Читать книгу: «Философия убийства»

©.Грифон, 2005

©.С.С. Никитин, примечания, 2005

©.В.С. Голубев, оформление, 2005

* * *

…Перекресток Бордаж оказал немало и других услуг обществу и религии. Там сжигали еретиков. При Марии Тюдор там сожгли в числе других гугенотов мать с двумя дочерьми; мать звалась Перотиной Маси. Одна из ее дочерей была беременной и родила в пламени костра. Хроника гласит: «Ее чрево лопнуло». Из чрева выпал живой ребенок; новорожденный выкатился из костра; некто, по имени Гуз, подобрал его. И бальи Элье Гослен, добрый католик, велел бросить ребенка обратно в огонь.

Из романа Виктора Гюго «Труженики моря»

Глава I. Идея религиозной нетерпимости. Карающий меч христианства. Ереси и сектанты

1.

Идею религиозной нетерпимости представителям учения любви и милосердия привили гонения на них же самих. Укрепленное страданиями, душевной стойкостью, высшим экстазом духа, христианство воздвигло тот же меч внешней власти против инаковерующих во времена своего мирового владычества. Христианство общин, отверженных, гонимых, страдающих за веру, чающих только царствия небесного, знало лишь духовный меч убеждения и религиозных идей. Христианство могущественных государств соблазнилось мечом телесным, мечом внешней власти и принялось утверждать свое могущество, свою пышную власть, свой внешний блеск огнем и мечом, кровью и муками гонимых.

Так осуществили на земле религиозную утопию Назарейского Благовестника, исказив самую сущность этого учения. Недаром в основе его лежала идея отрицания внешнего мира и утверждения мира потустороннего: внешняя действительность и идея земного устройства отрицались назарейским учением. Учение это во всей ослепительной силе своего идеализма утверждалось лишь немногими избранными индивидуальностями, родственными Учителю по духу. Таковы были: Иоанн Богослов, которому приписывают создание Апокалипсиса, св. Франциск Ассизский и некоторые другие восторженные мечтатели, сердце которых воистину пылало восторгом предчувствия неизъяснимого духовного блаженства в царствии небесном.

Сочетание идей потусторонней религии и государственного могущества должно было окончиться поглощением и искажением одного из этих начал. Первоначальная христианская община не имела никаких иных целей, кроме приуготовления к смерти, открывающей вход в вечность. Земная жизнь как самоцель отрицалась. Все земное должно кончиться во имя небесного. Человечество живет для полного восприятия Христовой истины и, осуществив ее, исчезает в этой истине. И земная, внешняя жизнь исчезает. Так, идея потусторонней вечной истины должна была поглотить и уничтожить все цели земного могущества и устройства, все планы внешней жизни. Но борьба двух начал в общественном устройстве людей кончилась поражением идеалистического начала, зовущего от временного земного к вечному небесному, и утверждением начала крепкого и трезвого земного устройства.

Когда сын Констанция Хлора понял, какую выгоду империи и династии может принести религия, предписывавшаяся покорность власти, равнодушие к политическим правам и к земным благам, религия, искавшая идеалов в загробной жизни, он сделал ее господствующей государственной религией и в таком виде привил ей цели государственного могущества и заставил ее служить целям этого могущества. Светская власть взяла под свое покровительство служителей христианского культа и воздвигла меч против инако верующих. Но уже недалеко было время, когда власть духовная сама возьмет стальной меч и обагрит его кровью сектантов и еретиков.

Вначале она лишь теоретически подтверждала правильность воздвигнутых на еретиков гонений и старалась согласовать основы Евангельского вероучения с этими гонениями. Конечно, это возможно было делать лишь с большими натяжками. Но среди отцов церкви находились высокие умы, которые боролись против внешнего принуждения в делах религии и против насильственного внедрения государственной религии путем казней и пыток. Таковы были: Ориген, допускавший религиозную победу путем убеждения; Тертуллиан, говоривший, что «свобода следовать той или иной вере основывается на праве естественном и человеческом, так как образ исповедания одного лица не может причинить ни зла, ни добра другому. Вера не имеет надобности противодействовать кому-либо, ибо надо, чтобы она была свободной, а не внушена силой. Лактанций высказывал убеждение, что веру надо защищать, не убивая, а умирая за нее… Религия перестает существовать, как только исповедующий ее лишен воли».

Григорий Назианзин и Иоанн Златоуст также высказывались против принуждений в делах веры, утверждая свободный выбор ее и свободное исповедание: «Христос не позволял уничтожать заблуждение силой; людей можно вести только убеждением, разумом и любовью».

При Константине Великом начались зверские гонения против признанных еретиками ариан. Сектанты-ариане исповедывали учение вождя их Ария, одно из положений которого, признанное кощунственным, гласило, что Христос, Сын Божий, не равен Богу-Отцу, но рожден им. Книги ариан были сожжены, под страхом смертной казни запрещалось иметь их и скрывать.

Император Диоклетиан издал эдикт, осуждавший на костер последователей секты манихеистов.

Манихеисты веровали по учению некоего Манеса, восторженного мечтателя, обладавшего дивным даром слова и действовавшего силой страстного внутреннего убеждения и чистотой своей идеалистической жизни. Он жил в III веке до Рождества Христова, был родом из Индии и учил, что Бог разлит во всем сущем, но разделял правящую миром силу на два начала: доброе и злое.

Вообще дуализм свойственен всем сектантским еретическим вероучениям, они логически исходят из Евангельской идеи, что «мир лежит во зле», была необходимость божественного его искупления, земное есть нечто подлежащее преодолению и окончательному уничтожению. И, следовательно, все реальное, внешнее, «во зле лежащее», с чем человеку необходимо бороться, чтобы не погибнуть, не может быть порождением Бога любви и вечного света. Все это есть создание темного духа зла, могущественного лишь в земном преходящем мире, где человек еще слаб в своей земной греховной оболочке. А когда земное все преодолеется и минет, тогда в бытии вечном исчезнет и власть злого Духа.

Манес, согласно вышесказанному, учил, что доброе начало в человеке оковано плотью. Плоть – это от злого бога; разум человеческий – от доброго бога. Жизнь плоти – жизнь зла и служение Сатане. От этого зла освобождается Христос, это сам добрый Бог. Силой его происходит очищение души еще в земной жизни. После чего душа в странствии своем по небесным пространствам переживает стадии последовательного очищения и восхождения все на более высшую ступень чистоты и совершенства. Так душа омывается в большом озере на луне и принимает окончательное огненное очищение в царстве солнца. Воскрешения во плоти Манес не признавал.

