Читать книгу: «Человек Шатун»

Глава 1 - "Шатун"

Витя сидел на крыше девятиэтажки, свесив уставшие ноги вниз, и смотрел на спящий город. Лучи закатного солнца ласково касались его обросшего лица, а летний ветер трепал сальные волосы. Вид был прекрасен. Закат случался каждый день, но наслаждаться им не надоедало. Всегда как в первый раз. И всегда — один. Ну, как один...

— Знаешь, что самое смешное? — спросил он вслух.

Ответа не последовало. Он его и не ждал. Поднял глаза к небу. Небо стремительно серело, будто старый телевизор, который медленно гаснет.

— А я тебе скажу, что меня рассмешило, — усмехнулся он сам себе. — Я всю жизнь мечтал, чтобы меня оставили в покое. Чтобы не было этих дурацких разговоров, которые были для меня ни о чём и так сильно меня напрягали. Чтобы не было всех этих дурацких людей, которые смотрели на меня как на блаженного, как на ошибку природы. И вот, пожалуйста, — моя мечта сбылась.

Он сплюнул вниз и проследил, как слюна исчезает в ржавых кустах.

— Прости, я соврал. Точнее... Боже, нет, всё так. Я действительно этого хотел. Но до этого я хотел, ты не поверишь, чтобы появились люди. Или хотя бы один человек, который бы понял меня. Которого я сам бы смог понять. Чтобы, знаешь, на одной блядской волне были. Чтобы душа в душу. Но это невозможно. Теперь уже точно невозможно.

Он вытер подступившую слезу и продолжил:

— А теперь я понял, что такое физическое одиночество. Одиночество — это не когда ты один в комнате. Нет. Одиночество — это когда тебя нет ни в чьей голове. Ни в чьей. Никто, ни одна последняя блядь о тебе не думает. Никто не помнит и не вспомнит. Ты как бы есть, но тебя не существует.

Витя оценивающе посмотрел на своего собеседника и сказал:

— Вот я тебя вижу, думаю о тебе, говорю с тобой. Можно ли сказать, что ты существуешь? Наверное, да.

Он закрыл глаза. В груди сильно защемило, в голове взорвалась петарда боли, а в душе зашевелилось то самое чувство — предвестник вспышки.

— Эй! — громко позвал он тишину. — Если там кто-то есть... хоть кто-то, умоляю, ответь мне!

Ответом на его крик был только завывающий ветер, пахнущий пылью, старыми вещами и ужасным запахом его собеседника.

Витя посмотрел вокруг. Ночь уже накрыла город. Ни в одном окне не загорелся свет. Ни одна машина не ехала по дороге. Город был мёртв. Как и его собеседник.

Витя посмотрел на давно разлагающийся труп, перекрестился и сказал:

— Ты уж прости, друг. Идти мне надо. И не серчай на меня из-за того, что оставляю тебя одного. Знаешь, врать не буду: я тебя забуду, и ты тоже перестанешь существовать.

Он поднял свой рюкзак, вновь с надеждой посмотрел на город, тяжело вздохнул и пошёл дальше.

— Ну и ладно, — прошептал Витя. — Подождём.

Витя долго спускался вниз. На каждом шагу его встречали следы хаоса первых вспышек: побитая, исцарапанная дверь, иссохший труп с ножом в горле, наспех брошенные вещи, кошачья переноска с мумией внутри.

Он не хотел признаваться себе, но ему нравилось придумывать истории из артефактов, которые он находил то тут, то там. Он осторожно потянул ручку двери, и та легко подалась. Заглянув внутрь, он увидел два маленьких трупика, крепко обнявших друг друга. Витя закрыл дверь и, оглядев всё вокруг, тяжело вздохнул:

— Здравствуйте, друзья. Вы уж простите мне моё любопытство. Развлечений у меня теперь почти нет, маюсь потихоньку, потому не серчайте. Позвольте понять, что здесь вышло.

Он закрыл глаза. И увидел, как женщина выбегает из квартиры, таща вещи и переноску. Она кричит на детей, торопит. Дверь захлопывается. Переноска падает. Женщина бросается к двери, бьёт по ней, скребёт ногтями, умоляет открыть. Она уже не понимала, что творит. В бреду, вызванном вспышкой, она и не могла ничего понять. Витя много раз видел это: глаза выдавливает от давления, сосуды на лице наливаются кровью и лопаются, человек начинает дико выть от боли и отчаяния.

Женщина в бреду не догадалась просто дёрнуть ручку. Она слышала, как кричат её дети, и это окончательно свело её с ума. Она маниакально вытряхнула всё из сумок, нашла нож, схватилась за него дрожащими от судороги руками и разрезала себе горло.

А кошка... кошка умерла от голода. Животные, как существа попроще, начали умирать от вспышек значительно позже.

Витя покачал головой. Раньше подобные картины вбивали в него бесконечную тоску и даже страх. А теперь — просто трупы со своими историями.

Он стоял, прислонившись спиной к холодной стене, и слушал, как где-то над головой монотонно капает вода. Звук был ровный, почти убаюкивающий, но в мёртвой тишине подъезда он казался чужим, как метроном, отсчитывающий чьё-то опоздание. Уже навсегда.

Он не стал заходить в квартиру, чтобы собрать припасы. Не потому что боялся или брезговал. Просто история была закончена, и он был в ней лишним. Витя понял её до конца — до самой последней секунды, до предсмертного хрипа женщины, до стука крови о кафель, до того, как мяуканье перестало доноситься из переноски.

Он поправил лямку старого рюкзака, висевшего на одном плече, и двинулся дальше.

На площадке третьего этажа Витя остановился. Одна дверь была приоткрыта, из неё тянуло пылью и старой аптекой. Он заглянул внутрь, но заходить не стал. На полу лежал труп, уже непонятно какого пола и возраста. Но разбитая рамка с фотографией на стене подсказала: перед ним — чья-то бабушка. Стекло в рамке блестело в полумраке, отражая лунный свет.

— И тебе не повезло, — тихо произнёс он.

Подождал. Словно ждал ответа.

В ответ — только шелест ветра за открытым окном.

Витя пошёл дальше.

Улица встретила его серым небом с редкими разрывами туч. Он выбрался через тяжёлую дверь, придерживая её, чтобы не хлопнула громко. Он до сих пор боялся нападения одичавших собак. На улице ему нравилось больше всего. Здесь он мог притвориться, будто ничего не случилось и он просто поздно возвращается домой. На крыше было тяжело: видеть город целиком — тихий, недвижный, как муравейник, из которого ушёл весь звук. Но только так он мог увидеть хоть какие-то намёки на жизнь. Сегодня ему не повезло, и потому Витя решил пойти домой.

Он сел на выцветшую скамейку, вытащил из кармана смятую пачку сигарет. Осталось три. Три — это хорошо. Можно растянуть. Да и Бог любит троицу.

Витя прикурил, выпустил дым в безразличное небо и, глядя на застывшие навек краны далёкой стройки, сказал:

— Почему я тоже не могу раствориться, как этот дым?

Вдруг в голове снова взорвалась боль. В глазах потемнело, и Витя скатился со скамейки вниз. Всё его тело кричало об опасности. Его скрутило от спазма, бесконечный животный страх пробил в душе целый фонтан ужасных эмоций. Каждую секунду, растянувшуюся в целую вечность, он боролся за то, чтобы просто дышать. Он слышал, будто со стороны, как скребёт ногтями по бетону. Это продолжалось очень долго. Сердце в груди готово было вот-вот лопнуть. И вдруг всё закончилось. Он будто вынырнул из ледяной реки прямиком в тёплую ванну. Он снова мог дышать без превозмогания.

Витя попытался подняться, но тут же его стошнило всем, чем он питался за день. То есть почти ничем.

— Скоро будет вспышка, блядь, — прохрипел он. — Каждый раз непонятно, когда. Как же это надоело, Боже...

Он вытер рот рукой.

— Надо идти. Иначе крысы сожрут, пока буду валяться в отключке.

Витя, пошатываясь, встал на ноги, поднял свой старый рюкзак и пошёл домой. Он не включал фонарик: все эти улицы он мог бы пройти с закрытыми глазами, да и луна достаточно ярко светила сквозь неплотную завесу туч.

Идя по улицам, он старался не смотреть на попавшие в аварию автомобили. Отворачивался, когда видел очередной гниющий труп, или истлевшую мумию. Историю каждого он уже представлял раньше. И у всех она была почти одинаковой: первая вспышка застала их на улице.

— Понедельник всё же действительно оказался худшим днём в вашей неделе.

Он издал тихий смешок и резко замолчал. Иногда ему было совестно так шутить.

Он брёл по этим улицам уже тридцать два года. Знал всё наизусть: каждую трещинку в фасаде каждого дома, все балконы, эти вульгарно обставленные дворы, обрезанные почти до пней деревья, покосившиеся столбы электропередач, гниющие гаражи и, конечно, каждый закуток, которым он обычно ходил. Тогда, до вспышек, это был его излюбленный маршрут — шанс нарваться на людей был минимальный.

Он усмехнулся. Эта ирония не ускользала от него в последнее время. Ведь теперь он, наоборот, ищет людей.

Озвучив эту мысль, он остановился и посмотрел вокруг. Безжизненные окна смотрели на него с каким-то раздражением. Будто бы он лишний. А он и вправду был лишним. Тогда был. И теперь остался.

Глядя на эти советские панельки, нелепо покрытые кусочками плит, на разрушенные подъездные козырьки, на разноцветные, нелепо выглядевшие балконы, Витя понял, как сильно тоскует по жизни, которая кипела в этом крошащемся бетоне. Пускай он был лишним. Но он был живым. Как и те люди, что жили свои нелепые жизни в этих нелепых домах. Это роднило его с ними. Для них он был призраком. Теперь призраками стали они. И Витя стал по-настоящему одиноким.

И нет ему больше места в этих домах. Нет, не в домах — в склепах. Ведь он всё ещё живой.

— Будьте вы все прокляты! — в сердцах крикнул Витя. — Чтоб вы все были прокляты!

Он сплюнул на асфальт вязкой слюной и схватился за голову. Боль вновь усиливалась. Нужно было спешить домой.

Перед глазами возник образ: парализованное тело, которое грызла стая голодных собак. Витю передёрнуло. Он помнил этот день. Помнил слишком хорошо. И ничего не мог изменить.

Он покрепче схватил рюкзак и ускорил шаг. Бежать смысла не было. Вдруг вспышка начнётся прямо сейчас, и он упадёт со всей скоростью головой об асфальт.

Для существа, которое всю жизнь не хотело существовать, Витя, на своё удивление, очень боялся умереть. А ещё он верил, что раз уж он выжил, значит, выжил кто-то ещё. Эта надежда была его единственной опорой в этом новом ужасном мире.

Витя подходил к своему дому. Не к убежищу, а к настоящему дому, в котором жил так много лет. Он искренне ненавидел этот дом. Даже боялся его. Но это всё, что у него осталось.

— Здравствуй, дом. Блудный сын вернулся! Не переживай, без гостей!

Он оглядел свою «усадьбу» — двухэтажный многоквартирный дом. Квартира в нём досталась семье от покойного деда. Тот был работником железнодорожной станции, такие работники и жили в этом общежитии. После девяностых оно превратилось в многоквартирный дом, населённый поломанными людьми без работы.

Витю всегда удивляло, как этот дом до сих пор стоит. Кирпичи превратились в труху, деревянная крыша во многих местах дала течь, отчего потолки верхних квартир походили на детский матрас. Узенькие балкончики давно обвалились, и теперь, проходя мимо, ты ловил на себе взгляды неуместных дверей. Про подвал и говорить не стоило: теперь это был огромный бассейн с болотной водой, из которой чуть ли не ежедневно вылуплялись миллиарды злых комаров.

Витя вздохнул. Он никогда не любил сюда возвращаться. Что заставляет его жить здесь — загадка чёрной дыры. Но дом есть дом.

Замедлив шаг, он подошёл к двери в подъезд. Только потянул руку к ручке, как вдруг услышал голос:

— Обернись.

Витя тут же обернулся. Но прежде чем он успел повернуть голову, услышал свист колёс. Машина резко затормозила — но поздно. Она сбила кого-то. Возле ног Вити упала оторванная детская рука.

Атомная бомба взорвалась в его голове. От резкой сильной боли он схватился за голову и с грохотом рухнул на колени. Глаза готовы были вылезти из орбит. Кажется, он прикусил язык. Дыхание остановилось, и Витя вскоре провалился в беспамятство.

Он упал на спину. Боли не было — лишь лёгкая обида. Яркое солнце ударило в глаза. Витя услышал детский смех. Это была Юля, его сестра. Малышка на два года младше.

— Вставай, Витя, ты ведь замёрзнешь. Ты не сильно ударился? Прости-и-и, я просто хотела тебя напугать!

Её голос быстро уходил от смеха к слезам. Витя знал: нужно срочно её успокоить, иначе родители услышат, и ему несдобровать. Они очень любили её. Всё-таки это их первый ребёнок.

Витя быстро вскочил на ноги, обнял сестру и сказал:

— Ха-ха-ха, всё хорошо, малышка. Всё в порядке. Ты меня так напугала, что от страха я упал, а не потому, что ты меня толкнула. Мне совсем не больно. Я ведь мальчик, а мы очень сильные!

— Правда не больно? — На её лице читалось сильное удивление.

— А то! Совсем-совсем! — соврал он.

Витя аккуратно взъерошил её волосы, чтобы не испортить материн труд.

— Витя, а давай поиграем в «Колю»?

— Ой, ну может, мы с тобой штаб достроим? Ты обещала помочь ещё несколько дней назад. Саша мне как раз подарил коробку из-под их нового телевизора.

— Большую коробку? Большую-прибольшую?

— Очень большую, малышка. Ты можешь залезть в неё целиком, и никто тебя не найдёт.

— Здорово! Я согласна. Но давай немного поиграем в догонялки? — с хитрецой спросила она.

