низине, находилась другая часть села, прозванная Кайманьевской Вытью. Название это возникло от подати, которую приходилось платить еще в эпоху Ивана Грозного здешним жителям. Левобережная сторона отличалась от правобережной и домами, и достатком населения. Проживали здесь люди крестьянского происхождения скромно и без всяких излишеств. Но не все. Среди двухоконных домов выделялись строения крупные, основательные, что свидетельствовало о крепких, трудолюбивых хозяевах, хотя и из простого сословия.

Именно такой дом – с шестью окнами – был у «силача Ионыча», так звали в селе Ивана Ионовича Чуйкова, отца большого семейства. Прозвище ему дали неслучайно. Природа одарила его недюжинной силой, широченными плечами и пудовыми кулаками. В молодости, когда парни левобережья и правобережья сходились в кулачных боях стенку на стенку, Чуйков всегда вставал в середину, был вожаком, и никто не мог устоять против его ударов. Наносил он их в «душу» (в голову), либо под «микитки» (под ребра) резко и точно. Вот дословный рассказ Анны Кабановой, родственницы Чуйковых:

«На масленицу кулачные бои, у соседки муж с кулачек притащился, за живот держится – Ванчай, говорит, Ионовский огрел пудовым кулаком своим, надо на печке полежать. А к утру помер. Иван Ионович с одного удара укладывал наповал. С ним старались не выходить напрямую – падали, хватали за валенки, чтобы сковать движения, а лежачего бить нельзя. Так он из этих валенок выпрыгивал и босиком бежал по льду реки Осётр, по мосту – и снова махаться. Страшный в этом отношении человек был».

Под стать своему богатырскому телосложению и дом Иван Ионович поставил немаленький. Как уже сказано, с шестью окнами, крестовый, в котором главными в архитектурном замысле являлись две стены, пересекающие в виде креста. Дом был просторный и теплый, в нем на начало XX века проживали Иван Ионович, его супруга Елизавета Федоровна, в девичестве Карякина, и семеро их разновозрастных детей.

Если говорить о роде Чуйковых, то они испокон веку проживали в Кайманьевской Выти. Сколько поколений их здесь родилось, крестилось, выросло и обрело последний покой на ближайшем погосте – ныне одному Богу известно. В отличие от дворянских семей, где едва ли не в каждой из них до седьмого колена старательно составляли генеалогические древо своего рода, в простом и малограмотном сословии этого никто не делал.

Известно, что Чуйковы всегда были крестьянами, занимались хлебопашеством, плотницким делом… Свое занятие они редко когда меняли, видя свое предназначение исключительно в сельском труде. Продолжал семейную традицию и Иван Ионович, являясь крестьянином со средним достатком. В тот период он трудился по плотницкой части. Что касается его супруги Елизаветы Федоровны, то и она тоже была крестьянских кровей, родом из деревни Широкобоково, трудолюбивая, глубоко верующая женщина. Ее главной обязанностью в те годы было ведение домашнего хозяйства и воспитание детей.

Морозным зимним днем 1900 года, когда стылый ветер по-волчьи завывал над Кайманьевской Вытью и бросал в окна пригоршни колючего снега, семья Чуйковых прибавилась еще на одного человека. В припевы ветра за обледенелыми окнами вплелся крикливый голос младенца – на свет появился будущий маршал Советского Союза, дважды Герой Советского Союза Василий Иванович Чуйков.

В метрической книге церкви Николая Чудотворца местный дьяк каллиграфическим почерком старательно вывел: «Января 31² 1900 года рожден у крестьянина Ивана сына Иона Чуйкова и жены Елизаветы дочери Федора сын Василий…»

Впоследствии Василий Иванович о своем рождении более подробно написал в автобиографии:

«Родился 12 февраля в семье крестьянина-середняка в селе Серебряные Пруды Веневского уезда Тульской губернии. Родители: отец Иван Ионович Чуйков; мать Елизавета Федоровна Чуйкова до революции и после до 1932 года – крестьяне-середняки, проживают в селе Серебряные Пруды Серебряно-Прудского района Тульской области. До революции и после были крестьяне-середняки, с 1932 года – колхозники…».

Наш рассказ о прославленном маршале впереди, а пока дополним рассказ о его родителях воспоминаниями их внука Александра Васильевича Чуйкова:

Иван Ионович – вспыльчивый, чистый порох, в гневе доходил до неистовства, но также быстро остывал, успокаивался и зла никогда не помнил. При этом славился огромной физической силой – первый в селе кулачный боец на реке Осётр.
Елизавета Федоровна – другая. Тоже работала от зари до зари. Но характер спокойный и при этом – как кремень. Никогда голоса не повышала, а вымолвит слово – кончен разговор. От своего не отступит. Бывало, схлестнется с мужем, тот со второго слова в крик, а она говорит ровно, в глаза глядит – не сторонится. Ионыч орет так, что посуда лопается, а у нее на лице ни одна жилка не дрогнет и голос до шепота падает: «Я сказала – все!». И смирялся Иван Ионович. Руку на жену поднять никогда даже не помышлял – при его-то буйном нраве. Уступал, зная, что жена зря не скажет. […]
На родине их и поныне называют «лебединая пара» – родились в один год и ушли из жизни с разницей в три месяца. Бабушку Елизавету Федоровну все односельчане помнят как непреклонного служителя веры – ведь два храма и приход сохранены только ее усилиями, и это в годы самых тяжких гонений на церковь. Бабушка была мать-героиня: двенадцать человек детей – восемь сыновей и четыре дочери. Это, конечно, по нынешним временам что-то вроде чуда, а раньше таких семей на Руси не так уж и мало было. Но что удивительно – практически все сыновья воевали: в империалистическую, гражданскую, младшие – в Великую Отечественную. Иван Иванович³ был старше отца на пять лет, имел бронь как директор оборонного завода в Ленинграде, так за него сын Володька⁴ ушел на фронт в 16 лет, закончив летное училище. По тылам никто не сидел, ран у всех хватало, но никто не был убит, не был искалечен. Никто не был репрессирован – это из двенадцати-то человек! А бабушка это так объясняла: «Я вас всех у Бога вымолила!»

В течение многих лет Елизавета Федоровна была старостой Никольского храма, возглавляла в нем приходский совет. В годы гонений на церковь, когда в стране воинствующие безбожники закрывали и рушили храмы, во многом благодаря Елизавете Федоровне церковь в Серебряных Прудах удалось отстоять. Перед войной храм закрыли и в 1930-х годах ограду разобрали. Во время войны здание церкви немцы отвели под конюшню. По свидетельству старожилов, мать будущего маршала ездила в Москву, пробилась там на прием к «всесоюзному старосте» М.И. Калинину. После этого храм оставили в покое и богослужения восстановили.

К сказанному остается добавить, что родители Чуйкова прожили трудную, но долгую жизнь. Они умерли в 1958 году: сначала не стало Елизаветы Федоровны, потом Ивана Ионовича. Обоим к тому времени перевалило уже за девяносто…

Детство будущего полководца протекало в домашней обстановке. Первые картины, увиденные им из деревянной люльки, были исключительно бытовые: просторный двор с гуляющими по нему курами и овцами; протяжное мычание коровы; штабеля березовых дров и колония воробьев на них; большая рига с массивными тесовыми воротами, откуда струились запахи пшеницы, овса, ржаной соломы… Эти реалистичные полотна дополняли родительские разговоры о семенах, уборке урожая, кормах для скота и громкие голоса его братьев и сестер, их к тому времени в семье было пятеро.

Вообще годы детства Василия мало чем отличались от детства таких же, как он сельских ребят: они рано приобщались к нелегкому крестьянскому труду, быстро взрослели. Безусловно, хватало времени на различные забавы и игры, в которых участвовали его братья Петр, Андрей, Иван, Илья, Федор, а также сверстники Егор Минкин, Алексей Губарев, Василий Рыкин…

Василий рос крепким, здоровым, смышленым ребенком. Когда мальчику исполнилось семь лет, родители определили его в церковно-приходскую школу, что находилась неподалеку от дома. В отличниках он не ходил, но учился старательно. Первым наставником мальчика был Н.П. Ефанов. Настоящий народный учитель, щедро сеявший доброе, вечное, вводивший сельских пацанов в мир знаний. Спустя годы Ефанов отзывался о Чуйкове как о пытливом, напористом и добросовестном ученике. В свою очередь маршал никогда не забывал уроки своего учителя. Сохранилась фотография, на которой запечатлена их встреча вскоре после Великой Отечественной войны.

Как уже сказано, крестьянские дети взрослели рано. Учеба в школе не являлась для них первостепенным делом. После уроков, как правило, им приходилось заниматься крестьянской работой, которая в деревне не имеет ни конца, ни края. Пришла весна – надо наравне со взрослыми выходить в поле пахать, сеять. Приспело время сенокоса – опять нужно закатывать рукава, брать в руки косу или сгребать в копны сено. Осенью еще больше забот, поскольку урожай требуется собрать в закрома. Зимой вроде можно и отдохнуть, на печи полежать… Однако и в эту пору работы хватает. Тот же снег почистить, дров наколоть, скотину накормить… Всем этим, наравне с родителями и братьями, занимался Василий. Но и школьные уроки старался не пропускать. Как подсолнух тянется к солнцу, так и он стремился к знаниям.

Поэтому не случайно после окончания церковно-приходской школы Василий пошел учиться дальше. В 1912 году в селе открылось высшее начальное училище, туда принимались дети 10–13 лет, окончившие начальную школу. В числе первых учеников этого учебного заведения и стал наш герой.

Уроки начинались с молитвы. Ученики и преподаватели стояли в кротком молчании перед сверкающей позолотой большой иконой Спасителя.

– Преблагий Господи, ниспошли нам благодать Духа Твоего Святаго, – торжественно звучал в тишине голос батюшки.

После молитвы ученики расходились по классам. Среди предметов, которые Чуйков изучал, основными являлись Закон Божий, русский язык и русская словесность, геометрия, история, география… Были и дополнительные – пение и физические упражнения. В последнем предмете Василий особенно преуспевал.

К моменту окончания училища, а учеба в нем длилась год, Василий заметно подрос и выглядел старше своих лет. Настоящий юноша – коренастый, высокий, с густой шевелюрой черных волос. И разговоры с отцом вел взрослые. По завершению учебы заявил родителю, что решил ехать в Петербург на заработки. Там старшие братья, если что подсобят, поддержат. Отец не стал препятствовать планам сына, сказал только, что если в столице дела не сложатся, то дома его ждут всегда.

«Годы моей юности начались с котомки за спиной, – вспоминал впоследствии Чуйков. – В двенадцать лет я ушел из дому в Питер зарабатывать на кусок хлеба. Прощание с отцовским домом означало для меня расставание с детством. Я вступал в пору самостоятельной трудовой жизни».

Тогда же юноша получил отцовский наказ и пронес его через всю жизнь. Вот это родительское напутствие, которое Чуйков не раз приводил в своих мемуарах и газетных публикациях: «Мал ты, Василий, еще, но потом поймешь. Люди перестали верить друг другу, каждый живет в себе, оттого много бед. А ты постарайся жить по-другому. Не зазнавайся, от беды народной не убегай. Живи по-честному, чтоб не болели глаза, как у некоторых, от потерянной совести. Верь простым людям, и они поймут тебя, поверят тебе, не подведут, не оставят в беде. В них вся сила. За дело народа не жалей себя».

Питер, как испокон веку называют город, возведенный Петром I на берегах Невы, встретил Василия шумом и суетой. Гремящий перестук колес трамваев и конок, с которых на остановках раскатисто рассыпался звон колоколов. Снующие по улицам пролетки, дрожки, кареты, дилижансы… Покрикивание извозчиков. Великое множество разодетого народа на Невском, Литейном… Речь не только родная, русская, но и чужая, иностранная. Несметное количество магазинов, ресторанов с яркими витринами и вывесками… Столица! И этим все сказано.

Чтобы узнать, как дальше развивались события, обратимся к уникальному документу – стенограмме беседы с В.И. Чуйковым. Она была сделана в январе 1943 года сотрудником Академии наук СССР А.А. Белкиным и нигде раньше не публиковалась. Эта и последующие выдержки будут приводиться в нашем повествовании с сохранением орфографии и стиля. Итак, слово Чуйкову:

Это было в 1912 году. Уехал я в Питер. Там уже были братья. Они все работали. Это были рабочие самого низкого качества – чернорабочие, грузчики, дворники. Я начал в Питере так. Есть там на Бассейной улице Целибеевские бани. Ну, вот, мальчишкой на парадной лестнице я стал работать. Жалованье у меня пять рублей в месяц и харчи. Так существовал около двух лет. Работа с 7 часов утра до 11 вечера.
Дело было перед торжественным днем, перед Пасхой в 1914 году. У нас был управляющий строгий, просто заметил мусор на лестнице парадной, за это решил меня выгнать и все. На коленях умолял его, ведь некуда было идти совершенно. В деревню сунуться нельзя было, потому что семейство было человек 15–16, да еще нахлебник приедет. Ну, что же делать-то? Верно, знакомый один нашелся. Он был легковым извозчиком, однофамилец мой – Петр Чуйков.
Он меня устроил. На Невском проспекте были меблированные комнаты «Санремо». Тоже самое – мальчишкой на лестнице, коридорным, как говорят. Черт знает, как получилось: тащил самовар с посудой в номер, видимо, споткнулся и все в дребезги разбил. Уборщица стала ругаться, меня зло взяло, ногой поддал, все полетело, скандал. Так что я не больше трех недель проработал, и меня, раба божьего, опять выставили.
После этого тоже нашлись знакомые, определили меня в гостиницу, так называемый «Московский яр» в Свечном переулке, угол Ямской. Там, как говорится, я насмотрелся всего, кроме хорошего, видел всю пошлость разврата, которая существовала в то время. Откровенно говоря, мне надоело, и крепко надоело работать там, и я решил, во что бы то ни стало уйти, но куда? Физически парень я был взрослый.
Это уже было, если не ошибаюсь, во время войны. Кто в Питере бывал, знает Казанский собор. Против этого собора – торговый дом «Куликовъ и Будаковъ», разносчиков товаров. Проработал я там месяцев шесть, ничего так в общем. А в Питере из нашего села много ребят было. Мы встречались по воскресным дням. «Чего ты служишь, – говорят, – давай на работу». Я думаю: на кой черт действительно в услужении быть. И опять-таки земляк из наших помог, тоже однофамилец, Иван Чуйков. На Казанской улице была такая шпорная мастерская Савельева. Поступил туда учеником, а через три недели уже сделался мастером, не сложный это процесс. И там я проработал до конца 1916 года…

Трудиться в мастерской именитого мастера медно-бронзового ремесла, поставщика знаменитых на всю Россию шпор с «малиновым звоном» Петра Савельевича Савельева считалось за честь. Предприятие находилось практически в центре столицы на Казанской улице в доме № 14. Тут же располагался и магазин «Офицерские вещи. Магазин шпор и штрипок».

Спрос на эту с первого взгляда мелочь обмундирования всадника был большой. Но и шпор в ассортименте каких только не было – тут тебе и никелевые, и серебряные, и прибивные, и кирасирские, и гусарские, и с репейками, и без репейков, и загнутые кверху, и прямые… Иными словами, бери – не хочу. В.И. Чуйков вспоминал:

Ни одни шпоры в мире, о чем свидетельствовал современник, не могли сравниться с настоящими савельевскими по «благородству» своего звона, а звук шпор в то далекое время был очень красноречив. Так, если вы слышали сзади себя на улице громкое воинственное и вызывающее бряцание, вы, не оглядываясь, могли смело сказать, что за вами идет либо жандарм, либо какая-нибудь штабная крыса из комендантского управления. Если до вас доносился тонкий, задорный, кокетливый или же крикливый перезвон, – вы знали уже, что где-то рядом шествует приехавший в столицу провинциальный ухарь-армеец, гусар-красноштанник. Но если до вашего слуха доносилась мягкая и благородно дзинькающая мелодия, – тонкий, воспитанный гвардейский офицер, искушенный в правилах приличия и хорошего тона, носящий знаменитые савельевские шпоры, приготовленные из какого-то волшебного и, конечно, очень дорогого сплава.

Возвращаясь к годам своей юности, Чуйков вспоминал: «Берешь рогатую, в сиреневой окалине заготовку, напильник с крупной насечкой, вставляешь в губастые тиски… Железо, чугун, сталь. Хочешь совладать с ними – не жалей сил, нажимай вовсю. Вполсилы тут делать нечего – не заработаешь ни копейки».

За смену, длившуюся 10–12 часов, нужно было обработать 3–5 пар шпор. Работа, которую выполнял Василий, требовала навыков и умения. Но он со своей задачей справлялся. Даже, бывало, обрабатывал до семи пар, что отражалось на его заработке, пусть и небольшом. Но на жизнь, как говорится, хватало.

Между тем Россия уже пребывала в предчувствии бури. Все явственнее, подобно землетрясению, чувствовались глухие подземные толчки революционных событий. Ускоряла их приближение продолжавшаяся уже более двух лет Первая мировая война. Если в августе 1914 года начало Второй Отечественной, как ее стали называть, было встречено народом с огромным энтузиазмом, то к 1917 году патриотическая стихия пошла на спад, всеобщее воодушевление сменилось разочарованием. И на то были веские причины: неудачи на фронтах, тысячи убитых и раненых, перебои с продовольствием… По улицам городов, особенно крупных, бурными волнами катились забастовки, собрания, митинги. Народ, выведенный из терпения тяжелыми условиями жизни, изнурительной кровопролитной войной требовал от царского правительства «хлеба, свободы, мира».

Основные события разворачивались в Петрограде, в их гуще оказался и Василий. Чуть ли не каждый день он видел у Казанского собора несметное скопище народа. Многоголовая толпа, состоявшая из студентов, рабочих, солдат и матросов, бурлила, кипела, негодовала, требовала. Из тысяч людских глоток дружно выплескивались протестующие возгласы: «Долой царя! Долой Романовых! Да здравствует демократическая республика!» Возгласы перемежевывались с наскоро сочиненными тут же, в толпе, куплетами:

Не надо нам монархии,
Не надо нам царя.
Бей буржуазию!
Товарищи, ура!

Против манифестантов сплошным частоколом стояла полиция, пытавшаяся остановить этот бурный поток к правительственным учреждениям. Иногда это удавалось, но не всегда.

В других местах Петрограда, в районе Шпалерной улицы и Литейного проспекта, собиравшаяся публика, наоборот, ратовала за то, чтобы возвести на престол сына Николая II Алексея и тем самым сохранить династию, спасти самодержавие. Но сторонники престола были в явном меньшинстве.