Это поэтическое учение имело многих последователей, и маленькая община скоро разрослась в большую секту. Диоклетиан осуждал их на костры. Император Феодосий (в IV веке) издал драконовские законы против ересей вообще и манихейства в частности. Начались кровавые преследования и убийства христиан. В большом ходубыли секретные доносы против религиозных ересей, и в этом уже как бы предощущалось то глубокое развращение нравов, которое принесла с собой Великая Инквизиция с ее идеей религиозного преследования и насильственного спасения души грешника.

Манихейцам запрещали наследовать имущество, их отторгали от общественной и торговой жизни, они не имели права торговать, имущество их конфисковывали, их приговаривали к изгнанию и наказывали плетьми, если не приговаривали к смертной казни.

Все эти гонения влекли за собой как падение нравов, торжество грубой силы над свободной мыслью и верой, озверение, привычку к крови, убийству и зверствам, так и фактический великий урон делу культуры. Греческое и римское искусство, науки, философия признаны были вредными и противоречащими духу христианского учения, – их искореняли. Так, в IV веке разрушали дивные создания искусств в языческих храмах и закрывали философские школы Александрии и Антиохии.

Это, с другой стороны, неизменно влекло за собой и совершенно особое понимание духа христианского учения. Оно должно было своеобразно измениться. Так и случилось. Историк проф. Н. Осокин («История альбигойцев и их времена») отмечает это: «…Христианство изменяет свою тактику. Законы Иеговы, взятые из книги Второзакония, были услышаны с высоты императорского престола, как наставления неба. Церковь, как бы отстраняя новые опасности, стала вдруг воинствующей и крайне нетерпимой. Она запрещала, буквально со слов Моисея, щадить идолопоклонников, вступать с ними в родство, повелевала разрушать их жертвенники и спалить идолов и даже истреблять все народы, которых предаст Господь. Из Бога милосердного и всепрощающего она сделала Бога страшного».

2.

В V веке все эти гонения, дух религиозной нетерпимости подтверждает своим ученым авторитетом богослов, проповедник и ученый блаженный Августин¹, который явился как бы апостолом гонения. Впоследствии властью пап он был канонизирован и признан блаженным за свою неутомимую борьбу с еретическими учениями и преследование еретиков.

Августин в молодости принадлежал к секте манихейцев и был преданным учеником Амвросия Медиоланского, восставшего против гонений и казней еретиков. Под влиянием Амвросия он перешел в католичество и стал яростно бороться против еретических учений. Вначале он, как и его учитель Амвросий, боролся исключительно на почве идей и убеждений, направляя свою энергию против ересей донатизма² и пелагианизма³, также дуалистических сект, которые в различных местностях принимали различные названия в зависимости от проповедников, распространявших эти учения.

Но, натура страстная и нетерпимая, Августин вскоре не выдержал чисто умственной борьбы и состязания исключительно идейного. Он стал проповедовать идею нетерпимости по отношению к еретикам, необходимость внешней борьбы с ними, искоренения их. И всю свою могучую логику и свой гибкий диалектический ум направил на оправдание нетерпимости и религиозных насилий. Как резко изменился Августин во второй период его борьбы и деятельности вообще, видно из страниц его первоначальных трудов, где он ратовал за свободу мнений и убеждал относиться с величайшей осторожностью к делам религиозных убеждений другого.

Обращаясь к манихейцам⁴, учение которых он только что оставил, знаменитый проповедник произносил следующие гуманные слова: «Пусть поступают жестоко с вами те, кто не знает, как трудно найти истину и избежать заблуждения, как трудно одержать победу спокойствием благочестивого чувства над увлечениями плоти. Сколько тяжелых усилий стоит открыть глаза внутреннему человеку, чтобы он мог видеть то солнце, которое должно его освещать, – не материальное солнце, которому вы поклоняетесь (хотя оно одинаково светит как для животных, так и для людей), но то, о котором сказал пророк: солнце правды встало для меня; то солнце, о котором сказано в Евангелии: истинный свет, освещающий всякого человека, являющегося в этот мир. Пусть будут жестоки к вам те, кто не знает, сколько страданий и слез сто́ит познание Бога, какое бы оно ни было малое, и, наконец, все те, кто никогда не впадал в заблуждения, которые вас увлекают. Что же касается до меня, которому понадобилось столько лет и трудов, чтобы познать простоту божественной сущности, без примеси пустых суеверий, – я ни в каком случае не могу сурово обращаться с вами. Я должен терпеливо переносить вас и быть по отношению к вам таким же терпимым, как были со мной окружающие меня в то время, когда я был одним из самых ревностных и самых ослепленных последователей вашего учения».

Но эта гуманная точка зрения вскоре исчезла со страниц и из проповедей Августина, и он стал настойчиво внушать суровую нетерпимость и насилие над еретиками, оправдывая эти жестокие идеи своеобразным пониманием некоторых пунктов Евангелия, а также казуистическими доводами насчет блага самого же осужденного и гонимого еретика. Своей прежней умеренности и терпимости он стыдится. «Я был неопытен, – говорит он, – и не понимал, какая от этого может произойти безнаказанность зла, и не догадывался, какое обращение к лучшему может произойти применением дисциплины». И вот раздаются первые проповеди насилия, причем Августин положил начало казуистическим доказательствам необходимости, полезности и даже блага насилия. Аргументация его при этом такова.

«Еретик, – рассуждает он, – конечно, наш враг. Но по христианскому учению надо и врага любить и творить добро.

Вот почему нельзя еретика оставить в покое и предоставить его собственному заблуждению и неизбежной гибели в геенне огненной. Заботясь об его душе и спасая его даже вопреки его собственной воле, мы совершаем богоугодное дело и спасаем человеческую душу от конечной гибели в руках дьявола. Пусть лучше погибнет тело еретика, чем его душа. Мы предадим его мучениям и страхом пыток и смертной казни вынудим отречение от ереси и всех заблуждений его ума. Если же упрямый еретик, твердость духа которого, несомненно, поддерживает сам дьявол, будет упорствовать в своем заблуждении, мы предадим его в руки светской власти, которая решит дело костром. И огненным очищением мы спасем все же душу грешника и возвратим его в лоно вечной истины. Терпимость в данном случае, – рассуждает Августин, – была бы преступлением. Спасем грешника железом и огнем».

