Читать книгу: «Принципы сравнительной психологии»

Предисловие

Книга Ники Хейса продолжает издающуюся в настоящее время в России серию современных зарубежных университетских учебников, охватывающих основные области психологии. Пользуясь этими книгами, наши студенты, научные работники и преподаватели получают возможность не только познакомиться с новейшими достижениями зарубежной психологической науки, но и со стилем преподавания психологии в университетах Западной Европы. Несмотря на значительное расхождение отечественных и зарубежных научных и учебных традиций, а может быть, именно благодаря этому, данная серия учебников удачно дополняет используемые в нашей стране учебные пособия по психологии. Это касается сравнительной психологии, которая, в отличие от большинства других отраслей психологии, серьезно страдает от недостатка научной и учебной литературы, особенно современной.

Учебник Н. Хейса написан в русле принятой в настоящее время в западной психологии парадигмы изучения психики и поведения животных: синтез когнитивной психологии, пришедшей на смену классическому бихевиоризму, и современной сравнительной этологии, активно разрабатываемой в современной зарубежной науке. Основные области исследования, положенные в основу структуры этого учебника, были очерчены еще в середине XX века основоположником сравнительной этологии и нейро-этологии Нико Тинбергеном. Это: эволюционная значимость приспособительного поведения животных; изучение механизмов регуляции поведения (соотношение генетически детерминированного и приобретенного поведения, сенсорно-перцептивных и мотивационных систем); индивидуальное развитие поведения; организация сообществ; коммуникации у животных и высшие познавательные способности, «не укладывающиеся» в рамки дихотомии «инстинкт – научение». Такая структура изложения учебного материала принята уже в течение полувека в зарубежных учебниках по данной дисциплине, ряд которых был издан в нашей стране (учебники «Поведение животных» изд-ва «Мир»: Р. Шовен, 1972; Р. Хайнд, 1975; Д. Дьюсбери, 1981; О. Меннинг, 1982; Н. Тинберген, 1969 и 1985; Д. Мак-Фарленд, 1988). У отечественного читателя, привыкшего к достаточно строгому подходу в отношении определения предмета исследования, при чтении зарубежных книг по поведению животных создается двойственное впечатление: с одной стороны, присутствует общепринятая структура изложения, единство терминологии, цитируемых подходов и экспериментальных исследований, а с другой стороны, остается не ясным, что же является предметом изучения: эволюция приспособительного поведения (предмет сравнительной этологии), физиология нейро-гуморальных и сенсорно-перцептивных систем, физиология высшей нервной деятельности, когнитивные способности животных? Ответ мы находим в первой главе данной книги: автор определяет предмет сравнительной психологии как синтетическую науку о поведении животных, в которую входит тщательное описание феноменологии, приспособительной значимости поведения и его эволюция (сравнительная этология), с одной стороны, и изучение механизмов поведения (инстинкт и научение, нейроэтология и физиология сенсорно-перцептивных систем и ВНД) – с другой. Нельзя не согласиться, что в качестве комплексной науки о поведении животных – это приемлемый и, видимо, перспективный подход. Однако в этом случае Н. Хейс следует старой и неоднократно оспариваемой в психологии парадигме бихевиоризма, принимающего поведение в качестве не только объекта, но и предмета исследования психологии. Таким образом, мы не только вновь сталкиваемся с не потерявшей до сих пор актуальности проблемой определения психики как предмета психологии, но и касаемся одной из самых сложных психологических проблем, «закрытой» еще в XIX веке с появлением «объективной психологии»: интерпретации субъективного мира животных, не поддающегося объективному исследованию. В последних главах книги Н. Хейса уже затронута эта проблематика, но до целостной теоретической концепции в этой области психологии, видимо, еще далеко. Для этого, как минимум, надо договориться о том, что такое психика, и разрешить разногласия по поводу не только терминологии (что такое психика, душа, деятельность, субъективность), но и возможности применять эти понятия в эволюционном контексте. А это означает разработку целостной концепции эволюции психики или, другими словами, – очередное обращение к поиску «общепсихологической теории», периодически возобновляющееся в психологии. Видимо, возврат к этим проблемам будет происходить еще неоднократно, и еще не раз появится повод вспомнить слова Л. С. Выготского о том, что предмет психологии – психика – это самое сложное, что есть в мире. В настоящий же момент книга Н. Хейса представляет с самых современных позиций целый ряд проблем, необходимых для продвижения в понимании психики животных. Ведь именно психика в целом является механизмом регуляции поведения, поэтому, планомерно изучая различные аспекты этой регуляции, мы неуклонно продвигаемся к более полному и глубинному знанию о самой психике.

Построение учебника Н. Хейса отличается четкостью изложения, представлением большого спектра исследований и научных парадигм. Четко прослеживается позиция автора, основанная на строгой научности, добросовестности и объективности в изложении учебного материала: представлены альтернативные взгляды, вплоть до «поп-научных» (удачное определение автора!), причем последовательно выдержана критика не только этих последних, явно не строго научных воззрений, но и вполне «солидных», но допускающих различные «уклонения» от строгой доказательности, например игнорирование данных, не укладывающихся в собственную теорию, а также некритичного следования традиционным, общепринятым научным парадигмам (например, канону Ллойда – Моргана). Все это очень полезно для обучения студентов и воспитания их научного мышления.

Общей особенностью книги является известное расхождение с принятой в отечественной психологии терминологией. Особенно это касается таких понятий, применяемых относительно психики и поведения животных, как «понимание», «категоризация опыта», «символическая коммуникация», «формирование понятий» и т. п. Однако этими терминами обозначаются именно те феномены, которые наиболее трудны для интерпретации и их объяснение требует тщательного концептуального анализа, а возможно, и пересмотра используемых в психологии категорий и их применения только по отношению к человеку. Нельзя не отметить и еще одну особенность данной книги, которая, несомненно, не оставит равнодушным отечественного читателя. Практически полное отсутствие исследований психики и поведения животных, проведенных в нашей стране, как экспериментальных, так и теоретических, хотя в других областях психологии, например возрастной, психофизиологии, нейропсихологии, исследования наших ученых известны за рубежом. Следует отметить, что в нашей науке есть немало параллелей и альтернативных продуктивных подходов, позволяющих обогатить представление о психике и поведении животных. По крайней мере, в отечественной психологии присутствует обращение к анализу эволюции психического отражения и возможности интерпретации внутреннего, субъективного мира животных. Я полагаю, это обстоятельство делает предлагаемую книгу Н. Хейса особенно интересной для наших читателей: они получат возможность самостоятельно сравнить наш отечественный и зарубежный экспериментальный материал и объяснительные модели.

Учебник Н. Хейса «Принципы сравнительной психологии» включает шесть глав. В первой главе представлены основные взгляды на изучение поведения животных (в рамках сравнительно-этологического и сравнительно-психологического подходов, определяемых автором как традиция сравнительного изучения поведения животных, идущая от американского бихевиоризма) и заявлена методологическая основа данного учебника. Она базируется на трех основных «китах»:

• эволюционный подход и последовательное отстаивание идеи сложности процессов развития, не поддающихся объяснению с позиций линейного (механистического) детерминизма (что можно рассматривать как приближение к эволюционно-системному подходу);

• необходимость демонстрации различных взглядов на каждую проблему, по возможности наиболее полное представление разных концепций, объяснительных моделей, экспериментальных обоснований и демонстрация новых данных, заставляющих пересматривать устоявшиеся взгляды;

• последовательная критика недостаточно научных, популярных позиций, некритического и необоснованного перенесения результатов частных исследований на общие закономерности, в первую очередь с животных на человека, а также позиций авторов, не учитывающих всю сложность и многообразие фактических данных, выборочно использующих научные факты в «пользу» своей концепции.

На протяжении всей книги Н. Хейс последовательно придерживается заявленных позиций, в каждой главе иллюстрируя их конкретными примерами. Причем автор предпринимает критику определенных взглядов и объяснительных моделей не с позиции какой-либо политической идеологии. Как раз наоборот, в некоторых главах, особенно посвященных изучению сообществ и коммуникации у животных, Н. Хейс убедительно демонстрирует взаимосвязь идеологических и научных позиций некоторых ученых и примеры неблагоприятных для науки и общества последствий такого «альянса». В частности, это касается этологических взглядов К. Лоренца, некритичного применения закона рекапитуляции развития и некоторых других. Здесь же мы обнаруживаем интересную и не вполне понятную точку зрения на советскую науку первой половины и середины XX века (когда были известные сложности с развитием в нашей стране генетики и психологии). Видимо, в данном случае сказалась общая неосведомленность и фрагментарность представлений зарубежных ученых о нашей науке, что отразилось, в частности, в утверждении о неприятии эволюционной теории Ч. Дарвина в связи с политической идеологией, господствовавшей в те годы в СССР. Действительность явно не была таковой, особенно если мы вспомним, что именно в это время появились истинно эволюционные (именно в дарвиновском плане) исследования Н. Н. Ладыгиной-Котс, А. Н. Леонтьева, А. В. Запорожца и других, основанные на работах В. А. Вагнера, А. Н. Северцова и заложившие основу отечественной зоопсихологии и сравнительной психологии, а также развивалась еще более выраженная эволюционная антропологическая линия Г. З. Рогинского и других биологов, продолженная позднее нашими антропологами и физиологами Ю. И. Семеновым, Л. В. Крушинским, Л. Г. Ворониным, Л. А. Фирсовым и другими исследователями. С другой стороны, в советские времена господствовала точка зрения, подчеркивающая качественное отличие психики человека от животных (и это продолжается до сих пор), и тенденция к углублению разделяющей их пропасти. В этом отношении позиции отечественной и зарубежной сравнительной психологии значительно разнятся, их можно символически охарактеризовать как «разные концы одной палки», что нашло свое отражение в высказываниях двух основоположников сравнительной психологии начала XX века В. Келера и Н. Н. Ладыгиной-Котс (о последней Н. Хейс даже не упоминает, хотя ее имя известно зарубежным ученым) по поводу сравнения психики шимпанзе и человека. В. Келер сделал вывод о том, что шимпанзе – почти человек. Полемизируя с ним, Н. Н. Ладыгина-Котс писала, что шимпанзе не только не «почти человек», но ни в коем случае не человек.