Витя вздохнул:

— Ай, ладно. Сыграем. Но водишь ты!

— Нет, ты старше, давай ты первый!

— Сестрёнка, я и так пошёл на уступки. Фигушки, ты водишь.

— Хорошо. Считаю до десяти.

— А ты умеешь?

— В школе мы уже считали до ста! Я очень умная! — оскорбилась она.

— Ха-ха, хорошо. Ты и вправду умная девочка. Начинай считать.

Сестра отвернулась и громко, почти не запинаясь, досчитала до десяти, а затем бросилась догонять любимого брата.

Сначала Витя не поддавался. Она усердно семенила за ним своими маленькими шажками, но с каждой минутой было видно, что она устаёт, а негодование всё больше её злит. Витя искренне любил её и потому всё-таки поддался. Запнувшись, он аккуратно упал на потрескавшийся асфальт.

Она быстро догнала его и сказала:

— Вот и попался! Наконец-то! Хорошо, что ты такой неуклюжий. Теперь ты водишь!

Она засмеялась и побежала вперёд, к дороге.

Витя даже не успел подняться, когда она споткнулась и упала на дорогу. На дорогу, по которой на всех парах мчалась тонированная «Волга». Витя закричал, но голос будто был не его.

Водитель не заметил лежавшую на асфальте маленькую девочку, которая почти поднялась перед самым бампером.

Раздался звук, не громкий, будто уронили большой мешок муки. Тело отлетело, как тряпичная кукла. Только одна туфелька осталась лежать там, где только что стояла его сестра.

Машина не остановилась. Умчалась дальше.

Витя закричал ещё громче и бросился туда, где упала сестра. Он с трудом нашёл её возле кустов, метрах в двадцати от места удара. Витя не знал, но уже чувствовал: его сестра мертва. Даже детский мозг понял, что так живой человек выглядеть не может. Кровь вытекала из неё, собираясь в большую лужу. Крик застрял в горле. Слёзы полились сами собой, как по команде.

Витя не мог дышать. Он стоял над ней и не знал, что делать. Его парализовало от страха. Он не знал, сколько прошло времени. Минуту, две, а может, и час.

Кажется, кто-то выл возле него. Кажется, это была его приёмная мать.

Из ступора его вывел сильный удар ногой в грудь. Он отлетел на пару метров, свернулся калачиком и зарыдал ещё сильнее. Приёмный отец впервые ударил его так. Но Витя плакал не из-за этого. Он плакал, потому что принял: именно он виноват в её смерти.

Отец поступил правильно.

Но Витя считал, что лучше бы убили его. Он не мог выдержать замогильные завывания матери. Не мог выдержать осознание того, что сестра умерла по его вине. Ещё страшнее было от того, что ему было страшно жить дальше в мире, который в одно мгновение превратился в ад.

После смерти сестры в Витином доме поселилась тишина. Она ела с ними, спала с ними, дышала в затылок. Как и его сестра, чьи глаза осуждающе смотрели с бесчисленных фотографий — со стен, со столов, из глаз родителей.

На похоронах все родственники держались поодаль от Вити, будто он был проклят. И он действительно был проклят — в тот самый день, когда позволил сестре умереть.

После похорон он подождал, когда родители зайдут в подъезд, а сам упал на землю, обхватил голову руками и зарыдал.

Витя не заметил, как очнулся. Впервые за долгое время он рыдал не от боли, вызванной вспышкой, и не от страха. Он рыдал, как в детстве, — от одиночества.

— Прости меня, Юля. Я не хотел, чтобы так получилось. Я скучаю по тебе, малышка.

— Встань с земли, простудишься, глупый, — раздался чей-то голос возле правого уха.

Витя резко вскочил. В глазах сильно потемнело, он склонился, и его снова стошнило. Витя вытер рот рукой, выпрямился, огляделся по сторонам. Никого не было.

— Ебучий твой рот, — прошипел сквозь зубы Витя. — Блядь! Блядь! Ненавижу! Всё это ненавижу! Твари проклятые, творцы хуевы!

Он кричал благим матом что есть сил. Не верил, что кто-то услышит, но надеялся. Снова огляделся. Нет, никого рядом не было. Да и не могло быть. После вспышки люди либо умирали в безумии, либо ещё какое-то время лежали парализованными. Они были в сознании — насколько Витя мог судить. А вот безумны ли — непонятно.

— Чёрт, я только что был... в детстве? Я видел её. Какого хуя произошло? Нет, раньше такого не было. Страх — да. Галлюцинации, обрывки воспоминаний. А сейчас я будто заново пережил тот день. Всё было так реально.

Витя протёр глаза, затем осмотрел то самое место на дороге, где сбили его сестру. Повинуясь спонтанному желанию, он неуверенно зашагал к тому месту. Для всех это был обычный участок дороги — разве что на удивление ровный, без ям. Но для Вити это был Рубикон. И он перешёл его не по своей воле.

Витя вдохнул холодный воздух.

— А ведь эту мразь тогда нашли. Но его "братья" в суде всё порешала. Ха. Наверное, во вспышках есть один плюс: эта тварь точно должна была уже сдохнуть.

В груди кольнуло. Он всё ещё пытался верить, что хоть кто-то выжил. Что есть подобные ему. Но совсем не хотел, чтобы тем выжившим оказался тот ублюдок. Убийца его сестры не должен быть таким же, как он.

Он уже собирался пойти в дом, как на секунду почувствовал на себе чей-то взгляд. Оттуда, где до сих пор рос куст, возле которого он обнаружил тело сестры. Витю покрыло мурашками, но он не стал оборачиваться. Он очень боялся увидеть там её призрак.

— Боже, милостив буди мне, грешному! — прошептал Витя, перекрестившись.

Он побежал к подъездной двери, рывком открыл её и быстро захлопнул, не оборачиваясь. В нос ударил затхлый запах подъезда. Такой знакомый, но совсем не родной. Витя жил на первом этаже, но в детстве эта убогая лестница с прогнившими перилами, сваренными будто бы из арматуры, казалась ему очень длинной. Он никогда не спешил заходить в квартиру и потому выучил каждый скол на ступенях. Но сейчас ему было не до воспоминаний. Он хотел поскорее забыть то, что только что пережил.

Поднявшись, он огляделся. Ничего не поменялось. Никто не заходил. Он специально повсюду на дверях скрытно насовал спички, чтобы было видно, открывали их или нет.

Посмотрев на свою дверь пару секунд, он потянул руку, чтобы постучать.

— Чёртовы привычки, — буркнул он.

Витя достал ключ и открыл дверь. Квартира встретила его темнотой, гробовой тишиной и лёгким эхом маминых духов. За столько лет стены пропитались ими.

Электричество пропало относительно давно. Выжившие после первых вспышек ещё пытались кое-как наладить быт, но быстро бросили эту затею, когда поняли: выжить не удастся. Витя тоже так поступил и долгое время ждал, когда вспышка заберёт и его. Но время шло, и ему стало совсем скучно.

— Я дома! — громко сказал он.

Ответа не было. И это обрадовало Витю.

Глава 2 - "Вечер с Тенью"

Витя запер дверь. Четыре оборота. Накинул цепочку. Потом постоял, прижавшись лбом к холодному дереву, и выдохнул так, будто тащил на спине невидимый, но очень тяжёлый груз.

— Ну вот и всё, — прошептал он. — Дошёл.

Квартира молчала. Только створка окна еле слышно скрипнула, словно здороваясь с ним.

Он и не думал зажигать свет — электричества всё равно не было. Выжившие после первых вспышек, конечно, ещё пытались наладить быт и восстановить подачу электроэнергии. Но желающие либо погибали из-за новых вспышек, либо теряли надежду и запирались в себе. Многие не видели смысла делать хоть что-то. Некоторые сходили с ума.

Витя пошарил рукой на тумбочке, нашёл керосиновую лампу и упаковку спичек. Сера вспыхнула с тихим шипением, лампа быстро разгорелась, и по стенам метнулись длинные тени. Комната проступила из мрака, как ужасная морда сома из воды: старая мебель, ковёр с вычурным рисунком, полка с книгами, которые уже никто не прочитает. Раньше квартира казалась ему тесноватой. После ухода отца стало полегче. А теперь она казалась просто огромной.

Витя прошёл в центр гостиной, поставил лампу на стол, повесил рюкзак на спинку стула, снял куртку. Пахло пылью, гарью и чем-то ещё — видимо, взорвалась банка маминых маринованных огурцов.

Он достал из рюкзака бутылку рома, плеснул немного в кружку, сделал глоток и сильно сморщился. Ром был тёплый, с привкусом старой бумаги.

— М-да. Наверное, больше, чем по людям, я скучаю по работающему холодильнику. Кто же знал, что тёплый алкоголь на вкус — как тёплая моча.

Он вытащил банку тушёной конины и пару банок колы. Это было немного, но хороший вечер ему обеспечен.

— За встречу, — сказал он сам себе и поднял кружку.

Тень на стене подняла руку в ответ, и Витя улыбнулся ей.

— О, привет, мой любимый собутыльник!

Он открыл ножом консерву, наколол кусочек конины и протянул в сторону тени.

— Будешь? Нет? Привереда.

Витя быстро приговорил банку, отхлебнул колы, затем до дна осушил кружку.

— Вот за это я тебя и люблю: ты не ешь, а я не люблю делиться.

Он налил ещё рома.

— За нас, идеальную команду!

Снова осушил.

— Единственный твой минус — ты крайне паршивый собеседник. Без обид.

Он достал из кармана пачку сигарет. Осталось две. Одна с надломленным фильтром, вторая — серая от табачной пыли.

— Слушай-ка, а ты не хочешь сгонять в магазин? У меня сигареты заканчиваются, а бутылка ещё достаточно большая... Молчи, молчи, помощник хренов.

Витя закурил, вновь наполнил кружку и выпил всё одним глотком. Его быстро накрыло: он был сильно измотан, а желудок почти пуст.

Он стряхнул пепел на пол и внимательно посмотрел на стену. Обои потёртые, грязные, а кое-где остались их с сестрой рисунки. Портреты семьи он снял, чтобы не мозолили глаза своим безмолвным осуждением.

Витя затянулся и спросил:

— Хочешь услышать, как прошёл мой прекрасный день?

Витя звонко засмеялся. Затянулся, выдохнул, снова затянулся и на выдохе продолжил:

— Помнишь, я рассказывал про того парня, которого встретил на крыше неделю назад?

Тень покачала головой.

— Я издалека заметил его. На крыше одной девятиэтажки. Живого!

Витя налил полкружки, вытряхнул внутрь пепел, выпил.

— На мои крики он не отвечал. Оно понятно почему — он стоял на самом краю. Я много раз видел подобное...

Он помолчал, глядя в тёмный угол, где дрожал свет керосиновой лампы.

— Я побежал его остановить. Я и так редко встречал людей за последнее время, а тут шанс. Вдруг она... то есть он — такой же, как я?

Тень налила себе и тоже выпила. Витя усмехнулся.

— Бегу я, значит, ничего перед собой не вижу. От эмоций всё внутри съёжилось. Ха-ха. Хочешь верь, хочешь нет, но я эти девять этажей проскочил чуть ли не в три шага.

Он выкинул бычок под стол, налил полную кружку и за раз всё выпил.

— Ну и выбегаю я к нему — и да, стоит живой человек. Парнишка лет, наверное, двадцати.

Тень медленно повернула голову, будто глядя в сторону окна. Витя поймал себя на том, что ждёт от неё вопроса.

Витя почесал нос. Тень нетерпеливо кивнула.

— Ага. Стоит спиной. Видно, готовится прыгнуть.

Тень достала сигарету и нервно закурила. Витя снова стряхнул пепел в кружку.

— Худой был. Видно, давно на себя болт положил. Одежда неухоженная. Явно из тех, кто долго ждал конца, а потом задолбался ждать и взял всё в свои руки. Ха-ха.

Плечи Тени задрожали — она поняла шутку. Подняла стакан, и они вместе с Витей высушили всё до конца. Тень покрутила стаканом и вопросительно посмотрела на Витю.

— Да дай дорассказать, не переживай. У нас ещё остались мамины запасы водки.

Тень одобрительно махнула рукой, и Витя продолжил:

— Я твёрдо решил его спасти. Не буду врать, не из-за жалости. В тот момент я правда поверил, что он, как и я, не умирает. А значит, у меня появился шанс найти друга. Понимаешь?

Тень театрально посмотрела по сторонам, а затем показала рукой на себя и кивнула Вите.

— Ты — другое дело. Не отвлекай, пожалуйста. Так вот, я аккуратно подхожу к нему и вдруг чувствую: началось. Чёртова вспышка! Я с трудом заставил себя дойти до него — он ведь мог упасть. Схватил его, резко потянул к себе. Смотрю — а на красном лице глаза уже почти вылезли из орбит. Пизда ему пришла. Я отпустил его и вырубился. И перед тем, как моё лицо встретилось с бетоном, подумал: а может, он в приступе и меня замочит?

Тень неодобрительно покачала головой:

— Ты ведь хотел рассказать про свой день?

— Да, точно, хотел, — безучастно ответил Витя.

— Ну и? Что было-то?

— Сегодня я поднялся к нему на крышу, и мы весь день проговорили.

— А он что? — с интересом спросила Тень.

— Да ничего. Гнил себе тихонечко. Ладно, я пойду, достану нам ещё выпить.

Тень удовлетворённо кивнула.

Витя встал на ватные ноги и кое-как дошёл до маминой комнаты. Он не заходил сюда с момента её жуткой смерти. Лампу с собой не взял, поэтому почти ничего не видел. Хорошо, что луна просвечивала сквозь мутное окно.

Он просунул руку в разбитую дверцу серванта, пошарил и уже почти вытянул бутылку водки, как вдруг услышал тяжёлое женское дыхание со стороны кровати матери.

— Пошла ты нахуй, старая сука, — процедил сквозь зубы Витя. — Тебя нет. И гори ты в аду. Это теперь моё. И жизнь теперь моя!