В дни Февральской революции и во время отречения императора Николая II Чуйкова в Петрограде из-за болезни не было. А заболел он не на шутку серьезно. Процитируем его рассказ из названной выше стенограммы:

Была осень 1916 года… Помню, откуда-то возвращался, продрог, промок, заболел. Работал больным месяца два. Потом у меня пошла кровь горлом и носом. Всегда я был физически сильный, но тут что-то со мной случилось, не знаю. Начал просто таять. Вот, конкретно, просыпаюсь ночью, полон рот крови. Отхаркаешься, отплюешься на некоторое время и снова та же картина.
Ходил два раза к доктору. Работать уже не мог. Сестра работала прислугой в Питере. Она написала отцу, как после я узнал, что погибает парень. После этого получил слезное письмо от отца: приезжай… Всю зиму фактически проболел. Февральская революция меня застала в Серебряных Прудах. К весне начал выздоравливать, совсем окреп…

Вскоре Чуйков опять вернулся в столицу. В Петрограде ждали перемен, но они не наступали. За весь период нахождения у власти Временного правительства никаких кардинальных изменений в экономике не произошло. Так, рубль обесценился примерно во столько же раз, во сколько и за предыдущие два с половиной года тяжелой войны. Постоянные перебои в снабжении заводов и фабрик сырьем и материалами провоцировали их закрытия и забастовки. Не смогло справиться правительство и с массовыми самозахватами крестьянами помещичьей земли. Страна оказалась в тупике поражений, голода и анархии.

Вместе с напарниками по шпорной мастерской Василий ходил на митинги, демонстрации, что проходили у Казанского собора. Если еще недавно все единодушно требовали отречения царя, теперь же манифестанты настаивали на отставке Временного правительства во главе с А.Ф. Керенским.

А после расстрела участников Июльской демонстрации, когда войска Временного правительства применили оружие, в результате чего было много убитых и раненых, Василий окончательно разуверился в правильных действиях новой власти. В Петрограде стало тревожно. По сути, столица находилась на осадном положении. В центре города, на Невском и Литейном проспектах, на Гороховой улице дежурили казачьи разъезды и патрули юнкеров. Днем и ночью были слышны гулкие оружейные выстрелы и трескучие пулеметные очереди. Ходить по некогда спокойным улицам стало опасно. Кроме того, повсюду орудовали преступные элементы и шайки мародеров. Тогда же Чуйков лишился работы. Впоследствии в книге «Закалялась молодость в боях», изданной в 1978 году издательством «Молодая гвардия», он напишет: «Наступил сентябрь 1917 года. Спрос на шпоры с “малиновым звоном” прекратился. Мастерская закрылась. Я остался без работы. Рабочий Петроград голодал, цены на продовольствие росли, прилавки магазинов опустели, появились мешочники, спекулянты. Чем все это кончится?»

Окончилось это тем, что Василий, безуспешно помыкавшись в поисках работы, отправился в Кронштадт. К тому времени в городе-крепости служили на Балтийском флоте два его родных брата – Илья и Петр. Третий брат, Иван, сидел в те дни в тюрьме, ему грозили расстрелом за измену Временному правительству.

Василий знал, что кто-то из двух братьев поможет ему с работой и жильем. Но опередил случай. Когда Василий пришел в казарму к брату Илье, на месте его не оказалось. Тот находился в карауле. Решил подождать, а устал с дороги, лег на его кровать и моментально уснул. Проснулся от толчков в спину. Тут же вскочил с кровати. Перед ним стоял матрос.

– Чуйков, почему ты ушел из караула? – строго спросил он.

– Из какого караула? – растерянно ответил Василий.

И тут до матроса дошло, что он обознался. Незнакомец же представился:

– Я Василий Чуйков, родной брат Ильи.

Разговорились. Матрос назвался членом матросского комитета Кузьминым. В то время матросские (солдатские) комитеты играли большую роль в армии и на флоте. Эти политические организации были созданы в ходе Февральской революции в рамках так называемой «демократизации армии и флота». Временное правительство было крайне заинтересовано в том, чтобы воинские части под командованием верных присяге командиров и начальников не смогли восстановить законный порядок в Петрограде и вернуть к власти монархию.

Иными словами, нужно было разрушить систему военного управления, разложить армейские ряды. С этой целью в армии и на флоте и был отменен принцип единоначалия, а командование частями, кораблями передали выборным солдатским или матросским комитетам. Любые приказания, распоряжения штабов, командиров должны были в обязательном порядке согласовываться с этими комитетами. Не понравился командир, ответ простой:

– Незаменимых нет. Без тебя обойдемся!

А бывало и по-другому:

– Пошел вон отсюда! В расход его!

Последствия такой «демократизации» оказались трагичными. Только Балтийский флот к 15 марта потерял 120 офицеров, из которых 76 было убито. В Кронштадте, кроме того, было убито 12 офицеров из сухопутных частей. А первой жертвой, как свидетельствуют документы, стал старший офицер линкора «Андрей Первозванный» Г.А. Бубнов, отказавшийся менять Андреевский флаг на революционный красный.

Так что матрос Кузьмин оказался не рядовым матросом, а матросом с немалыми полномочиями. Узнав, что Василий остался без работы, Кузьмин пообещал помочь ему с трудоустройством. И слово свое сдержал. Он предложил Чуйкову остаться в Кронштадте, в учебно-минном отряде. Василий дал согласие. Уже через несколько дней его зачислили в отряд, поставили на довольствие, он получил флотскую форму.

Что касается должности, на которую был назначен Чуйков, то в большинстве публикаций она называется не совсем точно. Одни биографы считают, что Василий был юнгой, другие называют его минером. Между тем в послужном списке личного дела Чуйкова записано: «Доброволец». На этой должности он числился в период с ноября 1917 года по апрель 1918 года. Вполне вероятно, что старшие по возрасту матросы его называли юнгой. Отсюда и пошла кочевать из публикации в публикацию должность Чуйкова. В учебном отряде Чуйков действительно осваивал специальность минера. Правда, на минера он не успел выучиться, поскольку в то время не было учебы. Новая революция, теперь уже Октябрьская, которую Василий, как и его братья, принял всем сердцем, нуждалась в защите.

В ноябре и декабре 1917 года Чуйков неоднократно выезжал с различными поручениями матросского комитета в Петроград. А в январе 1918 года его вместе с братом Ильей отправили на охрану поездов, следующих по маршруту Москва – Саратов. Из этого поволжского города отправлялся хлеб для Центральной России. Практически весь январь и февраль Василий провел на колесах, охраняя вагоны с хлебом.

В один из февральских дней Василий с братом получили тревожное письмо от отца. Родитель писал: «Мироеды, бывшие чиновники, купчишки смущают народ против Советов. Мне мстят за вас. Намедни подожгли ригу. Она сгорела. Семья 15 душ осталась без хлеба. Нужна ваша подмога».

Илья в тот же день взял отпуск. Вместе с ним в Серебряные Пруды поехал и Василий. Встреча с отцом на всю жизнь отложилась в его памяти:

Мы вошли в дом вечером. Отец сидел за столом угрюмый и озабоченный: как прокормить такую ораву едоков, сидящих на скамейках от угла до угла? До нови, до обмолота первого урожая озимой еще далеко.
На той же неделе приехали еще два моих старших брата – Петр и Андрей. Оба женатые, жены и дети кормились у отца. Сообща через комитет бедноты раздобыли несколько мешков семенного зерна. Появился хлеб. Кроме того, в имении графа Шереметева, уехавшего за границу, достали корм для скота.

Когда семейные дела немного уладились, братья разъехались по своим частям. Василий, не числившийся на постоянной службе, временно остался дома. Но лишь на месяц. Уже в апреле 1918 года он был зачислен курсантом на 1-е Московские советские военно-инструкторские курсы Красной армии.

Вновь обратимся к стенограмме беседы с Чуйковым:

Поскольку я был в Прудах, вся молодежь – около меня. Думали, гадали, но недолго. В это время вышел декрет о формировании Красной армии. Собрались. Куда? А поедем в армию. Поехали тогда из Прудов я, Рыкин Василий, Губарев Алексей и Минкин Егор. Приезжаем в Москву. Куда идти – не знаем. Первого попавшегося в шинели спрашиваем, где тут воинская часть. Но попали на хорошего.
– А вы, – спрашивает, – что хотите?
– Хотим устроиться в Красную армию, – говорим.
– Есть у вас справки?
Мы поехали, взяли от своего сельсовета соответствующие справки, что мы политически благонадежны. Он нам рекомендовал тогда пойти в Лефортово.
– Там, – сказал, – организуются как будто курсы красных командиров. Возможно, вас примут.
Комиссаром курсов был Сегаль, как сейчас помню. Закатились туда со своими сундучками, если не служить, то учиться. Он поговорил с нами, и нас тут же зачислили…

Так крестьянский сын сделал свой первый шаг к маршальскому жезлу, который, как известно, лежит в ранце каждого солдата.

Глава 2
Выбор пути

Если потребуется, останусь человеком с ружьем на всю жизнь – это самая важная должность на земле – защищать трудовой народ. И это мое призвание.
В.И. Чуйков

1-е Московские советские военно-инструкторские курсы Красной армии, курсантом которых стал Чуйков, располагались в Лефортово, в здании бывшего Алексеевского военного училища. Основанное в 1864 году как Московское пехотное юнкерское училище, оно на протяжении полувека готовило юношей к армейской службе. В Российской империи это учебное заведение являлось третьим по престижности после Павловского и Александровского. Теперь по мраморным лестницам, паркетным полам и строевому плацу упраздненного училища вышагивали в новеньком, с иголки обмундировании будущие красные командиры, среди которых выделялся своим высоким ростом и крепким телосложением курсант Василий Чуйков.

Примечательно, что в стенах Алексеевского училища постигали военную науку офицеры, позже занявшие высшие посты как Красной (Б.М. Шапошников, А.Е. Снесарев, М.Д. Бонч-Бруевич, А.М. Василевский), так и в Белой армиях (М.В. Алексеев, Н.Л. Савельев, А.П. Греков, В.Г. Ласточкин, Н.М. Тихменев)… С одними из них Чуйкову доведется служить бок о бок, против других воевать.

Срок обучения на Московских военно-инструкторских курсах, как и в других аналогичных, согласно приказу наркома по военным делам № 104 от 28 января 1918 года, составлял семь месяцев, из которых четыре отводилось на подготовительный курс и три на военный. Программа обучения была насыщенной. Главная задача курсов заключалась в том, чтобы в короткие сроки подготовить командиров-единоначальников, хорошо знающих военное дело, преданных советской власти, умеющих научить и повести за собой подчиненных. Утро начиналось с неизменной в армии команды дневального:

– Рота, подъем!

А дальше построение, зарядка, умывание и снова в строй. Без строя – ни шагу. В столовую, в учебные классы, на плац, на стрельбище, в поле… Тактика, огневая подготовка, ружейные приемы, политическая подготовка, штыковой бой – все эти предметы приходилось осваивать с полным напряжением.

– Курсант – не солдат. Хочешь стать настоящим командиром – учись, закаляйся, готовь себя к суровым испытаниям, – звучало не раз из уст преподавателей курсов.

Преподавательский корпус состоял в основном из бывших царских офицеров. Это были опытные, знающие свое дело специалисты. Многие из них прошли русско-японскую войну, Первую мировую. В своей книге «Закалялась молодость в боях» Чуйков пишет о днях учебы:

Обучали нас бывшие офицеры царской армии. Учили, надо сказать прилежно.
– Коли штыком! Бей прикладом! Не так. Выпад. Укол! Отбой! Вперед, назад! Прикройся!
Так раз десять-пятнадцать подряд, да еще с перебежками, пока хватает сил держаться на ногах. Вероятно, нам давали чрезмерную перегрузку, муштровали с перебором, может быть, даже намереваясь отбить охоту стать командирами. Но меня это ничуть не угнетало. Наоборот, я хотел, чтобы из меня выжимали все, что есть во мне, и тем самым дали возможность проверить себя до конца – получится ли из меня краском? Ведь предстояли схватки с опытными, вышколенными офицерами и солдатами белой гвардии, с интервентами. Идти в бой без подготовки, без веры в свои силы – значит погибнуть…

Первым памятным для Василия на курсах событием стало принятие им торжественного обещания воина Красной армии. Выражаясь современной лексикой, военной присяги. В различные периоды истории воинская клятва называлась по-разному, но суть ее оставалась и остается одна – обещание защищать родное Отечество, ее народ, не щадя своих сил и самой жизни. У только что созданной Рабоче-крестьянской Красной армии эта клятва называлась Формулой торжественного обещания. Она была утверждена в апреле 1918 года Всероссийским центральным исполнительным комитетом (ВЦИК) молодой Советской республики.

Как и подобает в таких случаях, принятие клятвы проходило в праздничной обстановке. В строгих шеренгах застыли будущие командиры. Блестели на солнце штыки, развевались на ветру красные флаги, гремела медь оркестра… Один за другим курсанты выходили из строя, шли к центру плаца и произносили лаконичные слова торжественного обещания.

– Я, сын трудового народа, гражданин Советской республики, принимаю на себя звание воина Рабочей и крестьянской армии, – громко чеканил слова Чуйков. – Перед лицом трудящихся классов России и всего мира я обязуюсь носить это звание с честью, добросовестно изучать военное дело и, как зеницу ока, охранять народное и военное имущество от порчи и расхищения… Я обязуюсь по первому зову Рабочего и крестьянского правительства выступить на защиту Советской республики…. Если по злому умыслу отступлю от этого моего торжественного обещания, то да будет моим уделом всеобщее презрение и да покарает меня суровая рука революционного закона.

После месяца учебы Василий принял участие в первомайском военном параде. Это был первый парад частей молодой армии Советов. По Красной площади тогда еще ходили трамваи, их украсили хвойными ветками и красными лентами. Из досок сколотили несколько высоких трибун, поставили грузовики, обтянутые кумачом, – для выступающих. Не было ни микрофонов, ни рупоров, поэтому речи ораторов могли слышать только те, кто находился рядом с трибунами.

Ровно в 11 часов над кремлевскими сводами ярким шаром взвилась сигнальная ракета и по Красной площади начали движение праздничные колонны. Впереди шли войска. Тысячи ног били по брусчатке мерно и четко. В составе сводной колонны Московских военно-инструкторских курсов чеканил шаг Чуйков. Громыхали тачанки. Цокали копыта лошадей, тащившие пушки еще с двуглавыми орлами.

С Красной площади войска направились на Ходынское поле, где проходил военный парад. «На Ходынском поле вся Москва, – писала одна из газет. – Сбежались друзья и враги. Рабочие кепки пришли смотреть свою защиту, шляпы и котелки – хихикать и злорадствовать. Уцелевшие дипломаты с биноклями через плечо испытуют окружающее: полугодовалое правительство демонстрирует свою армию – забавно!»

На параде Василий впервые увидел руководителя страны Советов – председателя Совета народных комиссаров Владимира Ленина. Он произнес речь, обходил войска, поздравлял красноармейцев, курсантов, командиров с праздником. А спустя два месяца Чуйков встретился с Лениным вновь. Эта встреча на всю жизнь отложилась в его памяти, в своих мемуарах он описал ее в мельчайших подробностях:

2 июля нас срочно вернули с полевых занятий, приказали привести в порядок обмундирование – и в манеж. Там была наша столовая. Когда мы пришли туда, то увидели вместо столов трибуну и полный ряд мобилизованных рабочих и красногвардейцев-добровольцев – тысячи полторы. Все чего-то напряженно ждали.
Внезапно дверь манежа открылась, и к трибуне быстрыми шагами прошел человек среднего роста. И сразу же оттуда, от трибуны покатилась волна дружных аплодисментов. Как бы ударившись о каменные стены, она с еще большей мощью ринулась обратно, и теперь уже со всех сторон зала полетели восторженные возгласы: «Ленин! Ленин!» Они слились в единый, все нарастающий гул.
– Да здравствует товарищ Ленин!
Владимир Ильич быстро взошел на трибуну. Поднял руку, прося тишины. Мне показалось, что он очень торопится, спешит, ему некогда и недосуг пережидать этот шум. Все притихли.
– Товарищи…
Слово прозвучало с такой доверительностью, что казалось, это не начало речи великого вождя, а продолжение лишь прерванной беседы: заботы и думы вслух среди верных, старых друзей. Да, в этом зале были его верные и преданные друзья. И вероятно, в том было его величие, что вот так, одним жестом, одним словом приближал к себе людей и начинал беседу на равных. Он поднимал слушателей до уровня осознания высокой ответственности за судьбы народов Советской страны…
Как я слушал Ленина, что делалось со мной, едва ли можно передать словами. После некоторой политической подготовки на курсах я уже по-другому, более доходчиво воспринимал его слова. Скажу только, что я был весь внимание, весь зрение, никого, кроме Ильича, не видел. Его слова звучали в моих ушах как набатный колокол, зовущий на подвиг, на самоотверженное дело. От возбуждения стало тесно в груди, захватило дыхание.
Ленин призвал нас, красноармейцев, упорно учиться военному делу, чтобы умело защищать Родину, трудящихся. Защищать от бешеного натиска интервентов и белогвардейцев. Надо быть бдительным, говорил Ильич, ибо мы окружены врагами извне и изнутри…
Под гром аплодисментов и крики «ура!» он быстро сошел с трибуны и зашагал к дверям. Там, на секунду остановившись, повернулся к нам лицом, улыбнулся и помахал рукой.
Курсанты долго не расходились из манежа, взвешивали каждое слово Ильича. Помню, я тогда твердо решил: если потребуется, останусь «человеком с ружьем» на всю жизнь. Это самая важная должность на земле: защищать трудовой народ.

В России после распада Советского Союза мнения о личности Ленина разделились. Одни считают, что Ленин и его соратники, являясь «наймитами» германской разведки, разрушили русскую государственность, свергли самодержавие, убили царя и его семью, развязали кровавую Гражданскую войну, утопили страну в крови, чтобы только удержаться у власти. И после победы установили тоталитарный режим и создали «империю зла» – СССР.