Вернувшись к первой главе, мы видим достаточно строгое и системное изложение теорий и подходов к изучению поведения животных американской и западно-европейской школ, однако без упоминания некоторых широко известных подходов в этой области психологии, например классической сравнительно-психологической школы Р. Йеркса и особенно исследований психики низших животных (одноклеточных, низших многоклеточных), представленных в других учебниках (например, Р. Шовена), а также гештальтпсихологического подхода к изучению интеллекта животных (который упоминается только как «научение путем инсайта» во второй главе книги Н. Хейса), ну и, конечно, нет даже упоминания об исследованиях наших отечественных ученых. Несмотря на это, создается достаточно целостное представление об общей структуре подходов к изучению поведения животных, на которых базируется данный учебник. Некоторые положения для нашего читателя будут явно полезными, например краткое и доступное изложение теории эволюции с современных позиций, теорий рекапитуляции, неотении (незавершенность эмбрионального развития человека до рождения и изменение стратегии постнатального развития, связанное с постнатальным дозреванием мозга), критический анализ теорий социобиологии и механистического биологического детерминизма Лоренца (последнее просто совпадает с подобной критикой в нашей психологической литературе середины и третьей четверти XX века!). Очень доступно и понятно автор объясняет разницу в использовании терминов «генетическая передача», «ген» в генетике и социобиологии, а также различие методологических подходов с позиций применения аналогий и гомологий.

В последующих главах последовательно разбираются феномены и объяснительные принципы поведения животных. Во второй главе изложены основные механизмы регуляции поведения в традиционной парадигме «врожденного – благоприобретенного». Для нашего читателя очень актуальным представляется подробный анализ базовых этологических теорий инстинкта (классических – Н. Тинбергена и К. Лоренца) и современное понимание инстинктивного поведения с позиций генетической передачи опыта и закономерностей его реализации в индивидуальном развитии. К сожалению, в отечественной психологии (да и биологии поведения) далеко не всегда понимается, что понятие инстинкта как наследуемого поведения уже давно изжило себя, уступив место другим моделям и другой терминологии, которая хорошо представлена в данной главе (врожденные паттерны движений, фиксированные последовательности действий и т. п.), а также пониманию того, что генетически фиксируется лишь метаболизм клетки, а онтогенетическое преобразование этих процессов в реальное поведение – долгий и сложный путь индивидуального развития. Следует отметить, что автор учебника остается в дихотомической парадигме «инстинкт – научение», трактуя интеллект животных как «научение путем инсайта», что в корне расходится со взглядами автора этого подхода, В. Келера, рассматривавшего интеллект как самостоятельный вид приобретения опыта, основанный на понимании, проникновении в ситуацию посредством оперирования элементами прошлого опыта. В. Келер как раз и изучал «операции мышления», что радикально отлично от бихевиористской традиции изучения процессов ассоциативного научения. Кстати, в отечественной психологии Н. Н. Ладыгиной-Котс разрабатывался сходный подход к изучению «мышления» животных, активно используемый современным направлением изучения элементарной рассудочной деятельности животных в Московской школе ВНД, основанной Л. В. Крушинским.

В третьей главе рассматриваются процессы размножения и индивидуального развития. В целом эта глава наиболее «этологична»: автором в основном используется терминология эволюционной этологии, с позиций которой главным является биологическая польза поведения, и нередко описание выглядит так, будто животное «понимает» эту пользу. Это наиболее распространенное в биологической литературе о поведении животных «соскальзывание» с субъективного (истинно психологического) аспекта на биологический. Самому животному в отражении не представлена биологическая польза поведенческих актов. Задачей психологии как раз и является объяснить, как эта биологическая польза реализуется в субъективной представленности, то есть «изнутри» психического отражения. Выше уже отмечалась сложность такой интерпретации. В целом в этой главе представлен большой спектр феноменологического материала и объяснительных подходов к стратегиям размножения и развития. Следует отметить последовательное проведение автором идеи о сложности детерминации развития, представление тех примеров, которые не вкладываются в интерпретацию с позиции «инстинкта». Материал этой главы заставляет о многом задуматься, особенно в отношении объяснения биологических основ развития человека (и в частности механизмов формирования его репродуктивного поведения!).

Четвертая глава посвящена организации сообществ животных, и в ее содержании явно прослеживаются наболевшие проблемы зарубежной сравнительной психологии, которые касаются и нашей науки тоже. В первую очередь – это опасность механического переноса закономерностей регуляции и развития поведения животных на человека, а также соблазн применения подобных аналогий для объяснения политических и идеологических процессов в обществе. Автор справедливо отмечает, что сравнение группового поведения человека и животных необычайно популярно и жестко встроено в идеологию, политику и бытовое сознание. И в данном случае очень хорошо, что много места уделено разбору социобиологических концепций, концепций агрессивности и сексуальности. Материал этой главы являет собой прекрасный образец сравнительного изучения поведения животных, а также демонстрации методологических ошибок исследователей, основанных на элементарной узости знаний. Все это убедительно демонстрирует недостаточность образования в данной области и в наших вузах, в частности практически полное отсутствие представлений современных российских студентов-психологов о феноменологии и закономерностях группового и полового поведения животных. Многолетний опыт преподавания психологии в разных вузах позволяет мне говорить о том, что это ведет к вопиющей безграмотности в объяснении психики человека. Надеюсь, что данная книга поможет восполнить этот пробел в обучении наших студентов.

Подобное суждение может быть высказано и о пятой главе книги, посвященной процессам коммуникации у животных. Традиционно это хорошо проработанный раздел сравнительной этологии. В главе полноценно и доступно представлен материал о способах и каналах коммуникации, содержится обширная феноменология коммуникативного поведения животных. Однако объяснение дается также в русле традиционного этологического подхода, хотя именно в этом плане интересно было бы сопоставить эволюционный смысл поведения и его регуляцию со стороны субъективного отражения самого животного. Некоторые материалы этой главы приближаются к подобной точке зрения, например касающиеся коммуникаций у высших млекопитающих.

Наиболее «психологизированной» является последняя, шестая глава книги. В ней рассматриваются феномены и объяснительные модели когнитивных способностей животных, и помимо большого спектра новых исследований, раскрывающих сложность поведения высших животных, присутствует интерпретация того, в какой форме информация представлена самому животному. Очень интересны данные о навигационных системах птиц, когнитивных картах пчел, их возможностях по сопоставлению получаемой информации и имеющегося опыта, что явно выходит за рамки модели «реакций на ключевые стимулы». В этой главе автор не избежал сложностей, связанных с интерпретацией способности животных к высшим формам абстрагирования и обобщения, которые в последнее время трактуются как формирование «элементарных понятий» или «естественных категорий». Разумеется, это общая для данной области проблема подходов и дефиниций, которая возникла под напором целой лавины новых данных о коммуникативных и интеллектуальных способностях высших животных. В отечественной литературе эта проблема подробно обсуждается в книге З. А. Зориной и И. И. Полетаевой «Элементарное мышление животных», изданной в 2001 году. Экспериментальные данные, представленные в этой главе книги Н. Хейса, новые и очень интересные. Некоторые эксперименты полезно было бы сопоставить с отечественными исследованиями, например проведенными еще в сороковых годах Л. И. Улановой, и сходными результатами исследований, опубликованными в работах Н. А. Тих об обучении искусственным коммуникативным средствам низших обезьян, результатами обучения дельфинов и тюленей использованию «символических языков», также описанными в нашей литературе. Особо следует отметить описанный Н. Хейсом оригинальный эксперимент с дельфинами по использованию принципа «нового движения». Такое же исследование было осуществлено Н. А. Тих с низшими обезьянами на полвека раньше; разумеется, оно не было известно автору данной книги. Можно провести и другие параллели с отечественными исследованиями. При обсуждении высших когнитивных способностей животных за рамками рассмотрения автора оказались и обширные исследования рисования высших млекопитающих (высших обезьян, слонов, дельфинов), что интересно было бы именно с психологической точки зрения: ведь это сильно отличается от «приспособительного» поведения животных и плохо укладывается в этологические концепции! Тем не менее, в этой главе есть такие материалы, которые восполняют некоторые явные пробелы нашей психологической литературы. Например, подробное обсуждение обучения понгид (высших антропоидов – горилл, орангутанов и шимпанзе) искусственным языкам, критический анализ «крайних» точек зрения на эту проблему и достаточно объективное представление различных интерпретаций, в частности системы критериев языка Хоккета.