Свой главный труд «Град Божий» Блаженный Августин посвятил рассуждению о религиозных судьбах человечества, причем весь мир разделил относительно христианской истины на правых и неправых. Правые наследуют вечное блаженство, неправые – вечную смерть и мучения. В этом же труде находится знаменитый аргумент Августина, в котором дело религиозного насилия подкрепляется священным авторитетом Евангелия. Приводя притчу Христа о гостях званых и избранных, которых господин послал звать на дорогу своего раба, Августин выражение «убедить прийти» заменил намеренно выражением «понудить прийти», в чем звучал уже явно мотив принуждения, силы. На это часто опирался сам Августин, и на это опирались долго после него другие теоретики религиозного насилия, находя в трудах Августина сильное подтверждение для своих доводов.

Сочинения Августина вообще являлись могучей опорой для отцов инквизиторов. В его сочинениях они нашли первоначальное утверждение необходимости иметь в духовной власти для еретиков судей, а в светской – палачей. Но в своем расцвете инквизиционная власть сосредоточила в руках духовенства роль и судьи, и палача вместе.

Церкви и православные монастыри жгли людей, мучили, кому отсекали руки и ноги, кого убивали; женщин жгли медленным огнем и потом клеймили, непокорных толпами отправляли в африканские степи, предварительно изувечив их. Такие явления были в порядке вещей.

Для того, чтобы сила преследующей ереси власти была абсолютно независимой и полновластной в своих распоряжениях, для того, чтобы убеждения всего христианского мира находились под ферулой⁵ религиозной власти, необходимо было утвердить идею единства и централизации Западной церкви, подчинения ее внешней государственной силе.

Борьба за это единство и полновластие тянулась столетиями. Средневековый мир, в котором религиозные верования имели самое могущественное влияние на человека, когда глубокий мрак незнания и суеверия озарялся фантастическими вспышками религиозных экстазов и безумий, – отдавал общественное устройство в полное подчинение духовных властей. И если бы духовенство, в руках которого медленно, но верно сосредоточивалась вся сила и власть мироуправления, было верно заветам Назарейскаго Учителя, мир давно уже являл бы собой райскую общину, основанную на любви и высшей мудрости.

В противоположность Восточной церкви, в психологии которой есть пассивное созерцательное начало, Западная церковь в высшей степени активна. Она не хочет предоставить верующего его внутреннему постижению истины, его личному религиозному созерцанию и божественному экстазу. Западная церковь хочет объединять и направлять, она догматична и нетерпима, она проводит русло религиозной жизни, обязательное для всех. Она вмешивается в домашнюю и частную жизнь, она регулирует верования и убеждения. Она не терпит личного отношения к священным книгам и запрещает их толковать и читать. Она раз навсегда предписывает нормы религиозной жизни, и кто смеет руководиться также и собственным разумением, кто вносит в дело религии свой разум и свою душу, – тот враг Западной католической церкви, еретик и подлежит проклятию, смертному осуждению и уничтожению.

Папство поняло, что в его руках – возможность безграничного владычества над умами, а также подчинения себе внешней государственной власти. К этому оно последовательно шло, и политические события, разыгрывавшиеся в те кровавые времена, сметавшие с лица земли могущественные государства, заливавшие кровью города и страны, рождавшие хаос кровавых событий и смущение в умах, способствовали укреплению папской власти.

В самом деле, от первых вторжений варваров в пределы Римской империи этот хаос всё более грозно и зловеще рос и разрастался. В огне пожарищ и битв, в разнузданных оргиях, пирах и разврате, в расслабленности утонченных чувств в эту эпоху римского декаданса, когда железная государственность Рима трещала под напором варварских полчищ, когда готовы были рухнуть все опоры общественной и государственной жизни, – где и в чем было искать спасения и точки опоры, как не в религии любви, смирения и высших упований…

Она, эта религия, несла с собой успокоение и примирение с миром, смысл страданий и их искупительную силу. И если в первоначальном Евангельском учении было опасное зерно религиозного анархизма, презрения к земному строительству и упования исключительно на небесное, то в этом отношении римско-католическая церковь сделала все возможное для того, чтобы именно идеей религиозной внести в мир начало созидательное, централизующее, ставящее центр усилий здесь, на Земле, и все подчиняющее благой воле Западной церкви и главе ее – Папе.

События, как мы сказали, шли навстречу этому. Когда майордом галльского короля Пипина Короткого⁶ в 754 году свергнул короля Галлии и пожелал короноваться, он решил утвердить свое новое королевское достоинство благословением Папы. Папа Стефан II его короновал, и из рук его Пипин принял корону. Это событие было многозначительным. Оно было принято не как отдельный факт, а как начало нового порядка вещей, по которому коронование государя утверждается папским благословением. Таким образом, возникла своеобразная власть Папы над главой светской власти. Естественно, что все свои могущественные средства влияния на народ, на королей и сановников папство в широкой мере использовало, дабы добиться неограниченного владычества над всем христианским миром.

Одним из могучих средств для приведения к повиновению народа и властей было отлучение от церкви паствы и разрешение от присяги государю. Папство умело пользовалось порабощением верующих, подвергая мистически настроенные массы религиозному страху идеей небесного возмездия за грехи против святой церкви. Быть отлученным от церкви значило подвергнуться всеобщему проклятию и быть выброшенным из человеческого общества. Отлученного все чуждались, все избегали, как зачумленного. Его могли убить или ограбить, не неся за это никакой ответственности. Он лишался крова и всех привязанностей. Осужденный церковью еще при жизни на вечное отторжение от христианского мира, преданный в руки дьявола, он вызывал ужас в окружающих и стремление избегать его и не входить с ним в соприкосновение. Свободы от этого осуждения не в чем было искать, ибо свет свободной мысли и знания лишь чуть брезжил над человечеством, и пути к нему вели через извилины заблуждений астрологических, алхимических и так называемых чернокнижных знаний, которые всем верующим казались ясным показателем власти и искушений сатаны. Таким образом, сам осужденный должен был смотреть на себя как на лишенного всего в земной и вечной жизни и преданного проклятию и ужасу.