Он вытянул бутылку и, сильно шатаясь, без оглядки пошёл обратно в зал.

Тень ушла, так и не дождавшись его. Лампа догорела.

Витя протёр глаза, посмотрел на бутылку водки и глубоко вздохнул.

— Я не в обиде. Никто не виноват, что моя крыша с каждой вспышкой всё сильнее даёт течь, — печально констатировал он. — Хотя, наверное, мне уже давно пора было сойти с ума.

Он дошёл до стола, смахнул пустую бутылку и кружку, подтащил стол со стулом к окну и сел.

За грязным окном почти ничего не было видно.

— Чёрт, так же хорошо видно, как перспективы в моём будущем.

Витя со второй попытки открыл бутылку водки и сделал большой глоток. Внутренности обожгло дешёвым спиртом.

— Я так устал.

За окном Витя увидел Юлю. Она махала ему детской ручкой, стоя там, где умерла так много лет назад.

— Однажды я уйду из этого проклятого места. Уйду! Хватит с меня.

— Ложись спать, ты сильно измотан, — раздался женский голос над ухом.

Витя кивнул, уронил голову на стол и уснул.

Глава 3 - "Прощение огнём"

Проснулся он с таким чувством, будто кто-то всю ночь забивал ему в виски ржавые гвозди. Он не сразу понял, где находится. С трудом разлепив глаза, сообразил, что лежит на кровати. На своей. Это было странно, потому что засыпал он вчера за столом, уронив голову на руки. Витя не удивился. После такого количества выпитого хорошо, что он вообще помнил своё имя.

Он осторожно повернул голову. В комнате было тихо. Рюкзак валялся на полу. Повсюду — мусор. Пустая бутылка стояла у окна, как немой укор.

— Твою мать, — прошептал он.

Он вспомнил всё. Тень. Сигареты. Разговор. Как наливал ей выпить. Как спрашивал, чего она молчит. И как сам же за неё отвечал.

Стыд поднялся откуда-то из живота, горячий, тошнотворный. Витя сел, обхватил голову руками и застонал. Не столько от боли, сколько от презрения к такой жизни.

— Хороший пример для жизни ты мне дала, мам. Надеюсь, ты довольна.

Витя протёр глаза. Голова болела сильнее, чем после вспышки. Такое существование было невыносимо. Он вздохнул, и его едва не вывернуло от запаха. Как давно он не убирался?

— Ну всё, — сказал он сам себе. — Пора что-то менять. Ещё одна такая ночь — и я начну пускать пену из рта.

Он поднялся. Пошатнулся, ухватился за спинку кровати. В голове шумело, как в пустом колодце.

— Соберись, тряпка. Соберись, сука.

Витя с великим трудом дошёл до ванной. Из раковины пахло мочой. Он брезгливо плюнул в неё и умылся остатками воды. Хоть и холодная, пахнущая ржавчиной, но немного привела в чувство. В зеркало он старался не смотреть. Не хотел ещё больше разочаровываться в себе.

Он вышел из ванной и пошёл в зал. Открыл шкаф, долго смотрел на старые мамины платья. Взял одно. Зачем-то понюхал. И отбросил. Затем взял свои штаны и армейскую футболку. Оделся, похлопал по карманам. Чуда не случилось — заначки сигарет в них не было.

Витя уже начал уборку, как вдруг услышал шипение. Ожила старая рация, которую он таскал в рюкзаке уже полгода.

— Нет, я больше не поведусь на галлюцинации, ясно?

Рация смолкла. Витя равнодушно пожал плечами, взял рюкзак и повесил у входной двери. После чего вернулся к уборке. Через полчаса кропотливой работы он вновь услышал шипение.

— Насрать, — прошептал Витя.

Шипение прекратилось секунд через тридцать. Закончив уборку, Витя заставил себя позавтракать: чёрствые галеты и консервированная гречка с тушёным мясом. Он разогрел гречку на газовой горелке, затем поставил маленький чайник. Запах еды и заваренного чая слегка подняли настроение.

— Вот оно — счастье. Приятного мне аппетита!

Витя ел не спеша. Куда ему было спешить? Но вдруг он вновь услышал шипение рации.

— Сука! — крикнул он.

Он схватил край стола и перевернул его.

— Хотите, чтобы я окончательно сошёл с ума, да? Хотите меня довести? У вас хорошо получается!

Витя быстро дошёл до рюкзака, со злостью раскрыл его, вытащил рацию, а рюкзак швырнул на пол. Нажал на кнопку.

— Что вам от меня надо?!

Некоторое время было тихо, и Витя уже хотел разбить рацию об пол, как вдруг услышал:

— Меня кто-то слышит? — сквозь помехи раздался женский голос.

У Вити громко ударило сердце, после чего оно совсем перестало биться. Он снова нажал на кнопку и тихо, с болезненной мольбой спросил:

— Вы живы? Я вас слышу! Слышу вас! Я живой, меня зовут Витя!

— Плох... шу ва... Меня слы... Приём?

Помехи становились громче, а голос тише.

— Слышу вас! Я ВАС СЛЫШУ! — закричал Витя. — Приём! Где вы?

— Не... шу... я н... у... сь в... пшшшш...

Помехи окончательно перекрыли голос.

— Чёрт! Чёрт! Я слышу, ответьте! Где вы?!

Ответа не последовало. Витя опять едва не разбил рацию со злости, но резко остановился. Только сейчас до него дошла мысль: он не один.

— Господи, неужели?Надо найти высокое место, чтобы сигнал добил до меня. Чёрт, так, думай... Хм. Самое ближнее — школа! Господи! Я не один!

Витя рывком поднял рюкзак с пола и пулей вылетел в прихожую. Времени было мало. Вдруг человек так далеко, что, задержись Витя надолго, он уйдёт дальше, и они уже никогда не свяжутся.

Вите пришло в голову, что впервые за долгое время у него появилась цель. Он остановился и посмотрел вокруг. И ещё одна мысль поразила его до глубины души. Витя больше не хотел возвращаться сюда. Никогда.

Он кивнул сам себе.

— Что бы ни произошло, я лучше сдохну где-то, чем медленно сойду с ума здесь. Гори оно всё огнём.

Витя собрал остатки консервов и воды в рюкзак. Проверил, что внутри по-прежнему лежит армейский нож, жгуты и простенькая аптечка. За запасы он никогда не переживал: полки магазинов и аптек почти везде остались нетронутыми.

Он забрал спички со стола в карман. Снял икону из угла и положил в рюкзак.

— Святителю отче Николае, моли Бога о нас! — быстро прошептал Витя.

Он подошёл к шкафу, выбрал папину охотничью куртку и надел её. Выбрал из-за того, что за окном начиналась осень, да и карманов было хоть завались. Но он никогда не признается себе, что просто хотел оставить что-то от него.

Витя уже пошёл на кухню, но вдруг остановился. Подумал. Подошёл к тумбе, взял семейную фотографию, оторвал часть с Юлей и после секунды раздумий сунул в нагрудный карман.

Он ещё раз всё проверил, забрал последнюю сигарету из пачки, затем обулся и пошёл на кухню. Последнее, что он сделал: достал из шкафчика спички.

Витя прошёл в мамину комнату, презрительно посмотрел на её кровать, затем забрал ещё одну бутылку водки из серванта и вышел в зал.

— Я сюда не вернусь. Хватит с меня этих стен. Хватит маминого запаха. Хватит тени.

Он постоял в дверях. Квартира молчала. Она будто знала, что он задумал. И ждала.

— Я не был виноват в Юлиной смерти. И не был виноват в том, что не стал вам настоящим сыном. Вы были хорошими людьми, мам. И я даже понимаю тебя, отец. Понимаю, почему ты ушёл. Но вы были ужасными родителями.

Витя вылил водку на занавески и диван.

— Прощай, дом, — сказал он.

Чиркнула спичка. Занавеска вспыхнула жадно, как сухой бурьян. Витя не стал дожидаться, пока огонь наберёт силу. Развернулся и вышел. Дверь закрыл на четыре оборота. Ключ сунул в карман.

Изнутри потянуло дымом. Послышался треск. И в этом треске он услышал голоса.

— Витя, вернись... — кажется, мать.

— Живо домой... — или отец.

— Ты больше не хочешь играть со мной? — а это, кажется, Юля.

Он сжал зубы. Перед глазами поплыло. С нечеловеческим усилием он взял себя в руки, и наваждение исчезло. Он заставил себя шагнуть вперёд, на лестницу.

— Я есть, — сказал он в темноту. — А вот вас нет.

Дым шёл за ним, как преданный зверь. Витя не оборачивался.

На улице он отошёл на другую сторону и посмотрел на окна. Огонь уже плясал в бывшей комнате. Чёрный дым валил из форточки, как будто адский поезд запустил свой котёл.

Витя смотрел. Ему было страшно, горько и почему-то легко.

— Вот и всё, — прошептал он. — Теперь точно всё.

Он развернулся и пошёл прочь. Прочь от дома.

Глава 4 — «Последний звонок»

Витя шёл быстро. Впервые за долгое время он не брёл в растерянности, не плёлся, не выбирал привычные закутки, не прятался. Он шагал посередине дороги, не стараясь обходить редкие трупы. В его голове горела одна мысль — у него появилась цель.

А город молчал. Окна мёртвых домов и черепа первых жертв провожали его пустыми, безучастными взглядами. Где-то вдалеке хлопнула дверь — ровно один раз, как выстрел. И именно этот звук вывел Витю из транса.

Рация лежала в кармане. Он сжимал её на ходу, боясь, что голос вернётся и исчезнет прежде, чем он успеет ответить.

— Только бы не опоздать, — шептал он. — Только бы успеть.

Он не смотрел по сторонам. Почти. Лишь раз остановился — у перекрёстка, где раньше был хлебный киоск, где работала его мама. Витрина разбита, внутри темнота. Рядом на асфальте валялись детские останки. Витя безучастно перешагнул через них и пошёл дальше.

Школа появилась неожиданно, как всегда. Сначала — старые, теперь уже спиленные под корень тополя. Потом ржавая ограда с проломами. А за ней — серое п-образное здание с мутными от пыли окнами.

Витя остановился у ворот.

— Ненавижу это место, — тихо сказал он.

Причин было много. Одна — банальная: ему становилось не по себе от вида детских тел. За этот год он привык ко многому. Каких только ужасов не насмотрелся. Но дети — другое дело.

Витя видел, как умирают дети. Вспышка вызывает у них страх такой силы, что маленькие сердца не выдерживают нагрузки. Они безостановочно плачут. Но не громко. Многие жалобно зовут родителей. Пошевелиться не могут — страх сковывает. Помочь им нельзя. Они не реагируют на других. Да и другим не до них: вспышка не щадит никого.

Витя никогда не забудет тот день, когда он по глупости решил сократить путь через территорию детского садика. Оказалось, не все дети погибли при первых вспышках. И даже, третья, что накрыла его прямо возле входа в садик, не погубила всех. Он запретил себе вспоминать этот день и тот трусливый побег от тех, кто остался.

Но всё это было не главной причиной. Главная — он ненавидел каждый день, проведённый в этих стенах.

— Меня слышно? — с надеждой спросил Витя.

В ответ он услышал только помехи.

— Чёрт, всё-таки придётся заходить внутрь.

Школа стояла на единственном холме во всём городе, к тому же была пятиэтажной. Ему должно было хватить высоты. Витя поднял глаза на крышу. На ней стояла сотовая вышка.

— Если не получится на крыше, придётся рискнуть и залезть на эту бандуру. Ха-ха. А ведь ещё за неделю до вспышек запретили ставить вышки на крышах школ. Мне повезло.

Витя ещё раз попытался вызвать того человека, но снова ничего не получилось. Со злости плюнул под ноги и пошёл в школу.

Давно он тут не был. Если точнее — семнадцать лет. И будь его воля, никогда бы не вернулся. Девять лет своей ненавистной жизни он отдал этому проклятому месту. Витя хотел пойти в десятый, но перевестись не получилось. Потому он без церемоний забрал документы, снял копию для колледжа, а оригинал выбросил где-то в квартире, которая к этому моменту уже должна была догорать. Эта мысль заставила Витю слегка улыбнуться.

Улыбка быстро испарилась, когда он наткнулся на первые трупы. От них остались кости, волосы, да местами иссохшая кожа в обёртке из их одежд. Это значило, что они умерли самыми первыми, ведь после первой вспышки выжившие родители забрали выживших детей, по крайней мере Витя хотел верить, что у выживших родителей были выжившие дети и наоборот.

Трупы лежали сразу за открытой дверью, у металлоискателя.

— Странно. А почему вас даже не попытались увезти? — искренне удивился Витя.

В первую вспышку умерло очень много людей. Насколько Витя помнил ту экстренную передачу, погиб каждый десятый. Одномоментно, в муках ушли почти пятнадцать миллионов человек. И это только в его стране. Вскоре после этого из-за аварий, хаоса и паники погибло ещё около миллиона. Витя тогда зачем-то запоминал эти цифры. Но всё равно выжило достаточно много. Трупы тогда ещё пытались убирать, даже хоронить. А вот их почему-то не тронули.

Витя ещё раз посмотрел на старые трупы. Время поджимало. Каждая секунда могла стоить успеха. Но что-то заставило его остановиться.

— Почему вы тут? — прошептал он.

Он вздохнул.

— Вы, слава Богу, свою историю рассказать мне уже не можете. Но, к сожалению, и спросить вас не получится. Поэтому я сам представлю. Только быстро, я спешу. Я оказался не последним. Возможно, у меня скоро будет встреча с другом.

Витя внимательно изучил трупы. Один — в форме охраны. Двое — девочки лет десяти. Ещё один, скорее всего, парень-старшеклассник.

Охранник лежал на животе. Рука так и осталась сжатой — в ней, будто намертво впаянная, торчала резиновая дубинка. Следы крови ещё виднелись на ней. Череп имел следы трепанации, его височная часть состояла из металлической пластины. Рядом — две маленькие фигурки. Девчонки. Лет десяти, не больше. Их останки были спутаны, будто они до последнего жались друг к другу.