В конце книги рассматриваются основные сложности и перспективные направления сравнительной психологии (не будем забывать, что автор понимает под ней комплексное изучение поведения животных). Н. Хейс делает акцент на требованиях к теориям и подходам, соблюдение которых позволяет избегать ошибок (как со стороны упрощения, так и со стороны усложнения) в объяснении поведения животных, и главное – позволяет учитывать многообразие, сложность и неоднозначность механизмов его регуляции. На примере сензитивных периодов и их роли в развитии индивидуального поведения демонстрируется относительность разделения «инстинкта» и научения в регуляции поведения и необходимость поиска новых путей исследования в этой области. В целом автор демонстрирует позицию открытости как новым экспериментальным данным, так и новым объяснительным моделям, но при этом он придерживается позиции строгой научности, позволяющей как принимать новое, так и критически его оценивать.

Несомненно, данная книга являет собой пример добротного зарубежного учебника, дополняющего отечественный учебный материал и во многом восполняющего имеющиеся в нем пробелы. И, разумеется, невозможно воздержаться от соотнесения представленного в ней материала с нашей отечественной сравнительной психологией, имеющей более чем вековую традицию (ведущую свое начало от работ Карла Рулье, И. М. Сеченова, В. А. Вагнера и других наших ученых).

В целом, книга Н. Хейса оставляет впечатление, что отечественная наука просто никак не существует и никогда не существовала в представлениях зарубежных ученых (даже при изложении классического условного рефлекса И. П. Павлов упоминается лишь вскользь). Как это можно оценить? Я думаю, в плане учебных задач это очень полезно. Представляется возможность взглянуть на развитие науки с очень интересных позиций: два разных направления, самостоятельно развивающиеся «сами в себе», что позволяет проводить параллели, искать разные точки пересечения и сопоставлять альтернативы. Учебник Н. Хейса просто подталкивает к этому. Прекрасный материал для преподавателей в плане рефератов, творческих заданий для студентов и т. п. После всего сказанного хотелось бы адресовать читателей к классическим исследованиям (и учебникам!) отечественной сравнительной психологии, например, В. М. Боровского, Н. Н. Ладыгиной-Котс, Н. А. Тих, которые нисколько не потеряли своей значимости. Их переиздание позволило бы заполнить не только историческую, но и методологическую и экспериментальную брешь в этой области психологии. Частично этот пробел заполняется недавно изданными книгами С. Л. Новоселовой, учебными пособиями и научными изданиями в смежных со сравнительной психологией областях: физиологии ВНД (З. А. Зорина и И. И. Полетаева), антропологии (Л. А. Фирсов, М. А. Дерягина), отечественной сравнительной этологии и социобиологии (Е. Н. Панов, М. Л. Бутовская) и др. В отличие от зарубежных теорий, прекрасно представленных в книге Н. Хейса, которые в основном следуют парадигме когнитивной психологии и сравнительной этологии и стремятся объяснить эволюционный смысл поведения животных и механизмы его регуляции, в работах наших сравнительных психологов, продолжающих традиции отечественного деятельностного подхода, а теперь и эволюционно-системного, психика понимается как субъективное отражение объективной реальности, и присутствует прямое обращение к пониманию и интерпретации истинно психологического содержания: того, как психический образ представлен самому животному, как эволюционирует эта представленность и как она формируется в онтогенезе. Подобные представления можно обнаружить и в книге Н. Хейса, особенно в главах, посвященных коммуникациям у животных и познавательным способностям.

Все это отражает необыкновенную сложность изучения психики животных, и особенно интерпретации их субъективного мира. В предлагаемом нашим читателям учебнике Н. Хейса делается очередной шаг к разгадке этой старой тайны психологии, которая долгое время оставалась за печатью «ненаучности», наложенной на нее объективной психологией XIX–XX столетий.

Г. Г. Филиппова, доктор психологических наук

Литература:

1. Боровский В. М. Психическая деятельность животных. – М.-Л., 1936.

2. Бутовская М. Л., ред. Этология человека на пороге XXI века. – М., 1999.

3. Вагнер В. А. Сравнительная психология. – М.-Воронеж, 1998.

4. Воронин Л. Г. Сравнительная физиология высшей нервной деятельности. – М., 1957.

5. Выготский Л. С. Исторический смысл психологического кризиса // Собр. соч., т. 1, 1982.

6. Дерягина М. А. Эволюционная антропология. – М., 1999.

7. Дьюсбери Д. Поведение животных. – М., 1985.

8. Запорожец А. В. Избранные психологические труды. – М., 1986.

9. Зорина З. А., Полетаева И. И. Элементарное мышление животных. – М., 2001.

10. Келер В. Исследование интеллекта человекоподобных обезьян. – М., 1930.

11. Крушинский Л. В. Биологические основы рассудочной деятельности. – М., 1986.

12. Ладыгина-Котс Н. Н. Предпосылки человеческого мышления. – М., 1965.

13. Ладыгина-Котс Н. Н. Развитие психики в процессе эволюции организмов. – М., 1959.

14. Леонтьев А. Н. Проблемы развития психики. – М., 1972.

15. Леонтьев А. Н. Эволюция психики. – М.-Воронеж, 1999.

16. Мак-Фарленд Д. Поведение животных. – М., 1988.

17. Меннинг О. Поведение животных. – М., 1982.

18. Новоселова С. Л. Генетически ранние формы мышления. – М.-Воронеж, 2002.

19. Новоселова С. Л. Развитие интеллектуальной деятельности приматов. – М.-Воронеж, 2001.

20. Панов Е. Н. Поведение животных и этологическая структура популяций. – М., 1983.

21. Рогинский Г. З. Психика человекообразных обезьян. – Л., 1945.

22. Рулье К. Избранные биологические произведения. – М., 1954.

23. Северцов А. Н. Эволюция и психика. – М., 1922.

24. Семенов Ю. И. Как возникло человечество. – М., 1966.

25. Сеченов М. И. Психология поведения. – М.-Воронеж, 1997.

26. Тинберген Н. Поведение животных. – М.: Мир, 1969.

27. Тих Н. А. Предыстория общества. – Л., 1970.

28. Уланова Л. И. Формирование у обезьян условных знаков, выражающих потребность в пище // Исследование высшей нервной деятельности в естественном эксперименте. – Киев, 1950.

29. Фабри К. Э. Основы зоопсихологии. – М., 1993.

30. Фирсов Л. А. Память у антропоидов. – Л., 1972.

31. Хайнд Р. Поведение животных. – М., 1975.

32. Шовен Р. Поведение животных. – М., 1972.

Моей племяннице Оливии с любовью

Благодарности

Эта книга – итог почти двадцатилетних исследований в области сравнительной психологии, и мне хотелось бы поблагодарить Дж. Райта из Университета Лидса за ободрение и поддержку в течение всего этого периода. Я глубоко признателен за помощь, которую мне оказал Саймон Грин при подготовке окончательного варианта текста. Я благодарен также Джону Роджерсу из Университета Лидса, Питу Сандерсу, Стивену Роузу и многим другим преподавателям психологии А-уровня¹ за их помощь, комментарии и поддержку.

Ники Хейс

1. Сравнительная психология и эволюция

Сравнительная психология как наука занимается систематическим изучением поведения животных. На протяжении всей истории психологии специалисты в этой области знания проявляли интерес к животным частично потому, что результаты наблюдения за животными могут помочь нам понять самих себя, а также потому, что животные являются интересными объектами. В этой книге мы рассмотрим некоторые основные теории и накопленные сравнительной психологией факты, а также возможные применения этих теорий для объяснения поведения человека.

Животные и люди

История отношений человека и животных прослеживается с глубокой древности. Животные жили рядом с людьми, работали на них, а люди их охраняли; люди охотились на животных и наблюдали за ними. В легендах и обычаях всех дотехнологических обществ можно встретить множество описаний отношений людей и животных, а также животных друг с другом, можно встретить и объяснения того, как возникли столь разные типы поведения и почему они такие, какие есть. Этот интерес к другим созданиям, населяющим нашу планету, сохранился и в технологических обществах: снимается множество телевизионных документальных фильмов о поведении животных, люди заботятся о своих питомцах, ходят в заповедники и зоопарки, чтобы посмотреть на животных.