Та же мера действительна и по отношению к главе государства. Непокорный папской воле король приводился к повиновению страхом отлучения от церкви и разрешения его подданных от присяги. Подданным короля отлученного запрещалось повиноваться ему под страхом того же отлучения. И случалось, что всю страну постигала папская опала, и тогда народная жизнь представляла собою сплошное запустение и позорище. Не хоронили мертвецов, не крестили младенцев, под влиянием отчаяния и ужаса предавались порокам и преступлениям, не открывали дверей храмов. И народ, для которого единой сдерживающей, централизующей идеей была религия, лишался как бы точки опоры и предавался власти разрушительных стихий убийства, крови и всяческой разнузданности.

Все это, естественно, вело к вящему усилению папского могущества и к порабощению ими народов. В конце IX века Папа Николай I пускает в ход декреталии, где высказывает, что Папа – единственный наместник Христа на земле, облеченный от Него высшими и окончательными полномочиями. Папа является последней инстанцией власти на земле, и если король – глава над народом, то Папа – глава над королями. «Две власти управляют миром, – сказал впоследствии Папа Геласий⁷ константинопольскому императору, – императорская и папская. Вы – государь человеческого рода, но вспомните, что и вы преклоняете голову перед теми, которые должны в день Страшного Суда отдать отчет за действиями королей».

Таким образом окончательно формируется представление о власти и могуществе Папы, о его правах и отношениях к внешней власти. Создается так называемое каноническое право Римской церкви, по которому духовные мирянам абсолютно неподсудны, подлежат своему собственному суду и обладают правом воздействия на народ и светскую власть. В этой борьбе и в этих притязаниях папство добилось того, что императорская корона стала переходить не по праву наследования, а по воле святейшего отца – Папы. Грамота об этом была подписана в 875 году.

В то же время незыблемо завершаются догмы римско-католической церкви, исключающие какие-либо иные толкования, кроме тех, какие признаны окончательными святыми отцами церкви – Блаженным Августином и другими. Всякие толкования отныне признаются как ересь и богохульство, наказуемые огнем и пыткой. Здание теоретического и практического католицизма, над которым возвышается глава его – Папа, было уже почти завершено. Ничего нельзя было тронуть в этом здании, дабы оно сохранялось прочно веками. В конце IX века за Папой признан титул «Рара universalis»⁸. Когда священник Готшальк⁹, бенедиктинец, высказал своеобразное воззрение на предопределение, его судили Реймским собором, признали еретиком и присудили к плетям и заключению в темнице аббатства Отвилльер. Последнего завершения своего суда папство ждет в деятельности одаренного железной волей и гибким умом Папы Григория VII Гильдебрандта, сломившего светскую власть.

Глава II. Разлагающаяся официальная церковность. Альбигойцы. Кровавая распря. Святой Доминик и святой Франциск

1.

Достигнув в X столетии венца могущества, силы, безответственности и всевластия, папство и папская курия разрушаются от собственного благополучия, могущества и богатства. «Целый ряд нравственно развращенных личностей, – говорит историк, – сидит на папском престоле. Мрачные картины азиатских деспотий развертываются в христианском Риме. Редкий Папа не погибает от интриг, над редким политические враги не совершали самых диких насилий, даже трупы не избегали посрамления. Владычество наглых женщин, коварство, оргии мести, убийство, яд, святотатство, кощунство были обыкновенными явлениями в ту эпоху. Латеранский дворец был местом публичного разврата и вместилищем порока. Распущенность нравов и чувств всего латинского духовенства была чудовищна. «Это не епископы, – говорили о них современники, – а тираны, окруженные войском; с руками, запятнанными неприятельской кровью, они приступают к совершению таинств». Епископские должности на всем Западе продавались с публичного торга. Безграмотность и невежество даже высшего духовенства были поэтому чудовищны. Не все знали даже «Верую», не все умели читать.

Жизнь представителей высшего духовенства, обладавших громадными доходами, протекала в разнузданной чувственности, в грубейших удовольствиях. Дома их, по свидетельству современников, были притонами разврата. Не было ни одного из семи смертных грехов, которому с избытком страсти не предавались бы тучные каноники, ожиревшие епископы. Их столы ломились от яств, погреба от вин, их пиры блистали обнаженной красотой развратных женщин, причем чувственная фантазия итальянских епископов и их придворных была безгранична в своей дерзости и в своем кощунстве.

Но развращенная жизнь папского двора и римского духовенства не могла развратить и потушить жизнь религиозного сознания всего народа. Как бы в противовес этой развращенности, этому безбожью и кощунству, напрягалась религиозная воля, и мысль народа искала иных путей для проведения в жизнь заветов истинной религиозности. Освобождались от слепого и мертвого подчинения догме и сами искали не мертвых формул, а живой, утоляющей душу воды божественного смысла в Евангельском учении. Появляются многочисленные сектанты, раскольники, еретики, утверждающие новый строй религиозного ученья, подчиняющего себе жизнь людей, отдающихся суровому и восторженному служению истине.

Именно тогда, когда папство создало железный кодекс, сковавший кольцом повиновения всю христианскую паству, когда «всемирный Отец» воздвигся как наместник Христа, не отвечающий ни перед кем за свои деяния, но сам дающий ответ за всех на Страшном Суде, – именно тогда восстал дух высшего бунтарства в народе, и он ломал все цепи влияния католического духовенства и искал собственных путей религиозной жизни. Приблизительное представление о папском железном кольце дают постановления, выработанные собором при Гильдебрандте¹⁰, относительно роли Папы в мире. «Один только римский первосвященник может быть назван вселенским; он один имеет право низлагать епископов; его легаты имеют право председательствовать над всеми епископами в соборе; он может низлагать отсутствующих прелатов; он один имеет право носить императорские регалии; государи обязаны целовать его ногу; он имеет право низлагать с престола императоров, и подданные могут быть освобождены от присяги в верности дурным государям; ни один синод и ни один собор, созванный без его полномочия, не может быть назван вселенским; ни одна книга не может быть названа канонической без его разрешения; его приговоры не могут быть никем отменены, он же может отменять постановления всех; римская церковь всегда была и будет непогрешимой; тот, кто не согласен с этим, перестает быть католическим христианином».