Чуть поодаль, на боку, лежал парень. Витя сразу понял: этот умер не сразу. Его рука так и осталась вытянутой, а в костлявых пальцах блестел перочинный нож. «Бабочка». Лезвие тёмное, в ржавой плёнке.

Витя смотрел, не двигаясь.

Он уже умел читать такие сцены, и теперь ему было понятно, почему их сразу не забрали. Выжившие подумали, что случилось убийство. Посчитали, что охранник сошёл с ума. Но нет, это была вспышка. Витя иногда встречал таких, которые вместо паники и страха впадали в безумие, становясь настоящими берсерками. Витя считал, что это, скорее всего, связано с ПТСР. Он знал нескольких таких берсерков. Знал и этого охранника.

Витя поднял бейджик, аккуратно протёр пластик от пыли и медленно покачал головой.

— Не отпустила вас Чечня, дядь Юр, — грустно произнёс он.

Дядя Юра, сержант из 131-й Майкопской бригады, уже не видел перед собой детей. Он видел иную реальность, которая до того была заперта в его израненной голове. И он бил. Бил, пока девочки не перестали шевелиться. А парень… тот парень, судя по трещинам на костях рук и сломанным рёбрам, умирал, но всё же успел. Подкрался, либо упал рядом, и вогнал нож ему в шею. Сзади. Чтобы наверняка.

Витя сглотнул.

— Вот тебе и долгая счастливая жизнь, — прошептал он.

Он обошёл тела, стараясь не наступить на кости. Одна из девочек лежала с протянутой к дверям рукой, будто и после смерти просила открыть. Витя отвёл от них взгляд и посмотрел на труп охранника.

— Простите меня, дядя Юра, — тихо сказал он. — Я пока не могу вас похоронить. Но я вернусь, обещаю.

И шагнул внутрь.

Витя помнил все коридоры, лестницы, классы. Ему не нужно было думать над маршрутом. Всё его естество было направлено на одно желание — убраться отсюда как можно скорее. И он бы побежал, если бы не вездесущий хаос. Судя по следам крови на стенах и импровизированным баррикадам, дядю Юру долго не могли остановить.

— Это место стало адом не только для меня одного, — буркнул Витя.

Он грустно покачал головой. Конечно, он ненавидел эту школу и часто представлял себе казни египетские для неё. Но сейчас, глядя на следы ужасного погрома, он вдруг почувствовал… грусть? Всё же в этих стенах работали и хорошие люди. А у самого Вити здесь были подобия друзей и даже первая любовь.

Витя усилием воли отогнал лишние мысли. Быстро взлетел по лестнице на четвёртый этаж. Вход на пятый был завален партами. Пришлось пройти по коридору в соседнее крыло, через учительскую — туда, где работала ненавистная ему тварь. Витя пролетел через коридор, поднялся на пятый этаж, а оттуда, сбив пожарным топором замок, выбрался на крышу.

Свежий воздух приободрил его. Подойдя к краю, он нажал на кнопку.

— Меня слышно? — отчеканил он.

Но ответа не было.

— Меня слышно или нет? Ответьте мне! — прокричал он.

Затем поднёс рацию ближе и прошептал:

— Ждите. Я поднимусь на вышку.

Витя тихо выругался, посмотрел на вышку сотовой связи как на последнюю надежду и решил подняться. Он подошёл к ней, неуверенно схватился, тяжело вздохнул и пополз наверх.

И он бы смог подняться до конца, если бы не стресс, тяжёлое похмелье и нервный срыв, которые скрыли первые признаки надвигающейся вспышки.

Перед глазами Вити поплыло. Резкая, ни с чем не сравнимая боль ударила в мозг. Волна паники и страха за секунду прокатилась по телу. Но на этот раз — не только из-за вспышки.

Витя посмотрел вниз. Метра четыре-пять. Хватка начала ослабевать, но он не стал спускаться. Наоборот, попытался лезть вверх.

— Может, на этот раз у меня получится, — сквозь сжатые зубы процедил он.

Новая вспышка боли ударила по нему, тело свело судорогой. Витя непроизвольно закрыл глаза и отдался воле случая.

Открыть глаза он боялся.

Его пинали уже несколько минут. Витя думал притвориться, что потерял сознание, но молчание только раззадорило обидчиков. Жертва не зовёт на помощь и не привлекает внимания — для них это приятный бонус.

Всё это длилось вечно, пока он, сквозь контузию, не услышал, как в него начали плевать. Затем ещё пара ударов — и всё закончилось. Им надоело его бить.

Витя почти потерял сознание, как вдруг почувствовал, что руки схватили его и начали поднимать. Витя понимал: он не смог бы выдержать очередную порцию побоев.

— Пожалуйста, перестаньте. Я уже не могу. Заберите все мои вещи, я уйду из школы, только перестаньте. Я же умру, — залепетал разбитыми губами Витя.

Ударов не последовало, и Витя от удивления открыл глаза, но из-за крови ничего не мог разглядеть.

— Сынок, скажи мне, кто это тебя так? — услышал он знакомый голос.

— Я не могу сказать. В прошлый раз они меня за это почти убили, — обречённо ответил Витя. — Пожалуйста, не говорите никому! — взмолился он.

— Вить, рано или поздно тебя отлупят так, что ты либо умрёшь, либо останешься инвалидом. Ты говорил родителям? Почему они не реагируют? Они вообще знают, что тебе плохо? — с искренним переживанием спросил дядя Юра.

— Дядя Юра, всё нормально. Я разберусь. — С обидой произнёс Витя.

— Что «нормально», а? Ты совсем дурак? Они ведь самые настоящие шакалы. Как долго это продолжается? Скажи, Витя, из-за чего они прицепились именно к тебе? — не унимался дядя Юра.

Витя протёр глаза и увидел покрытое щетиной лицо самого настоящего атлета. Дядя Юра выглядел для Вити как оживший рисунок Зевса из книги по истории. Витя уважал его за силу и любил за доброту. Дядя Юра был единственным взрослым, кто не игнорировал его и не травил. А ещё дядя Юра мог рассказать ему интересные истории про войну в горах.

Иногда, рассказывая такую историю, дядя Юра замирал. Глаза становились пустыми, безжизненными, как у манекена. После такого ступора он резко трогал место, где стояла металлическая пластина, выругивался, и всё возвращалось на круги своя.

Дядя Юра очень любил Витю. И Витя не понимал почему. Только спустя годы он узнал правду.

— Не знаю. Наверное, я им просто не нравлюсь, — попытался соврать Витя.

— Ты кому врать решил, щенок? — серьёзно спросил дядя Юра.

Витя посмотрел на обеспокоенное лицо охранника, опустил взгляд и увидел, что вся его школьная форма порвана и сильно испачкана. Мама его убьёт.

Это стало последней каплей.

Витя заплакал. Не громко, а тихо, изредка поскуливая. Ему надоела такая жизнь, а другой он не видел.

Дядя Юра достал из кармана куртки платок, вытер Витины слёзы, а затем аккуратно протёр лицо от крови и слюней.

— Вить, ты это, успокойся. Плохое случается, но руки опускать не нужно. Ты ведь помнишь мою историю про засаду?

— Помню, Дядь Юр, — сквозь всхлипы ответил Витя.

— Тогда мне казалось, что всё, это конец. Для многих это концом и стало. А ты, Вить, ещё молодой. Подрастёшь немного, натренируешься и выцепишь этих гадов по одиночке. Да я сам тебя научу драться!

Витя вытер слёзы и спросил:

— Правда научите? — умоляюще произнёс он.

— Да я тебе хоть когда-то врал? Научу всему, чему меня учили и чему сам научился. Одного-двух самых горлопанистых выстегнешь как следует, а там все уже начнут бояться.

Витя на секунду представил мир, где люди его сторонятся и совсем не трогают. От этой мысли стало так хорошо, что улыбка невольно проступила на бледном лице.

— Я обязательно вырасту, Дядь Юр, и стану самым сильным!

Дядя Юра улыбнулся.

— Знаешь, что бы там у тебя в семье ни было, ты вырастешь. У самого семья появится. Хорошая. Где все друг друга будут любить. Не позволяй плохим людям ломать твою жизнь. Усёк?

Витя удовлетворённо кивнул.

— Отлично. А теперь пойдём в мою каптёрку, умоешься там и в порядок себя приведёшь. И кстати, а что ты делал тут, на крыше?

Витя отвёл взгляд. Он боялся сказать правду. Тем более единственному человеку, который заботился о нём.

— Вышел посмотреть на город. Дверь не заперта была, а за мной эти увязались, — соврал Витя.

Дядя Юра ничего не стал отвечать. Он посмотрел на край крыши, затем на Витю, грустно вздохнул и потрепал рукой его по голове.

— Пойдём, сынок. Тебе ещё на уроки нужно успеть.

Дядя Юра поднял его рюкзак и они спустились на пятый этаж. Витя увидел дверь учительской и машинально отвернулся. Сердце забилось, как у загнанной птицы. Дядя Юра всё заметил. Он молча обошёл Витю и встал между ним и учительской.

Витя никогда не говорил ему о причинах своей ненависти к учительнице истории и страха перед ней. Но дядя Юра и так всё знал. Наверное, все знали.

Они шли молча и вскоре дошли до каптёрки.

— Иди, Вить. Полотенце на стене, чистое. Вытрешься им. Если нужно что-то типа мочалки — на сушилке моя старая майка висит, возьми. Мыло на умывальнике. Ты это… голодный небось?

— Нет, дядь Юр. Утром у мамы хлеба с молоком поел.

— Ну, как хочешь. Мне брат с Краснодара сало подогнал. Могу угостить.

— Спасибо, дядь Юр. Я вправду не голодный, — снова соврал Витя.

— Ладно, малой. Бог с тобой. Иди умывайся, скоро закончится большая перемена.

Витя тщательно вычистил форму, вымыл голову от крови и вытерся полотенцем. Он посмотрел в зеркало и понял: шрамов прибавится. На секунду в зеркале он увидел не себя, а какого-то заросшего мужчину с безумным взглядом. Сальные волосы ниспадали до плеч. Шрамы были как у Вити.

Прежде чем он успел закричать, наваждение пропало. Витя протёр глаза.

— Видимо, меня ударили по голове чуть больше, чем стоило бы.

— Витя, бляха-муха, ты долго там намываться будешь? — раздался сердитый голос дяди Юры.

Витя пулей выскочил из каптёрки. Дядя Юра стоял с его портфелем в руках.

— На, держи. Ты что, звонок не слышал? Беги на уроки, да учись усердно, а то будешь всяких шалопаев в школе сторожить.

Витя ничего не сказал. Подбежал к дяде Юре, обнял его, забрал портфель и побежал на урок.

Пока Витя бежал, он почувствовал, что вес портфеля изменился. Это его озадачило. Витя подумал, что бывшие друзья подкинули какую-то гадость. Это разозлило.

Он подошёл ко входу школы, остановился и снял портфель. Живо его открыв, Витя чуть не заплакал. Внутри, аккуратно сложенные в пакет, лежали десяток бутербродов с салом и луком.

— Спасибо, дядя Юра! — с детским восторгом произнёс Витя.

— Не за что, сынок, — раздался голос возле входной двери.

Витя вздрогнул и медленно повернул голову ко входу.

Он увидел дядю Юру. Тот был весь в крови. В сжатой до предела руке он держал резиновую дубинку. С неё стекала кровь.

— Дядя Юра? — выдавил из себя Витя.

Дядя Юра молчал. Но бешеные глаза смотрели на Витю. Сквозь него.

— Дядя Юра? — снова позвал Витя.

Охранник ринулся на него, замахиваясь для смертельного удара. Витя от страха не мог сдвинуться с места. И прежде чем дубинка опустилась ему на голову, он очнулся.

Глава 5 «Лёд и ветер»

Витя не мог кричать. Физическая и эмоциональная боль сковали его. Мысли и эмоции переполняли каждую клетку тела. Но Витя хотел кричать. Он пытался, но судорога не позволила разжать челюсть. Он хаотично дрожал и мычал. На слёзы сил не осталось.

В его голове роились сотни обрывочных мыслей. Но одна стала подниматься с самой мрачной глубины сознания. И чем ближе к поверхности, тем ярче. Вскоре он уже не мог её игнорировать.

Эта мысль была простой и логичной. Настолько, что Витю парализовало.

Страх, боль, отчаяние и надежда — всё это разом осталось позади.

Витя принял решение.

Не с первого раза, но он поднялся на ноги. С трудом, преодолевая тошноту и головокружение, пошёл к краю крыши.

— Пора… закончить… этот фарс… — с трудом прошептал он.

Витя почувствовал, как с головы за шиворот потекла струйка тёплой крови. Падение с сотовой вышки, видимо, было не мягким. Вспышка в какой-то степени ему помогла. Но как только адреналин, норадреналин и кортизол придут в норму — он всё почувствует.

Точнее, почувствовал бы.

Но в будущем его уже не будет.

Витя доковылял до края крыши.

Он увидел город, который стал одним большим могильником.

Витя любил этот город.

Он глубоко вздохнул, закрыл глаза и процитировал стихи Константина Ступина:

«Свет не падал с небес на меня,

И только древность и тень,

Как холод, как страх.

Где-то там, далеко,

Умирает луна,

И мечты — как пыль,

Рассыпались в прах.

В глубине веков,

Где остыл огонь,

И только лёд на вершинах гор,

Лёд и ветер…»

Он открыл глаза.

Свой выбор он сделал.

— Лёд и ветер, — прошептал Витя.

Он сделал шаг.

Вдруг зашипела рация.

— Витя! Ты меня слышишь? Ты очнулся? — раздался женский голос.

Витя в последний момент отшатнулся и больно упал на задницу.

Подняв руку, он только сейчас обнаружил, что всё это время крепко сжимал старую рацию.