Интерес человека к животным имеет давнюю традицию. Совместное с животными участие в охоте, выслеживание добычи или поиск пищи существовали с незапамятных времен. Люди использовали собак, свиней, казуаров в повседневной жизни, извлекая выгоду из их склонностей и особенностей поведения, и наблюдали за поведением других, диких, видов, чтобы определить время, благоприятное для поиска источников пищи.

С развитием сельского хозяйства изменилась природа взаимоотношений человека и животных. Жизнь сообществ охотников-собирателей зависела от знаний и удачи в поиске нужных растений, произрастание которых зависит от случая, хотя и подчиняется географическим и экологическим закономерностям. Но это вовсе не значит, что люди были пассивны. Например, коренные австралийцы в течение более 30 тысяч лет регулярно применяли огонь для восстановления продуктивности земель, а коренные американцы, умело используя ресурсы равнин и лесов, могли содействовать приумножению видов растений и животных. В итоге эти сообщества имели дело с целостными природными системами и сохраняли окружающую среду в почти неизменном виде.

Сельскохозяйственные сообщества по мере своего становления буквально брали отношения с природой в свои руки. Они решали, что, где и как должно расти. Это привело к новому типу взаимоотношений людей с природой, к нарушению их партнерства. Сходные изменения произошли и в отношении систематического использования животных, ставшего более специализированным; примером этому может служить использование лошадей и крупного рогатого скота в фермерстве, появившемся с возникновением сельскохозяйственных сообществ. Капризы погоды вносили свои неконтролируемые коррективы, и люди научились работать в затрудненных условиях, диктуемых средой обитания, но их взаимоотношения с природой тем не менее были уже качественно иными.

По мере того как сельскохозяйственные общества сменялись технологическими, эти отношения становились все более эксплуататорскими: по аналогии с землей, водой и растительностью животные тоже стали рассматриваться как «ресурсы». Несмотря на то, что люди продолжали относиться к животным как к своим спутникам и, более того, как к партнерам, этот новый подход становился социальной нормой. И только совсем недавно люди начали задавать себе вопросы о природе наших взаимоотношений с остальным миром.

Западная философская традиция

Картезианский дуализм

Западная философская традиция, берущая начало от древнегреческих философов, установила концептуальные рамки для этих новых взаимоотношений. Гераклит высказал мысль о том, что люди качественно отличаются от животных и превосходят их, поскольку имеют душу, которой нет у животных. Это понятие стало значимой вехой в западной философской мысли и в конечном итоге стало частью важного противопоставления, проведенного Декартом. В сущности, Декарт не только повторил эту точку зрения, но и предположил, что животные в отличие от человека не думают и что их поведение полностью детерминировано физиологическими механизмами и инстинктами. Декарт признавал, что люди тоже обладают также и психологическими механизмами – его работа по изучению структуры и функции глаза часто рассматривается как одно из самых первых психологических исследований. Но он пошел дальше, предположив, что человеческая психика представляет собой отдельную и вместе с тем независимую от тела сущность.

Такое противопоставление имело много далеко идущих следствий, таких, например, как легитимность внедрения фабричной системы в производстве (если психика человека является отдельной сущностью, тогда не имеет значения, что делают с его телом), а также оказало влияние на медицину и сравнительную психологию. Картезианский дуализм постулирует определенную систему отсчета для сравнительной психологии, признавая, с одной стороны, что животные отличаются от людей во всем, что касается чувств и мыслей, и потому нет нужды беспокоиться об их боли и страдании, и, с другой стороны, подчеркивает важность изучения животных, поскольку можно предположить, что в основе физиологических механизмов животных и человека лежат сходные принципы.

Нужно помнить, что не сам Декарт вывел эти следствия. Его теория оказала столь сильное влияние на общество, что оно вполне благосклонно отнеслось к такого рода выводам. Существовавшие же во многих нетехнологических обществах альтернативные представления (например, что животные могут чувствовать, ощущать и обращаться с предметами, как люди, хотя и не столь умело) приводили к совершенно иным следствиям.

С появлением эволюционной теории, выдвинутой Чарльзом Дарвином в 1859 году, существование качественных различий между людьми и животными было подвергнуто серьезным сомнениям, что привело к большим потрясениям в общественном сознании. Указывая на прямую эволюционную связь между животными и людьми, теория Дарвина ставила под вопрос саму идею превосходства человека над животными, составлявшую к тому времени один из главных устоев западного индустриального общества, раскачивать который было совершенно недопустимо. По мере признания эволюционной теории она была быстро переформулирована в терминах «прогресса», и были предприняты многочисленные шаги для того, чтобы «показать», что люди находятся на вершине эволюционной лестницы и потому все-таки возвышаются над другими животными. Некоторые «популярные» варианты эволюционной теории стали использоваться в политических дебатах, и хотя они очень слабо напоминали теорию, предложенную Дарвином, порой их влияние распространялось не только на социополитические, но и на научные воззрения, в частности, на сравнительную психологию. Поскольку понятие эволюции является фундаментальным для сравнительной психологии, лежит в основе этой дисциплины и принимается как аксиома, мы еще вернемся к нему в этой главе.

Эмпиризм

Декарт был лишь одним в ряду тех, кто заложил основу представлений западного технологического общества. Другие философы-эмпирики XVI–XVII веков выдвигали идеи, которые также вошли в общественное сознание. В частности, они основывались на представлении, что люди имеют доступ только к пяти типам информации, которые обеспечиваются пятью чувствами: зрением, слухом, вкусом, обонянием и осязанием. Отсюда вытекали определенные допущения о природе объективной реальности, а также идеи о том, как можно выйти за пределы этой реальности – знать о ней и вместе с тем быть независимым от нее. Это представление оказало сильное влияние на методологию и теорию психологии.

Но сегодня как физиологам, так и психологам известно, что существуют еще и внутренние, кинестетические ощущения, которые обеспечивают организм информацией о внутренних состояниях и реакциях тела. Мы не просто воспринимаем вещи вне нас, но и определенным образом реагируем на них, а также получаем информацию (хотя и бессознательно) о наших реакциях. Более того, наше восприятие активно: мы выбираем, на что обращать внимание, и выстраиваем получаемую информацию в соответствии с уже имеющимися представлениями и идеями. Действительно, для человека невозможно быть вне мира: наши реакции являются частью нашего опыта и, таким образом, мы являемся частью этого мира, а не отделены от него. Хотя эти рассуждения и могут выглядеть как отклонение от темы, они важны, поскольку представление о том, что люди отделены и возвышаются над всем остальным миром, оказали сильное влияние не только на развитие психологического знания, но и на все общество.

Ассоцианизм

Философ-эмпирик Джон Локк утверждал, что при рождении человека его психика представляет собой чистую доску – tabula rasa – до тех пор, пока опыт не начнет наносить на нее свои письмена. Локк полагал, что только наш опыт делает нас такими, какие мы есть и какими станем, и потому делал вывод, что в процессе приобретения того или иного опыта формируется будущий характер людей. Эти идеи оказали глубокое влияние, особенно на жителей новых американских колоний, где предпринимались сознательные попытки созидания нового общества. Это новое общество должно было существовать в системе отношений, отличной от европейской культуры, которая была основана на системе феодальных отношений, где место человека в обществе было почти полностью определено от рождения, и потому наибольшее внимание уделялось именно врожденным качествам людей. Сделанный Локком акцент на важности опыта для формирования человека создавал оптимистическую основу для тех, кто пытался построить новое общество.

Локк считал, что столь всестороннее влияние опыта становится возможным благодаря механизму ассоциации. Если внешний стимул (например, чашка) вызывает у человека определенную реакцию (желание пить), то между ними (данным стимулом и реакцией) образуется связь. Это и будет заученной ассоциацией. Такой тип научения формирует основу человеческого опыта: одна частичка опыта соединяется с другой, а та, в свою очередь, может объединиться с третьей, и так до тех пор, пока не будут выстроены длинные последовательности заученных ассоциаций. В конечном счете, в результате образования цепочки ассоциаций человек приобретает довольно сложный опыт, например, способность узнавать кого-либо по его изображению.

Бихевиоризм

Локковский ассоцианизм лег в основу предложенного Дж. Б. Уотсоном в 1913 году подхода, известного как бихевиоризм. Уотсон выдвинул положение, что понять людей и животных можно только через их поведение, поскольку все остальные попытки догадаться о том, что происходит в их внутреннем мире, в сознании, ненаучны и не поддаются объективной проверке. Изучение поведения, по мнению Уотсона, должно представлять собой описание ассоциаций между внешними стимулами и поведенческими реакциями и способов объединения таких цепочек стимулов и реакций в сложные последовательности поведенческих актов и действий.

По мнению Уотсона, единица «стимул-реакция» является «атомом» психологии. По аналогии с моделью атома в физике или биологической моделью простой клетки Уотсон считал, что психология должна начинать исследование с изучения самой простой формы связи между стимулом и реакцией. А научение у животных, как он утверждал, относительно менее зависимо от других побочных факторов и потому может стать наиболее подходящим полигоном для формирования основ новой науки. Если связь между стимулом и реакцией является базовой единицей поведения, то тогда все связи между стимулами и реакциями должны иметь сходное строение по аналогии с принципиальным сходством разных атомов в физике или клеток в биологии.