Эти постановления утверждали власть Папы над общественной жизнью народа, над его мыслью, наукой, распорядком и укладом жизни. Папа – всемогущий устроитель и господин христианского мира; от него – милость и от него – смертная кара. На еще не виданную в мире высоту могущества и всевластия поднялся римский первосвященник. Только деспотизм и безответственность азиатских сатрапов могли сравняться с этой властью Папы творить все ему угодное, не подчиняться ничему, стать выше всех судов и осуждений. Естественно, что эти неслыханные права, это отсутствие предела возможностей для честолюбия, похоти и разнузданности породили неслыханные преступления и пороки.

Чувственный греческий и римский мир в эпохи язычества обоготворял физические побуждения и умел эстетизировать их; предавались наслаждениям тела и вносили в свой праздник плоти красоту, стройность и мудрость. Христианские епископы, каноники и монахи вносили в свой разврат грубость, кровь, убийство, предательство, скотскую грязь и необузданное злодейство. В то время, по свидетельству католических историков, «Иисус глубоким сном почил на корабле своем, когда его судно, гонимое ветром, металось по волнам».

Но чистое религиозное сознание с особенной силой пробуждалось в народе, и уже гремели проклятия разнузданному духовенству, тяжким бременем легшему на народ, осквернявшему религиозные идеалы и подтачивавшему духовные основы жизни Средневековья.

Из этого протеста и возмущения возникали ереси и новые учения, в которых значительное место удалялось правилам строгой жизни для священников и паствы. Так, например, в учении секты донатистов существенную роль играл принцип недопущения безнравственных и недостойных священников к совершению таинств.

Верные официальной церкви каноники и монахи не могли бороться с ересями, потому что преимущество знания, искренности и веры было на стороне еретиков. Сами же каноники не раз принуждались логикой вещей переходить в ересь.

Папа Григорий VII сознавал падение духовенства и ослабление его влияния, видел растущее зло ересей и пытался с ними бороться Церковь предает еретиков анафеме, сажает их в тюрьмы, отнимает имущество и изгоняет из пределов стран. Напрасно св. Бернард протестует против религиозных насилий и убеждает предоставить борьбу мирным проповедникам и кротким монахам. Папа борется и с ересью, и с победами ума и логики, врывающейся в область незыблемых канонических узаконений.

Так, Папе представляется опасным направление ума и книги известного ученого Абеляра¹¹, чье красноречие и смелое искание истины снискали ему широкую популярность среди учащейся молодежи. Абеляр осмелился поверять религиозные догмы при свете разума, чем и привел в ужас схоластическую церковность. «Он обращает в ничто христианскую веру, стараясь понять свойства Бога с помощью человеческого разума. Он подымается в небеса и спускается в ад… Он увлекает за собой всю землю. Поэтому пора наложить на него молчание силой апостольской власти». И книги Абеляра были сожжены, ибо в философской борьбе номинализма Абеляр занял слишком независимое положение рационалиста, увлеченного своей непобедимой логикой и ясностью своей мысли. В 1121 году был сожжен трактат Абеляра о Троице.

Между тем, ереси все подымались и росли; убывало папское влияние и вместе с ним убывали доходы. Напрасно с необузданной «щедростью» распродавались индульгенции, которыми верующие грешники покупали возможность безнаказанно грешить. Папа начал применять к еретикам суровые меры пыток и смертной казни, а для поднятия престижа духовенства и доходов стал проповедовать крестовый поход. Это послужило могучим отвлекающим средством от неурядиц церковной жизни, для религиозного воодушевления страны и для поднятия доходов папского двора. Ибо немало рыцарей, павших под Иерусалимом и по дороге к нему, владения свои оставляли церкви.

Здесь, в этих первых преследованиях еретиков, заключается начало истории инквизиции, написанной человеческой кровью.

На юге Галлии (нынешней Франции), в Лангедоке (между Альпами, Пиренеями и Средиземным морем), с особенной силой развилось еретическое учение так называемых альбигойцев. Дуализм в их учении объяснялся естественными условиями их быта. Как большинство бедняков, из среды которых рождались все эти новые религиозные учения, они считались с царящими в мире мучениями нищеты, голода, зла, власти силы и несправедливости и пр. Все это наводило на мысль о могуществе в мире Дьявола и о двойственности мироуправления, в котором власть колеблется между началом добра и началом зла. Кроме альбигойцев, и манихейцы, и богомилы¹², и патарены, и все остальные секты признавали этот дуализм, занимавший в их вероучениях центральное место.

Мир, по их учению, переполнен страданиями и есть творение злого бога. Людей освободил Христос, он борется со злым богом, с князем мира, который царствует на земле силой зла и несправедливости. Этот мир – мир тьмы, потому-то, – указывают они, – Христос и говорит: «Царство мое не от мира сего».

Учение об аде и рае они отрицали: вечное блаженство по ту сторону жизни – для всех без исключения.

Отрицали они также и Евангельские чудеса. Их религия – религия полного примирения и полного согласия в мире вечности, без диссонансов добра и зла, вечного блаженства и вечного мучения, праведников и грешников.

Отличались альбигойцы суровым и простым образом жизни. В их моральном кодексе на первом месте стояли борьба с плотью, подавление похотей. Они отрицали собственность и, как новозаветные христиане, готовились к вечности, пренебрегали достоянием земным. Не ели мяса, ели только плоды и овощи. Ветхий Завет отрицали и называли ветхозаветного Бога богом мести и ненависти. Отрицали они также войну и всякое насилие. Община их называлась Общиной верных.

Наиболее ревностные назывались «совершенные». Совершенные посвящались в это звание особым обрядом, перенятым от болгарских богомилов. Обряд состоял в простом наложении рук с произношением некоторых слов; назывался он Consalamentum. Этим обрядом посвящаемый получал дары Духа Святого. Совершался он очень торжественно и обставлялся как можно таинственнее, потому что альбигоец, получивший «консоламентум», был уже как бы приговорен к смерти как еретик. Посвящаемый приготовлялся к нему строгим постом и молитвой. В большой комнате ставили стол, накрытый белой скатертью, на котором лежало Евангелие. Альбигойский учитель сначала рассказывал посвящаемому о суровости ожидающей его жизни, о том, что он постоянно должен ждать гонений от католического духовенства, и затем спрашивал его, твердо ли он решился на это. После своего утвердительного ответа посвящаемый получал благословение от учителя и произносил свой обет, а именно никогда не обманывать, не клясться, не прикасаться к женщине, не убивать никакого животного и не есть ни мяса, ни молока, ничего не делать без молитвы, а также ни перед какими угрозами не отрекаться от своей веры. После этого учитель, а за ним и другие совершенные возлагали на него руки. Все собрание молилось. Затем все учителя обнимали посвященного, или «утешенного», и давали ему поцелуй мира; а тот, в свою очередь, передавал этот поцелуй через одного из совершенных всему собранию.