Другая часть общества, которая родилась, жила, училась и трудилась во времена Советского Союза, наоборот, придерживается противоположной точки зрения. Ленин и его соратники для этих людей – создатели социального и мощного государства. Именно они сберегли Россию, восстановили ее и ответили на главные вопросы: мир – народам, земля – крестьянам, фабрики – рабочим, власть – Советам, нациям – право на самоопределение. Уже первые декреты Советской власти убедили народ в том, за кем ему надо идти. «Декрет о земле» утверждал ликвидацию помещичьего землевладения, национализацию земли… «Декрет о мире» содержал предложение о заключении мира без аннексий и контрибуций… «Декрет о восьмичасовом рабочем дне» устанавливал важнейшую норму в трудовом законодательстве… «Декларация прав народов России» провозглашала равенство и суверенитет народов страны… «Декрет об уничтожении сословий, гражданских, придворных и военных чинов» устанавливал принцип социального равенства… При советской власти граждане получили право на получение бесплатного жилья, образования, медицинского обеспечения… Крестьяне и рабочие становились министрами, маршалами, учителями, врачами…

Из воспоминаний Чуйкова видно, что Ленин для него стал символом строителя новой жизни. Как, впрочем, для большинства рабочих и крестьян, части казачества и офицерства. Идеи добра, справедливости, равенства они приняли всем сердцем. Забегая вперед, спросим читателя: разве тот же Василий Чуйков, человек крестьянских кровей, мог в прежние времена дослужиться до высокого звания? Ответим: в лучшем случае до какого-нибудь унтер-офицера… Тогда как при Советской власти он удостоился звания маршала – главного воинского отличия в стране.

Вот как сам Чуйков ответил на заданный выше вопрос: «Никогда не думал быть профессиональным военным. И если бы был призван в царскую армию, мой высший потолок по званию был бы солдат или матрос, как у моих четырех старших братьев. Но в начале 1918 года я по призыву партии Ленина добровольцем пошел в Красную армию на защиту своего родного Отечества рабочих и крестьян».

Биография Чуйкова, как кто-то справедливо заметил, это история одного из тех людей-самородков, которыми так богат русский народ и которым только Советская власть дала по-настоящему проявить свои недюжинные силы. Маршалами и генералами армии стали другие представители крестьянского сословия – Г.К. Жуков, Р.Я. Малиновский, И.С. Конев, С.К. Тимошенко, Ф.И. Толбухин, Л.А. Говоров, К.А. Мерецков, П.А. Ротмистров, Н.Ф. Ватутин, С.М. Штеменко… С именем Ленина и верой в светлое будущее взяли они оружие и пошли защищать завоевания нового строя:

Смело мы в бой пойдём
За власть Советов
И как один умрём
В борьбе за это.

Однако вернемся к курсантским будням нашего героя. Они были напряженными. Учеба занимала все время без остатка. На курсах все было интересно, значимо. В основном все занятия проходили в летних лагерях в районе Серебряного Бора. Будущим краскомам очень часто приходилось откладывать в сторону учебники и брать в руки оружие. В один из дней, а точнее 7 июля, курсантов подняли по тревоге и выдали по 60 боевых патронов. На построении комиссар курсов Масленников объявил, что в Москве левые эсеры совершили контрреволюционный мятеж. Они захватили телеграф, телефонную станцию, другие важнейшие объекты города. Кроме того, убит германский посол граф Вильгельм фон Мирбах, мятежники арестовали часть членов Советского правительства, в том числе председателя ВЧК Феликса Дзержинского. Штаб левых эсеров на тот момент находился в Трехсвятительском переулке, в доме Саввы Морозова. Перед курсантами была поставлена задача во взаимодействии с латышскими стрелками взять штаб и подавить мятеж.

Без промедления отряд курсантов выдвинулся в сторону Москвы. Василий находился в составе первого взвода. Взводу была придана трехдюймовая пушка. Вскоре будущие командиры были на месте. По команде взводного они, прижимаясь к стенам домов, начали короткими перебежками продвигаться по переулку. Неожиданно из его глубины хлестко ударил пулемет. Веер пуль зацепил стены домов, с которых посыпались куски штукатурки. Один из товарищей Чуйкова упал сраженный очередью. Остальные сослуживцы быстро залегли, заклацали затворами, начали стрелять из винтовок.

В это время оглушительно ухнула приданная взводу пушка. Артиллеристы произвели несколько прицельных выстрелов, пулемет захлебнулся. Курсанты устремились вперед. Василий старался не отставать от товарищей. Пальба, взрывы, отрывистые слова ругательств. Со смежных улиц и переулков также продвигались наступающие. Когда курсанты взвода непосредственно подошли к зданию штаба, стрельба прекратилась. Из окон бывшего морозовского особняка вовсю валил густой дым. Все стекла в нем были выбиты. Из подъезда гуськом выходили с поднятыми руками участники мятежа. Все они были арестованы.

Это был первый бой в жизни Чуйкова. Сколько их будет в дальнейшем! Но первый бой он и есть первый. Поэтому в памяти остается на всю оставшуюся жизнь. Как шрам на теле. Часто случается, что первый бой оказывается для человека и последним. Для сослуживца Василия он таковым и стал. Был человек – раз, и нет его на белом свете. Когда погибшего хоронили на Всесвятском кладбище, Чуйков как будто заново пережил напряжение того момента, когда под пулеметным огнем шел в атаку. Побывав в реальном бою, он еще больше повзрослел, учеба приобрела для него совершенно иной смысл. И понятно какой. Чтобы остаться живым, надо учиться умению воевать.

В ночь на 31 августа казарму в очередной раз разбудила команда дневального:

– Рота, в ружье!

В считаные минуты курсанты, разобрав в пирамиде винтовки, уже стояли в строю. Взвод, в котором служил Чуйков, распределили по группам. Василия и еще семь курсантов посадили в автомобиль. Старшими в группе были два сотрудника ЧК. Один из них сел рядом с шофером, а второй в кузове с курсантами. Чуйков и его товарищи терялись в догадках: куда они едут в середине ночи и какая задача им будет поставлена? Когда грузовик отъехал от здания курсов, чекист сказал:

– Сегодня было совершено покушение на товарища Ленина. Он остался жив. Сейчас мы едем на явочную квартиру тех, кто причастен к этому преступлению. Наша задача их арестовать.

Проехав по темным и пустынным улицам Москвы, автомобиль продолжил путь по одной из загородных грунтовых дорог. Вскоре он остановился на окраине дачного поселка. Дальше группа, чтобы себя не обнаружить, пошла пешком. Кругом темень, хоть глаз выколи. Осторожно, стараясь не шуметь, подошли к одному из заборов, за которым едва просматривались очертания крыши высокого дома. Расставив курсантов вокруг дачи, чекисты и еще двое курсантов, перелезли через забор и направились к дому. Чуйков стоял за углом забора. Томительно тянулись минуты. В окнах дома зажегся свет, и тут же прогремело несколько выстрелов. Донесся звон разбитых стекол. Через какие-то секунды над забором возник силуэт человека.

– Стой! Стрелять буду! – властно скомандовал Чуйков.

Однако незнакомец никак не отреагировал на его требование, ловко преодолел препятствие. В эти же мгновения Василий выстрелил. В ответ – ни стона, ни шороха… Громкий выстрел заглушил все звуки. Повисла тишина. «Неужели ушел? – терзался в догадках Чуйков. Но винтовку вновь держал на боевом взводе.

Прошло еще несколько томительных минут. Из-за забора послышались знакомые голоса. Возвращались свои. Кто-то держал в руках карманный фонарь.

– Кто стрелял? – спросил у Чуйкова один из чекистов.

– Я, – ответил Василий.

– Ушел?

– Не могу сказать. Надо проверить.

Пройдя с чекистом вперед несколько метров, они увидели на земле лежащий труп.

– Молодец, не промазал! – похвалил Чуйкова чекист.

Через некоторое время подошла машина, в нее погрузили убитого, а также посадили туда двух арестованных. Их отправили на Лубянку, где находилась ВЧК. Так завершилась эта ночная поездка.

А для Чуйкова вновь продолжились напряженные учебные будни. Формы и методы обучения завтрашних красных командиров были различны: и лекции с конкретными примерами по определенным статьям Боевого устава, и решение тактических задач в ящике с песком, но ключевым звеном оставались практические занятия в поле. Именно там, на суглинистых подмосковных полях, изрытых окопами, траншеями, щелями и стрелковыми ячейками, Чуйков с однокашниками постигал науку наступать и обороняться, ориентироваться на местности, привязываться к ней… Как это ему потом пригодится в реальных боях!

Серьезное внимание уделялось на курсах изучению оружия и отработке навыков стрельбы. Василий, как и большинство его товарищей, с завязанными глазами разбирал и собирал револьвер, винтовку, станковый пулемет «максим», причем укладывался в минимальные по времени сроки. Что касается стрельбы, то Чуйков стрелял отменно из всех видов оружия. Лишнее подтверждение тому – описанный выше его ночной выезд с чекистами, когда он уложил с первого выстрела врага советской власти.

Как и в любой военной школе, на курсах много времени отводилось строевой подготовке. Умение держаться в строю и вне строя, подтянутость и молодцеватость, аккуратность в обмундировании от курсантов требовались безукоризненные. К этим элементам внешнего вида добавлялось их умение в составе взвода или роты исполнять строевую песню.

Свои хоровые таланты Чуйков с сослуживцами нередко демонстрировали москвичам. Обычно это происходило по воскресеньям. Курсанты выходили в увольнение с оркестром. Под «Марсельезу» и «Интернационал» шли из Лефортово по Садовому кольцу, Мясницкой и Тверской улицам. Пройти двадцать километров с винтовками за плечами было не так-то легко, учитывая скудный курсантский паек. Но маршировали будущие краскомы первостатейно и обязательно с песнями. Эти выходы в город преследовали еще одну цель – показать жителям, друзьям и недругам, что у правительства Ленина есть преданные части, которые в любой момент могут дать достойный отпор любым проискам врагов советской власти.

Между тем в стране становилось все тревожнее и тревожнее. В разных ее уголках – от украинских степей до сибирских лесов – уже вовсю начали полыхать костры Гражданской войны. Кровавое зарево, подобно поднявшейся опаре из квашни, расползалось с невероятной скоростью. Брат пошел против брата. Сын против отца. Офицеры и солдаты, еще недавно сидевшие рядом в окопах Первой мировой войны и делившие поровну армейский паек, теперь смотрели друг на друга в прорези прицелов трехлинеек. Пулеметы строчили пулями строчки смерти. Тысячи людей летели в братоубийственный котел войны, как поленья в печку. Человеческая кровь лилась полноводной рекой.

В августе на курсы поступил приказ: «Срочно направить курсантов в распоряжение товарища Подвойского на Южный фронт против белых войск…» В тот период войска Южного фронта, которым командовал бывший царский генерал П.П. Сытин, вели тяжелые бои с Донской армией генерала П.Н. Краснова, сдерживая противника на огромном пространстве от Брянска до Кизляра.

Через несколько суток эшелон курсантов Московских военно-инструкторских курсов прибыл в небольшой городок Балашов. Штаб члена Высшего военного совета и председателя Всероссийской коллегии по организации Красной армии Н.И. Подвойского находился в вагоне на одном из запасных путей.

Подвойский сразу же начал прием прибывших курсантов. Он принимал группами – человек по десять. Вскоре Чуйков и такие же, как он, без пяти минут командиры, уже были в его вагоне. Подвойский был одет в солдатскую гимнастерку. Усы и короткая бородка делали этого 38-летнего человека немного старше своих лет. А в умном, проницательном взгляде читалась строгость и одновременно виделись открытость, доступность и доброжелательность. Подвойский поздоровался с каждым за руку и сразу же поставил задачу – отправиться на укомплектование частей 1-й Особой украинской бригады Р.Ф. Сиверса.

– В бригаде Сиверса, – сказал он, – еще существует выборное начало. Командиров не назначают приказом вышестоящих штабов, а выбирают сами солдаты. Вы прибыли на командирские должности, однако рекомендую входить в свою роль с учетом этого обстоятельства.

О выборности командиров сказал и Сиверс, когда Чуйков и его товарищи прибыли в его бригаду.

– Сам я сторонник единоначалия, но выборность командиров сильно укоренилась в войсках, – с озабоченностью говорил комбриг. – Переломить настроение людей не так-то просто. Предложить самостоятельные должности пока не могу. Поэтому советую пойти помощниками или заместителями командиров. Ближе познакомьтесь с подчиненными, покажите себя в бою, там видно будет…

В тот же день Чуйков был назначен помощником командира стрелковой роты в один из полков бригады. За ним закрепили коновода, пару лошадей, выдали шашку. Василий с детства умел держаться в седле – отец научил. Да и клинком на курсах неплохо овладел.

Костяк бригады Сиверса, бывшего прапорщика царской армии, составляли рабочие и крестьяне. Но особо выделялись в нем своей стойкостью и отвагой донецкие шахтеры. Все они получили боевую закалку в борьбе с немецкими оккупантами и казачьими частями генерала А.М. Каледина. В составе бригады также было немало солдат, прошедших окопы Первой мировой войны, а также жители Балашова и его окрестностей.

Как проявил себя Чуйков в первой своей командирской должности – читаем в его воспоминаниях:

Прибыв в подразделение, которое обороняло село Новый Родничок, я сразу почувствовал, что красноармейцы смотрят на меня с нескрываемым недоверием. Обстрелянные еще в империалистическую войну, они прошли большую школу боев с белогвардейцами, а тут перед ними безусый юнец, и туда же – явился на командирскую должность. Они видели во мне человека, чем-то похожего на бывших офицеров. Посыпались соответствующие вопросы:
– Давно ли получил офицерские ремни?
– Зачем прилепил на грудь инструкторский значок?
– Почему наган в кобуре, а не за поясом?
Оправдываться перед солдатами было бесполезно. Я смолчал.
Бригада занимала широкий фронт, но обороняла отдельные села, не имея сплошного переднего края. Непосредственного соприкосновения с противником не было. Белогвардейцы, особенно казаки, совершали налеты – чаще всего ранним утром. Ударят по заставам, наделают шума и скроются.
Бороться с налетчиками было нелегко. Основу их тактики составляла внезапность. Поэтому необходимо было сначала ознакомиться с местностью, изучить скрытые подходы к населенным пунктам. Я вставал до рассвета, брал с собой нескольких бойцов, обходил все заставы, караулы, секреты и возвращался к командиру роты с подробным докладом.
…В один из дней, выйдя рано утром к хутору, что находился в двух километрах от села, я заметил белогвардейцев, крадущихся вдоль железнодорожного полотна. У меня тут же мелькнула мысль угостить белых ударом из засады.
Пригнувшись, я побежал на заставу, находящуюся в стороне от железной дороги, а сопровождающего меня бойца послал в село – предупредить командира роты…
Расчет был прост: поднять заставу, вывести ее в хвост белогвардейским налетчикам и, как только они завяжут бой за село, ударить по ним с тыла.
И вот застава поднята. Объяснив задачу, осторожно, по балке с мелким кустарником веду бойцов к железной дороге. Нас двадцать три. Белогвардейцев раз в шесть больше – сотни полторы. Но меня это не смущает: красновцы рассчитывают нанести внезапный удар по селу с фланга, мы – неожиданный для них, с тыла.
Притаились, ждем… До насыпи шагов двести. Позиция у нас выгодная – пригорок. С него видно все, что делается справа и слева. Белогвардейцы как на ладони…
Послышалась стрельба. Ясно: враги обнаружили себя. Надо повременить еще несколько минут. У них, вероятно, есть тыловое прикрытие. Пусть и оно втягивается в перестрелку. Так и случилось. Вижу, вдоль железной дороги несутся две пароконные повозки с пулеметами. Вот они выскочили на возвышенность, развернулись невдалеке от своей цели и застрочили по селу. Теперь пора вступать в дело и нам.
Вскакиваю во весь рост.
– Взвод, за мной!
Белогвардейские пулеметчики азартно ведут огонь по селу, не замечая, что мы бежим к ним с тыла.
– По пулеметам, взводом… Пли!
Залп двадцати трех винтовок сделал свое дело.
Захватив пулеметы, мы тут же открыли из них огонь по налетчикам. Не выдержав перекрестного огня с фронта и с тыла, красновцы бросились бежать в степь, оставляя на поле боя убитых и раненых. Нам достались богатые трофеи: около ста винтовок, две пароконные повозки, два станковых пулемета «Максим» и 38 пленных.
В тот же час мне стало известно, что командир роты серьезно ранен. Из штаба полка прибежал ко мне связной с приказом о назначении меня командиром роты. «А как же выборность? Что скажут по этому поводу красноармейцы?» – подумал я, еще не зная, как вести себя в такой обстановке. Однако тут же сами бойцы подсказали мне выход:
– Принимай роту и командуй.
И каждый теперь обращался ко мне по всем правилам: «Товарищ ротный». Так я стал командиром роты.

С давних пор в военной среде бытует выражение: тот не офицер, кто не командовал ротой. Действительно, не пройдя эту важную ступень в армейской иерархии, признают сами офицеры, трудно потом командовать крупными воинскими формированиями. Рота, особенно отдельная – это, по сути, военная организация, только в миниатюре. И хотя Чуйков короткий период командовал этим тактическим подразделением, он тем не менее получил хорошие уроки управления подчиненными, особенно командирами взводов. Одновременно приобрел опыт индивидуальной работы с людьми и применил на практике знания и навыки, полученные на военных курсах.

В середине осени Чуйкова возвратили в Москву для завершения учебы. В аттестации, с которой он уехал в столицу, было отмечено, что, «несмотря на молодость, курсант Василий Чуйков отлично выдержал экзамен в бою и вполне заслуживает доверия».

Вновь потекли учебные будни. Наряду с военными дисциплинами определенное количество часов отводилось занятиям по политической подготовке. Лекции курсантам читали видные деятели партии и правительства. В частности, Чуйков воочию видел и слышал председателя ВЦИК Я.М. Свердлова, наркома государственного призрения РСФСР А.М. Коллонтай, наркома юстиции РСФСР Д.И. Курского и др.

Вскоре все, кто побывал на фронте, получили свидетельства об окончании курсов без сдачи экзаменов. В свидетельстве, которое вручили Чуйкову было сказано: «Дано сие Чуйкову Василию в том, что он окончил 1-ые Московские пехотные курсы инструкторов Красной армии, что подписью и приложением печати удостоверяется».

Перед отъездом красных командиров пригласили в Дом союзов на объединенное заседание ВЦИК. По сути, это был прием, который устроило руководство молодой Республики Советов в честь выпускников первых советских военных школ, курсов, команд. К месту сказать, традиция эта сохраняется и в постсоветской России. Ежегодно в Кремле проходит торжественный прием в честь лучших выпускников высших военных учебных заведений.