Бихевиоризм заложил концептуальную основу сравнительной психологии. Он доминировал в американской и британской (но не европейской) психологии на протяжении почти всего XX века. По существу, бихевиоризм сделал исследования животных одним из основных направлений психологии: использование понятия «организм» при описании индивида стало общим для этой дисциплины, тем самым подчеркивалось принципиальное сходство между психикой человека и психикой животного. Хотя сейчас психология в целом и отошла от этой точки зрения, ее влияние все еще заметно как в методологии, так и в практике многих областей исследования.

Направления и традиции в сравнительной психологии

Американская сравнительная традиция

Перспективы и теоретические подходы, которые были только что очерчены, оказали сильное влияние на возникновение и развитие сравнительной психологии. В отношении ее собственной недавней истории можно сказать, что эта ветвь психологии сформировалась на стыке двух сильно различающихся традиций академической мысли. Одна из них идет от только что описанной бихевиористской традиции. Исследования поведения животных, особенно в Америке, были связаны с лабораторными экспериментами, в которых изучались разные типы стимул-реактивного научения, а также поведенческие аспекты мотивации, такие, как любопытство и исследовательское поведение. Представление о связи между стимулом и реакцией как о «чистой» форме научения привело к идее, что исследование этого вида научения в лабораторных условиях может способствовать выявлению существенных характеристик научения, общих для всех организмов.

Поскольку предполагалось, что причинные характеристики поведения могут быть установлены только при проведении исследований в наименее «зашумленных» условиях, то в этих экспериментах стали активно использоваться стандартные лабораторные животные, такие, как голуби и мелкие грызуны, в особенности белые крысы, хотя некоторые исследования проводились и на обезьянах, в том числе человекообразных. В этот период были установлены два фундаментальных психологических принципа – классическое и оперантное обусловливание, которые будут рассмотрены в главе 2.

Европейская этологическая традиция

Вторым традиционным направлением современной сравнительной психологии является европейский этологический подход. Его развитие на протяжении XVIII–XIX веков во многом обязано наблюдениям натуралистов-любителей, которые составляли подробные описания поведения животных, время от времени предоставляя свои отчеты ученому сообществу и публикуя их в журналах. В начале XX века этот подход был систематизирован и превращен в более формализованную дисциплину, которая постепенно завоевала авторитет в первую очередь благодаря работам европейских этологов Конрада Лоренца и Нико Тинбергена.

Как научный подход этология опирается на изучение поведения животных в естественных условиях. Поведение животных, считают этологи, должно изучаться не в лабораторных условиях, а в их собственной среде обитания, где учитываются взаимодействия животного со средой и с другими особями своего вида. Хотя этологи иногда и проводят простые эксперименты для уточнения предполагаемых функций какого-либо поведения, в большинстве своем этологические исследования носят характер наблюдений и связаны с регистрацией и установлением связей между различными характеристиками поведения в конкретных условиях.

Как можно видеть, сравнительная и этологическая традиции достаточно различны, но приблизительно с 1950-х годов они стали сближаться, поскольку исследователи стали все больше перенимать опыт друг друга. Современная сравнительная психология опирается на обе указанные традиции, и в этой книге мы будем рассматривать исследования, проведенные в рамках обоих подходов, поскольку каждый из них внес существенный вклад в наше понимание поведения животных.

Уровни объяснения

Сам процесс описания поведения не всегда так прост, как это может показаться на первый взгляд. Наблюдая что-либо, мы в то же время интерпретируем увиденное – это неизбежная особенность процесса восприятия. Поскольку эти интерпретации во многом определяют наши оценки, психологи, занимающиеся сравнительными исследованиями, всегда старались как можно точнее описывать наблюдаемое ими поведение в каждый момент времени. Хайнд (Hinde, 1970) считал, что в рамках научного описания поведения необходимо различать два разных уровня. Первый и, возможно, наиболее важный для сравнительных психологов уровень характеризуется простым описанием отдельных действий. Например, Лоренц (Lorenz, 1958) провел серию наблюдений за стереотипными ритуалами ухаживания уток, показав, что в данном поведении каждый раз выполняются одни и те же действия. Эти наблюдения включали подробное описание движений, совершаемых утками, – движений как результата сокращения определенных мышц. На этом уровне описания, как правило, используются такие слова, как «бег», «глотание» или «покачивание головой».

Описания на втором уровне сфокусированы на тех воздействиях, которые животное оказывает на свое окружение. Слова «питье», «нажатие на рычаг» или «убегание» обращены вовне: они подчеркивают контекст действия и не являются просто описанием мышечных сокращений. Очень важно помнить данное разграничение, потому что легко смешать эти два уровня описания и в результате исказить то, что имеется в виду, вплоть до изменения смысла высказывания. Описание утки как «кивающей головой своему партнеру» не означает, что цель поведения этой утки уже известна. Изучая ту или иную форму поведения, лучше не торопиться с выводами о том, для чего эта форма поведения предназначена. Второй тип описания будет полезен в том случае, когда нам необходимо создать обобщенное представление о происходящем явлении, что так же важно для сравнительной психологии, как и тщательные наблюдения.

Такое представление об уровнях объяснения является еще одной важной чертой современной сравнительной психологии, как и всей психологии в целом. Суть его в том, что поведение можно рассматривать с самых разных сторон и по-разному: от мельчайших подробностей до широких контекстуальных обобщений, но каждое из этих описаний может быть полезным в зависимости от фокуса интересов. Если, скажем, мы интересуемся механизмами коммуникации у животных, то нам будет полезно подробное описание действий, которые, например, совершает собака при встрече с другой собакой. Но если мы стремимся выявить основные закономерности поведения, как, например, территориальность или доминирование, тогда мы, скорее всего, будем больше заинтересованы в обобщенном описании результатов поведения двух собак, нежели в детальном перечислении их конкретных действий. Оба эти уровня описаний полезны и могут быть в ряде случаев объединены для понимания данного явления в целом. Это не та ситуация, когда только один уровень объяснения будет правильным, а остальные неверны, однако мы должны ясно понимать, какой уровень объяснения мы используем и с какой целью.

Принцип экономии

При выборе уровня описания надо иметь в виду два основных принципа. Один из них – это принцип экономии, который иногда называют «бритвой Оккама» в честь средневекового епископа Уильяма из Оккама. По сути, это принцип научного выбора между двумя альтернативными объяснениями. Если у вас есть два возможных объяснения чего-либо, причем одно из них относительно простое, а другое изощренное и сложное, то будет более научно или по крайней мере экономно выбрать более простое объяснение. Более простое объяснение считается более правдоподобным просто потому, что требует меньшего числа необходимых допущений.

Другой очень важный принцип сравнительной психологии был сформулирован в одном из первых учебников по этой дисциплине, написанном Ллойдом Морганом в 1894 году. Наиболее часто его называют каноном Ллойда Моргана. Морган предположил, что при поиске объяснений для поведения животных мы всегда должны выбирать тот поведенческий механизм, который находится на «более низкой ступени филогенетической лестницы». Другими словами, правильнее будет интерпретировать действие или последовательность действий как результат обучения или привычки, чем использовать для этого идеи «более высокого порядка», такие, как «разум» или «вера».

Морган предостерегал от ошибки, известной как антропоморфизм: от приписывания животным особенностей или характерных свойств, присущих человеку. В то время, когда он работал, описания поведения животных часто сводились к совершенно анекдотическим и неправомерно антропоморфизированным рассказам об их жизни, поэтому такое предостережение было весьма уместно. Однако некоторые современные ученые, особенно те, кто занимается изучением мыслительных процессов и языка животных, считают, что этот принцип слишком догматизирован в современной когнитивной психологии. Представление о том, что поведение животных либо полностью контролируется генами, либо есть результат заученных ассоциаций между стимулом и реакцией, которое вполне приемлемо для наиболее низкого уровня объяснения, настолько довлеет над сравнительной психологией, что исследователи часто почти автоматически утверждают, что животные вообще ни о чем не думают, что они совсем неспособны к мысленной переработке информации. Некоторые исследователи полагают, что эта точка зрения серьезно затормозила изучение познавательных процессов у животных – ту область исследований, которая начала интенсивно развиваться только теперь.

Области исследования в сравнительной психологии

В 1963 году Нико Тинберген выделил четыре основные области сравнительных исследований поведения животных: развитие, механизмы, функции и эволюция. Традиционная сравнительная психология в основном занималась изучением развития (роста и созревания индивида) и механизмов регуляции поведения. После слияния этологии и сравнительной психологии эта дисциплина стала шире, и в последнее время сравнительные психологи более пристальное внимание уделяют изучению функциональной значимости поведения, а также эволюционному контексту поведения животных и их познавательной деятельности.