— Витя, ответь, ты очнулся? — снова раздался женский голос. Теперь в нём слышалась тревога.

Он неуверенно поднёс рацию к лицу и нажал кнопку.

— Да. Но кто ты? И откуда знаешь моё имя? — неуверенно спросил Витя.

Для него всё начало казаться сном. Тревога кольнула сердце. Витя подумал, что снова сходит с ума.

— Ты, когда попал под вспышку, зажал кнопку. Я всё слышала. Так и узнала твоё имя.

— Я… Прости, что тебе пришлось всё это услышать.

Вите стало стыдно. Он никогда во взрослой жизни не делился с людьми своими переживаниями.

— Ничего, не переживай. Я очень рада, что твой мозг не вскипел. Получается, ты тоже не умираешь?

— К сожалению, да, — безэмоционально ответил Витя.

Он не мог поверить в происходящее.

— Знаешь, я только что чуть не прыгнул с крыши, — с удивительной для себя откровенностью сказал Витя.

— После того, что я услышала, неудивительно, что тебе захотелось с этим покончить. Сейчас ты в порядке?

Витя кивнул. Потом сообразил, что она не видит.

— Да. Наверное, да. Как тебя зовут?

— Меня зовут Ева. Будем знакомы. Я очень рада, что ты смог выйти со мной на связь. Мне пришлось карабкаться на высотку в центре. Успела подняться до того, как попала под вспышку. Случись она на минуту раньше, точно бы разбила голову о лестницу.

Витя другой рукой потянулся и дотронулся до затылка. И тут же одёрнулся от боли.

— А мне слегка не повезло. Я в этот момент решил покорить сотовую вышку на своей школе. Это же ты утром выходила на связь?

— Да, то была я. Боже, ты сильно приложился?

И вновь Витя почувствовал тревогу в её голосе.

— Тебя это волнует?

— Видимо, ты сильно приложился, раз так на заботу отвечаешь. Конечно, волнует! Ты первый живой человек за месяцев так пять, с которым я смогла связаться.

— Прости. Я… Да, кровь идёт, но череп вроде целый. Я тоже давно не встречал живых людей. Уже почти свыкся с тем, что я единственный живой в этом мёртвом городе.

— Ну, оно скорее всего так и есть. Я тут в твоём городе уже месяц, а следов живых ни разу не встретила.

— Ты не с города? А откуда ты? — удивлённо спросил Витя.

— Навряд ли ты знаешь моё село. Но когда всё случилось, мы с семьёй эвакуировались в палаточный лагерь. От города — наверное, три дня ходьбы.

Витя хотел спросить, но вовремя понял, что навряд ли там хоть кто-то выжил, раз уж она пришла в его город.

Его мама тоже хотела уехать туда. Она искренне верила, что всему виной сотовые вышки в городе.

— А почему ты только сейчас решила сюда прийти? — озадаченно спросил Витя.

— Ну, как бы тебе помягче сказать… Очень не люблю бегать от одичавших собак и иной живности.

Витя почувствовал себя дураком. Он сам долгое время не выходил из дома, только по срочной нужде. И по той же причине, что и она. После первых вспышек и тотального хаоса на улицы хлынули стаи голодных и полностью одичавших собак. Ему ли не знать, насколько это опасно.

Он до сих пор иногда просыпался в поту, когда во сне видел собак, пирующих над телом его матери.

— Я тоже долго боялся выходить. А потом, после вспышки, когда они сами начали умирать…

Витя не успел договорить.

— Вить, может, встретимся? И всё расскажешь вживую?

Молчание.

Он замер с рацией у рта. В голове будто что-то щёлкнуло.

— Вить?

Он не знал, что ответить.

— Витя, ты меня слышишь? — тревога в её голосе усилилась.

— Да. Да, прости. Просто это так неожиданно. Сложно поверить, что я снова говорю с живым человеком.

— Я тебя понимаю. Прости, если наседаю.

— Нет, нет. Прости. Я очень хочу встретиться.

— Тогда у нас есть маленькая проблема.

— Какая?

— Я не знаю твой город. Карт у меня нет. Да и если я спущусь вниз, навряд ли мы сможем связаться.

Витя подумал. Прижал ладонь к затылку. Пальцы стали липкими.

— А ты можешь описать, где находишься? Я пойду к тебе.

— Думаю, это лучший и единственный вариант.

— Ну… опиши место.

— Так… Я так понимаю, это центр. Вокруг одни высотки. Таких мест в городе больше точно нет. О! Рядом со мной торговый центр «Олимпик».

— Приблизительно понял, где ты.

— Сможешь добраться?

— Конечно. Отсюда, если не спешить, — полдня пути. Я сейчас, по сути, за городом.

— За городом — и школа?

— Раньше это был отдельный городок. Лет двадцать назад вошёл в состав города.

— В моём селе было проще. За полчаса можно было обойти все дома.

У Вити закружилась голова. Адреналин уходил, и боль возвращалась. Медленно, но очень настойчиво.

— Мне, наверное, сначала надо найти аптеку. Принять обезбол. Может, отлежаться. Я сильно приложился при падении. А ещё… мне нужно похоронить дядю Юру.

— А он… Где?

— Он работал охранником в этой школе. Так и помер тут от вспышки. Мы были очень близки. Не хочу оставлять его в таком состоянии.

— Понимаю.

Короткое слово. Но Вите вдруг стало легче.

— Ты иди. Не хочется, чтобы тебе стало хуже. Или вообще…

— Ты точно сможешь держать со мной связь по рации?

— Утром я смогла до тебя достучаться, пока была внизу среди многоэтажек. А сейчас связь точно не пропадёт, пока я наверху. Я ведь с того палаточного лагеря забрала военную рацию, она очень мощная.

— Я как его похороню — выйду с тобой на связь.

— Хорошо. Буду ждать.

Молчание.

— Вить, ты только не пропадай, пожалуйста.

— Если не получится связаться, я поднимусь обратно, Ева. И мы придумаем новый план.

— Хорошо, спасибо, Вить. Держись. А я пока в какой-нибудь квартире обоснуюсь.

Витя слабо кивнул и улыбнулся.

— До связи. И спасибо, Ева, что ты так вовремя появилась.

— Всегда пожалуйста! До связи, — теперь в её голосе слышалось явное удовольствие.

Он убрал рацию в нагрудный карман.

— Спасибо, Господи, — прошептал Витя.

Медленно поднялся на ноги. Голова закружилась, его чуть не стошнило.

— Видимо, всё-таки сотрясение.

Витя ещё раз посмотрел на город, который пару минут назад чуть не стал и его могилой. И снова улыбнулся. Впервые за долгое время он был не один.

Он дошёл до рюкзака и, не наклоняя головы, поднял его.

Медленно, с частыми остановками, держась за стены, он спустился на первый этаж. Дошёл до проходной и остановился у останков охранника, который столько лет был его единственным другом.

— Далеко я тебя не утащу, дядь Юр. Но хотя бы так. Согласны?

Он вышел на улицу и доковылял до маленького парка, который разбили в честь ликвидаторов на ЧАЭС. Осмотрелся и выбрал место возле большой плакучей ивы.

— Если бы меня спросили, где бы я хотел быть упокоен, я выбрал бы похожее место.

Витя уложил рядом рюкзак, затем дошёл до школы, нашёл уличный пожарный щит, забрал лопату и пошёл копать могилу.

Копал он долго. Каждый взмах лопаты отдавался сильной болью в затылке. Но кровь не шла, и это обрадовало.

Витя выкопал неглубокую яму. Сил почти не осталось, да и вечерело.

Он вернулся в школу и за два захода перенёс останки дяди Юры.

На последний заход остановился возле останков детей. Посмотрел на них.

— Простите, ребят. На вас сил у меня точно не осталось. Не злитесь там на меня, пожалуйста.

Витя перекрестился, забрал последние части и навсегда ушёл из школы.

Закапывал могилу ещё дольше, чем копал. Голова кружилась всё сильнее, и если бы не пустой желудок, его бы точно вывернуло наизнанку.

Закончив, он воткнул валявшуюся неподалёку доску и ножом выцарапал на ней имя охранника. И одновременно человека, которого считал своим настоящим отцом.

— Упокой, Господи, душу усопшего раба Твоего Юры, и прости ему все согрешения вольные и невольные, и даруй ему Царствие Небесное. Аминь.

Витя перекрестился три раза, с трудом поклонился, забрал рюкзак и поковылял к выходу.

Чуть позже до него дошло, что он слишком долго не выходил на связь.

Он резко выхватил рацию. Дрожащими руками поднёс ко рту и нажал кнопку.

— Ева, ты меня слышишь? Ева?

Молчание.

— Ева? Ты тут? — нервничая спросил Витя. — Блядь, похоже, опять скалолазом стать придётся.

— Ха-ха-ха, — раздался женский смех. — Нет, не нужно. Я тебя хорошо слышу. А ты меня?

— Слава Богу. Да, слышу тебя хорошо, — облегчённо ответил Витя. — Прости, что долго не выходил на связь.

— Всё хорошо. Я не хотела отвлекать тебя от… похорон. Скажи, как ты себя чувствуешь?

— Честно? Очень хреново. Но я уже закончил. Сейчас пойду в ближайшую аптеку. А ещё поесть надо. С утра ничего толком не ел.

— Вить, может, тебе выспаться стоит? Я после вспышек до конца в себя не прихожу, пока не посплю. А ты ещё к тому же так сильно приложился головой.

Витя посмотрел вокруг. Скоро стемнеет. Он вздохнул. Желание поскорее встретиться с Евой ударилось о скалы реальности.

— Да, ты права. Тут недалеко есть квартира, где я могу переночевать.

— Вот и славно. А завтра, с полными силами, ты пойдёшь ко мне. Да и мне нужно отдохнуть. Я только сегодня добралась до центра, ноги гудят.

— Так и поступим. Я сообщу тебе, когда доберусь до места.

— Буду ждать. Будь осторожен там.

— Да, хорошо.

Витя ещё некоторое время подержал рацию возле рта. Затем неспешно положил её в нагрудный карман.

— Ладно, ничего. Я так долго искал выживших, что потерпеть ещё немного смогу.

Витя не спеша пошёл обратно в город. Аптека была как раз в том доме, где он собирался переночевать.

Шёл он очень долго. Каждый шаг отдавался маленькой вспышкой боли во всём теле, но особенно — в голове.

Всё это время он размышлял, почему выбрал именно ту квартиру. Ведь есть множество других, ничем не хуже. Он оправдывался тем, что знает, где лежат ключи. И что у него нет ни сил, ни времени искать открытую или вскрывать закрытую.

В конечном итоге он пришёл к мысли, что это будет третий мост в его прошлое, через который следует пройти, а после — разрушить.

К нужному дому Витя добрался, когда уже совсем потемнело.

Он постоял немного, осматривая дом. Всё было знакомо. В детстве он часто приходил сюда окрылённым.

Аптека была на первом этаже. Дверь приоткрыта, будто кто-то вышел на минуту и не вернулся. Он постоял перед входом, прислушался. Тихо. Только ветки шуршали под ветром.

Витя толкнул дверь. Внутри пахло пылью, старыми лекарствами и чем-то сладковато-гнилым. Он зажёг зажигалку. Огонёк дрожал, тени прыгали по стенам.

Полки были разбросаны. Многое растащили ещё в первые месяцы. Витя шёл вдоль стеллажей, читал уцелевшие названия. Голова гудела. Боль нарастала — тяжёлая, тошнотворная.

Анальгин. Кетонал. Ибупрофен.

Пустые упаковки. Смятые. Разорванные.

Он выругался. Руки уже тряслись. Пот начал заливать глаза. Витя провёл ладонью по лицу и снова начал искать. Сметал мусор с полок. Ничего.

И тут, за дальним шкафчиком, в пыли, — нужный блистер. Почти целый.

Рядом лежал источник этого мерзкого, сладковатого запаха.

Рядом с почти полностью разложившимся телом валялось много раскрытых упаковок от всевозможных лекарств. Куча таблеток лежала разноцветной россыпью, придавая картине ненужные краски.

Вите не было сейчас дела, и не оставалось сил, чтобы придумать историю этому трупу. Было ясно: человек не выдержал страха перед новой вспышкой и таким образом закончил свой путь.

Витя вновь посмотрел на блистер. Поднял его. Поднёс поближе к свету зажигалки.

Дата. Просрочен. На год.

Витя сглотнул. Посмотрел на дату ещё раз. Потом на свои руки. Они дрожали так, что таблетки в блистере едва слышно постукивали.

— Либо так, либо сдохну от боли, — прошептал он.

Глазами он нашёл стенд с водой, взял одну бутылку. Выдавил сразу несколько таблеток. Не считая. Сунул в рот. Запил тёплой старой водой. Поморщился, но проглотил.

Сел на пол, прижался спиной к холодной стойке. Закрыл глаза.

Сначала ничего. Только боль. Она была как гул от судового двигателя — ровный, давящий.

Он сидел так долго, стараясь не шевелиться. Потом стало легче. Или ему так хотелось верить.

Витя выдохнул. И вдруг услышал, как где-то рядом, совсем близко, зашипела рация.

Он открыл глаза. Рация лежала в нагрудном кармане. И это явно была не она. Но шипение не прекращалось.

Витя повернул голову в сторону источника звука. Шипение явно шло со стороны трупа.

— Какого чёрта? — спросил он.

Тишина.

И снова шипение. А в нём — будто обрывок голоса.

— …не один…

Витя сжал руки. С трудом поднялся. Стены в его глазах качнулись и поплыли.

Он зажёг зажигалку. Никого не было. Труп исчез.

— Что тут происходит? — спросил он в темноту.

Тишина.

Он постоял ещё минуту, прислушиваясь к участившемуся сердцебиению. Нервно выдохнул. Потом сунул остатки таблеток в карман и пошёл к выходу.

Ноги были ватные. Дверь, за которую он хватался, оказалась липкой, но он не стал обращать на это внимание.