В далеком 1918 году было не до праздничных торжеств. Страна в те дни находилась, в буквальном смысле слова, на осадном положении. Внутри полыхала Гражданская война. А с внешней стороны ее со всех сторон взяли в кольцо интервенты. Еще в декабре 1917 года, вскоре после прихода в России к власти большевиков во главе с Лениным, на англо-французских переговорах в Париже было принято решение о разграничении зон интересов на территориях бывшей Российской империи. Отхватить себе кусок Русской земли, полакомиться ее богатствами оказалось чересчур много желающих, в том числе Великобритания, США, Германия, Австро-Венгрия, Румыния, Канада, Италия, Польша, Финляндия, Япония… И даже островная Австралия. Уже к середине 1918 года войска этих стран хозяйничали на Украине, в Белоруссии, Закавказье, Крыму, Архангельске, Мурманске, на Дальнем Востоке…

В сложившихся условиях руководство Советской республики учредило Реввоенсовет Республики (РВСР). В принятом 2 сентября 1918 года постановлении была конкретно определена суть текущего момента:

Лицом к лицу с империалистическими хищниками, стремящимися задушить Советскую республику и растерзать ее труп на части, лицом к лицу с поднявшей желтое знамя измены российской буржуазией, предающей рабочую и крестьянскую страну шакалам иностранного империализма, Центральный исполнительный комитет Советов рабочих, крестьянских, красноармейских и казачьих депутатов постановляет: Советская республика превращается в военный лагерь.
Во главе всех фронтов и всех военных учреждений республики ставится Революционный военный совет с одним главнокомандующим. Все силы и средства социалистической республики ставятся в распоряжение священного дела вооруженной борьбы против насильников. Все граждане, независимо от занятий и возраста, должны беспрекословно выполнять те обязанности по обороне страны, какие будут на них возложены советской властью.
Поддержанная всем трудовым населением страны Рабочая и крестьянская Красная армия раздавит и отбросит империалистических хищников, пожирающих почву Советской республики. Всероссийский ЦИК постановляет настоящее свое решение довести до самых широких рабочих и крестьянских масс, обязав все сельские, волостные и городские советы, все советские учреждения вывесить его на видных местах. Председателем Революционно-военного совета единогласно назначается т. Троцкий. Главнокомандующим всеми фронтами – т. Вацетис.

О сложности текущего момента говорил в тот осенний день на приеме в Доме союзов вождь молодого советского государства В.И. Ленин. Раскрывая планы Антанты, он разоблачил хищническую деятельность руководства различных стран. Вторая часть его выступления была обращена непосредственно к Василию, другим красным командирам.

– Мы знаем, – сказал он, – что перелом в сознании Красной армии наступил, она начала побеждать, она выдвигает из своей среды тысячи офицеров, которые прошли курс в новых, пролетарских военных школах… Теперь мы говорим, что армия у нас есть, и эта армия создала дисциплину, стала боеспособной.

Как вспоминал Чуйков, объединенное заседание ВЦИК еще продолжало свою работу, а он с чемоданом, в новеньком обмундировании, перепоясанный скрипучими ремнями, уже торопился на Казанский вокзал. Ему было вручено предписание срочно отбыть на Восточный фронт, в Казань на формирование 40-го стрелкового полка.

Поезд надолго увозил Чуйкова из Москвы. Гулко стучали на стыках колеса. В темноте мелькали пристанционные пристройки. Уплывали назад тускло светящиеся окна города. Он ехал в самое горнило Гражданской войны, готовый сражаться до последнего вздоха, до последней капли крови за лучшую долю.

Глава 3
В горниле гражданской войны

Мы будто не боялись смерти. Были, конечно, во мне и мальчишество, и задор. Я, например, любил гоняться за беляками в офицерских погонах: «Врешь, гад, не уйдешь!» – и с шашкой наголо вперед, пока не настигнешь. А ведь можно было поразить врага пулей. Но случалось и так, что участие командира в жестоком сражении диктовалось необходимостью. И тут уже не лихачество руководило моими действиями, а ясно осознанный долг.
В. И. Чуйков

Восточный фронт, куда был направлен Чуйков, являлся на тот момент главным фронтом Советской республики. Осенью 1918 года его войска перешли в общее наступление, проведя ряд успешных операций против белогвардейцев, в том числе Казанскую, Симбирскую, Сызрань-Самарскую и Ижевско-Воткинскую.

Однако обстановка оставалась сложной. Объявивший себя в ноябре 1918 года Верховным правителем России и главнокомандующим русской армией адмирал А.В. Колчак приступил к планированию наступления на Москву. Колчак провел массовую мобилизацию в Сибири, обеспечил снабжение армии вооружением, продовольствием, обмундированием. Существенную материальную помощь новоявленному правителю России оказали США, Англия, Франция и Япония. Неслучайно в то время о Колчаке появилась ироничная песенка:

Мундир английский,
Погон французский,
Табак японский,
Правитель омский.

Готовились к предстоящим сражениям и войска Красной армии.

Чуйков получил назначение в 40-й стрелковый полк, который был создан 16 октября 1918 года в городе Казани на базе запасного полка из числа призывников Нижегородской и Казанской губерний. Формирование полка проходило в самом городе под руководством губернского военкома Д.Н. Аврова⁵. Из шести выпускников 1-х Московских советских военно-инструкторских курсов, прибывших в Казань, только одного Василия оставили в полку. Причем он был назначен на достаточно высокую должность – помощником командира полка по строевой (боевой) части. По сути, одним махом перескочил через ступени заместителя командира батальона, начальника штаба батальона, командира батальона, начальника штаба полка.

Свою роль здесь сыграл тот факт, что он прибыл в полк с безупречной характеристикой, а также во время собеседования, своего рода экзамена, с губернским военным комиссаром Авровым, губернским военным руководителем Чугуновым и командиром полка Ительсоном показал глубокие военные знания. Остальных его товарищей направили в город Чистополь, в запасной батальон дивизии.

Уже на следующий день Чуйков приступил к исполнению своих обязанностей. Но полк – не рота с полутора сотней бойцов, которой он недавно командовал. «Полк, – читаем в книге «Воспоминания и размышления» Маршала Советского Союза Г.К. Жукова, – это основная боевая часть, где для боя организуется взаимодействие всех сухопутных родов войск, а иногда и не только сухопутных. Командиру полка нужно хорошо знать свои подразделения, а также средства усиления, которые обычно придаются полку в боевой обстановке. От него требуется умение выбрать главное направление в бою и сосредоточить на нем основные усилия. Особенно это важно в условиях явного превосходства в силах и средствах врага. Командир части, который хорошо освоил систему управления полком и способен обеспечить его постоянную боевую готовность, всегда будет передовым военачальником на всех последующих ступенях командования как в мирное, так и в военное время».

В годы Гражданской войны стрелковый полк насчитывал более трех тысяч человек личного состава. Помимо 3–4 стрелковых батальонов, в его состав также входили различные команды, в том числе пулеметная, саперная, связи, минометная, конной разведки, полковая школа, перевязочный отряд… «Хозяйство», как видим, немалое. Во все надо было вникнуть, изучить, освоиться. Справлюсь ли? Хватит ли опыта, знаний? Эти вопросы особенно волновали Чуйкова, о чем он впоследствии вспоминал:

Легко сказать «приступил», но если учесть, что в ту пору мне было всего лишь 18 лет, то станет ясно, каково мне приходилось. Зайдешь в роту или в батальон, а над тобой подсмеиваются, подтрунивают: дескать, нашелся учитель – еще материно молоко на губах не обсохло, или: «Кое-кто еще в утробе свои пальцы сосал, а мы уже в штыковую хаживали». В глаза, конечно, никто такие вещи не высказывал – армия есть армия, в ней отношения людей строятся не по возрастным признакам, а по положению, но я чувствовал, что мне очень не хватает лет, и потому пользовался любым случаем, чтобы утвердить себя перед «стариками». Пожалуется какой-нибудь хитрец: мол, винтовка плохо бьет, тут же ложусь рядом с ним:
– Давай проверим.
Делаю выстрел, второй, третий – только не промазать! К счастью, пули ложатся в черное пятно мишени. И спокойно говорю бойцу:
– Ясно? Когда глаз кривой, не жалуйся на винтовку.
– Глаз у меня прямой, это я так, для проверки, – сознается тот уже без ехидной улыбки.

Так постепенно наш герой «вживался» в должность. Полученные на курсах знания пригодились ему и во время проведения занятий по тактической подготовке. Он перенес занятия из классов непосредственно в поле, где его подчиненные совершали марш-броски, «закапывались» в землю, шли в атаку, сражались с чучелами набитыми соломой, брали высотки… Иными словами, учились суворовской науке побеждать.

Через три месяца две первые маршевые роты полка, по сто пятьдесят человек каждая, были представлены командующему 2-й армией В.И. Шорину⁶. Бывший полковник русской армии, кавалер боевых наград, перешедший на сторону советской власти, Шорин являлся строгим и взыскательным начальником. Вот и сейчас он и члены комиссии придирчиво оценивали боеготовность рот, за подготовку которых отвечал Чуйков.

Сказать, что Василий не волновался, – ничего не сказать. Мандражировали и подчиненные. Стоило только одному из них сбиться с ноги в строю, а другому ошибиться в ружейном приеме – и провал. А кто виноват? В конечном итоге командир, отвечающий за обучение солдата. Однако никакого провала не случилось. Подчиненные Чуйкова, чувствуя ответственность момента, четко и слаженно выполняли все команды. Иными словами, не ударили в грязь лицом, понимали – на них смотрит высокое начальство. Командарм остался доволен уровнем подготовки подразделений, а также настроем людей. Прощаясь, Шорин пожал Чуйкову руку и сказал, что в ближайшее время полк вольется в действующую армию.

Действительно, в конце февраля 1919 года 40-й стрелковый полк был включен в состав 28-й дивизии, чему командиры и красноармейцы были очень рады. Служить в этой дивизии было почетно, уже тогда она имела неофициальное название «Железная». Особенно ее бойцы прославились в боях в Прикамье. Командовал «Железной» 23-летний Владимир Мартинович Азин.

На фронте об Азине ходили легенды. Это был требовательный, волевой, бесстрашный и находчивый командир. Он умел повести за собой людей, что называется, в огонь и воду. Азин ходил с ними в атаки, делил с бойцами поровну радость побед и горечь поражений. Бывало, вспоминали впоследствии его бывшие подчиненные, беляки сыпят шрапнельными снарядами, пули кругом свистят, заставляя бойцов прижиматься к земле, а начдив идет по залегшим цепям и раскидывает красноармейцам папиросы.

Да, лихачества, куража Азину было не занимать. Молодость играла в его жилах. Но и командирский талант был при нем. Азин умел быстро разгадывать замысел противника, знал его слабые и сильные стороны, всегда основательно продумывал и планировал операции.

Чуйков сразу проникся симпатией к начдиву, старался во многом подражать ему. Под началом Азина он прошел хорошую командирскую школу, что помогло ему в будущем. Вот как маршал отзывался о наставнике своей командирской юности: «Революция нас выдвигала! И вот, вспоминая такого выдающегося человека, как Владимир Мартинович Азин, я прямо, товарищи, могу заявить – он научил меня воевать! Я у него научился, именно – владеть массами, владеть собой, в самых непримиримых условиях выходить из положения – и с победой. Он мой учитель и крестный отец в огневом деле. Я не сомневаюсь, что в Сталинграде, в Берлине, – то, что пришлось мне выдержать во время Великой Отечественной войны, – в этом колоссальнейшая доля той учебы, которую я получил в то время».

И еще несколько штрихов Чуйкова к портрету Азина: «Это был с военной культурой человек, но типа Чапаева, Киквидзе, который не стеснялся сам пойти в атаку, набить морду, если кто плохо дерется, сделать так, чтобы была победа».

К сожалению, судьба легендарного начдива сложилась трагически. В августе 1919 года дивизию перебросили на Южный фронт. 17 февраля 1920 года он с группой разведчиков выехал на рекогносцировку. В ходе осмотра местности они столкнулись с группой белоказаков. Уходя от погони, Азин отстреливался из револьвера, но при прыжке через небольшой овражек, у коня лопнула подпруга, начдив упал и был взят в плен. Находясь в плену, Азин был подвергнут жестоким пыткам, а затем его казнили. По одной из версий, его привязали к двум коням и разорвали…

Однако вернемся в 40-й полк. Войдя в состав 28-й дивизии 2-й армии Восточного фронта, полк в начале марта по железной дороге был передислоцирован из Казани в район села Вятские Поляны. Батальоны полка разместили в трех крупных населенных пунктах: Нижняя Тойма, Средняя Тойма и Верхняя Тойма.

В эти же дни белые армии Колчака начали «Полет к Волге» – стратегическую операцию, главными целями которой являлись разгром красного Восточного фронта, выход к Волге, соединение с Северным фронтом и дальнейший поход на Москву. Упредив наступление войск Красной армии, колчаковские части в стремительном порыве взяли Оханск, Осу, Бирск, Стерлитамак… 14 марта под натиском белых пала Уфа. Между 2-й и 5-й армиями образовался разрыв в 150 километров. На этот участок белогвардейцы выдвинули полки 8-й Камской дивизии, угрожая Набережным Челнам и Чистополю. Сюда же был переброшен 40-й стрелковый полк, он должен был сократить разрыв между армиями и прикрыть вывоз хлеба из этих городов в центр России. Но самая главная задача для полка состояла в том, чтобы любой ценой удержать названные города.

Боевое крещение 40-й стрелковый полк получил при взятии небольшого городка Мензелинска. Письменный приказ на этот счет поступил от начдива Азина, в нем говорилось: «Топтаться на месте нечего. Приказываю взять Мензелинск. Об исполнении донести. Начдив Азин».

Одновременно с подчиненными Чуйкова в боях за город принимали участие красноармейский отряд Б.В. Контрыма, коммунистический батальон из Набережных Челнов, а также части дивизии.

Мензелинск удерживал 32-й полк 8-й Камской дивизии армии Колчака. Как вспоминал Чуйков, было принято согласованное решение: атаковать противника ночью; 40-й полк с проводниками из роты коммунистического батальона обходит Мензелинск с юга и с рассветом начинает атаку; отряд Контрыма при поддержке мелкокалиберной батареи наносит по городу лобовой удар.

Несмотря на весеннее время года, ночь 26 марта выдалась морозная. К утру температура еще больше понизилась. Противник никак не ожидал, что красные начнут штурм города. И вдруг, как гром, разбудив тишину, по городу ударили орудия. Следом на улицах появилась пехота, которую повел вперед Чуйков. Застигнутые врасплох белогвардейцы бежали, не сумев оказать серьезного сопротивления.

Чуйков тут же с командного пункта, который временно разместили на почте, связался с Набережными Челнами, доложил командиру полка Ительсону о выполнении приказа начдива. Когда разговор был закончен, Чуйкова пригласили к другому телефону.

– Это ты Чуйков? – грубовато спросил мужской голос на другом конце провода.

– Да, я, – спокойно ответил Василий.

– С тобой говорит командир 32-го Камского полка капитан Колышев!

– Здорово, – поприветствовал его Чуйков. – Ты что, с того свету? Как у тебя дела?

– У меня отличные, – стараясь сохранять уверенность, ответил капитан. – А ты и твой комиссар веревку ищите, чтобы вам обоим на ней удавиться.

Чуйков за словом в карман не полез:

– Обязательно найду веревку и буду ее беречь, а при первой же встрече тебя на ней и вздерну.

Из трубки послышался отборный мат. Чуйков тоже не поскупился на крепкие выражения.

Но на этом их разговор не окончился.

– Какой из тебя командир! – не унимался Колышев. – Видел я, каким кавардаком шли в наступление твои боевые порядки. Умора! Со смеху можно лопнуть!

– А я видел, как твой образцовый полк трусов во главе с тобой драпал от нас быстрее зайцев, – язвительно добивал своего собеседника Чуйков.

Белогвардейский офицер бросил трубку. Видимо, от злости. Разговор прекратился. Что ж, на войне случались и такие откровенные диалоги. Лютая ненависть выплескивалась через край и с одной, и с другой стороны.

В боевом приказе № 8536 от 27 марта 1919 года начдив Азин отметил успех своих подчиненных: «Частями 40-го и 250-го полков вчера после короткого штурма взят обратно Мензелинск. Полки движутся по тракту Мензелинск – Бирск. Успеху содействовали 39-й и 43-й полки, которые теперь повернуты из-под Мензелинска обратно на восток к Янаулу и Бураеву. Кроме этих полков, в нашу дивизию прибывает Казанский полк сегодня к вечеру. Теперь приказываю 1-й и 2-й бригадам какой бы ценой ни стоило удержать занимаемый фронт и быть готовыми к отражению зарвавшихся бандитов… Командарм-2 и я шлем низкий поклон войскам 28-й, геройски отражающей врага. Вперед, к новым победам…»

Взятие Мензелинска окрылило Чуйкова и его подчиненных. Но впереди их ждали трудные испытания. И не только. Вскоре был ранен и отправлен в госпиталь командир полка. Встал вопрос: кто будет командовать полком? По положению, обязанности командира должен был исполнять его помощник по строевой части, то есть Чуйков.

Однако командарм Шорин, не вникнув в суть дела, принял скоропалительное решение временно назначить на эту должность самого старшего по возрасту в полку офицера. Таковым оказался делопроизводитель хозяйственной части полка, бывший штабс-капитан царской армии Покровский. В полку это вызвало недоумение. Да и сам Покровский явно не горел желанием быть командиром. Было проведено даже партийное собрание, на котором коммунисты единогласно выступили против назначения Покровского. Протокол собрания в срочном порядке отправили в политотдел армии. Пока ждали нового командира, Чуйков фактически командовал полком.

Между тем обстановка на фронте с каждым днем усложнялась. Если полки «Железной» дивизии еще держали оборону и наносили внезапные контрудары по противнику, то на других участках 2-й армии складывалась неблагоприятная обстановка. В частности, из-за предательства начальника 7-й дивизии, бывшего генерал-майора царской армии Г.Ф. Романова, перешедшего с секретными документами на сторону врага, был нанесен удар по левому флангу фронта. Не удержалась на своих позициях 5-я Уральская дивизия и начала отступать.

А вскоре колчаковская разведка преподнесла «сюрприз» и 28-й дивизии. Всем ее правофланговым полкам был отдан приказ якобы из штаба 2-й армии с требованием незамедлительно начать безостановочный отход на запад, не задерживаясь даже на таком рубеже, как река Вятка. 40-му полку было предписано отойти в Елабугу. Выполняя приказ, как потом выяснилось ложный, полк днями и ночами, практически без сна и отдыха, следовал в назначенный пункт. По прибытии в Елабугу полк ждал настоящий приказ начдива Азина, в соответствии с которым полк должен вернуться назад и занять оборону по линии село Тихие Горы – Бондюжский завод и далее по реке Тойма.