Если посвящение совершалось над женщиной, то вместо поцелуя к ее плечу прикасались Евангелием.

После этого собрание расходилось, а «утешенный» предпринимал новый сорокадневный пост.

Женщины также принимались в число «совершенных».

Жизнь «совершенных» – нищета и полное отречение, обязанность – проповедничество. Узнать альбигойского проповедника можно было по простой черной одежде и черной кожаной сумке через плечо; в сумке помещалось Евангелие.

Гонимые и преследуемые, они скрывались в лесах, собирались в лесных хижинах, где не было ни украшений, ни икон, а стоял лишь стол, покрытый чистой скатертью. Читали Евангелие и разъясняли его верующим. Пророк секты давал всем свое благословение, потом хором пели молитвы.

Не признавая таинства причастия, они символом единения своего считали особый освященный хлеб, который разносили всюду.

Это-то мирное население Лангедока, состоявшее по преимуществу из католиков, сектантов, евреев и мавров, первое приняло на себя гонения и мученичество от инквизиционный власти.

Лангедок обладал сравнительно высокой культурой, – в Монпелье находилась высшая медицинская школа, в которой профессорами были евреи и арабы; значительно было культурное влияние последних. Крупным центром был город Тулуза.

Поняв опасность распространения ересей на юге Галлии, в Лангедоке (нынешнем Провансе), чувствуя, что эта богатая и цветущая страна уходит со своими богатствами от протектората папства, Иннокентий III воззвал к крестовому походу против еретиков. Злая и дальновидная политика Папы увенчалась успехом. Зная, что северная Галлия ищет случая присоединить к себе цветущий Прованс, Папа двинул на Лангедок войска французского рыцарства, а в резерве имел войска галльского короля, обещая победителю престол Лангедока. Под предводительством Симона Монфора двинулись и осадили Тулузу войска французского рыцарства. Началась длительная и кровопролитная борьба католиков и еретиков. Тулузский граф Раймонд VI пережил все перипетии этой борьбы и, в конце концов, был лишен своего наследственного графства. Лангедокцы, мирно жившие под управлением Раймонда, преуспевавшие в культуре и торговле, не могли примириться с новым завоевателем и с тиранией папства. Подымались не раз восстания. Страна была предана папскому проклятию и отлучению. Во времена владычества Монфора сектанты скрывали свои убеждения под масками правоверного католичества или толпами разбегались. Но в сердцах всех жила надежда восстания и свободы. В одной из битв Симон Монфор был убит; сын Раймонда – Раймонд VII одержал победу над французским рыцарством и недолгое время свободно правил своей страной. По зову Папы снова хлынули северо-галльские полчища, и юный граф стал терпеть поражения. В конце концов он должен был подписать договорные условия мира и принять свое графство на условиях полного подчинения Риму.

Торжественный церемониал отречения бунтовщиков папство обставляло всевозможными унизительными приемами, дабы наглядно показать полную подчиненность светской власти перед лицом власти духовной.

С победой и завоеваниями Лангедока начались там суды над еретиками и казни их. Из Рима присланы были Папой несколько духовных чиновников и каноников, которые стали как бы первоначальным ядром инквизиционного трибунала. То были два легата и 12 проповедников. Начались решительные меры против еретиков. В 1229 году в Тулузе созван был собор для выработки мер против распространения ересей. Собор постановил: обязать каждого мальчика 14-летнего возраста и каждую девочку 12-летнего дать клятву исповедовать католическую веру, ненавидеть и преследовать еретиков. Мирянам запрещалось читать Библию.

Собор под страхом наказания обязал каждого обывателя разыскивать еретиков и доносить о них. Раскаявшиеся еретики носили особую пометку на одежде: два желтых креста. Нераскаявшиеся – заключались в тюрьму или сжигались, а имения их конфисковывались в пользу церкви. Епископы назначали «инквизиторов веры». Созванный ранее Турский собор опубликовал следующее свое постановление относительно еретиков: «Мы повелеваем епископам быть бдительными и по произнесении церковного отлучения над еретиками следить за тем, чтобы последователи этой ереси были лишены крова и какой бы то ни было помощи, сколько бы их ни было. Никто не смеет сообщаться с такими людьми, ни покупать у них ничего, ни продавать им. Во всяком человеческом утешении им должно быть отказано, чтобы они были вынуждены отказаться от своего заблуждения. И если кто осмелится не повиноваться этому повелению, тот тоже подвергается проклятию, как соучастник ереси. Те же еретики, которые попадут в руки властей, должны быть заключены в тюрьму во владении какого-нибудь католического государя и лишены всего имущества. В тех местах, где втайне сосредоточено большое количество еретиков, должны быть произведены строгие расследования; ничто другое не соединяет их, как их ересь. Поэтому если будет открыто какое-нибудь тайное собрание где-либо в доме, то виновные должны быть наказаны со всей строгостью церковного закона». Еретиков действительно преследовали со страстью, как охотники дичь; монахи-доминиканцы, занятые делом преследования еретиков, так и называли себя «охотничьими собаками Папы». Папа Григорий IX пишет одному инквизитору: «…Возлагаем в твои руки меч слова Божия. Поэтому следуй слову пророка, и пусть меч в твоих руках не будет высыхать от крови».