В этой книге мы разберем конкретные примеры. Мы рассмотрим развитие определенных форм поведения: пение у птиц, привязанность и материнское поведение у приматов. Мы также познакомимся с неврологическими исследованиями, способными объяснить механизмы, лежащие в основе этих видов поведения: исследование процессов запечатления (импринтинга), к примеру, выявило сложные взаимодействия между неврологией и поведением. Это объединяет два разных уровня исследования – этологический и нейрофизиологический – в направление, которое с недавних пор стало известно как нейроэтология и позволяет изучать некоторые фундаментальные механизмы, лежащие в основе поведения.

При анализе таких форм поведения, как территориальность, агрессия и примирение, мы рассмотрим теории и модели, предложенные для их объяснения, и на протяжении всего изложения постараемся всесторонне проанализировать результаты тех исследований, на которых основаны наши знания об эволюции и ее закономерностях.

Теория эволюции

Поскольку теория эволюции формулирует целый ряд фундаментальных для сравнительной психологии положений, то стоит остановиться на ней чуть подробнее. Эволюционная теория в том виде, как она была разработана Чарльзом Дарвином, представляла собой общую схему видообразования. С момента опубликования ее многократно интерпретировали и усовершенствовали. Некоторые из этих интерпретаций представляли собой научные попытки выяснить условия применения ее основных положений. Другие же служили скорее целям популяризации и изобиловали ненаучными спекуляциями. В этой главе мы рассмотрим как исходный вариант эволюционной теории, так и ее последующие варианты.

В 1859 году Чарльз Дарвин выдвинул теорию, в соответствии с которой предполагалось, что все разнообразие видов животных и растений возникло на протяжении многих поколений, и в ходе этого процесса отдельные виды постепенно изменялись, чтобы лучше приспособиться к среде. Это происходило в результате элементарных процессов генетической изменчивости благодаря случайным изменениям в пределах генофонда того или иного вида. Появляющиеся время от времени генетические мутации приводили к тому, что обладающие ими особи начинали немного отличаться от остальных представителей своего вида.

Дарвин предположил, что если эти отличия оказывались полезными, то у индивида появлялась возможность стать сильнее и жизнеспособнее других. А это означало, что ему будет легче: а) найти себе пару и оставить потомство и б) выжить в трудных условиях: например, если индивид сильнее, то он будет лучше других переносить суровую зиму. Поэтому у него будет больше шансов оставить потомство и передать ему свои полезные гены. Такой индивид и его потомство имеют большую вероятность выжить в тяжелые времена. Поскольку более слабые особи чаще вымирают, а выживают более сильные, то в популяции постепенно возрастает пропорция тех, кто имеет эти полезные свойства, и уменьшается количество особей, не имеющих этих свойств. В итоге через много поколений почти у всех членов данной популяции появятся эти полезные качества.

Сформулировать эту теорию Дарвину помогли наблюдения за разными видами вьюрков, живущих на островах Галапагосского архипелага недалеко от побережья Южной Америки. Эти наблюдения Дарвин осуществил, когда путешествовал в качестве натуралиста на корабле «Бигль», собирая информацию о разнообразных растениях и животных. Для Дарвина было ясно, что вьюрки произошли от одного вида – общего предка, который, возможно, попал на острова случайно. На одном из островов, где основной пищей для птиц служили семена с твердой скорлупой, у вьюрков появились толстые, тяжелые клювы; на другом, где их пищей были насекомые, скрывающиеся под камнями, клювы стали более вытянутыми; а один вид вьюрков даже стал «вампиром» и пил кровь других животных, живущих на этих островах.

Важным, по мнению Дарвина, было то, что вьюрки смогли приспособиться к среде своего обитания. Каждый остров предоставлял слегка различающиеся условия для выживания, и вьюрки изменялись до тех пор, пока не адаптировались к экологии своих островов. Это породило представление об экологической нише – некотором пространстве экологических возможностей для выживания данной популяции. Наиболее значимым фактором, который делает животное более сильным или более здоровым, являются обильные и надежные источники пищи. Если животное может использовать легко доступные для него источники пищи, потому что их много, или потому что их не используют другие виды, или потому что это животное успешнее других умеет добывать этот тип пищи, то тогда у него больше шансов быть сытым, а значит, оно будет лучше адаптировано к среде своего обитания.

Следовательно, полезность генетических вариаций для вида заключается в том, что они могут способствовать лучшему приспособлению индивида к среде, помочь ему использовать особую экологическую нишу. Однако важно помнить, что это справедливо до тех пор, пока среда неизменна. Если она меняется, то к данному виду предъявляются новые требования и полезными могут оказаться другие свойства. Если животное слишком жестко приспособлено к специфической среде, то оно, скорее всего, окажется неспособным выжить при изменении этой среды.

Дарвин утверждал, что эволюционные изменения являются постепенными и систематическими, и настаивал на этом вопреки критическим замечаниям его друга и защитника его теории Т. Гексли. Гексли не видел причин, почему эволюция не может изменять свою скорость: ускоряться в бурные периоды изменений в среде и замедляться в периоды стабильности. Точку зрения Гексли поддержали Элдридж и Гулд (Eldredge, Gould, 1972), которые на основании изучения эволюционных изменений по палеонтологической летописи предположили, что они представляют собой процесс прерывистого равновесия: эволюционные изменения могут проходить через периоды относительной стабильности или равновесия, которые время от времени прерываются периодами быстрых изменений.

Филогенез

Теория Дарвина не просто объясняет, как изменяются виды в процессе их приспособления к среде обитания. Она шире, потому как, согласно Дарвину, выживание наиболее приспособленных является основным механизмом возникновения всего разнообразия живого на Земле. Не только отдельные виды, но и целые группы видов – филы – могут рассматриваться как возникшие в результате действия этого механизма. Дарвин утверждал, что можно выявить родственные отношения между разными видами и что эти отношения на самом деле являются реальными проявлениями их общей эволюционной истории. Например, несмотря на то, что волки и собаки в настоящее время являются разными видами, когда-то в прошлом у них был один общий вид-предок, который постепенно дифференцировался на две разные группы, точно так же, как все виды вьюрков на Галапагосских островах возникли из одной группы птиц, которые когда-то попали на эти острова.

Представление о филогенезе – развитии видов в соответствии с эволюционными механизмами, а не в результате божественного творения – вызвало большие волнения в западном обществе XIX века. Идея о том, что виды могут сами по себе постепенно изменяться, была известна уже давно: фермеры и собаководы выводили новые породы животных, в течение столетий спаривая особей с нужными свойствами. Поскольку тогда господствовала ортодоксальная идея о божественном сотворении всех животных, то после публикации дарвиновской теории сразу же возникли бурные дискуссии. Дарвин медлил с опубликованием своей теории много лет, опасаясь подобной бурной реакции, и в конце концов именно Гексли, получивший прозвище «бульдога Дарвина», стал ее защитником, отстаивал ее в борьбе с религиозными и официальными кругами, в то время как сам Дарвин вел уединенный образ жизни в провинции. Религиозные фундаменталисты до сих пор не принимают эту теорию, так же как до сих пор имеются люди, которые верят, что Земля – плоская. Но в науке в целом и в биологии и сравнительной психологии в частности понятие филогенеза считается научно обоснованным и не вызывает возражений.

Эволюционное дерево

Эволюцию видов часто изображают в виде филогенетического дерева. Это делается с целью дать наглядное представление о процессе возникновения одних видов из других, а также о том, когда это приблизительно могло произойти. Пример такого филогенетического дерева приведен ниже на рисунке. Относительно недавно возникшие виды изображены ближе к верхушке дерева, те же, что появились достаточно давно, располагаются внизу. Ветви представляют собой «семейства» видов, или филу.

Однако рисунки, подобные этому, неизбежно вводят в некоторое заблуждение, поскольку на самом деле они показывают только виды, сохранившиеся к настоящему времени, или те, о которых мы знаем по ископаемым остаткам. Виды возникали в течение всей истории существования жизни на Земле и вымирали, когда окружающий мир изменялся и переставала существовать среда, к которой они были приспособлены. Многие из них исчезли без следа. Следует отметить, что в истории органической жизни развитие и вымирание видов происходило в менее драматичной форме, чем сейчас, когда катастрофические воздействия человечества на мировую экологию заметно ускорили этот процесс и привели к необратимым изменениям среды обитания.

Филогенетическое дерево

Изображенное на рисунке филогенетическое дерево построено в соответствии с представлением о генетическом сходстве. В одну группу входят виды, имеющие большое число общих генов: например, генетический материал у людей и шимпанзе приблизительно на 99 % один и тот же. Данная форма изображения была выбрана потому, что она наиболее точно отражает общую эволюционную теорию. Вместе с тем существуют и другие способы построения филогенетических деревьев. Так, биологический подход, известный как кладистика, классифицирует виды на основе общности наблюдаемых у них морфологических признаков, например, на основе сходства формы плавников или крыльев.