Приказ в армии – закон. Умри, но приказ выполни. Тут же была выслана конная разведка на Бондюжский завод, а следом за ней туда направили первый батальон. Наступила очередь выдвигаться основным силам полка. Но случилось непредвиденное: присланный на усиление второй батальон, сформированный из амнистированных дезертиров, категорически отказался выполнять поставленную задачу. Свой отказ бунтовщики мотивировали усталостью, плохим питанием… Они также требовали выдать им новое обмундирование.

Усмирять смутьянов пришлось Чуйкову, поскольку комиссар полка Юрьев в это время лежал больной тифом, а новый командир полка Дудин только был назначен. Это были трудные, трагические часы для девятнадцатилетнего командира. В любую минуту из неуправляемой, галдящей толпы мог прозвучать роковой выстрел. Возвращаясь к тем годам, Чуйков вспоминал:

Два раза собирал батальон, всеми силами старался уговорить идти выполнять боевую задачу, но все мои попытки были напрасными. В третий раз, возмущенный, вскакиваю на коня и несусь туда. По молодости лет и неопытности рассчитываю на этот раз подчинить крикунов строгим приказом.
Врезаюсь в шумящую толпу, и… осечка. Меня зажали. Вижу, с разных сторон в голову нацелены винтовки и карабины. Защелкали затворы. Погорячись – и прошьют пулями.
Как быть? Возвращаться в штаб полка, пожалуй, поздно и тактически опрометчиво: мятежники оценят этот шаг по-своему – струсил… Начнут злорадствовать, освищут. Нет, не бывать этому! Понятно, они устали, не хотят идти туда, где опасно, но это не значит, что они вправе игнорировать распоряжения командования полка и дивизии. Почему бойцы других батальонов, такие же усталые и голодные, должны сражаться, а эти сидеть на месте? Кто дал им такую привилегию?
Чувствую, что это понимают многие бойцы взбунтовавшегося батальона, но они попали под влияние эсеровских элементов, которых надо во что бы то ни стало отколоть от этой массы, изолировать. Но как?
И вдруг сам собой на ум приходит дерзкий и отвлекающий вызов бунтовщикам:
– Ну что ж, стреляйте или давайте обедать…
Слезаю с лошади и не спускаю глаз, как мне показалось, с самых главных закоперщиков. Они молча стоят справа и слева от меня.
Позади мой ординарец Петр Якушев. Поворачиваюсь к нему и говорю так, чтобы все слышали:
– Кухни на площадь! Бегом!
Петр все понял с полуслова и стремглав умчался к штабу за кухнями. Бунтовщики примолкли. Разговор об обеде отвлек их на другие раздумья. Произошел какой-то психологический сдвиг. Этим надо было воспользоваться немедленно.
– Что вы стоите? – обращаюсь к бойцам так, будто мы уже договорились обо всем. – Пошли на площадь и там за обедом потолкуем…
Толпа зароптала, задвигалась.
– Голодное брюхо словами не кормят…
– Правильно, – послышалось с разных сторон.
И закоперщики вынуждены были подчиниться желанию бойцов. Они пошли за всеми к площади, куда выдвигались кухни. Когда восставшие окружили кухни, я сумел через ординарца передать командиру коммунистического батальона приказ незаметно окружить площадь, где обедали бунтари, а находившемуся в городе эскадрону 28-го кавполка построиться и быть рядом, наготове.
Возвращаясь на площадь, Петр Якушев как бы между делом предупредил закоперщиков:
– Пулеметы и беспощадный эскадрон нацелены на вас. Первый залп поверх голов, а если не послушаете, всех покосят и порубят.
Ординарец, конечно, немножко преувеличил, но это сыграло свою роль. Бунтовщики поняли, что дело может повернуться круто. Им ничего не оставалось, как приступить к расправе над котелками с кашей, а обо мне они словно забыли.
И мы с ординарцем незаметно ушли.
В руках бойцов вместо винтовок и карабинов оказались ложки и котелки. Именно в этот момент на площадь выскочили конники, а на выходах с нее показались бойцы коммунистического батальона, которые окружили обедающих.
– Сдавайтесь!
И удивительно, бунтовщики подняли руки с ложками и котелками. Смех и грех.
Теперь разоружить их уже не составляло трудности.
Мы отобрали зачинщиков, их набралось 63 человека, которых предали затем суду военного трибунала. Среди них не было ни одного командира взвода или роты. Это говорило о том, что отказ от выполнения приказа и дальнейшие беспорядки в этом батальоне были стихийными, вызванными усталостью, чем воспользовались подстрекатели.

На войне многое переосмысливается и переоценивается. Пройдя сквозь бои, пусть и немногие, Чуйков пришел к выводу, что не они, не раны страшны на войне. Паника, трусость, невыполнение приказов – вот ее главные недуги. Батальон не расформировали, хотя в подобных случаях его ждала именно такая судьба. Уберегло его от этой участи то, что командиры не пошли на поводу зачинщиков бунта. В дальнейшем бойцы батальона искупили свою вину мужеством и героизмом. В одном из боев они взяли в плен роту белогвардейцев во главе со своим командиром, за что удостоились похвалы начальника дивизии Азина. Телефонограмма, присланная начдивом, гласила: «Красным бойцам 40-го полка. Молодцы, ценю за отвагу, бейте так и дальше. Азин».

Несмотря на стойкость многих частей Красной армии, ситуация не улучшалась. Таяли красноармейские ряды, глохли раскаленные стволы пулеметов, иссякали патроны. Были оставлены Мензелинск, Белебей, Бугуруслан, Бугульма, Набережные Челны, Сарапул, Воткинск… В конце апреля армии Колчака, разорвав на части оборону красных, вышли на подступы к Казани, Самаре, Симбирску, заняв значительные территории с важными промышленными и сельскохозяйственными ресурсами. Это открывало войскам Колчака прямую дорогу на Первопрестольную.

Отступали взводы, роты, батальоны, полки, дивизии. Нагрянувшая весна расквасила дороги, сделала их непроходимыми. По ним днем и ночью шли, ползли колонны уставших, измученных бойцов. В смолянистой грязи, говорливых апрельских ручьях застревали обозы, походные кухни, орудия… Катастрофически не хватало боеприпасов. Во всех частях в приказном порядке была установлена строжайшая экономия патронов. Норма 10 патронов на день и то 9 выстрелов без промаха должны быть.

В течение 400-километрового отхода «Железная» дивизия следовала последняя, нанося ощутимые контрудары по флангам наступающих войск противника. Самым сложным и опасным периодом для «»Железной дивизии был отход за реку Вятку. Этими частями пришлось командовать Чуйкову. В 40-м полку на тот момент насчитывалось около тысячи бойцов, а с соседними, подчиненными частями более двух тысяч. Специально созданного штаба для управления этими войсками не было. Поэтому все легло на плечи Чуйкова. С задачей по отходу и переправе он успешно справился. А самое главное – были сохранены жизни тысяч людей.

Председатель ЦИК М.И. Калинин в телеграмме от 8 мая 1919 года на имя командующего 2-й армией В.И. Шорина писал:

От имени Центрального Исполнительного Комитета рабочих, крестьянских, красноармейских и казачьих депутатов прошу Вас, товарищ, передать сердечное приветствие и глубокую благодарность доблестной 28-й дивизии, стойко и мужественно защищающей Советскую Россию против темных банд Колчака.
Считаю своим долгом довести до сведения Рабоче-Крестьянского Правительства о геройских и самоотверженных боях славной дивизии.
Слава героям – красе и гордости нашего Социалистического Отечества!

Эти слова в полной мере относились к Чуйкову и личному составу полка, которым он командовал. Тогда же Чуйков официально был назначен командиром 40-го стрелкового полка.

А несколькими днями раньше, 4 мая, в жизни молодого командира произошло волнующее событие – коммунисты полка единогласно приняли его в члены Российской коммунистической партии (большевиков). До этого он состоял в группе сочувствующих. Тогда еще не было кандидатов в члены партии. В партию Чуйков вступал с открытым сердцем, полностью разделяя ее программу. Социальное положение крестьянина-середняка сформировали его взгляды, они полностью соответствовали тому, что провозглашала и осуществляла партия большевиков. Примечательно, что во время партийного собрания произошел такой эпизод. Председательствующий объявил:

– Поступило заявление о приеме в партию от Чуйкова Василия Ивановича…

Чуйков встал, вытянул руки по швам. Кто-то с удивлением произнес:

– А мы давно считали Чуйкова коммунистом…

– Спасибо, – растерянно ответил Чуйков своим боевым товарищам.

Что в Гражданскую войну, что в Великую Отечественную у коммуниста не было иных привилегий, кроме одной – первым идти в бой и последним из него выходить. «Коммунисты, вперед!» – этот лозунг звучал в сабельной атаке и идущей на врага красноармейской цепи… Полученный партийный билет теперь был всегда с Чуйковым: во время жарких боев, окружений, наступлений и отступлений. Красная книжица, которую он стал носить в левом нагрудном кармане гимнастерки, рядом с сердцем всегда ему напоминала о том, что его долг – личным примером, мужеством и отвагой поднимать боевой дух своих подчиненных, вести их на подвиг, вселять уверенность в победе. Через всю жизнь Чуйков высоко пронес звание коммуниста. До конца своих дней маршал очень гордился тем, что вступил в партию в тревожном для страны 1919 году.

В те же майские дни происходили и существенные перемены на фронте. За зиму колчаковские части значительно утратили свою былую мощь. В боях с Красной армией они потеряли много личного состава из числа солдат-добровольцев, а мобилизованные уральские и сибирские крестьяне не желали участвовать в братоубийственной войне. Они просто разбегались или сдавались в плен. В это же время Красная армия, восстановив свой численный перевес на Восточном фронте, а также перегруппировав силы, начала мощное контрнаступление. Главный удар по частям и соединениям Колчака был нанесен еще в конце апреля южной группой войск фронта под командованием талантливого военачальника М.В. Фрунзе – из района Бузулука через Белебей на Уфу. Были отбиты Бугуруслан, Бугульма, Белебей… Левое крыло армий Колчака было разгромлено. Это позволило Северной группе войск, 2-й армии, а в последующем 3-й подготовиться и перейти в решительное наступление.

Во второй половине мая пришел черед и 28-й дивизии и, в частности, 40-му полку Чуйкова. Накануне наступления начдив Азин издал приказ, в котором он обратился к бойцам дивизии разбить врага, вернуть утраченные во время отступления города и села:

Звездоносцы, боевые орлы 28-й стрелковой дивизии! За год существования нашей дивизии тернист, но славен путь борьбы пройден вами. Не одна лавровая ветвь вплетена вами в победный венец пролетарской Революции, – их много. Славные бои с чехословаками под Казанью, взятие Чистополя, Елабуги, Сарапула, Ижевска – вот те кроваво-красные рубины, которые вкраплены вашими руками в страницы боевой истории дивизии. Победным шествием, сплошным триумфом был для вас минувший год. Но ежедневные бои в тридцатиградусные морозы, тяжелые переходы по глубоким сугробам снега, физическая усталость и численный перевес противника сделали свое пагубное дело, и вы должны были отступать. С болью в сердце вы уходили из мест, купленных ценою крови наших дорогих товарищей; тяжел был путь отступления, но вы с честью вышли из-под ударов наймитов капитала, чтобы здесь, за рекой Вяткой, собраться с силами и вновь обрушиться на заклятого врага Великой Революции. Довольно отступления! Ни шагу назад! Революция призывает нас идти за рубеж Урала! Прочь усталость! Революция не знает отдыха. Наши ряды пополнены свежими бойцами, противнику нанесен первый удар, он дрогнул и, оторопев, шарахнулся назад. Там, впереди, где свирепствует власть монархиста Колчака, раздается стон наших братьев-бедняков, ждущих избавления от тирании буржуазии, терпеливо ожидающих вашего прихода. Вперед, на Колчака, не медля ни минуты! Вперед, не отставая от своих доблестных соседей. На вас надеется Советская Россия…

Этот приказ Чуйков лично зачитал перед строем полка у развернутого красного знамени, на котором было вышито – «Смерть Колчаку». Бойцы рвались в бой. За время предыдущих схваток с колчаковцами они получили хорошую закалку и приобрели необходимый опыт. И тем не менее в подразделениях полка были проведены тактические занятия. При подготовке к наступательным действиям Чуйков особое внимание уделил разведке, чтобы она стала, как говорится, глазами и ушами командира. По его распоряжению из бывалых солдат, умеющих стрелять без промаха и рубить шашкой без осечки, были сформированы команды пеших и конных разведчиков. В дальнейшем они сыграли важную роль в выполнении поставленных задач.

Все последующие дни и месяцы 40-й полк провел в жарких боях. Обе стороны бились отчаянно. Ничего удивительного в этом не было. Русские сражались с русскими до последнего патрона, до последней капли крови. Красные и белые сходились в атаках, как стаи грызущихся собак. Кололи друг друга штыками, вставали, падали… Сегодня у одних был штык крепче, завтра – у других. Не было штыков – в ход шли приклады… Все они дрались за одну и ту же страну, счастье, процветание и славу которой понимали по-разному. Вся Россия, корчась от нестерпимой боли, несла возложенный на нее судьбой тяжкий крест. Гнетущее горе было под каждой крышей, и почти в каждой семье – убитый или раненый на этой войне.

Вот как описывает подробности одного из многих братоубийственных боев Чуйков:

Вечером противник перешел в контратаку более значительными силами, чем утром. Было ясно, что он бросил в бой все свои силы, что наступил момент «кто кого». Я сразу же ввел в бой свой резерв – коммунистический батальон, а затем вместе с конными разведчиками помчался вперед.
Какие-либо сложные маневры проводить было некогда, да и не следовало. Просто крикнул:
– За мной! – и навстречу белогвардейцам.
Они прут оголтело. До них остается метров триста. Вижу, впереди идут офицеры и с ними, прямо передо мной, батюшка в рясе, с крестом. Ясно, раз батюшка пошел в атаку, значит, силы противника на исходе. Теперь вопрос «кто кого?» должен решиться в пользу тех, у кого крепче нервы. Оглянувшись назад, я увидел своих бойцов. Они шли уверенно, стройными цепями, как на параде. Без слов поняли: на психическую ответить психической. Сближались молча, без криков «ура!».
В этот момент я почувствовал сильный удар и резкую боль в левой руке. Подо мной рухнула лошадь. Я сразу понял, что лошадь убита, но, отчего так сильно жжет руку, до сознания еще не дошло. Ноги мои застряли в стременах, левая рука продолжала держать повод. Ко мне подъехал ординарец и соскочил с коня. Я уже успел выпутаться из стремян и, не говоря ни слова, вскочил на его коня. Обжигающей боли в руке как не бывало. Теперь во мне кипела бешеная ненависть.
Вскинув кверху револьвер, я что было силы крикнул:
– Ура!..
Красноармейцы подхватили. Теперь они бежали вперед во весь дух. По полю, нарастая и раскатываясь, гремело грозное «ура-а-а!».
Вражеская цепь разорвалась. Офицеры были или пристрелены, или подняты на штыки…

В этом бою Чуйков был ранен в левую руку. Но в горячке даже не почувствовал ни боли, ни потери крови. К счастью, пуля не задела кость. Его доставили в лазарет, где пролежал там почти трое суток. Однако надо знать характер нашего героя. Уже на третьи сутки, не выдержав постельного режима, Чуйков с перевязанной рукой вернулся в родной полк. По пути доложил о своем возвращении начдиву Азину. Тот обрадовался, крепко обнял Чуйкова, сказал:

– Молодец! И полк твой стал бронированным.

Чтобы современному читателю было понятно, поясним: в Гражданскую войну «бронированными» называли наиболее боеспособные части. Таковым как раз и стал 40-й полк. Это явилось признанием его боевых заслуг в борьбе за советскую власть.

А впереди опять бои, бои… В памяти Чуйкова на всю жизнь отложились тяжелые, кровопролитные схватки с отборными частями генерала В.О. Каппеля. Этот генерал пользовался высоким авторитетом в армии Колчака. В большинстве боев Каппель проявил себя талантливым военачальником. Он добивался успеха не числом, а умением, по-суворовски. Вверенные ему войска всегда совершали грамотные маневры и атаки красных частей с флангов и тыла, что приводило к победам при минимальных потерях. К числу заслуг Каппеля, тогда подполковника, относится взятие его отрядом в августе 1918 года Казани, где были захвачены огромные склады с вооружением, боеприпасами, медикаментами, амуницией. Но главный трофей каппелевцев – золотой запас Российской империи, состоявший из 650 миллионов золотых рублей в монетах, 100 миллионов рублей кредитными знаками, а также слитков золота, платины, других ценностей.

Воевать с «бессмертниками», как еще называли каппелевцев, было трудно. Но и их били бесстрашные бойцы 40-го полка. Из воспоминаний Чуйкова известно, что драпали «бессмертники» отменно. После одного боя, который был не в их пользу, на дороге остались не только винтовки, цинки с патронами, но и сапоги – босиком ведь легче было убегать. Догнать беляков тогда не удалось.

Чуйков являлся самым молодым командиром полка в дивизии. А молодости свойственна одержимость, нестандартность мышления. Он старался уходить от отжившей, как считал, тактики позиционной войны, вырабатывал новые приемы боя, используя уже опробованные – обходы, охваты с выходами во фланг и тыл противника.

Неоднократно Чуйков побеждал врага не только при помощи новых способов ведения боя, но благодаря находчивости, смекалке и военной хитрости. Например, при форсировании реки Уфы он решил с ходу начать переправу, несмотря на то, что на противоположном берегу реки находились хорошо укрепленные позиции белых. Чтобы отвлечь внимание противника, Чуйков приказал полковому оркестру играть Интернационал. Услышав музыку, белые покинули свои укрытия, стали наблюдать за тем, что происходит на противоположном берегу. В этот момент по команде Чуйкова раздался дружный залп из всех видов оружия, многие белогвардейцы упали, сраженные красноармейскими пулями и снарядами. Полк успешно преодолел водную преграду и продолжил наступление.

Вообще в тот период полк Чуйкова особенно проявил себя в наступательных боях, нанося фланговые удары по войскам противника. В составе 28-й дивизии он принимал участие в освобождении ряда городов, в том числе Уфы, Екатеринбурга… У Василия Ивановича с этими краями связана одна история минувших лет.