Он дошёл до нужного подъезда. Он был счастлив тут. А в одночасье это место стало поворотной точкой в его жизни.

— Да плевать, — осёк поток мыслей Витя.

Он схватился за ручку двери и открыл её. После того, как отрубился свет, все магнитные входные двери открылись для него.

Нужная квартира была на втором этаже. Если бы не свет от зажигалки, он бы точно сломал себе ноги. Первый этаж был почти полностью завален вещами, мебелью и всяким мусором.

— Вы самые никчёмные люди на свете. И хорошо, что вы все сдохли в муках, — прошептал Витя.

Он искренне ненавидел мародёров, которые выползли из своих нор сразу после первых вспышек. Они даже не чурались убивать стариков в их квартирах. Влезали в ещё жилые, где не осталось тех, кто мог постоять за семью.

Поднявшись до нужной квартиры, он осмотрелся. Нужная неприметная выемка была за электрокабелем, на высоте двух метров.

— А вот и ты, ключик моей мечты, — пропел Витя.

Обезболивающее начало помогать. Судя по ощущениям — даже слишком.

Дверь легко открылась, даже не заскрипев. Его отец всегда был рукастым мужчиной.

Зайдя домой, он первым делом пошарил рукой в антресоли. Искомый предмет по-прежнему лежал на месте — та же керосиновая лампа, что и у него дома. Мама рассказывала, что им их подарила папина мама на свадьбу.

Чиркнула зажигалка. Лёгкое пламя сначала еле горело, будто стесняясь нежданного гостя, но вскоре вспыхнуло с новой силой. Запах этой копоти очень ему нравился.

Оторвав взгляд от огня, Витя ещё некоторое время моргал, чтобы привыкнуть к полутьме. Первое, что он увидел, — фотография в роскошной рамке на стене. На ней стоял его счастливый отец, его счастливая учительница и его не очень-то счастливая первая любовь.

— Ну здравствуй, отец. Привет и тебе, Софья. Соскучился я по вам двоим. Тварь не против, что я пришёл к вам в гости? Надеюсь, что нет. Я тут так, просто переночевать. Вы не против? Вот и славно. Мы же все — почти что одна семья!

Витя со всей силы швырнул фоторамку на пол и ударил по ней ногой.

Он очень хотел поесть. Его отец был очень запасливым человеком. А может, таким и остался. Витя так и не узнал, что с ним случилось. Однажды он даже искренне поверил, что способность переживать вспышки досталась ему от отца. Но это был не его родной отец.

Дойдя до кухни и открыв дверцы кухонного шкафа, он улыбнулся. Старик себе не изменил. Запасся консервами. Судя по количеству — на пару месяцев точно.

Он взял первую консерву, посмотрел дату выпуска. Месяц до первой вспышки. Витю тут же больно кольнуло в груди. Запасы явно были не тронуты, а значит, после вспышки…

— Может, переехали. А может, умерли. Мне какая разница.

Раздалось шипение, и сердцебиение вновь ускорилось.

— Витя, ну что ты там? Дошёл? Я уже уснула почти. Ты вообще живой? — раздался тревожный голос Евы.

Страх в одно мгновение отпустил его. Витя достал рацию из кармана, поднёс к губам и нажал кнопку.

— Боже мой, я так испугался, — пролепетал он. — Да, я только что дошёл до квартиры. До этого был в аптеке. Еле нашёл обезбол. Но сейчас мне гораздо лучше. Даже намного лучше, чем когда-либо. Видимо, немного перебрал с испугу, — протараторил он.

— Ты точно в порядке? — удивлённо спросила Ева.

— Да, точно.

Молчание.

— Знаешь, Ева, я не просто так эту квартиру выбрал. Это квартира моей учительницы, к которой отец ушёл от матери, — неожиданно для себя выпалил Витя.

— Мне жаль, что так получилось, Вить. Но тебе точно стоило после сегодняшнего дня ещё больше… теребить свои раны?

Повисло неловкое молчание.

— Прости, что лезу в личное. Наверное, не стоило. Я ведь сама такое пережила. А вместо понимания… Прости, Вить, — с явной грустью сказала Ева.

Он хотел было сказать, что всё в порядке, и закрыть тему. Но то ли травма, то ли просроченная горсть обезболивающего развязали ему язык. А может, он просто перестал держать хорошую мину при плохой игре. Витя безумно соскучился по общению. Он так сильно хотел выговориться.

— Нет, Ева. Я… Можно я тебе выговорюсь, прежде чем мы пойдём спать?

— Валяй. Я с удовольствием послушаю. Ха-ха-ха, ты бы знал, как я соскучилась по подкастам. Но не подумай, мне не плевать. Я просто рада вновь общаться с человеком, — на одном дыхании произнесла Ева.

Она явно была рада, что Витя не обиделся.

— Хорошо, спасибо. Так… О чём я… Чёрт, чувствую себя голым.

— Если хочешь, я могу тебя подбодрить.

— Нет, не надо. Квартира. Отец. Точно! Я встречался с дочкой учительницы. Её звали, или зовут, Софьей. Я очень её любил, и мы были очень близки.

— Если что, то я кивнула. Я не знаю, как по-другому дистанционно показать, что я заинтересована и что я тебя слушаю.

— Благодарю. Её отец работал по вахтам, и часто бывало так, что её мама оставалась допоздна в школе… В общем, мы часто отдыхали вместе в её квартире. Иногда она задерживалась дома. Тогда я приходил раньше. Она показала, где её семья держит запасной ключ. Так что проблем с этим не было, и…

От безостановочной болтовни у него в глазах всё закружилось. Боль-то пропала, а вот травмы, кровопотеря и тотальное истощение никуда не делись.

— Витя? Что там было дальше? Мне интересно.

Витя пытался что-нибудь ответить, но слова застревали в глотке. Мысли путались.

Собрав всю волю и силу в кулак, он с трудом нажал на кнопку.

— Ева, я очень устал. Давай созвонимся утром.

— Прости, если я что-то не так сделала. Доброй ночи.

Витя не мог ответить. Всё, что он мог, — не дать себе рухнуть мешком на пол. Он медленно опустился на четвереньки и пополз в зал, где стоял диван.

Он полз долго, с трудом перебирая конечностями. В конце концов добрался до дивана, но не смог подняться. На это ушли последние силы, и Витя провалился в сон. Последней его ясной мыслью было то, что он не закрыл за собой дверь.

Глава 6 «Мёртвый час»

Витя открыл глаза. Вокруг по-прежнему была ночь. Значит, уснул ненадолго. Сейчас он чувствовал себя намного лучше. Видимо, и правда стоило немного отдохнуть. А если и поесть, так вообще можно было как будто заново родиться.

Вдруг раздалось шипение рации.

— Точно, Ева! Я, наверное, испугал её, когда так резко оборвал свою историю и ушёл спать! — подумал он про себя.

Витя потянулся за рацией, но не обнаружил её на прежнем месте.

— Наверное, упала, когда я полз сюда на карачках, — успокаивал себя он.

Шум рации стал медленно приближаться. Витя вздрогнул. Все волосы на теле встали дыбом.

Шум продолжал приближаться. Он отважился повернуть голову в сторону входной двери, которую забыл закрыть. Лунный свет из подъездного окна подсвечивал смутно знакомую фигуру. Она медленно шла к нему. Шум исходил из неё.

Когда фигура подошла ближе, Витя вспомнил, где видел её. Это был тот самый труп, который лежал в аптеке.

Витя вжался в диван. Он не мог дышать. Сердце стиснула холодная жуть.

Гнилой труп продолжал приближаться. Помехи стали складываться в слова, но их было плохо слышно. Будто радио поймало очень слабый сигнал.

Он закрыл глаза и попытался встать, чтобы убежать, но тело больше не слушалось его. Он не мог ни пошевелиться, ни глубоко вздохнуть.

Труп вплотную приблизился к нему. От него исходил гнилостно-сладкий запах с сильным послевкусием анальгина.

Витя так и не понял, что за слова слышит в помехах. Зато начал узнавать голоса тех, кто говорил. Там были все: Юля, вся его семья. Потом к хору добавились дядя Юра и Софья.

Труп начал наклоняться. Витя этого не видел, но чувствовал. От мёртвого тела исходил жар, будто бы оно гнило прямо сейчас, с огромной скоростью.

И чем ближе труп наклонялся, тем отчётливее становились голоса.

Они просили открыть глаза. Посмотреть правде в лицо.

Шум голосов, сотканный из помех, стал настолько громким, что Вите стало больно. Будто ему вколотили спицы в уши.

Запах от тела невозможно было нормально описать. Мешанина из разложения, лекарств и духов матери. Вонь забивала нос. Он не мог больше дышать.

Голоса умоляли. Угрожали. Просили. Заставляли открыть глаза.

И тут резко всё смолкло. Боль, вонь, жар, шум — всё исчезло в одно мгновение.

— Ты больше не один, — успокаивающе сказала Ева.

Витя открыл глаза и закричал. На него мёртвыми, вытекающими глазами смотрел он сам.

Витя проснулся и открыл глаза.

Он лежал дома. В своей квартире. В своей кровати. За окном было темно, но не так, как в мёртвом городе, — а по-ночному, спокойно.

Из комнаты доносился плач.

Мамин плач.

Витя поднялся. Ноги сами понесли его в зал. Тело было лёгким, будто он и не умирал, не мёрз, не полз по полу.

В зале горел телевизор. На экране в экстренных новостях показывали первые кадры: улицы, люди, суета. Диктор что-то говорил про неизвестные вспышки, про массовую гибель людей.

Мама сидела на полу перед телевизором. Её плечи вздрагивали.

Витя подошёл.

Она повернулась. Встала. И вдруг обняла его.

Он опешил. Стоял с опущенными руками. А потом медленно, неуверенно начал гладить её по голове.

— Тихо, мам. Всё будет хорошо.

Она прижалась сильнее. От неё пахло духами. Теми самыми.

— Прости, сын, — прошептала она.

Витя замер.

— Прости, что я всю жизнь тебя ненавидела.

Его рука остановилась у неё на затылке.

— Я была плохой матерью… Наверное, слишком поздно. Но, пожалуйста, прости меня.

Он хотел ответить. Хотел сказать, что прощает. Что всё понимает. Что он сам не был подарком. Что после смерти Юли им обоим было плохо.

Но губы не слушались.

Только рука снова начала гладить её по волосам.

— Прости меня… Прости…

Витя зажмурился. По щекам потекли горькие слёзы.

Телевизор что-то говорил, но слов уже было не разобрать.

Витя наконец-то собрался с силами сказать, что он всю жизнь любил её и будет любить впредь, что вся его ненависть была глупой и напрасной.

Витя проснулся.

Он лежал на полу возле дивана. Всё лицо было мокрым от слёз.

Он нащупал рацию. Она по-прежнему была в нагрудном кармане.

Кошмар закончился.

Он с трудом перелез на диван. Всё тело по-прежнему болело, но разум наконец-то прояснился.

За окном ещё было темно, и потому он решил дать сну ещё один шанс.

Рация издала лёгкое шипение.

— Спи крепко, Вить, — раздался голос Евы.

Но Витя этого не услышал. Он уже спал.

Глава 7 «Исход»