Филогенетическая шкала

Иногда бывает полезно использовать понятие филогенетической шкалы, которое также базируется на идее филогенеза. Однако здесь нужно проявлять большую осторожность: легко прийти к совершенно ложным заключениям, применяя данную шкалу с целями, выходящими за рамки лишь самых общих сравнений. Действительно, для построения филогенетической шкалы берется, как правило, какая-нибудь одна характеристика – чаще всего достаточно неопределенная, наподобие «способности к обучению», в соответствии с которой положение каждого из видов на этой шкале определяется уровнем развития данной характеристики. На самом деле, как отметили Ходос и Кэмпбелл (Hodos and Campbell, 1969), вверху на филогенетической шкале помещены, конечно же, люди, а остальные животные ранжированы по степени «близости» к человеку.

В основе представления о филогенетической шкале лежит множество довольно спорных допущений, и не последним из них является идея о том, что люди представляют собой наивысшее достижение эволюции. То же самое можно утверждать относительно почти любого из живущих сегодня видов, если использовать другие критерии. В шкале, составленной, например, на основе длины прыжка относительно веса тела, блоха представляла бы наиболее высоко развитый вид, а люди сместились бы к самому основанию. Таким образом, филогенетическая шкала в ее обычном варианте является достаточно антропоцентричным понятием, предполагающим, что все сосредоточено вокруг людей – существ более «важных», чем какой-либо другой вид на Земле.

Тем не менее, даже если филогенетическая шкала и не является точным отражением эволюционных процессов, многие исследователи, в особенности сравнительные психологи, считают, что при рассмотрении, скажем, эволюции мозга или степени контроля поведения это представление может оказаться полезным – но лишь до тех пор, пока мы используем его как широкое обобщение. Анализ расположения разных видов вдоль филогенетического континуума может помочь нам в понимании того, как происходила эволюция разных частей мозга из более примитивной нервной системы или почему у некоторых видов индивидуальное научение и адаптация приобретают большую важность, чем у других. Мы познакомимся с некоторыми из этих идей в главе 6, когда посмотрим на сравнительные исследования в контексте общей системы представлений.

Модели эволюции

Одна из причин, почему так важно правильно понимать эволюционную теорию, состоит в том, что она представляет не только академический интерес. Почти сразу после ее появления популярные версии эволюционной теории стали использоваться в политических целях для оправдания социальных и экономических решений. Часто для поддержки этих идей ссылались на данные, полученные при исследовании поведения животных. Сравнительная психология внесла существенный вклад в обсуждение общественно-политических вопросов, но эти отношения были двусторонними: социальный контекст и отдельные публичные выступления накладывали свой отпечаток на теории сравнительной психологии. Мы будем обращаться к этим проблемам на протяжении всей книги, но прежде, чем ознакомиться с некоторыми наиболее политизированными вариантами эволюционной теории, оказавшими значительное влияние на общество, нужно рассмотреть наиболее научные ее варианты.

Наследование признаков по Ламарку

Когда Дарвин приступал к работе над эволюционной теорией, он опирался на весь свод научных знаний своего времени, в том числе и на предложенную Ламарком теорию наследования приобретенных признаков. Ламарк считал, что наследуемые характеристики возникают главным образом в результате постоянного упражнения определенных органов особями данного вида в течение всей их жизни. Приводя ставший хорошо известным пример, Ламарк отмечал (Lamarck, 1809, p. 122):

Жираф… вынужден ощипывать листья на деревьях, совершая постоянные усилия, чтобы дотянуться до них. В результате этой привычки, в течение длительного времени сохранявшейся у всех представителей этого вида, его передние ноги стали длиннее задних, а шея удлинилась.

Идея о том, что приобретенные признаки могут наследоваться, в настоящее время не получает поддержки со стороны научного сообщества. Однако во времена Дарвина эта точка зрения была общепринятой, поэтому Дарвин упоминал ее в своих сочинениях в качестве одного из механизмов видообразования. Хотя прежде всего его занимал вопрос о том, как случайные вариации в пропорциях частей тела могли способствовать выживанию (сейчас это является общепринятым объяснением эволюционных изменений), он также не отвергал и механизма наследования результатов усиленного использования отдельных частей тела.

Ламарковское представление об эволюции – о том, что свойства, приобретенные в результате усилий и упражнений, могут быть переданы следующим поколениям – с энтузиазмом было воспринято в некоторых кругах с тем подтекстом, что стремление к совершенству может принести результаты. Последнее было особенно популярно в Советской России, поскольку полностью соответствовало официальной идеологии строительства нового общества, а «новый советский человек» рассматривался в первую очередь с позиций общественной ответственности, а не с позиций буржуазного индивидуализма. Фактически генетика Ламарка оставалась официальной точкой зрения руководства России еще долгое время после того, как была дискредитирована на Западе, а советские ученые, которые оспаривали эти взгляды, подвергались опасности быть изгнанными из научного сообщества.

Генетика Менделя

Более современный подход к проблеме наследования в рамках эволюционной теории, которого сейчас придерживается большая часть научного сообщества, опирается на генетическую теорию, предложенную монахом Грегором Менделем (1866). В его модели содержится важное разграничение между генотипом и фенотипом. Гены, содержащиеся в каждой клетке тела, заключают в себе инструкции для физического развития всего организма – это генотип. Но такие инструкции реализуются только в результате взаимодействия индивида с его окружением, и, таким образом, сформированный на данный момент организм – фенотип – является продуктом как средовых, так и генетических факторов.

Согласно менделевской генетике, передаваться из поколения в поколение могут только гены, потому что опыт, приобретенный на протяжении жизни, не изменяет генотипа; таким образом, только генотип переносится в другой организм через репродуктивные клетки. Мендель полагал, что единицы наследственности – «гены» – образуют пары, или аллели. В ходе полового процесса ядерные хромосомы, несущие гены, разделяются таким образом, что каждая из образованных новых клеток содержит только по одному гену из каждой пары. Та к формируются половые клетки, которые являются гаплоидными: они имеют только половину от обычного числа хромосом. Когда одна половая клетка сливается с другой, также гаплоидной, то два половинных набора генов объединяются, создавая новую комбинацию, в которой одна половина приходит от одного родителя, а другая – от другого. Этот процесс известен как мейоз. Мы вновь вернемся к нему в главе 2.

Менделевская модель и в настоящее время сохраняет свое научное значение. После открытия ДНК (дезоксирибонуклеиновой кислоты), основного генетического материала, и последующей расшифровки ее организации в виде двойной спирали эта модель получила новое подтверждение. С помощью электронной микроскопии было продемонстрировано расхождение пар хромосом во время мейоза, при котором только один набор аллелей из каждой пары передается половой клетке. В результате слияния этих гаплоидных клеток при половом размножении получается новая комбинация ДНК.

Эволюционный смысл менделевской генетики состоит в том, что новые признаки могут быть переданы следующему поколению только в том случае, если они содержатся в генетической структуре индивида. Следовательно, новые свойства, которые могут дать виду определенные эволюционные преимущества, являются результатом новых комбинаций генов. Последние же возникают в двух случаях: либо как рецессивные признаки, которые уже содержались в наборе генов, но прежде не подавлялись доминантными аллелями, либо как случайные генетические мутации, поскольку всегда имеются несовершенные копии. Научение или опыт сами по себе не оказывают влияния на эволюцию видов, хотя, как мы увидим в следующей главе, а также в главе 6, способность обучаться играет особую роль в эволюции.

Рекапитуляция и неотения

Идея рекапитуляции – повторение филогенеза в онтогенезе – была одной из многочисленных эволюционных идей, которая превалировала в первой половине XX столетия. Говоря обычным языком, развитие отдельного индивида (онтогенез) повторяет в свернутом виде (рекапитулирует) развитие его вида (филогенез). В соответствии с этой точкой зрения разные стадии эмбрионального развития имитируют или, скорее, заново повторяют разные стадии эволюции. Например, на основании того, что эмбрион человека на определенном этапе своего развития имеет органы, внешне напоминающие жабры, делался вывод о том, что человек генетически повторяет эволюционную стадию рыбы.

Несмотря на то, что теория рекапитуляции уже давно дискредитирована в биологии, в свое время она имела значительное влияние, отголоски которого сохранились до сих пор. Одной из наиболее известных и наиболее влиятельных теорий когнитивного развития, например, является теория Жана Пиаже, который считал, что ребенок проходит разные стадии умственного развития, прежде чем у него сформируется взрослый стиль выполнения мыслительных операций. Эти стадии, по мнению Пиаже, были связаны с тем, что умственное развитие ребенка повторяет эволюционное развитие способности к абстрактному мышлению.

Альтернативной точкой зрения, которая, в отличие от теории рекапитуляции, пока не опровергнута в свете новых фактов, является идея неотении. Согласно данной гипотезе, человеческий ребенок рождается преждевременно – в том смысле, что на этой стадии своего развития он все еще остается плодом, хотя и очень большим. Большинство животных рождается к тому моменту, когда у детеныша начинают отвердевать кости, а рост мозга и черепа более или менее завершен. У людей же эти процессы продолжаются в течение нескольких месяцев после рождения. Гулд (Gould, 1978) считает, что это дает возможность человеческому мозгу развиваться значительно дольше, чем у других животных, а увеличенный период зависимости от родителей позволяет расширить период научения.