У Чуйкова, по воспоминаниям людей его хорошо знавших, была изумительная память. Он с Гражданской войны помнил имена и фамилии многих своих подчиненных, названия населенных пунктов, где довелось воевать. Зимой 1966 года Чуйков был в командировке в Свердловске⁷. На ужине, устроенном председателем Совета депутатов трудящихся А.В. Борисовым, Василий Иванович рассказывал, как он воевал с колчаковцами в южных районах тогдашней Екатеринбургской губернии и назвал несколько населенных пунктов. В названии одного населенного пункта Борисов поправил его, а Чуйков настаивал на своем. Поспорили даже на условную бутылку коньяка. На столе коньяка, других напитков было в достатке. Борисов распорядился привезти топографическую карту этих районов, и ее вскоре доставили. К большому удивлению и смущению председателя облисполкома прав оказался Чуйков. Впрочем, вернемся на Гражданскую войну.

Боевые успехи армий Восточного фронта получили высокую оценку советского правительства. 25 июня 1919 года Совет обороны принял постановление:

В последних боях с бандами колчаковцев особое мужество и энергию проявили наша Пятая, Вторая и Туркестанская армии. Разбив неприятеля наголову и развивая энергичное неотступное преследование, эти армии заняли ряд особо важных стратегических пунктов и городов. Во внимание к особо выдающемуся мужеству красноармейцев и командного состава этих армий и в награду за особо ценные заслуги их перед революцией Совет Обороны постановил:
1. Объявить особую благодарность красноармейцам и командному составу Пятой, Второй и Туркестанской армий.
2. Ввиду того, что при неудержимом стремлении вперед части уходили далеко от своих органов снабжения и красноармейцы и командиры вынуждены были приобретать продовольствие за свой счет, – выдать всем частям этих армий, участвовавшим в боях, денежную награду:
а) строевому составу – в размере месячного оклада содержания,
б) нестроевому составу – в размере полумесячного оклада содержания.
Председатель Совета Обороны
В. Ульянов (Ленин).

В июне был получен приказ штаба Восточного фронта, согласно которому 40-й стрелковый полк переименовывался в 43-й и передавался из 28-й в 5-ю стрелковую дивизию. Уходить из 28-й дивизии ни Чуйкову, ни его подчиненным не хотелось. Ведь именно в этой дивизии полк получил боевое крещение, а потом прошагал с ней в боях и походах многие сотни верст. Не хотелось расставаться и с легендарным начдивом Азиным, который вместе со своей «Железной» дивизией отправлялся на Южный фронт.

В армии приказы, как известно, не обсуждаются, а выполняются. Вскоре 43-й полк уже успешно воевал в составе новой дивизии. А Чуйкова по количеству личных подвигов и боевых дел можно было с полным основанием отнести к разряду наиболее опытных командиров, о чем красноречиво свидетельствуют строки из донесения, направленного 20 июля в Москву из штаба 5-й армии М.Н. Тухачевского: «В районе Капсакуль колчаковцы собрали большие силы и 19 июля задержали продвижение 5-й дивизии. Тогда в бой вступил лучший в дивизии 43-й полк. Командир полка В.И. Чуйков, сковав противника с фронта, с конными разведчиками обошел белогвардейцев с юга и нанес им удар с тыла. Противник в панике бежал. 43-й полк захватил 1100 пленных и 12 пулеметов. 43-й полк представляется к награждению Почетным революционным знаменем».

Речь в этом донесении идет о полностью разгромленном 47-м полку 12-й дивизии белогвардейцев. Упомянутый полк был экипирован английской амуницией, вооружен винтовками и пулеметами «Льюиса». Однако устоять под натиском бойцов 43-го полка белые не сумели.

В августе за самоотверженное руководство полком Чуйков был награжден именными золотыми часами швейцарской фирмы «Омега», на оборотной стороне которых была выгравирована надпись: «Честному воину Рабоче-крестьянской Красной армии от ВЦИК».

В армейской среде испокон веку говорят, что настоящий командир тот, кто чувствует, угадывает, понимает быстро меняющуюся обстановку на поле боя и успевает принять меры, превращающие поражение в победу. Однако решительность и умение командира ориентироваться в сложной ситуации далеко не все факторы успеха в бою. К примеру, есть еще солдатская вера в своего командира. В солдатском понимании хороший командир – это и отец солдату, и черту брат. Именно он найдет выход из любого, казалось бы, безвыходного положения, совершит нечто такое, что спасет всех.

Таким командиром и старался быть Чуйков. Неслучайно уже осенью 1919 года он был удостоен высшей награды Советской республики – ордена Красного Знамени. В представлении о награждении его орденом говорилось:

У деревни Багровое⁸ 43-й полк весь день вел жаркий бой с двумя частями противника, поддержанными сильным артиллерийским огнем. Колчаковцам удалось окружить и обезоружить один из батальонов… создать угрозу обхода 43-го полка. Тогда командир полка В.И. Чуйков применил искусный маневр. Он выдвинул один батальон для прикрытия фланга, а остальными начал сам быстро обходить противника и вскоре окружил его. Для спасения пленного батальона он во главе конной разведки в количестве 14 человек бросился на казаков, разоруживших советский батальон, застрелил несколько неприятельских солдат и произвел панику в рядах белогвардейцев. Своей храбростью он увлек в наступление весь полк. В результате батальон был освобожден, а противник бежал, оставив 300 пленных, много оружия. За умелое руководство 43-м полком и личную храбрость В.И. Чуйков представляется к ордену Красного Знамени.

Правда, награду Чуйков получит спустя полгода, 30 апреля 1920 года. Но главное, что она его нашла, не затерялась на дорогах войны.

В боях на Восточном фронте Чуйков находился до декабря 1919 года. Для его полка последний серьезный бой закончился как раз у упомянутого выше села Бугровое, что в сорока километрах северо-восточнее города Петропавловска⁹. В дальнейшем полк продвигался вперед практически без столкновений с белогвардейцами, последней точкой его назначения стала станция Исилькуль.

Успешно шло наступление и всей 5-й армии. Вскоре ее войска заняли Омск – столицу Колчака, а в Иркутске был пойман и расстрелян сам адмирал. Армия Колчака перестала существовать.

На станции Исилькуль Чуйков получил приказ о передислокации полка на Западный фронт. Вся 5-я дивизия перебрасывалась в новое пекло войны.

Полк Чуйкова раньше других полков дивизии подготовился к долгому пути. Было заготовлено необходимое количество зерна, муки, другого провианта. В первых числа декабря полк с большим санным обозом выступил со станции Исилькуль в сторону Кургана.

Двигались чуйковцы своим ходом, так как Сибирская железная дорога не действовала. Отступая, белые разрушили главные ее звенья – мосты. Шли под завывание колючих ветров по занесенным снегом дорогам. Парные подводы, особенно спаренные пушки, продвигались по снежным полям крайне медленно. Несмотря на это, полк отмерял по сорок, а то и по пятьдесят верст в сутки. В промерзших колоннах шутили:

– Сорок верст прошли – еще охота…

На ночлег останавливались во встречавшихся на пути селах и деревнях. А с раннего утра – опять в дорогу. Прибыв в Курган, полк погрузился в пять эшелонов и снова, теперь уже по железной дороге, продолжил движение на Западный фронт. К сожалению, не обошлось без злоключений. В Златоусте в эшелонах вспыхнул тиф. Госпитализировать заболевших бойцов было негде, их отказывались принимать. И только в Симбирске¹⁰ удалось устроить в местные больницы несколько десятков человек.

В один из дней и Чуйков почувствовал себя плохо. Резко подскочила температура. Будто сдавленная стальным обручем сильно болела голова. К счастью, это оказался не тиф. Оставаясь в строю, Чуйков перенес болезнь на ногах. Да он и не мог представить себя на больничной койке. Наверняка бы сбежал оттуда на следующий день, а то и раньше. Он не мыслил себя вне полка.

В общей сложности полк находился в пути более месяца, когда эшелоны наконец прибыли на станцию назначения в город Великие Луки. Здесь полк Чуйкова поступил в распоряжение командующего 15-й армией А.И. Корка, бывшего капитана царской армии, участника Первой мировой войны.

Но до фронта было еще далеко. Дело в том, что за время пути полк понес серьезные «потери». Тиф выкосил почти половину личного состава. И слово «полк» в данном контексте можно лишь употребить как обозначение боевой единицы. Поэтому оставшуюся часть полка, до прибытия пополнения, бросили на трудовой фронт. Подчиненные Чуйкова встали за верстаки и станки железнодорожных мастерских, пошли заготавливать дрова для паровозов, занялись восстановлением поврежденных путей, вагонов.

Правда, работать долго не пришлось. Вскоре полк перебросили в район Витебска. Здесь, на белорусской земле, уже вовсю гремели грозы польско-советской войны, которую так не хотела Советская Россия. Еще с осени 1918 года РСФСР неоднократно предлагала польской стороне установить цивилизованные дипломатические отношения, определить общую границу. Однако в Варшаве решили воспользоваться слабостью советской власти и братоубийственной войной, чтобы захватить бывшие западные губернии Российской империи.

Фактически эта война началась в 1917 году, сразу после Октябрьской революции, когда Польша, входившая в состав Российской империи, получила независимость из рук Советской России. Начальник Польского государства Юзеф Пилсудский, бывший офицер австро-венгерской армии, лелеял мечту восстановить Польшу в границах 1772 года. Другими словами, он хотел присоединить к ней Украину, Белоруссию и Литву. В идеале Пилсудский намеревался воссоздать Великую Польшу XVII века «от моря до моря». России в ней отводилась второстепенная роль. Вот выдержка из планов польского диктатора: «Замкнутая в пределах границ времён XVI века, отрезанная от Чёрного и Балтийского морей, лишённая земельных и ископаемых богатств юга и юго-востока Россия могла бы легко перейти в состояние второсортной державы, неспособной серьёзно угрожать новообретённой независимости Польши. Польша же как самое большое и сильное из новых государств могла бы легко обеспечить себе сферу влияния, которая простиралась бы от Финляндии до Кавказских гор».

И еще одно признание руководителя Польши: «Моя мечта – дойти до Москвы и написать на стенах Кремля: “Говорить по-русски запрещено!”».

Слова подкреплялись делами. Полномасштабная война началась 1 января 1919 года, когда поляки захватили Вильно¹¹. А уже к январю следующего года под лозунгом «Даешь Польшу в границах 1772 года!» они оккупировали всю Галицию и Волынь, многие литовские и белорусские города, включая Минск. На тот момент Польша имела достаточно сильную армию. Только одна Франция, не считая США и Англии, поставила Пилсудскому 1494 орудия, 350 аэропланов, 2800 пулеметов, 327 500 винтовок, сотни миллионов патронов и снарядов. По авиации, бронированной технике Польша превосходила войска Красной армии в разы.

В очередной раз правительство РСФСР заявило польской стороне о готовности возобновить мирные переговоры 28 января 1920 года. Однако Варшава ответила категорическим отказом. Вскоре польские части начали наступление в направлении Мозыря и Речицы.

В последних числах февраля 43-й стрелковый полк занял оборону западнее местечка Улла, расположенного на левом берегу Западной Двины. Эта оборона, по свидетельству Чуйкова, имела своеобразный характер. Основные позиции – как советские, так и польские – проходили по межозерным перешейкам. Между позициями находилась никем не занятая зона шириной 10–15 километров. В этой полосе действовали небольшие отряды партизан, которые охраняли органы советской власти, обеспечивали их работу. Случалось, нейтральную полосу пересекали польские разведчики, но о них партизанские дозоры предупреждали командование полка задолго до того, как они приближались к сторожевым постам и позициям. Это позволяло чуйковцам организовать противнику достойный отпор.

Такого рода «позиционная» малая война длилась вплоть до мая 1920 года. За это время полк пополнился командирами и красноармейцами, которые прибыли из центральных районов страны. Но уже в начале мая поляки перешли в наступление на Украине и через несколько дней захватили мать городов русских – Киев. Обстановка требовала незамедлительных действий, и советское верховное командование силами Западного фронта решило нанести контрудар.

Полку Чуйкова была поставлена задача сосредоточиться в районе деревни Заслоново, на стыке с 6-й стрелковой дивизией справа, с целью захвата города Лепеля. Левее оборудовал позиции соседний, 44-й полк.

По докладам разведки, оборона поляков перед городом Лепель проходила между озерами Боровно, Глыбочица, Полевиж, в 3–5 километрах юго-восточнее города. Позиции противника представляли собой глубокие траншеи, опоясанные в несколько рядов проволочными заграждениями. Кроме того, впереди на взгорках были оборудованы крытые пулеметные гнезда. Они имели хорошие секторы обстрела.

Чуйков, хотя и имел за плечами опыт широкой маневренной войны в Поволжье, на Урале и в Сибири, до этого никогда не сталкивался с таким видом противопехотных заграждений как колючая проволока. На Восточном фронте ничего подобного не было. Именно проволочных заграждений особенно опасался Чуйков. При недостатке в полку артиллерии, а также ограниченном количестве снарядов, нельзя было рассчитывать на то, чтобы силой артогня обеспечить проход в заграждениях на главном направлении удара дивизии.

Поэтому Чуйков начал искать выход из сложившейся ситуации. Причем решение нужно было найти такое, чтобы не допустить потерь личного состава. И оно было найдено. Чуйков задумал взять противника врасплох – атаковать его ранним утром, предварительно проведя 5—10-минутную артподготовку. А «прорубить» проход в заграждениях он решил ручными гранатами системы Новицкого. Эти пятифунтовые фугасные бомбы с подвязанными к ним на крепких метровых шнурах грузиками как нельзя, кстати, подходили для выполнения задачи. При падении такой гранаты на колючую проволоку шнуры наматывались на нее и взрыв происходил не на земле, а в самой гуще «колючки». В результате образовывался коридор диаметром до трех метров, необходимый для прохода пехоты. Для реализации задуманного Чуйкову удалось заполучить из складских запасов, без малого, почти сотню гранат.

Но планы – еще не конечный результат. Готовясь к наступательным действиям, Чуйков постарался по максимуму использовать возможности разведки. Делать ставку на разведку стало его правилом. Оно было усвоено еще в боях с колчаковцами на Восточном фронте. Неслучайно Чуйков часто любил повторять: «Разведка прежде всего».

Разведчики не подвели. Высланные группы сумели «заглянуть» в глубину обороны противника: изучили укрепления, расположение подразделений, траншеи, опорные пункты, ходы сообщения в тыл. Венцом их работы стал захват двух пленных польских солдат. Пленные оказались словоохотливыми на язык. Они подробно рассказали Чуйкову об укреплениях и силах, обороняющих Лепель, показали на карте места, где оборудованы пулеметные гнезда, наблюдательные пункты… Иными словами, сообщили ценные сведения, которые практически полностью совпали с данными, добытыми разведчиками.

Наступление, как и было задумано, началось рано утром 14 мая. Вперед на этом участке фронта пошли 43-й полк Чуйкова и соседний 44-й. Бойцы, лежавшие в готовности перед проволочными заграждениями, стремительно ринулись на врага. Атакующая цепь, вспоминал Чуйков, неслась на польские позиции, как лавина, сокрушая и ломая все на своем пути. Были слышны взрывы «пятидюймовок», проволочные заграждения противника взлетали на воздух, ружейная и пулеметная стрельба шла по всему фронту.

Поляки явно не ожидали такого быстрого и мощного удара. Первые траншеи бойцами Чуйкова были захвачены вместе с обороняющимися. Перепуганные и растерянные жолнежи тут же вскидывали руки вверх. А наступающие устремились дальше. Вскоре при поддержке артиллерии была захвачена вторая линия позиций. Польские солдаты, не выдержав дружного и стремительного натиска чуйковцев, в панике бросились назад, в город. Офицеры, размахивая саблями и выкрикивая матерные слова, пытались остановить своих подчиненных, но их усилия были напрасными. Преследуя по пятам противника, красноармейцы буквально на его плечах ворвались в город.

В самом городе уличные бои продолжались недолго, хотя отдельные дома приходилось брать в штыковых и гранатных схватках. Новогрудский полк поляков, оборонявший город Лепель, был разбит и отброшен за реку Эсса. В дальнейшем 43-й полк Чуйкова с ходу захватил на западном берегу реки большую деревню Стайки, что в нескольких километрах от города.

Соседи из 44-го полка тоже действовали успешно. Переправившись через реку, они во взаимодействии с частями 6-й стрелковой дивизии, овладели несколькими населенными пунктами. В итоге была пробита большая брешь в обороне поляков.

К сожалению, не обошлось без потерь. В бою за Лепель погиб комиссар полка Иван Котылев. На протяжении всей наступательной операции он находился в боевых порядках, личным примером увлекая за собой бойцов. Пуля настигла комиссара тогда, когда противник был уже фактически разгромлен. Поредели и батальоны полка.

На волоске от смерти находился сам Чуйков. Так получилось, что он с несколькими красноармейцами на конях настолько увлеклись атакой, что не заметили, как оторвались от основных сил и выскочили на отступавшую роту поляков. Властная команда Чуйкова: «Бросай оружие!» возымела действие на солдат, но не на офицеров, которых оказалось не меньше семи. Они открыли огонь. Под Чуйковым рухнул конь. Отстреливаясь из двух револьверов, он уложил двух офицеров. Патроны были на исходе. В мозгу пронеслась мысль, что наступила минута расставаться с жизнью. И в этот момент из-за угла улицы буквально вылетели конники его полка. Чуйков был спасен.

Однако ранения избежать не удалось. Когда после спасения Чуйков пересаживался на нового коня, то неожиданно почувствовал ноющую боль в левой ноге, выше колена. И одновременно, вставляя ногу в стремя, ощутил мокроту в сапоге. Как оказалось, это была кровь. В разгаре боя он даже не заметил, что его ранили. Причем ранение было не пулевое, не осколочное, а штыковое. Где, когда и кто его ударил штыком – ответа на эти вопросы Чуйков не нашел.

Безусловно, бесстрашия, храбрости Чуйкову было не занимать. Тем более было на кого равняться. За время пребывания на Восточном фронте под началом легендарного начдива Азина он многое у него перенял. И все-таки занимаемая им должность уже обязывала его меньше проявлять лихости. Но победителей, как говорят, не судят.

За умелое командование полком и взятие города Лепеля Чуйков был удостоен второго ордена Красного Знамени. В Грамоте о его награждении сказано:

На основании права, предоставленного приказами Революционного Военного Совета Республики 1918 года за №№ 511 и 2322, Революционный Военный Совет 3-й Армии постановил присудить орден КРАСНОГО ЗНАМЕНИ… командиру 43 стрелкового полка 5 стрелковой дивизии ЧУЙКОВУ за отличия в бою против врагов Социалистического Отечества.
14 мая 1920 года у гор. Лепеля, в лобовом ударе по укрепленным позициям, провел решительную атаку и лично впереди всех руководил боем. После полутора часового боя на улицах города Лепеля обратил противника в бегство, не успевшего сжечь за собой мосты и оставившего большую военную добычу.
Приказ по III-й Армии № 512/295.