Психологию предательства и того, что принято называть иезуитизмом, хорошо вскрывает следующий обвинительный акт нераскаявшимся еретикам: «Мы прочли вам, как тяжело прегрешили вы в проклятом преступлении ереси. Сегодня приведены вы сюда перед лицо наше, чтобы принести покаяние и выслушать из наших уст окончательный приговор себе. Вы говорите, что одушевлены желанием искренне и непритворно вернуться в лоно истинной церкви и публично отречься здесь от всякой ереси, от всякого общения с еретиками, какие бы они ни были, от их веры, от их богослужения, от всех их обещаний, от их упорства и злобы. Вы говорите также, что хотите принести клятву в том, что будете держаться только истинной веры, защищать ее, разыскивать еретиков и указывать те их притоны, которые вы только знаете. Вы говорите также, что готовы принести клятву в том, что вперед будете оказывать беспрекословное повиновение велениям церкви и нашим. Под этими условиями вы с надлежащим смирением молите о снятии с вас церковного отлучения, которое тяготело над вами вследствие упомянутого вашего преступления. Если вы действительно искренно желаете возвратиться в лоно церкви и соблюдать то, что мы сочтем за благо наложить на вас, то, положив перед нами святое Евангелие, чтобы, как перед лицом Бога, быть справедливым в нашем приговоре, мы, как судьи этого трибунала, посоветовавшись с благочестивыми и хорошо осведомленными в церковном и гражданском праве мужами, приговариваем вас к пожизненному заключению в каменном мешке, чтобы вы могли принести полезное для ваших душ покаяние, съедая хлеб ваш в печали и смешивая ваше питье со многими слезами раскаяния».

Фридрих Гогенштауфен высказывает убеждение, что еретиков, как змеиных сынов вероломства, дерзающих оскорблять Бога и церковь, не должно оставлять в живых. Он же считал полезным «сжигать еретиков живыми в присутствии зрителей». Судили не только живых, но и мертвых. Трупы людей, признанных еретиками, выкапывали из могил, оскверняли и оставляли без погребения. В 1020 году запылал первый костер на городской площади в Тулузе. Через два года запылал он в Орлеане. Еретиков живьем сжигали на кострах для поучения жителей.

Но по мере усиления ярости преследователей, как огонь под ветром, разгорались сектантские вероучения и ревность их о вере, преданность своим учителям и мученический героизм. Ереси одновременно вспыхивают в Орвието, в Милане, в Альби, в Вигербо, в Сполетто. Доминиканский орден шлет целыми тучами добровольных инквизиторов, палачей и сыщиков, шныряюших по стране, наводящих ужас своим прибытием, приносящих доносы, кровь, пытки и мученические костры. Каким образом доминиканский орден сыграл столь деятельную роль в истории инквизиции, повествует история.

2.

При Папе Иннокентии III, который снарядил крестовый поход на еретиков в Лангедок, прославился своей святой, ревностной жизнью монах Доминик д’Аза¹³. Этот Доминик, впоследствии «Сан-Доминго», был основателем ордена, которому суждено было сыграть крупную роль в деятельности инквизиции Сам же святой Доминик был лишь ревностным проповедником христианских добродетелей, и делать его ответственным за казни инквизиции никак нельзя. Правда, по нравам того времени Доминику не раз приходилось иметь дело с новообращенными еретиками или заблуждавшимися и не только следить, но и принимать личное участие в их воскресной экзекуции. Но это считалось важным и богоугодным делом, и святой Доминик, следуя за заблуждавшимися подле церкви с прутьями в руке, исполнен был святого рвения послужить делу спасения душ человеческих.

Родом Доминик был из фанатической Кастилии, где столько лилось крови в борьбе христианских рыцарей с маврами и сарацинами. Родился он в местечке Каларнога. Вся семья их была благочестивая и известная делами благочестия. Еще до рождения Доминика матери его то казалось, что она носит в утробе щенка, который лаем постоянно напоминает о себе, то виделось ей, что рожденный ею младенец озаряет весь мир своим светильником. Дядя-епископ руководил воспитанием ребенка. Когда мальчик подрос, его отправили учиться в Паленсию в «Музеум», из которого после возник знаменитый Саламанкский университет. В первый же день Доминик распродал все свои учебные книги и вырученные деньги отдал нищим. Образ жизни он вел суровый. Совершенно очевидно, что у юного бакалавра уже был вполне определенный идеал жизни: он жаждал подвига, рвался в духовный бой, хотел отдать все свои силы Богу и добродетели.

Чуждаясь общества товарищей, он жил одиноко, никогда не шутил и не смеялся, не ел мясной пищи, спал на голой скамье или на камнях. Его видели только в церкви, где все проповеди слушал он со страстным вниманием. Большое влияние на него оказала книга, проповедника Катана «Collationes Patrum», она привела его к духовному совершенствованию, и он слепо подчинился ее влиянию. В университете обратили внимание на юношу, который с такой страстью готовится к духовному подвижничеству. Епископ настойчиво советовал ему отдаться духовной деятельности, соответствующей всем особенностям его натуры. Юноша согласился и был посвящен в каноники Августинскаго монастыря.

Он ревностно занимался проповеднической деятельностью, но вскоре, при его жгучей энергии, ему сделалось тесно в Паленсии, где проповеди его имели громадный успех среди толпы слушателей. Бартоломей Тридентский говорит о нем: «Он готов был разорвать свое тело на куски из ревности к вере, а любви божественной в нем было столько, что он готов был для выгод христианства пожертвовать собою, продать себя, если бы это потребовалось». Из Паленсии он уходит в Лангедок для борьбы с ересью. Но видя чистоту жизни сектантов-катаров (то же, что и альбигойцы), настолько сохраняет беспристрастие, что предлагает католическому духовенству перенять чистоту жизни у этих сектантов. Доминику нравится их воздержание, их презрение к плотской жизни и их одушевленность идеальными представлениями. По существу своему Доминик сам был сектантом, и, быть может, это была простая случайность, что он не сделался пламенным исповедником сектантской ереси, а оставался ревностным слугой католической церкви. В значительной степени это объясняется тем, что Доминик не остался слепым исполнителем папской воли, а был вождем своего стада в своем монастыре, где образовал своего рода Доминиканскую церковь.

