Ручная работа

Обретение классики

(о прозе Николая Тропникова)

Теперь литературного процесса, по сути, нет. Такого, каким он был в девятнадцатом, да и в двадцатом столетии. Литературный процесс – это когда изучают, отслеживают, лелеют нынешних авторов. Мы же обречены спорадически и словно впотьмах натыкаться вдруг на бесприютные шедевры наших современников. Но и радость от таких обретений – настоящая.

Вот порекомендовала мне Мария Борисовна Багге, замечательный петербургский учитель-словесник, лирическую прозу Николая Тропникова, в частности его «Ручную работу». Я прочел – и теперь и для меня случилось открытие нового классика, живого еще, слава Богу.

Не высоко ли – классик? Так, по привычке мы любим сомневаться: дескать, классик – звание посмертное. А пишет-то и написал всё это разве не живой человек?! Давайте хоть иногда говорить правду о живом и живому. На мой взгляд, произведения Николая Ивановича Тропникова – в одном ряду с классическими образцами так называемой «деревенской прозы» (быть может, лучшей в позднесоветской литературе), в одном ряду с Василием Беловым, Виктором Астафьевым. Называется-то она деревенская, а если присмотреться – вселенская. Потому что деревенская и не может быть другой. И не случайно, ставший городским жителем его, Тропникова, герой, его Егор снова и снова возвращается на круги своя. И, помимо прочего, проступает сквозь ткань повествования извечное Возвращение блудного сына – с совестливостью вины и благоговением перед всем отчим. Возвращение к себе – туда, где что ни человек, то христовый, туда, где все дышит тихо – родной дом, ночь, амбар, «старчески кряхтя», где «всё уж заговорено» судьбой нашей, где «среди сугробов черная, как монашенка, банька», которая обязательно спросит: «Мыться идешь, грешник?» А у отца там и не бывает обиды. Отца, который любуется только что выпавшим снегом: «Вот вишь, сколько добра-то». Вот его цена – отца-то. А «мать как-то жалобно посмотрела мне в глаза, будто сожалея, что я забыл такого человека, как Феня». А Феня – Божий человек. Вспомнит он вновь и Феню, а с ней и Господь рядом. Недаром мать за себя и за сыновей носит три крестика. А без креста да без Христа, мать знает, «беспризорники вы все, скитальцы». Спасибо Тропникову: ведь и у меня была такая мать, у всех у нас была и есть святая мать. Как хорошо узнавать в настоящей литературе себя, свой дом, своих близких! Пронзительная узнаваемость нашей классической литературы!

Во всем у Тропникова – глубина, глубина русской классики. Глубина бывает лишь тогда, когда человеколюбие с молоком матери впитал. Когда себя не любишь потому, что других не так сильно любишь, когда не знаешь, «как быть, отец… И уж без чего-то, что есть там, не могу… Но без этого тоже не могу». И вот ходит заблудившийся человек Тропникова по снежным тропам – «всё оглядывался, оглядывался». Разве нет в этом деревенском – вселенского? Вот вышивка на полотенце – «12 апреля 1961 года». Человек в космос полетел. Словно и деревня с ним. А почему же с хорошим человеком в космос не слетать?!

И язык у Тропникова – глубокий. Потому что чистый, как снег. Точный, потому что без лукавства. Невероятны сравнения – какие-то мироустроительные: время «идет, как мужик из леса, подпоясав полушубок, заткнув за пояс топор», а собака, стеснительная, как человек, сидит на «сугробе, как на большом яйце», зато кошка ставит «передние лапки, как балерина». Какая подробная, кропотливая, как ручная работа, неторопливость точной речи!

И хочется повиниться перед Николаем Ивановичем Тропниковым, что не прочитал до этого, пропустил до этого его нежную прозу – из-за собственного верхоглядства. И нечего пенять на нехватку литературного процесса. Как-то учит не пенять на это спокойная мудрость Тропникова.

Анатолий Бузулукский,

член Союза писателей России