Был отмечен и полк Чуйкова, ему позднее вручили Революционное Красное знамя. Эта награда была получена как за прежние, так и нынешние заслуги. Полк стал называться 43-й Краснознаменный стрелковый полк. Вот что писала об этом событии красноармейская газета «Красный набат»:

В Н-ской дивизии происходило торжественное вручение Красного знамени Н-скому полку. Красивыми стройными рядами, указывающими на высокую степень товарищеской дисциплины, проходил полк под звуки церемониального марша.
Н-ский полк был лучшим полком знаменитой на востоке Азинской дивизии. Под руководством героя командира т. Чуйкова он вступил в нашу дивизию и сразу же стал впереди всех других. Личным примером, неустрашимой храбростью т. Чуйков завоевал доверие бойцов своего полка, заражая их неустрашимостью и спокойной уверенностью в победе.
Полк стал непобедимым на Восточном фронте, полк постоянно прорывал фронт противника и находился в тылу у неприятеля, содействуя скорейшей победе.
Немало славных страниц вписал полк в свою историю и здесь, на Запфронте. Взятие Лепеля останется в памяти всех.
Во всей жизни полка немало изумительных случаев геройства… Можно с уверенностью сказать, что этот полк будет крепко держать в своих мощных руках заслуженное им Красное знамя.

В 5-томном издании «История Гражданской войны в СССР», выпущенном в Государственном издательстве политической литературы в 1960 году, также нашло отражение взятие Лепеля полком Чуйкова: «В районе Лепеля наступали части 5-й стрелковой дивизии. Ее 43-й стрелковый полк под командованием В.И. Чуйкова атаковал неприятельские позиции на подступах к городу. Удар был настолько неожиданным для противника, что он не смог оказать сколько-нибудь серьезного сопротивления и стал отступать. В боевых цепях наступавших все время находились командир полка Чуйков и комиссар Китаев¹². В ходе этого боя полк забрал в плен более 200 вражеских солдат и офицеров и захватил различное вооружение».

Слава следовала за 43-м полком и его командиром и дальше. В бурном переплете жестоких боев, а они не стихали до самой осени. Чуйков неоднократно проявлял чудеса геройства и отваги. Нередко победы давались не точным расчетом, а дерзостью, натиском без оглядки, риском. Чуйков не щадил ни себя, ни бойцов.

Но на войне как на войне. Бывало всякое. Не раз случалось, когда попавшие в окружение или в плен польские солдаты пытались откупиться деньгами. Без стеснения они протягивали бойцам тугие кошельки, полагая, что это спасет им жизнь. И очень удивлялись тому, что красноармейцы возвращали кошельки назад, строили «взяточников» в колонны и отправляли в тыл.

А в одном из боев подчиненные Чуйкова захватили двадцать чистокровных коней венгерской породы. Одного коня-красавца с офицерским седлом Чуйков взял себе. Бойцы за словом в карман не полезли, тут же дали ему кличку – Пилсудский. Конь оказался послушным и резвым на ногу. С ним Чуйков не единожды потом ходил в бой.

Тем не менее нужно отдать должное и противнику. Он сражался упорно. Польские солдаты и офицеры были хорошо экипированы и вооружены. Тогда как части Красной армии в плане снаряжения и вооружения выглядели намного хуже. Не хватало достаточного количества боеприпасов, их подвозили с большими перебоями. Поэтому приходилось беречь каждый снаряд, каждый патрон. Бить без промаха по врагу был едва ли не единственный выход из создавшегося положения. Плохо было налажено и продовольственное снабжение. Однако, несмотря на трудности, 43-й полк шел вперед. Как двигались дальше на Запад, подобно грозовым тучам, бригады, дивизии, армии, фронты, освобождая от польских панов Украину и Белоруссию.

Армия Пилсудского терпела поражение за поражением. В ходе летнего наступления Красная армия освободила Киев, Минск, Гродно, Вильно и еще множество больших и малых городов, захваченных польскими войсками.

Пилсудский, чувствуя провал своего плана о воссоздании Великой Польши «от моря до моря», обратился за помощью к Верховному совету Антанты. Руководство блока незамедлительно отреагировало на просьбу главы Польши, предъявив 11 июля ультиматум руководству Советской России с требованием приостановить наступление Красной армии, начать переговоры и определить границы на линии Гродно – Брест, примерно соответствующей территории расселения этнических поляков. В случае непринятия этого условия, говорилось в ноте министра иностранных дел Англии маркиза Джорджа Керзона, Антанта оставляет за собой право оказать помощь Польше всеми средствами.

Однако советское правительство 17 июля отвергло ультиматум Антанты, заявив, что если польское правительство хочет мира, пусть оно само обратится с подобным предложением. Польша на этот шаг не пошла, а Красная армия продолжала вести наступательные действия. На устах красноармейцев был один лозунг: «Даешь Варшаву!». Кроме того, в советском руководстве рассчитывали на всеобщее восстание польских рабочих и крестьян, что также способствовало бы свержению режима Пилсудского. Но этого не произошло.

Между тем страны Антанты начали активно помогать Польше – деньгами, оружием, снаряжением. В Варшаву прибыли военные советники. Польская армия, отходя за Буг, а затем Нарев, на северном участке фронта одновременно группировала в районе Люблина свои основные силы для контрудара, о чем командование Красной армии не знало. Вот что пишет в своих мемуарах о происходивших в тот период событиях Чуйков:

При организации наступления Красной армии на втором этапе после форсирования Буга и Нарева Реввоенсоветом и командованием фронтов Красной армии был допущен ряд серьезных просчетов. Не было учтено, что полки и дивизии понесли значительные потери, тылы далеко отстали от фронта, подвоз продовольствия почти прекратился, люди устали, лошади падали от истощения. Заготовить что-либо из местных ресурсов не удавалось – старый урожай был съеден, а новый еще не созрел. Вместо удара главными силами двух фронтов – Западного и Юго-Западного – на Варшаву Западный фронт повел свои армии севернее Буга и Нарева в обход столицы с севера. Части Юго-Западного фронта шли на Львов. Таким образом, два фронта наступали по расходящимся направлениям. Прямо на Варшаву двигались слабенькая Мозырская группа и 16-я армия, которые не могли противостоять войскам белополяков, сосредоточенным, как оказалось позднее, в районе Люблина. И, наконец, наступление барона Врангеля из Крыма создало реальную угрозу захвата Донбасса, что потребовало также отвлечения войск и боеприпасов…

И далее еще один непредвзятый штрих:

Войска сильно устали, подвоза продовольствия с тыла не было. Завидя картофельное поле, красноармейцы набрасывались на него, и никакими силами невозможно было их согнать и продолжать движение, пока они не наполнят свои котелки картофелем. Управление войсками было нарушено отставанием штабов дивизий. Плохо организованная разведка не могла заранее обнаружить ударную группировку противника (две армии) на реке Веприс.

Пятнадцатого августа польская армия перешла в решительное контрнаступление, в результате которого были окружены войска Западного фронта. Вновь закипели жестокие бои. Забегая вперед, скажем, что в ходе польского наступления, по разным оценкам, погибло более 25 тысяч бойцов и командиров Красной армии, еще 66 тысяч попали в плен. Кроме того, почти 50 тысяч человек (4-я армия, две дивизии 15-й армии и весь 3-й конный корпус) Западного фронта, прижатые к границе Восточной Пруссии, не могли прорваться на восток, перешли в Германию, где и сложили оружие. Позже они были интернированы. «…Нам не хватало сил довести войну до конца, – писал В. И. Ленин. – При нашем наступлении, слишком быстром продвижении почти что до Варшавы, несомненно, была сделана ошибка… и эта ошибка вызвана тем, что перевес наших сил был переоценен нами».

В течение двух месяцев польские войска захватили в Белоруссии города Белосток, Лиду, Волковыск и Барановичи, а на территории Украины – Ковель, Луцк, Ровно и Тарнополь¹³. Но дальше развить успех им не удалось. Обе стороны перешли к обороне. 12 октября в Риге было подписано перемирие. А в марте 1921 года был подписан выгодный для Варшавы Рижский мирный договор, в соответствии с которым в состав Польши вошли Западная Украина и Западная Белоруссия. Они оставались там до сентября 1939 года. Но об этой странице истории еще пойдет речь впереди.

Мы же продолжим рассказ о трагических для Красной армии днях лета и осени 1920 года. Чуйков вместе со своим полком сполна испил всю горечь отступления. За это время он десятки раз побывал под артиллерийскими обстрелами, прошел сквозь ливни пулеметного огня, выстоял в штыковых атаках… А в польском городе Пултуске едва не расстался с жизнью. В очередной раз.

В тот день он вместе с конной разведкой в числе последних отходили к переправе. Неожиданно на одной из окраинных улиц загремели выстрелы. Помчались туда, поскольку там могли находиться бойцы полка. Несясь рысью вместе с ординарцем Петром Соломиным, Чуйков услышал выстрел, и тут же его лошадь тяжело рухнула на землю.

Перелетев через голову коня, он быстро встал на ноги и посмотрел в сторону небольшого кирпичного особняка. Именно оттуда прилетела пуля. Вскоре прогремел новый выстрел. Пуля буквально просвистела над головой. Чуйков увидел в окне второго этажа руку в белой перчатке с блестящим револьвером. Он рванулся к двери, что выходила на улицу, быстро взбежал на второй этаж. В первой комнате никого не оказалось. Ворвавшись в соседнюю, Чуйков на мгновение застыл от неожиданности. Можно сказать, растерялся. У окна стояла молодая женщина с браунингом в правой руке. Резко развернувшись, она почти в упор выстрелила в Чуйкова. К счастью, не попала. Следующего выстрела не последовало.

– Что, патроны закончились? – крикнул Чуйков, направив свой револьвер в сторону женщины.

Бросив на пол оружие, она, сверкнув глазами, полными враждебной ненависти, ответила:

– Да, пан…

Что происходило в комнате дальше – в воспоминаниях Чуйкова об этом нет ни слова. Ныне, через версты времени, мы можем лишь выстраивать различные версии. Сам же он эту страничку своей биографии завершил так: «Возвращаясь с трофейным браунингом, я встретил на лестнице спешившего ко мне ординарца Соломина. У дверей на улице стоял начальник конной разведки Гурьянов и с ним трое разведчиков. Я сел на запасного коня и поскакал к переправе…»

Любая война состоит не только из побед. Также в исторических летописях нельзя отыскать непобедимых армий. Израненные, истощенные части Красной армии беспорядочно катились назад. Прикрывая окруженные главные силы бригады, полк Чуйкова отступал от Полтуска. В дальнейшем к чуйковцам присоединился 44-й стрелковый полк. Путь лежал на восток, в полосе, ограниченной с юга железной дорогой Белосток – Варшава и с севера шоссейной магистралью Белосток – Замбрув – Вышкув. Двигаться приходилось вне дорог, в основном по полям, где посевы делились частыми межами, что сильно затрудняло движение как людям, так и лошадям. Из-за малочисленности личного состава, нехватки боеприпасов отступавшие старались не ввязываться в бои с противником.

Между тем положение становилось все сложнее и сложнее. В районе шоссейной дороги Замбрув – Чижово, куда полки вышли в один из августовских дней, Чуйков опять едва не погиб. И причиной стала его бесшабашность. Для выяснения обстановки у шоссе, он направил туда конных разведчиков, а сам стал наблюдать за их действиями с крыши сарая.

В какой-то момент ему показалось, что разведчики очень медленно продвигаются вперед, прячутся за кустами и деревьями, чего-то выжидают. Чуйков не выдержал, крикнув своему ординарцу Петру Соломину: «Подать коня!». Быстро спустился с крыши, вскочил в седло и поскакал к разведчикам. Разгоряченный, Чуйков на какое-то время потерял бдительность, и оказался в стане врага. Вот как он сам рассказывает о том, что происходило дальше:

Проскочив линию разъездов и дозорных, перевалив через бугор, я очутился в двухстах метрах от населенного пункта, через который проходило шоссе. Посреди улицы увидел человека в военной форме, опиравшегося на винтовку. Остановив коня, я крикнул: «Какой части?» – и тут же услышал ответ по-русски: «Подъезжай ближе, тогда скажу». В этом ответе я уловил небольшой польский акцент с ударением на предпоследнем слоге, и понял, что передо мной противник. Присмотрелся внимательно. За домами и палисадниками скрывались солдаты, кавалеристы, которых выдало позвякивание удил у лошадей.
С быстротой молнии сознание уловило, что я попался в ловушку.
Надо было действовать, и действовать без промедления.
Будто ничего не замечая, я тут же крикнул в ответ военному:
– Ты что, боишься меня одного? Тогда пошли кавалеристов, которые прячутся за домами, и мы выясним, кто я и кто вы!
Я надеялся, что, как только он сам или кавалеристы решатся выехать ко мне на переговоры, я поверну своего коня и, надеясь на его резвость, сумею ускакать от них. Ведь солдаты побоятся стрелять по мне через своих. Но военный ответил, что он из 47-го полка и кавалеристов посылать не будет.
Теряя надежду, я все же спросил:
– Сорок седьмой полк? Какой бригады?
– Пятнадцатой.
Тут стало ясно: чем дольше я буду говорить, тем лучше солдаты противника в меня прицелятся. То, что передо мной противник, я уже не сомневался. И решил, как говорят, погибать – так с музыкой. Крикнув врагу: «Ты, сволочь, меня не обманешь», – быстро повернул коня, и он молнией понес меня назад.
По мне застрочили пулеметы, раздались винтовочные залпы.
Трудно сказать, сколько метров мне удалось проскакать невредимым. Я уже начал думать, что и из этого, по существу, безнадежного положения выйду невредимым. И тут почувствовал сильный удар в левую руку выше локтя. В глазах потемнело от боли… Я не хотел верить, что буду убит или захвачен в плен. Конь нес меня во весь опор. Но вдруг я почувствовал, что он дрожит и сбивается с ритма. Если конь ранен, тогда конец. И действительно, он через две-три секунды на полном скаку упал на дорогу. Я, словно циркач, перелетел через его голову и приземлился на обе ноги. Левая моя рука висела как плеть. Схватив правой рукой левую, засунул ее за ремень бинокля. Бежать я не мог и пошел, шатаясь, в сторону наших войск.
Пройдя несколько шагов, понял, что, удирая от противника, я уже перевалил бугор и был вне видимости врага. Томила жажда. Заметив в канавке лужу, зачерпнул фуражкой воды, напился. Тут ко мне подскочил ординарец со своим конем. Кое-как я взобрался на коня и рысью тронулся к своему полку. По дороге я впадал в забытье и, приходя в сознание, старался удержаться в седле.

Окровавленного Чуйкова – в крови были лицо, руки френч, бриджи – бойцы сняли с коня и бережно положили на повозку. Ранение оказалось тяжелым. Разрывная пуля раздробила ему все плечо. Рана была большой, примерно восемь сантиметров длиной и пять шириной, из которой торчали осколки раздробленной плечевой кости. Обезболивающих препаратов тогда и в помине не было. Не оказалось в тот момент рядом даже простого санитара, не говоря уже о фельдшере или враче. Перевязку сделали сами бойцы.

А дальше – долгий, наполненный нестерпимыми болями, путь по польским тылам. Повозку, на которой Чуйкова везли, трясло так, что он отчетливо слышал, как скрипят осколки кости в раненой руке. Иногда Чуйков впадал в забытье. Потом приходил на какое-то время в себя, а затем опять куда-то надолго проваливался. Неоднократно раненый и контуженный, Чуйков никогда так не чувствовал приближение смерти, как в эти мучительные для него дни.

На коротком привале в очередном населенном пункте было принято решение отправить Чуйкова в Белосток, где располагался полевой госпиталь. Его переложили на другую повозку, подстелили побольше сена. Кроме того, выделили повозочного и двух конных разведчиков для сопровождения. Но вскоре выяснилось, что этот город уже захвачен поляками. Пришлось следовать другим маршрутом – в сторону крепости Осовец, через городок Тыкоцин. Оттуда Чуйкова доставили в город Гонендз в бригадный лазарет. В лазарете ему наконец-то обработали рану, сделали перевязку по всем правилам, наложили на раненую руку шину. На следующий день его привезли в Гродно. Но и на этом дорожная одиссея Чуйкова не окончилась. По железной дороге он прибыл в Витебск, где находился госпиталь. Тамошние хирурги сделали все, чтобы спасти ему руку.

Спустя два месяца, в середине ноября, Чуйков вышел из госпиталя. И хотя рана еще окончательно не зажила, он настоял на досрочной выписке. Чуйкова трудно было удержать на месте. Такой уж неуемный характер был у этого человека. Да и молодость кипела в его крепких и энергичных жилах.

После госпиталя ему полагался отпуск по ранению, от которого он тоже хотел отказаться. Однако вышестоящее командование чуть ли не в приказном порядке отправило его все-таки на побывку домой. Бои к тому времени уже прекратились. Его родной 43-й полк, в котором он побывал перед отъездом, дислоцировался в районе Полоцка. Его задача состояла в том, чтобы охранять пока еще условные границы между Советской Россией и Польшей.

В первых числах декабря Чуйков уже был в родных сердцу Серебряных Прудах. Село стояло все белое, снег застелил своим покрывалом все стежки-дорожки, нахлобучил шапки и папахи на крыши строений и деревьев. Из печных труб домов к небу тянулись ровные столбы дыма. Заливисто лаяли собаки во дворах.

Почти три года отсутствовал Чуйков в родительском доме. И вот он в кругу близких ему людей. То ли от радости, то от испуга заголосила и упала на лавку мать.

– Успокойся, не плачь! – говорил он, припав к ее теплому лицу.

Скупо, по-мужски Василий обнял отца, ощутив его жесткую бороду. А сколько было восторга у сестер при виде их Васи! И не просто Васи, а командира Красной армии, на груди которого сверкали два боевых ордена! Из восьми его братьев в отцовском доме никого не было. Шестеро из них находились на службе: трое в армии и трое на флоте. Все они были живы и здоровы. И хотя по возрасту Василий был пятый сын, но по командной должности он стоял их выше.

На следующий день в просторную избу Чуйковых заглянули и соседи. Им тоже хотелось полюбоваться на красного командира, да заодно расспросить о делах на фронтах, о том, как у них будет складываться жизнь при советской власти. Селянам тогда не давали покоя многие вопросы, касающиеся войны, политики военного коммунизма…

В отпуске Чуйков пробыл почти месяц, а в январе 1921 года вернулся в родной полк. До самой весны полк занимался охраной границы, так как на этом участке не было пограничных частей. Но с их прибытием чуйковцев перевели в небольшой городок Велиж, расположенный в восьмидесяти километрах от белорусского Витебска и 120 километрах от русского Смоленска.