Испанским монахам, сопровождавшим его в Лангедок для борьбы с еретиками, Доминик посоветовал бороться не словами, а примером своей жизни, – распустить блестящих слуг, отказаться ох экипажей и всех удобств и роскошей и идти пешком, нищими, подобно апостолам. Огню, горевшему в душе Доминика, надо приписать то, что сопровождавшие его священники настолько одушевились нарисованным им идеалом монашеской жизни, что отказались от всего и пошли за ним действительно нищими, восхваляя своего вождя и господина. Историк Доминика и его жизни говорит: «Куда бы ни показывался этот человек, он везде производил впечатление на массу своей личностью, огненной речью и особым обаянием творимых им чудес». Шли слухи, что он обладает силой исцелять болезни, изгонять нечистых духов и даже воскрешать мертвых. Составлены целые списки его чудес, сохраненные в доминиканском монастыре. Так, одному испанскому юноше, предназначенному с юности для монашеской жизни, Доминик исправил мешавший ему органический порок и молитвами вместо женского органа восстановил мужской. Одной девушке, которая рвалась в монастырь и не знала, как избегнуть замужества, Доминик изменил лицо и настолько его обезобразил, что, вставши однажды утром, девица сама себя не узнала, а жених от нее отступился и дал ей беспрепятственно сделаться невестой Христовой. Все эти подвиги снискали Доминику среди народа популярность. Но, конечно, всего чудесней была его великая сила духовного красноречия, которой он жег сердца.

Сам он продолжал вести подвижнический образ жизни, носил власяницу, бичевал и изнурял себя. И хотя его называют преследователем ереси и упорным гонителем еретиков, но всюду рисуют его кротким и тихим, убеждающим пламенным словом и огнем своей веры. Три женщины, по словам католических историков, засвидетельствовали его девственность.

Существенная деятельность святого Доминика, кроме его пламенных проповедей, заключалась в основании Пруллианского монастыря, недалеко от Монреаля, на земле тулузского епископа. Монастырь был основан для укрепления в вере обращенных еретичек; там же основаны были мужская и женская школы. Братья и ученики жили милостыней. Множество поклонников Доминика стремилось к нему в монастырь, и он все увеличивался. Цели учрежденного монастыря для еретиков заключались исключительно в духовном назидании. Доминик и представить себе не мог, что впоследствии его же монастырь обратится в мрачный дом пыток и заключения для десятков тысяч людей. Он хлопотал об учреждении особого своего ордена и наконец в 1216 году получил желанное разрешение, и тогда же первые 16 доминиканцев перебрались в здание доминиканского нового ордена. Но этого Доминику было мало, и он умолял Папу разрешить ему основание особого проповеднического братства.

Незадолго до этого духовный брат его и поверенный всех планов Диего умер, и Доминик остался одинок со всеми своими незавершенными планами и начинаниями. Молясь однажды ночью в римской церкви о том, чтобы дано ему было завершение его планов, Доминик увидел во сне Сына Божьего, восседавшего на высоком троне, в небе, по правую сторону Бога Отца. «Христос сидел гневный, раздраженный перед толпою грешников, поникших перед Ним. В руках Его были три копья, предназначенных для сокрушенья прегрешивших: одно – для гордых, другое – для скупых, третье – для развратных. Пресвятая Матерь обнимала Его ноги, умоляя о милосердии к падшим. «Разве не видишь ты, – отвечал Иисус, – сколько неправды они соделали Мне? Моя справедливость не потерпит втуне столько зла безнаказанного». Тогда Пресвятая Дева сказала ему: «Ты ведаешь, Господи, каким путем надо направить их. Я знаю верного слугу, которого Ты пошлешь в мир, дабы он восстановил учение Твое, тогда все узнают и обрящут Тебя. Я дам ему в помощники еще другого слугу, который совершит то же дело». По желанию Господа, Которого смягчили её просьбы, она подвела ему монаха, в чертах которого Доминик узнал самого себя. «Он способен исполнить то, что сказала Ты», – изрек Господь. Следом за ним она подвела другого монаха, который предназначался в соратники Ему. Лицо его было незнакомо. Доминик никогда не видал его прежде. Но, придя на другой день в церковь, он нашел его между молящимися и тогда, смело обратившись к нему, воскликнул: «Ты товарищ мой, ты пойдешь вместе со мною, будем действовать вместе, и никто не одолеет нас». Нового знакомца звали Франциском¹⁴.

Это был еще более знаменитый проповедник, вдохновенный учитель любви Христовой Франциск Ассизский.

«Франческо Бернардоне был сыном богатого купца из итальянского города Ассизи. Он с детства почувствовал свое призвание. С первых годов молодости он удерживал вырученные за товары деньги на бедных и больных. Раз, когда в храме читали об Евангельском отречении от всех земных благ ради имени Христова, его экзальтированная натура, уже давно настроенная к тому постами и молитвами, была надломлена окончательно. Он отказался от богатств отцовских и в рубище, босой стал ходить по городу, питаясь милостыней. У него начались галлюцинации; он видел видения, слышал пение ангелов, беседовал с Богом. Отец, через епископа, прибегнул к увещеванию, а потом и к мерам строгости. Семья презирала его и оттолкнула; Франческо расторг все связи с семьей и стал проповедовать о необходимости строгого покаяния, суровой жизни и отречения от мирских благ. Он притупил свои чувства и тело. Перед этим героизмом лишения начали склоняться. Один богач ассизский смеялся над Франческо, но после одной страстной проповеди распродал свои богатства и пошел за этим человеком, оригинальным, но магнетически притягательным. Еще шесть человек пристали к нему тогда. Все они поселились у ручья, в тесном шалаше, в окрестностях города; попеременно они ходили на проповедь. Когда Оттон IV короновался в Риме (1207 г.) Франческо послал напомнить императору о суете мирской и о том, что вся слава его пройдет как сон. Его страстная натура не могла успокоиться самоуглублением и созерцанием. Он старался изнурить свое тело. Трижды в ночь он бичевал себя: один раз – за свои грехи, другой – за живущих, третий – за души в чистилище. Чтобы притупить телесные ощущения, он, нагой, кидался в снег и, умирая распростертый на сырой земле, он оставался тем же героическим аскетом, каким был всегда при жизни. Добиваясь неведомых и томительных подвигов, Франческо кинулся из Ассизи в Мараско, потом, напрасно испрашивая у Иннокентия III разрешения открыть братство «нищенствующих францисканцев», обошел всю Южную Италию и бросился в Палестину. Он был в Сирии и Египте; всюду его сопровождала молва чудотворения. Говорили, что жизнь его напоминает жизнь Спасителя от самого рождения, что он даже превосходит Христа своими подвигами. Его миссионеры распространяли идею отречения от мира в Испании и Франции, северной и южной».