Его разбудил сильный запах гари.Он смутно помнил, какие кошмары снились ночью. Но сон с матерью запомнил. Да, они никогда не были близки. Но после начала вспышек действительно сблизились. Мать даже позволила занять роль главы семьи, а сама начала заботиться о нём, как о сыне.Вставать не хотелось. Впервые за долгое время хотелось просто лежать и отдыхать. Витя закрыл глаза и позволил мыслям идти своим чередом.Он никогда не хотел этого признавать, но то время после вспышек было лучшим их временем вместе. Тогда он ещё не знал, хватит ли этого, чтобы простить маму за годы холода.— Люблю я тебя, мам. Бог простит нас. И кто я такой, чтобы не простить тебя.Вздохнул. Мысли утонули в образах матери. В её редкой улыбке. В нелепых попытках позаботиться о сыне. Он даже снова почувствовал запах её духов.— И почему я всю жизнь ненавидел её, даже не попытавшись поговорить? Быть может, если бы я заставил её поговорить по душам после ухода отца, мы были бы счастливы вместе куда дольше. Жаль, что я так и не сказал всё это перед её последней вспышкой.Запах гари становился сильнее. Но Витя был так глубоко в своих мыслях, что даже не обратил на это внимания.По ощущениям, он лежал так целую вечность. И лежал бы дальше, представляя, как отпускает обиды ещё в детстве, в юности. Как все начинают следовать его примеру, становятся счастливыми, из-за чего не появляются вспышки, и все живут долгую, полную любви и заботы жизнь.— Витя, ты меня слышишь? — раздался в тишине голос Евы.Её голос вывел его из сладкого транса.Он совсем забыл про неё в это счастливое мгновение.Витя вытащил рацию, поднёс ко рту и нажал кнопку.— Я тебя слышу, Ева. Доброе утро. Как ты?— Я-то в порядке. А ты как? Я долго не могла уснуть, переживала, что твои травмы оказались серьёзными.— Всё хорошо, Ева. Мне просто нужно было выспаться.— Мужчины. Я бы после такого падения неделю откисала.— Что есть, то есть.— Наш с тобой уговор в силе?Витя открыл глаза и осмотрелся. Лёгкая дымка мешала нормально видеть.— Да, конечно. Я позавтракаю и пойду к тебе, как и договаривались.— Ура! Буду ждать. Ты, наверное, устанешь с дороги, так что я думаю спуститься, сходить в торговый центр, поискать что-нибудь вкусненькое. А ещё нужно раздобыть свечей. Мой фонарик разрядился. Вчера на ощупь по квартире ходила!Витя засмеялся про себя. Ева показалась ему милой.— Не переживай, я постараюсь донести отцовскую керосиновую лампу. С ней тебе темнота не грозит.— О-о-о, прямо как у моей бабушки! Это будет здорово, Витя, неси!— Я тогда пойду готовиться. Думаю выйти на железнодорожные пути, так быстрее будет. Не хочу сегодня истории трупам придумывать, — искренне сказал он.— Прости, что делать?В её голосе послышалась тревога. Витя поспешил её успокоить.— Врать не стану. Когда я нахожу трупы, я додумываю историю их смертей. Так я своеобразно отправляю людей в последний путь.— Ты либо псих, либо тебе было очень скучно, либо ты просто добрый парень. Мне нравится только последнее предположение.Витя почесал нос.— Думаю, я просто добрый, — честно ответил он. — Я бы хотел, чтобы, если я вдруг умру, кто-то, проходя мимо, поступил бы так же. Будто он рядом в самый страшный момент.— Нам всем было страшно и одиноко, Вить. Теперь не надо думать о своей смерти, пожалуйста. Я рядом. Усёк? Ой, точно, ты вчера свою историю не рассказал. Хочешь продолжить?— Наверное, нет. Хватит плохое вспоминать. Насколько я знаю, девушки нытиков не любят.— Ха-ха-ха, нет. Только девочки не любят. А девушки просто вставляют мужчинам мозги на место. Но если не хочешь — не настаиваю. Хозяин — барин. Может, ты что-то хочешь обо мне узнать?— Сколько тебе лет? — быстро спросил он.— Так, а этого даже девушки не любят. Значит, ты ещё и грубиян. Понятно.— Прости, я не думал, что тебе это важно.— Ха-ха-ха, Витя, ты ещё и наивный! Шучу я. Мне все двадцать три!Витя открыто улыбнулся.— Вить, ты там ничего не подумай. Хоть будь ты ожившим кошмаром, мне уже всё равно. Главное — живой. Но можешь себя описать?— Если расскажу, как есть, мне опять придётся остаться самому по себе.— Ха-ха-ха, всё настолько плохо?В животе заурчало.— А давай так. Не буду рассказывать, как есть. Сначала умоюсь, приведу себя в порядок, поем. Потом посмотрю на себя свежим взглядом, вызову тебя и всё опишу. Что думаешь?— Ненавижу ждать, конечно. Но ради парня на сотни километров вокруг можно и потерпеть. Но с одним большим «но»: сколько тебе лет?— Было тридцать два, — смущённо ответил Витя.— У-у-у, ну всё, теперь ты не Витя, а полноценный Виктор! Даже нет, не Виктор. Как там у тебя отчество?— А вот не скажу, чтобы не дразнила.— Ну Витя, что ты как колени толстухи на танцах?Витя не выдержал и засмеялся в рацию.— Хорошо. Александрович я. Довольна?Молчание.— Ева?Раздался взрывной смех Евы.— Ха-ха-ха, Виктор Саныч. Последний мужчина на всём белом свете — Саныч, ха-ха-ха.Витя тоже рассмеялся. Её веселье было заразительным.Но запах гари продолжал раздражать обоняние.— Ева, ты там не чувствуешь запах чего-то горелого?— Ты про свою попу? Ой, прости, мы почти не знакомы, а я уже разыгралась. Ты сейчас серьёзно?— Ха-ха, нет, серьёзно. Даже дымку вижу.— Да вроде нет. Сейчас, подожди, поднимусь на крышу.— Только не навернись, как я!— Не дождёшься!Витя аккуратно поднялся с дивана и принюхался. Помимо гари, отчётливо почувствовал вонь своего давно не мытого тела.— Нет, таким в гости не ходят.Он встал, дошёл до входной двери и, прежде чем запереть её, увидел: да, дым тянется с улицы.Нужно было позавтракать. Его уже подташнивало от голода.Он дошёл до кухни и открыл тяжёлые занавески. Из грязного от дождя окна полился мутный, слабый свет. Видимо, что-то очень сильно горело.— Саныч, приём, слышишь? — раздался лёгкий смешок Евы.— В моё время девушки уважительно относились к старикам!Они вместе засмеялись.— Ха-ха, ладно, поберегу твои нервы. Так, в общем, я залезла на крышу, осмотрела всё вокруг и вижу, что где-то очень далеко полыхает пожар. Вроде лес горит, но пламя уже наполовину захватило какой-то грустный микрорайон. От него ещё длинная дорога через промзону в город ведёт.— А почему он грустный?— Ну, я хорошо вдаль вижу. Отсюда понятно, насколько там грустно. Хрущёвки будто из детских кошмаров.— Это мой микрорайон.— А, ой, — смутилась Ева. — Прости, пожалуйста!— Да не переживай. Ты точно описала мой дом. Так, а этот пожар, он близко к той дороге до тебя?— Думаю, что да. А что?— Я по ней тогда не пойду. Угореть боюсь.— И что будем делать?Витя подумал, нарисовал карту города в голове и быстро придумал новый план.— Видишь там, сильно правее, железная дорога идёт?Долгое молчание.— Ева?— Хм-м-м, ну вроде бы да, вижу. И что?— Я пойду по ней. Так дольше, но безопаснее.— Тебе виднее.— Ещё бы. Так, мне пора завтракать. До связи.— Ага, удачки.Он поставил рацию на стол, затем вытащил из шкафчика все папины запасы. Их было много — при желании хватило бы на месяц. Но сейчас он не хотел экономить.В нижнем шкафчике обнаружил запечатанные пятилитровые бутылки воды. Открыл одну, понюхал. Пить можно. И помыться хватит.Намочил полотенце, сложенное в шкафу, и старательно протёр каждую консервную банку от пыли. Делал это неторопливо, будто наводил порядок не в чужой квартире, а в собственной голове.Достал открывашку, вскрыл банку. Запах консервированной говядины заставил живот заурчать ещё сильнее.— Погоди, старый друг, — шепнул он. — Насколько я знаю отца, у нас сегодня гастрономический праздник.Изучил каждый шкафчик и нашёл искомое — химическую горелку для приготовления консервов, а также упаковки галет и повидло.— Бинго! — радостно прошептал он.Разогрел гречневую кашу с говядиной, затем овощное рагу и тушёное мясо. Остальное, самое лучшее, убрал в рюкзак.Ел не спеша. Смаковал каждый кусок, закусывал сухими галетами. Вкус был простой, почти забытый. Но именно сейчас — лучший в жизни.Закончив, пошёл в зал, открыл шкаф, выбрал чистую отцовскую одежду. По комплекции они были похожи. Затем — в ванную.Он поставил керосиновую лампу на стиральную машину, зажёг её. Снял одежду и посмотрел в зеркало.На него смотрел призрак его самого. Ореховые глаза изучали, подмечали каждую перемену за последний год. Он сильно исхудал. Скудное питание и отсутствие витаминов превратили его в мужчину бомжеватого вида. Длинные, почти чёрные сальные волосы ниспадали до худых плеч. Борода густая, грязная. Жир из консервов пропитал усы.— Ба, Витя, на что ты на себя забил, родной? Нет, так дело не пойдёт. Неровен час — Ева от испуга с окна выпрыгнет, — причитал он.Голый вернулся на кухню, поставил греться на химический огонь большой эмалированный стакан воды. Пока вода нагревалась, перетаскал всю воду в ванную. Ему её нужно будет много.Когда вода закипела, отнёс её в ванную, достал из шкафчика пену и бритву. Брился долго. Старая, грязная борода не хотела покидать измученное лицо. Бритва тянула кожу, но Витя не злился. Наоборот — каждое движение будто снимало с него старый слой.Наконец умылся и снова глянул в зеркало.Он оказался не таким старым, как себя видел. Напротив — на него смотрел чуть ли не юноша. Впрочем, после бритья так бывает со всеми мужчинами.Лицо было красивым. Он это признавал. В меру острые черты, серьёзный взгляд.— Ха. Не знаю, как Еве, но себе я уже нравлюсь. Хотя…Достал пинцет, подравнял брови, выщипал волосы из носа.— Вот теперь — красавец.Он улыбнулся. Но улыбка вышла неровной. Где-то внутри ещё сидел тот, вчерашний, с крыши. И этот, вчерашний, не верил ни в бритву, ни в чистую рубашку.Приступил к мытью. Три раза промыл волосы, дважды прошёлся мочалкой. Вода будто смывала с него все проблемы и заботы. Выдраивая себя, он думал, что беды наконец-то отступают. И неважно, каким будет исход. Прежнего Вити уже почти нет.Даже если их дороги с Евой не сойдутся, он отправится путешествовать. Весь мир его.Вытерся полотенцем, побрызгал себя папиными духами, надел свежую одежду.Теперь из зеркала на него смотрел статный мужчина, уверенный в завтрашнем дне. Таким он и хотел быть всю жизнь.Он вышел из ванной, собрал вещи. Положил даже керосиновую лампу, как и обещал Еве.Услышал треск рации, оставленной на кухне. Хотел пойти к ней, как вдруг почувствовал острое желание перед самым выходом зайти к Софье в комнату.Витя долго стоял в размышлениях.Затем медленно направился к её двери. Туда, где был счастливее всего в своей жизни.Подошёл. Потянул руку.И почувствовал далёкий, еле слышимый запах мертвечины.Рука замерла. Решимость на секунду покинула его.Он всё же взялся за ручку. И прежде чем потянуть, снова услышал шипение рации.— Витя, ты там помыться собрался или на свадьбу? — донёсся далёкий голос Евы.Новая решимость наполнила его.— Нет. К чёрту. Что бы там ни было, теперь мне до этого нет никакого дела.Витя прислонился головой к холодной двери её комнаты и прошептал:— Прощай.Развернулся и ушёл на кухню.Взял рацию, поднёс ко рту, нажал кнопку.— Да, я тут, Ева.— Ну что, готов рассказать, как ты выглядишь?— А что тут говорить. Всё сама увидишь.— Эй, мы так не договаривались! — возмутилась Ева.— Ладно, ладно. Высокий, где-то метр девяносто. Почти кареглазый, темноволосый. Волосы длинные. Особых примет не имею, — отчитался Витя.— Ты зек, что ли?— Н-нет. С чего ты взяла?— Да кто же так себя описывает? Ладно, себе-то нравишься?— Думаю, что да.— Вот и славненько. Давай уже выходи. Я тут тебя заждалась ещё со вчерашнего дня.— Иду, иду. Ты там, Ева, за пожаром посматривай, хорошо?— Хорошо. До встречи?— До встречи.Витя убрал рацию в нагрудный карман. Её голос ещё звучал в голове.Он постоял ещё немного.Потом подошёл к столу, где лежала разбитая рамка. Поднял фотографию. Стекло осыпалось, снимок помялся. Отец, учительница, Софья. Все смотрят немного в разные стороны, будто и не были семьёй.Он хотел порвать. Хотел сжечь. Но вместо этого вытащил фотографию и положил себе в карман.— Прощайте, — тихо сказал он. — И вы меня простите, если сможете.Затем накинул куртку, затянул кроссовки, взял рюкзак и аккуратно положил в него керосиновую лампу. И вышел.Дверь закрывать не стал. Зачем? Возвращаться он не собирался.Подъезд встретил его тем же запахом — сыростью, пылью, старой гарью. Мимо той самой квартиры, которую ограбили мародёры, он прошёл не глядя. Даже не повернул головы.На улице посерело. Мутное небо висело низко и будто давило на плечи. Слабый ветер нёс запах дыма — тот самый, что разбудил его утром. Витя посмотрел вокруг. Вдали уже ничего не было видно из-за дыма.Он встал у подъезда. Посмотрел налево — туда, где в дымке угадывались очертания школы. Посмотрел направо — там дорога шла между домами, которая быстро вывела бы его мимо старого дома в центр города.Вправо идти быстрее. Но там горит. Он не хотел рисковать. Тем более могла начаться вспышка. Потеряв сознание, он мог задохнуться. Или ещё чего хуже.Он не стал никуда поворачивать и пошёл прямо, к железной дороге.Шёл медленно. Не потому, что не хотел идти. Просто каждый шаг отзывался в теле. Но это была не боль. Это было облегчение. Оно было живым. Приятным. Долгожданным.Он был вынужден идти дворами, в которые не заходил ещё с дней своей юности. Да и лучше бы не заходил. Каждый двор насильно вытаскивал из глубин памяти то или иное событие.Каждый пытался остановить его, заставить вспомнить всё, потерять уверенность в своём решении уйти. Мутные окна призывали подняться на этаж и узнать, что же осталось с его знакомыми и друзьями. Надписи «Тут ещё живут» манили узнать, так ли это.Одинокое высокое дерево смотрело на него с грустью. Просило подойти и посмотреть, дожил ли до этих дней деревянный домик, который для них построил ветеран Великой Отечественной.Он почти сдался. Думал — а что плохого в том, чтобы напоследок посетить все эти места? Да, раньше тебе было безразлично их существование, но теперь-то ты ожил, у тебя появилась цель. Можно ведь воспользоваться этим и предаться воспоминаниям! А как вот не зайти в дом бабушки Клары? Она тебе, неблагодарному, конфеты украдкой давала, а ты уйдёшь не попрощавшись?