Несмотря на то, что в этих краях уже налаживалась мирная жизнь, все равно здесь было неспокойно. Связано это было с тем, что в белорусских лесах развелось немало различных банд. В их состав входили бывшие белогвардейцы, дезертиры и другой люд, недовольный советской властью. Бандиты безжалостно убивали коммунистов и комсомольцев, продотрядовцев, грабили население, нападали на обозы с хлебом, сжигали дома и имущество сочувствовавших Советам… К сожалению, местными силами ликвидировать банды не получалось. Органы власти были вынуждены обратиться за помощью к командованию Красной армии.

Задачей полка в тот период являлась как раз борьба с бандитизмом. Чуйков был назначен начальником боевого участка № 4 – начальником гарнизона города Велиж. Так называлась его должность. Одновременно он возглавил комиссию по борьбе с бандитизмом Витебского района. В состав участка № 4 входили Городокский, Невельский, Суражский и Велижский уезды Витебской губернии.

Бороться с бандитами было крайне сложно. Совершив кровавую вылазку, они сразу уходили в лесные чащобы. Преимущество бандитов состояло в том, что они хорошо знали местность: большинство из них были уроженцами здешних сел и городов. Однако Чуйков и его подчиненные научились выявлять базы бандитов и уничтожать их. Выручала природная сметка, твердая воля, а также военная хитрость, заставлявшая бандитов делать ошибки. В ликвидации бандитизма большую роль сыграла и амнистия добровольно явившимся с повинной. Как и на фронтах Гражданской войны, Чуйков многократно рисковал жизнью. В каких только переделках он опять не побывал!

В тот день он с шестью своими бойцами возвращался из города Сураж в Велиж. При спуске в овраг Чуйков увидел человека с винтовкой. Одет он был в брезентовый плащ. И явно не являлся красноармейцем. На полном скаку Чуйков рванулся к незнакомцу. Однако в этот момент из глубины оврага раздался залп. Лошадь как подкошенная рухнула на землю. Стреляли бандиты, которые скрывались в кустах. Невероятное везение спасло Чуйкова от верной смерти и на этот раз. Не зря про таких говорят: в рубашке родился. И нельзя с этим не согласиться.

Бывали и курьезные случаи. Об одном из них Чуйков рассказывает в своих мемуарах: «Темной ночью втроем скачем из Сертейской волости в город Велиж после удачной боевой операции. Я впереди, за мной два разведчика. Спускаюсь в лесной овраг. Моя лошадь в темноте спотыкается и падает. Неужели попал в засаду? Если подам голос, могут открыть огонь. Лежу, молчу. Слышу, два моих разведчика проскакали мимо. Начинаю ощупывать вокруг себя. Кроме лошади, нащупываю еще что-то в шерсти. И тут же слышу женский голос: “Батюшка, не задавите мою корову!” Тут я приободрился и спрашиваю: “Кто вы?” Тот же женский голос отвечает: “Да мы ведем в город продавать корову, но она заупрямилась и легла”».

В том же 1921 году с переходом страны на мирные рельсы началось реформирование армии, в рядах которой насчитывалось 5,5 миллиона человек. Иными словами, началось ее сокращение, поскольку состояние экономики в государстве было таково, что на содержание такой армии просто нельзя было найти не только большие, но и достаточные средства. Из-за скудной казны вместо армий создавались стрелковые корпуса как высшие тактические соединения сухопутных войск. В стрелковых дивизиях упразднялись бригады, которые преобразовывались в полки, а полки соответственно в батальоны. Одновременно шла массовая демобилизация. В города и села – к семьям, к плугам, к станкам возвращались тысячи бойцов, отслужившие свой срок или отвоевавшие свое на фронтах Гражданской войны.

Кто должен был остаться в армейских рядах из командирского состава, четко определил приказ Реввоенсовета Республики № 504 от 1 марта 1921 года:

1. В основу оценки соответствия лиц комсостава занимаемым должностям и представления к продвижению… ставить боевые качества и преданность Советской власти. Если аттестуемый начальник в своей настоящей должности был способен управлять своей частью при боевой обстановке революционной войны и при этом проявил себя преданным работником Советской власти, то это вполне определяет как его пригодность к занимаемой должности, так и возможность продвижения на высшую…
2. С особым вниманием относиться к оценке тех начальников, которые выдвинулись на командные должности из красноармейской среды во время революционной войны… они особенно ценны для армии. Если теоретические познания в военном деле этих лиц невелики, то необходимо стремиться поднять их военное образование…
3. Не допускать, чтобы лица комсостава, не имеющие боевого стажа, но опытные в деле обучения войск… получали бы преимущества перед начальниками, проявившими особые способности к управлению войсками в боевой обстановке…

Чуйков в полной мере соответствовал требованиям этого приказа. Он делом доказал свои боевые качества, преданность советской власти и вышел в командиры из красноармейской среды. Таким образом, его ближайшее будущее было предопределено. Чуйкова не только оставили в армии, но предложили поехать учиться в Военную академию. Он без раздумий согласился, поскольку стремление учиться было огромным.

Осенью 1921 года Чуйков, «как имеющий боевой и революционный стаж», был зачислен слушателем подготовительного отделения Военной академии Рабоче-крестьянской Красной армии (РККА). С грустью он расставался с однополчанами, с кем ходил в штыковые атаки, делил поровну тяготы и невзгоды фронтовой жизни. Чуйкову было приятно провести свой последний вечер с боевыми друзьями. Даже немного расстроился от добрых слов и пожеланий в свой адрес. На прощание, как водится, были крепкие объятия и рукопожатия. Частица сердца Чуйкова осталась в полку, где прошло его становление как командира полка. Так всегда бывает в жизни любого человека, военного в особенности, когда пройден ее определенный этап. Впереди был новый, по нему Чуйков пошел дальше, к очередным высотам службы.

Глава 4
Под оперативным псевдонимом Карпов

Как и многие мои сверстники, я садился за книгу, чтобы «грызть гранит науки». Чтобы по-настоящему служить Родине, надо было учиться. Этот лозунг предопределил и мой жизненный путь на многие годы. Так закончилась для меня Гражданская война и вместе с нею тревожная молодость.
В.И. Чуйков

Москва встретила Чуйкова осенней прохладой. Резкий ветер гнал по улицам и переулкам рои опавших с деревьев листьев, обрывки газет и мелкого мусора. Громко звенели по рельсам трамваи. На Тверской, в Охотном Ряду бурлило пестрое многолюдье, растекавшееся бурными потоками и небольшими ручьями по конторам, учреждениям, магазинам… Из мелких лавок тянуло ароматами квашеной капусты и соленых огурцов, а трактиры источали аппетитные запахи жаренного мяса.

Обилие еды вызвало у Чуйкова раздражение, поскольку в стране свирепствовала бесхлебица, вызванная страшной засухой. Невольно вспомнился и Западный фронт. Фунт хлеба и приварок из сушеных овощей без рыбы и мяса – вот и весь дневной рацион его бойцов. На «десерт» – черника, которую они собирали на белорусских и польских болотах. В столице, похоже, народ не голодал.

Военная академия РККА располагалась в бывшем Охотничьем клубе на Воздвиженке. Это было первое высшее военно-учебное заведение Советской России, созданное в 1918 году. Тут же, неподалеку от академии, на Знаменке, в Лесном и Ваганьковском переулках, находились общежития для профессорско-преподавательского состава и слушателей.

В соответствии с приказом РВСР № 1968 с 1921 года на Военную академию возлагалась задача подготовки для Красной армии квалифицированных работников Генерального штаба, способных руководить красными войсками на войне и подготовкой их в мирное время; сплотить армию единством взглядов и политических убеждений; ускорить проведение в РККА единоначалия.

С приподнятым чувством 3 октября – именно в этот день начались занятия – Чуйков перешагнул порог академии. Настроение было праздничное, на лице и в глазах читалась нескрываемая радость. Душевное состояние Чуйкова можно было понять без всяких пояснений: он, простой крестьянский парень из Тульской губернии, слушатель главного военно-учебного заведения страны! Подобные чувства испытывали и его новые товарищи. Но парта – не кавалерийское седло, ручка – не шашка, указка – не штык. Испытание боем Чуйков выдержал с честью, теперь его предстояло выдержать учебой.

Вот что писал о слушателях набора 1921 года помощник начальника академии по политчасти Л.Ф. Печерский: «Съехалось, если я не ошибаюсь, около 700 человек. Здесь были представлены все классы, все школы и все фронты. Подавляющее большинство были коммунисты из рабочих, крестьян и интеллигенции. Первый набор, после ликвидации всех фронтов, собрал массу весьма ценного боевого материала. Но огромная часть не обладала достаточной подготовкой, представляя в то же время огромный боевой опыт… Пусть они мало подготовлены были в общеобразовательном отношении, но они явились в академию с поля гражданской войны. То не были проведшие несколько лет в царской казарме подпоручики, поручики и штабс-капитаны. На руках многих из них еще свежи были следы молота и серпа, который они выпустили только лишь в бурные дни рабоче-крестьянского восстания 17-го года. У многих из них еще не совсем зажили свежие раны, нанесенные им их классовыми врагами на полях Сибири, Украины, Крыма и Кубани».

Правда, внешний вид новоиспеченных «академиков» был далеко не парадным. Складывалось такое впечатление, что они собрались на бал-маскарад. Так разношерстно все были одеты и обуты. Шинели Красной армии с клапанами-застежками соседствовали с шинелями старой армии. Часть слушателей щеголяла в кожаных тужурках и галифе различных цветов. Обувь тоже имела отличия. У одних слушателей были хромовые сапоги, у других – английские ботинки, у третьих – ботинки, но с обмотками. Что касается головных уборов, то и здесь отсутствовало единообразие. Кто в фуражке, кто в буденовке, кто в папахе…

Ничего удивительного в этом не было. Новая форма в Красной армии, хотя и была введена, но ее катастрофически не хватало. Для того чтобы одеть несколько миллионов человек, требовались огромные ресурсы: и материальные, и технические, и людские. А их в условиях войны, по определению, не могло и быть. Тем не менее обмундирование постепенно поступало в войска. В этом плане Чуйкову повезло. Перед отъездом в Москву он получил новую форму. Она сидела на нем ладно, подчеркивая его стройность, подтянутость и безукоризненную выправку.

Потекли учебные будни. Занятия начинались ежедневно с 10 часов и заканчивались к 17. Академический час длился 40 минут. Питание слушателей было организовано тут же, при академии. По тем временам слушателей кормили просто по-барски. Им выдавали на день два фунта хлеба, несколько золотников сахара, пшенную кашу и воблу. Также 2–3 раза в неделю они ели мясо, но в основном конину.

Программа обучения была насыщенной. В соответствии с ней Чуйков и его товарищи изучали стратегию, военную философию, тактику всех родов войск и общую тактику, историю военного искусства, историю всемирной войны (1914–1918 годов), военную географию, военно-инженерное дело, военную администрацию, военную геодезию (топографию), международное право, историю цивилизации народов, психологию… В обязательном порядке слушатели должны были изучать два иностранных языка, в том числе немецкий, как основной.

Однако трудности встречались на каждом шагу. Бедственное положение страны накладывало свой отпечаток на учебу будущих генералов и маршалов. Слушатель академии тех лет, а впоследствии маршал Советского Союза К.А. Мерецков, в своей книге «На службе народу» так описывает академические будни:

В аудиториях мест не хватало. Поэтому слушатели торопились занять себе на скамье место. Порой в одном углу комнаты чертили рельефы, в другом анализировали схему битвы при Бородино, в третьем изучали факультативно немецкий язык, а в четвертом заседавшая там хозяйственная комиссия решала, стоит ли давать в общежитие слушателю тумбочку. В этих аудиториях мы ежедневно слушали по четыре лекции и проводили еще по два практических занятия. После того как на черном рынке предприимчивый завхоз купил гимназические учебные пособия, дело пошло лучше.
Библиотекой мы располагали немалой. Только пользы от нее было немного. Бывшее достояние Охотничьего клуба, она щедро дарила читателю сведения об отличии пуделей от борзых или о методике ловли рыбы на удочку по способу Аксакова. Когда же появлялись привезенные от букинистов книги по военному делу, их следовало записывать на свое имя как можно скорее, потому что увидеть их снова уже никому не удавалось: большинству слушателей был чужд «буржуазный предрассудок» возвращать книги в библиотеку. Надеяться на одни записи лекций было нельзя. В аудиториях зимой стоял порою такой холод, что даже в варежках записывать было трудно…

Сам Чуйков вспоминал, что в большом дефиците были канцелярские товары. Не хватало карандашей, циркулей, карт, бумаги. Писать приходилось на оберточной бумаге, на обоях или между строчками на страницах старых книг.

Однако тяга к знаниям, возможность получить академическое образование отодвигали на второй план имевшиеся проблемы. Никакие трудности не могли сравниться с окопными условиями, в которых еще недавно пребывал Чуйков и большинство его однокашников. С поразительным трудолюбием, настойчивостью и неутомимостью они осваивали обширную и насыщенную программу. Спустя годы Чуйков сделал такое признание: «Как и многие мои сверстники, я садился за книгу, чтобы «грызть гранит науки». Чтобы по-настоящему служить Родине, надо было учиться. Этот лозунг предопределил и мой жизненный путь на многие годы. Так закончилась для меня Гражданская война и вместе с нею тревожная молодость».

К слову сказать, в стенах академии в тот период учились или только что ее окончили командиры, чьи имена уже хорошо были известны в Красной армии. Назовем лишь несколько: С.К. Тимошенко, впоследствии нарком обороны СССР, маршал Советского Союза, дважды Герой Советского Союза, П.Е. Дыбенко, впоследствии нарком по морским делам РСФСР, И.В. Тюленев, впоследствии генерал армии, Герой Советского Союза, В.Д. Соколовский, впоследствии маршал Советского Союза, Герой Советского Союза. В этом же списке и уже упомянутый К.А. Мерецков, впоследствии маршал Советского Союза, начальник Генерального штаба РККА, Герой Советского Союза. На момент поступления в академию они уже командовали дивизиями, бригадами, занимали другие высокие должности.

Среди тех, кто сидел с Чуйковым, как говорится за одной партой, также были будущие военачальники: Д.И. Рябышев, впоследствии генерал-лейтенант, командующий Южным фронтом; И.В. Селиванов, впоследствии генерал-лейтенант, командир 30-го стрелкового корпуса; Е.А. Щаденко, впоследствии генерал-полковник, заместитель наркома обороны СССР. Все они, как и Чуйков, отличились в Гражданской войне, были награждены орденами Красного Знамени

Когда Чуйков стал слушателем, академию возглавлял, хотя и короткий срок бывший подпоручик царской армии М.Н. Тухачевский. В годы Гражданской войны он был одним из видных военных деятелей. Достаточно сказать, что Тухачевский командовал 1-й и 5-й армиями на Восточном фронте, затем Закавказским и Западным фронтами. Позднее являлся руководителем групп войск по подавлению кронштадтского мятежа и ликвидации антоновщины. Всесторонне образованный, в том числе в военном отношении, он хорошо разбирался в вопросах стратегии и тактики, умел творчески подойти к любой проблеме. Приняв академию, Тухачевский за короткое время сумел вникнуть в дела многогранной жизни учебного заведения, укрепил постоянные кадры, привлек на преподавательскую работу командиров и комиссаров из войск.

Тухачевский хотел видеть в таких, как Чуйков, не просто хорошо подготовленных командиров, а командиров мыслящих, инициативных. «Вся наша методика обучения, – ставил он задачи преподавателям, – должна быть построена так, чтобы она развивала тактическую активность, смелость, напористость, быстроту действий и мобильность войск… Под этим углом зрения, повторяю, должны строиться все занятия».

Именно такой подход к обучению красных командиров был свойственен замечательным теоретикам и практикам военного дела В.Ф. Новицкому, А.А. Свечину, И.И. Вацетису, Н.Е. Какурину, Ф.В. Костяеву, А.И. Верховскому А.К. Коленковскому, В.К. Триандафиллову, Д.М. Карбышеву… Их отличали высокая эрудиция, оригинальность мышления и искусство преподавания.

Чуйков с огромным желанием посещал лекции этих преподавателей, поскольку у каждого из них было что взять и чему поучиться. Например, большое влияние как в теоретическом, так и практическом плане на Чуйкова оказали лекции И.И. Вацетиса и Ф.В. Костяева. Вацетис до революции являлся полковником царской армии, командовал полком, удостоился ряда орденов. Костяев также был выходцем из старой армии, командовал дивизией, дослужился до генерал-майора, за ратную доблесть имел семь боевых наград. Оба этих преподавателя основательно знали военное дело, строили свои лекции на конкретных примерах и фактах, ведь они после службы в царской армии занимали высокие посты и в Красной армии. В частности, Вацетис командовал Восточным фронтом, на котором воевал Чуйков.

1.С середины 1920-х и по 1942 год Серебряные Пруды входили то в состав Тульской губернии/области, то Московской, окончательно они были закреплены за последней уже во время войны – в 1942 году.

2.Или 12 февраля по новому стилю.

3.Иван Иванович Чуйков – брат В.И. Чуйкова, директор завода.

4.Владимир Иванович Чуйков (р. 1926) – племянник В.И. Чуйкова, полковник авиации, в августе 1943 г. поступил на военную службу; окончил Яновскую военную школу авиамехаников; участник Великой Отечественной войны. С 1985 г. в отставке.

5.Дмитрий Николаевич Авров (1890–1922) – штабс-капитан и член РКП(б), в 1918–1919 гг. казанский губвоенком, председатель Казанского губревкома, начальник гарнизона Казани и комендант Казанского укрепрайона.

6.Василий Иванович Шорин (1870–1938) – с сентября 1918 г. командовал 2-й армией, с мая 1919 г. – Северной группой Восточного фронта, с июля 1919 г. – Особой группой Южного фронта (с сентября – Юго-Восточный фронт), позже Кавказским и Туркестанским фронтами. С 1925 г. в запасе. Репрессирован.

7.Так назывался город Екатеринбург с 1924 по 1991 г.

8.Правильно Бугровое.

9.Ныне Петропавл – административный центр Северо-Казахстанской области Казахстана.

10.Ныне Ульяновск.

11.В настоящее время Вильнюс.

12.Правильно Котылев.

13.В настоящее время Тернополь.

Бесплатный фрагмент закончился.