Во рту резко появился вкус тех самых шоколадных батончиков «Белочка».Вместе со вкусом пришёл и стыд. Он не пришёл на её похороны, даже поминки избежал. Не из-за того, что был неблагодарным, хотя и это тоже было. Нет, причина в том, что ему мерзко было смотреть, как её родственники кидались друг на друга из-за наследства. И ведь даже в морг довезти не успели. Стоило ли говорить, что никто из них не помогал ей.Шаги начали замедляться. Призраки прошлого прогрызали своими гнилыми зубами новый путь к ожившему сердцу.Какой-то странный звук заставил его повернуться налево. Это было место, которое он и все ребята на несколько поколений вперёд и назад называли «Тошниловка». Советская карусель, которая позволяла раскручивать бедолаг до тошноты.Витя усмехнулся про себя.— По сути, это было стоп-слово. Точнее, стоп-действие.Осмотрелся. Вон там были гаражи, по которым они убегали от полоумного деда. Тот, завидев их на гаражах, брал дрын и бежал за ними, пытаясь ударить или кинуть этот самый дрын им в голову.Именно так Витя и познакомился с Софией. Дед кинул дрын в него, но мимо пробегающая София случайно приняла удар на себя.Витя одёрнул себя от этих воспоминаний. Сколько хорошего ни было, в конечном итоге у всего был либо печальный конец, либо не менее печальный контекст.По крайней мере, у него уж так точно. Ведь все участники его историй, кроме него самого, давно уже накормили червей.Подул ветер, и в лицо ему прилетела какая-то бумага.Аккуратно сняв её с лица, он, не дочитав, тут же злобно её разорвал.Это была листовка. Надпись гласила: «Новое солнце на службе всего человечества! ITER — бесконечная энергия ядерного синтеза изменит весь мир! Приглашаем вас посмотреть прямую трансляцию запуска Токамака на площади Мира 24 октября! Приходите сами и приводите свою семью…»— Почти год назад, — прошептал сквозь зубы Витя. — Почти год, как эта штука «стоит на службе человечества». Но да, она действительно изменила мир.Сплюнув на остатки листовки, он пошёл дальше.— Хотя, надо отдать должное этим учёным и инженерам. Без обслуживания работает она на удивление долго.Он тут же тихо захихикал. Вспомнил людей, которые ходили по домам и уверяли всех вокруг, что ещё немного — и она сама отключится.С каждой вспышкой их становилось всё меньше. А вот количество тех, кто приходил покаяться перед Богом, становилось только больше. Но и они иссякли.Перед его глазами пронеслась вся сектантская братия, которую он хоть раз да видел. Если бы не его замкнутость и обида на людей и общество в целом, он бы точно поддался уговорам одной из них.Он встряхнул головой и продолжил путь.— Прощай, малая родина. Прости уж, что я так часто тебя ненавидел. Как оказалось, со мной случалось и хорошее.Рация в кармане молчала. Он не стал её тревожить. Пусть Ева отдохнёт. Или пусть просто побудет рядом — не голосом, а мыслью. Он до сих пор не свыкся с тем, что она появилась в его жизни.Он вышел к насыпи. Рельсы уходили вдаль. Ржавые, местами заросшие травой. Уходили в серую дымку — туда, где в его памяти был центр.Витя поставил ногу на шпалу.И пошёл.Путь обещал быть долгим. Железная дорога не шла напрямую в город, она огибала его и заходила с другой стороны. Чем это было обусловлено, Витя не знал. Была догадка, что железную дорогу вначале протянули до ГУЛАГа. А лишь затем, когда соседний посёлок вырос до города, её дотянули через другие посёлки к нему.Витя шагал по шпалам, вначале даже пытался их считать. Периодически останавливался и смотрел в сторону города. Дым уплотнялся. Будто бы виднелись всполохи огня.Ничего удивительного. Дождя не было всё жаркое лето.Витя глубоко вздохнул. Гарь не смогла до конца перебить запах хвойного леса.— Жаль, что у меня нет с собой заряженных телефона и наушников, конечно.Первое время Витя заряжал наушники от аккумуляторов брошенных машин. Потом и они почти все подохли. Ещё были «банки», но барыги после первых вспышек спрятали в свои закрома всё то, что не успели раскупить или украсть другие люди. Он жалел, что у него не было навыков, которые позволили бы хоть немного улучшить жизнь после катастрофы.Местность вокруг поражала своей красотой. Ржавеющие составы, вагоны, баки — всё осталось так, будто они могли поехать вперёд в любую минуту. Витя остановился и прислонился рукой к ржавеющему вагону. Отдышался и пошёл дальше.Шёл он, по ощущениям, несколько часов. Пусть за год он и похудел сильно, но вот выносливости не прибавилось.Густое чувство желания заволокло ему голову. Сигареты. Он не курил целый день и только сейчас об этом вспомнил.— И почему я об этом только сейчас вспомнил, был же в городе, а сейчас где их искать?Вокруг ничего не было, и потому ему оставалось только пытаться игнорировать свою зависимость.Ещё через какое-то время он совсем устал. Тяжёлый рюкзак неприятно давил на плечи и спину. Нужно было передохнуть.Дурацкая мысль прокралась в голову.Витя дошёл до впереди стоящего состава. Пассажирские вагоны — то, что было нужно.— Что-то я устал ходить по шпалам. А чего бы мне не отдохнуть в вагоне и не попить чая? Никогда не катался на поездах, да и вряд ли получится это сделать. Хотя бы узнаю, что там внутри. И заодно сил наберусь.Придумывать, как залезть в вагон, ему не пришлось. Двери были открыты. Множество облезших сумок аккуратно расставлены возле маленькой лестницы. Видимо, особой паники не было. Славно.Единственное, что удивило, — все сумки были чёрного цвета, одного вида и размера.Он аккуратно поднялся в вагон, держась за ручку.Пахло старым машинным маслом и сырой ржавчиной. Запах был столь знакомым, что Витя невольно начал вспоминать, где он его ощущал.Проход был узким. Всё выкрашено в светлый серый цвет. Протёртый линолеум. Скрипучий пол. Выглядело ужасно неуютно.Пройдя дальше, Витя увидел прижатые друг к другу койки.— В фильмах всё было по-другому. Там был один большой коридор, а справа — отдельные комнатки за раздвижными дверями. А это… Тюрьма, что ли? И как люди могли на таком долго путешествовать?Витя вспомнил историю приёмного отца о том, как тот неделю ехал до Москвы на поезде, и невольно вздрогнул.Прошёл дальше. Койки были аккуратно прибраны. Явно люди уходили отсюда организованно.Он дошёл до центра вагона, сел за столик возле окна. Сидушка была вполне удобной, но узковатой, а койка сверху мешала полностью выпрямиться.Зато вид за окном заставил его улыбнуться. В его крае осень приходила быстро. Все лиственные деревья пожелтели, явно завидуя хвойным.Витя достал из рюкзака химическую грелку, бутылку воды и эмалированный стакан. Вытащил пакетик с армейской заваркой и сахар.— Ну ёмаё, ложку забыл! Надо же было так затупить.Оглянулся вокруг. Всё было идеально стерильным. Пальцем перемешивать кипяток не хотелось.— Ц-ц-ц, точно, сумки. Там точно должна быть ложка.Оставил рюкзак на сиденье, а сам пошёл в начало вагона. Спускаясь, заметил, что ветер усилился и дым поклонило в сторону города.Открыл одну сумку, вторую, третью. Везде — аккуратно сложенная армейская форма.— Теперь понятно, почему сумки одинаковые, а в вагоне так чисто. Военный состав. Вот я дурак. А если бы тут заминировано было?!Витя знал одного смельчака, который решил ограбить брошенный блок-пост. Ну как знал — вначале услышал, а потом уже увидел его в виде летящего в разные стороны фарша.Внутри сделалось вдруг холодно. Он поёжился. Мнительности ему было не занимать.Придя в себя, стал вытаскивать содержимое сумок. Комплекты формы, зима и лето, походные котелки, комплекты РХБЗ, сухпайки.— Сойдёт.Немного подумав, стал потрошить все сумки.Оружия нигде не было. Да и быть не могло. Какой военный хранил бы оружие так? Витя вскрыл последнюю сумку и даже присвистнул от удивления.Он вытащил на свет громоздкую радиостанцию с динамо-машиной. Сверху лежали упакованные батареи.— Слава Тебе, Господи! Вот это мне повезло!Витя чуть не заплакал от радости. Настоящая радиостанция, которая не зависит от батареек и, как рассказывали на уроках ОБЖ, могла работать хоть после ядерного взрыва.Он воровато огляделся по сторонам. Затем ущипнул себя.— Нет, не снится. Надо будет Еве рассказать. Но потом. Вдруг не рабочая. Почему её бросили-то?Выбрал полезное для себя, примерил армейскую форму — вся была немного выше и гораздо шире него.— Для каких амбалов это сшили? — крякнул Витя.Всё, что выбрал, перетащил в вагон, разложил на койку слева от столика. Туда же убрал свои вещи.Поставил радиостанцию на стол, оглядел её. Вся была слегка смазана, из-за чего и не заржавела.Вздохнув, взялся за ручку и начал — вначале аккуратно, затем неистово — её крутить. Когда рука устала, остановился. Затем уверенно переключил тумблер.Ничего не произошло.— Видимо, этого было мало. Ну ничего. Есть ещё вариант.Распаковал батареи, затем еле нашёл место, куда их вставлять. Заменил старые. Поставил крышку на место. Перекрестился и вновь переключил тумблер.Радиостанция зашипела.— Ура! — закричал Витя. — Ура-а-а!Начал перебирать частоты. Заняло это много времени. Но ему было не до этого. От волнения он забыл всё на свете.И вот первые признаки жизни. Вначале ничего не было слышно из-за помех. Потом голос усилился. Помехи пропали.Витя услышал тяжёлый голос обезличенного диктора:— …мание всем! Говорит штаб гражданской обороны. В городе объявлена полная эвакуация. Всем, кто ещё жив, необходимо немедленно покинуть пределы городской черты. Повторяю: всем, кто ещё жив, необходимо покинуть город. На юго-востоке, у поста ГАИ на трассе, формируются колонны. С собой брать только документы, воду и тёплую одежду. Помните: вспышки повторяются. Не оставайтесь в зданиях. Не оставайтесь в одиночестве. Не пытайтесь успокоить буйных! Помогайте друг другу. Это не конец. Повторяю: это не конец. Эвакуация…Запись вновь утонула в вихре помех.— На юго-востоке? Почему я раньше не слышал эту запись? — удивился Витя.Сколько он ни пытался, выйти на запись снова не смог.Но сквозь помехи он услышал другое. Далёкую музыку.Всё его внимание было сконцентрировано на том, чтобы поймать её. За гомоном помех Витя не услышал, как зашипела рация.Труд окупился. Полилась чистая музыка.Цой. «Апрель».Аккорды ударили… Нет, не в уши. Прямо по душе. Он так давно не слышал музыку.«А он придёт и приведёт за собой весну,И рассеет серых туч войска.А когда мы все посмотрим в глаза его,На нас из глаз его посмотрит тоска.И откроются двери домов,Да ты садись, а то в ногах правды нет.И когда мы все посмотрим в глаза его,То увидим в тех глазах солнца свет».Витя не сдержал слёз. Он тихо плакал.Вдруг вспомнил про рацию.Он нажал кнопку.— Витя? Я пыталась тебя вызвать. Ты не слышишь? У меня предчувствие плохое… — полилось беспокойное тараториние.— Стой, Ева, послушай.Витя не дождался её ответа, поднёс рацию к радиостанции и нажал кнопку.Он ждал, пока песня доиграет. Ева ничего не говорила.Когда песня доиграла, Витя поднёс рацию ко рту и снова нажал кнопку.— Ева, ты слышала? — тихо спросил он.Ответа не было. Лишь какие-то странные шумы.— Ева, ты меня слышишь?Он снова услышал странный шум. И на этот раз понял, что это. Ева плакала.Витя не стал ничего говорить. Да и не смог бы. Он тоже плакал вместе с ней. Плакал от обиды, от страха, от боли, даже от счастья.Наконец Ева перестала плакать.— Спасибо, Витя. Спасибо тебе большое.— Да не за что. Я по дороге наткнулся на военный вагон. Там сумки остались. В одной — радиостанция. Еле настроил, услышал музыку и решил включить её и тебе, — смущённо рассказывал он.— Ты молодец, — ответила Ева.— А что ты хотела мне сказать? Извини, что перебил.— Ничегошеньки страшного. А я хотела тебя спросить: ты ничего не чувствуешь?— А что я должен почувствовать?— Я чувствую, что скоро новая вспышка начнётся.Молчание. Витя прислушался к себе. И действительно, в глубине, за всеми дневными волнениями, почувствовал отвратительный холодок. Лёгкий укол боли в голове подтвердил догадки.— Чёрт бы побрал эти вспышки, — выругался Витя.— Угу. И создателей их тоже.— Спасибо, что предупредила, Ева.— Ха, ты чего? Не за что.— Я слышал по радио, что когда-то объявили эвакуацию. На юго-востоке города. Ты слышала что-то об этом?— М? А где юг, а где восток? — удивлённо спросила Ева.— И то верно. Так. Ну, если смотреть по солнцу… А ты же всё равно город не знаешь.— Ха-ха-ха. А я всю жизнь думала, что это я плохо объясняю, — засмеялась Ева.Головная боль усиливалась.— Ева, я предлагаю после нашей встречи вместе отправиться в ту зону эвакуации.— Ты думаешь, там лучше, чем там, откуда пришла я?— Надежда умирает последней, Ева.— Давай вначале встретимся, а там уже и обдумаем это, хорошо?Витя удивился такому ответу.— Хорошо.Страх — но не от вспышки — ударил его под дых.— Ева, я умоляю тебя, переживи и эту вспышку, хорошо?Молчание.— Не умру, обещаю. Но если ты умрёшь, я посчитаю тебя ненадёжным мужчиной. Ясно тебе, Виктор Саныч?Они посмеялись.— Хорошо, до связи, Ева.— До связи, Витя.Он позакрывал все форточки в вагоне, закрыл входную дверь. Так он думал, что хоть как-то задержит дым. Затем постелил на пол постельные комплекты и лёг.Витя не закрывал глаза. Он смотрел на потолок вагона, представляя, как же всё это выглядело тогда, до катастрофы. Было ли тут так неуютно, как он себе представил? Общались ли люди, когда ехали вместе? Мог ли факт того, что они просто сидят рядом, стать предлогом для знакомства? О чём они общались и не мешал ли им стук колёс и грохот состава? Вспышка не заставила себя ждать. Сквозь поток мучительной боли он услышал музыку. Радио. Он забыл его выключить.Мысли путались. Боль нарастала. Тело сводило судорогами. И прежде чем собственный крик вместе с ним отправился в ад грёз, сквозь барабанную дробь Витя услышал:«Тем, кто ложится спать —Спокойного сна».