Теория неотении была впервые предложена Болком (Bolk, 1926), который предположил, что люди являются, по сути, недоразвитыми человекообразными обезьянами. Многие характерные черты человека очень напоминают ювенильные черты шимпанзе или горилл: например, молодые шимпанзе имеют уплощенное лицо и маленькие челюсти, как и люди, но с возрастом их скулы начинают резко выпирать, а лицо становится совершенно другим. Как и люди, они имеют округлый череп с большим отверстием в его основании, через которое вниз, как и у нас, выходит спинной мозг. У взрослых шимпанзе эти характеристики меняются: череп становится ниже и относительно меньше – в то время как другие части тела и лицо вырастают, он остается таким же; большое отверстие смещается на заднюю сторону черепа – положение, которое более характерно для четвероногих.

Имеется много других характеристик, в которых, по мнению Болка, можно увидеть сходство между человеком и детенышем человекообразных обезьян. Несмотря на то, что представления Болка в свое время были отвергнуты, некоторые современные биологи считают, что они могут содержать некоторое рациональное зерно. Гулд (Gould, 1978) предположил, что удлиненный период развития способствует адаптации людей, потому что позволяет им растянуть период обучения. Он высказывается в том смысле, что люди – это способные и хорошо обученные животные. Сохраняя особенности молодых человекообразных обезьян – так же быстро обучающихся животных – вместе с возможностью роста мозга после рождения и задержкой полового созревания, неотения позволяет нам увеличивать наш потенциал и продолжать обучение на протяжении всей жизни.

Эволюция путем группового отбора

Винн-Эдвардс (Wynne-Edwards, 1962) предположил, что естественный отбор может действовать не только на уровне отдельных индивидов, но и на уровне групп. В соответствии с этой моделью именно та группа, которая обладает более полезными признаками, имеет преимущество в борьбе за выживание, и постепенно все представители данного вида превратятся в единую группу, являющуюся носителем этих полезных признаков. Обычно такого рода отбор влечет за собой изменение количественного состава и структуры популяции.

Из наблюдений Винн-Эдвардса следует, что плотность популяции животных отражает те возможности, которые предоставляет окружающая среда. Большие популяции возникают в районах, богатых природными ресурсами, а в периоды истощения этих ресурсов или в обедненной среде популяции уменьшаются. Обеднение среды оказывает давление на популяцию животных на уровне группы, приводя к таким изменением ее структуры, которые способствуют адаптации данной популяции к новым условиям. Слабые особи вымрут, а сильные выживут.

Винн-Эдвардс считал, что разные формы социальной организации, в частности такие общественные структуры, как иерархия на основе доминирования, возникли благодаря тому, что они обеспечивали выживание группы. Если пищи мало, то статусное равенство в группе означает, что все животные будут недоедать. Ослабляя всех особей, голод лишает их возможности выжить в течение трудного периода, что означает, что в экстремальных условиях имеется риск гибели группы и даже вида. Однако в иерархической системе, построенной на основе доминирования, некоторые животные (имеющие высокий статус в иерархии) могут нормально питаться и оставаться здоровыми, несмотря на нехватку пищи. Популяция уменьшается за счет вымирания самых слабых, хотя группа в целом сохраняется.

Другой пример, иллюстрирующий данную теорию, касается территориальности. Можно считать доказанным, что средние размеры территории, которую занимают животные, изменяются от сезона к сезону в соответствии с количеством доступной пищи. Винн-Эдвардс считал, что естественный отбор благоприятствовал тем видам, у которых территориальное поведение стало выполнять регуляторную функцию по распределению пищи среди хозяев территории, потому что хозяева территории должны быть сильнее и иметь больше шансов для выживания. Очевидно, что тот вид, у которого борьба за территорию настолько остра, что каждое животное имеет недостаточный для собственного прокорма участок, будет иметь более слабых особей, у которых окажется меньше шансов для выживания и оставления потомства.

Поскольку лишь немногие особи в социальной группе могут владеть территорией или получать пищу при ее дефиците, не все члены группы смогут успешно размножаться. В связи с этим скорость репродукции вида должна постоянно соответствовать новым условиям жизни. Времена изобилия будут сопровождаться увеличением рождаемости и более высоким уровнем выживания потомства, в результате будет наблюдаться соответствующий рост популяции.

Эволюционная модель группового отбора послужила основой для множества других теорий, возникших в 1960-х – начале 1970-х годов. Например, Лоренц (Lorenz, 1966) предположил, что виды обладают врожденными механизмами для подавления агрессивного поведения, направленного на других особей своего вида. Именно таким путем удается максимизировать шансы на выживание группы как целого, так как в этом случае внутривидовая агрессия не доходит до уровня, когда особи одного вида начинают уничтожать друг друга и тем самым ослаблять группу и уменьшать ее шансы на выживание.

Одна из слабых сторон этой теории состояла, однако, в недостаточной проработке механизмов группового отбора. Естественный отбор и выживание наиболее приспособленных, как в общих чертах было отмечено Дарвином, являются механизмами, действующими на уровне отдельных особей, а не групп. Они могут оказывать на группу косвенное влияние, поскольку действуют на ее индивидов, но это не означает, что эволюционное давление происходит именно на уровне групп. Лэк (Lack, 1943) показал, что птицы, которые отложили в данном году больше яиц, чем другие, могут в результате воспитать меньше потомков, поскольку доступная им пища будет распределена между птенцами в меньшем количестве. Значит, выживет меньше птиц, однако это зависит от плодовитости отдельных особей, а не группы в целом.

Социобиология

Хотя сама идея групповой селекции была во многом дискредитирована, тем не менее она возбудила интерес к изучению социальной организации животных. Крук и Гартлэнд (Crook and Gartland, 1966), а затем Крук (Crook, 1970) заложили основы «социоэкологического» подхода и тем самым показали, что соотношение между социальной организацией любой группы животных и соответствующей экологией является значимым фактором естественного отбора. Эти представления вызвали множество исследований, выясняющих взаимоотношения между социальной организацией животных и эволюционным процессом.

Возникший интерес к социальной организации позволил поднять другой вопрос. Одной из проблем теории естественного отбора, действующего исключительно на уровне отдельных индивидов, всегда была проблема альтруизма. Среди социальных животных альтруистическое поведение является довольно распространенным, однако если животным, для того чтобы выжить, свойственно врожденное стремление к соперничеству, как предполагают сторонники индивидуалистического взгляда на естественный отбор, альтруистическое поведение в таком случае будет вредным. Тогда почему должна развиваться способность помогать кому-либо, если от этого не будет никакой эволюционной выгоды?

По мнению Трайверса (Trivers, 1971), в пользу возникновения альтруизма есть определенные доводы. Ситуации проявления альтруизма напрямую связаны со временем и индивидуальным узнаванием. Альтруистическое поведение, как считает Трайверс, может быть полезным для того, кто его реализует, при условии что реципиент (тот, кому предназначены эти действия) способен к узнаванию отдельных особей своего вида и запоминанию событий или эмоциональных состояний. Если это так, то, помогая, можно ожидать ответного вознаграждения или чего-то подобного когда-нибудь в будущем. Взаимный альтруизм, как он был назван Трайверсом, является механизмом, делающим альтруистическое поведение эволюционно выгодным.

Другой довод в пользу альтруизма был приведен в вышедшей ранее статье Гамильтона (Hamilton, 1964), который полагал, что случаи альтруистического поведения и даже самопожертвования происходят тогда, когда такое поведение может способствовать выживанию родственников. Гамильтон отмечал, что естественный отбор относится не столько к выживанию отдельных особей, сколько к сохранению генотипов. Поэтому, несмотря на то, что конкретный индивид, возможно, и погибнет, но он тем самым позволит выжить родственникам, имеющим с ним общие гены, и у генотипа будет больше шансов на сохранение. Эта идея впоследствии была соотнесена с понятием о совокупной приспособленности – важна приспособленность не отдельных особей, а генотипа.

Уилсон (Wilson, 1975) использовал эти положения при детальном исследовании поведения перепончатокрылых (Hymenoptera) – пчел, муравьев и ос. Социальное поведение этих насекомых всегда представляло собой эволюционную загадку, поскольку большинство особей в колонии бесплодны и посвящают свою жизнь поддержанию и защите колонии, заботе о яйцах и личинках, производимых их «царицей». Модель эволюции, основанная на выживании отдельных особей, не может объяснить такое поведение, поскольку на первый взгляд отдельная особь не получает каких-либо преимуществ от собственной стерильности и выращивания чужого потомства. Однако Уилсон показал, что если в качестве механизма эволюции рассматривать кин-отбор (родственный отбор), то такое поведение приобретает эволюционный смысл, так как оно будет способствовать совокупной приспособленности каждого индивида. Поскольку это понятие является базовым для социобиологии, его следует рассмотреть более подробно.

Большинство животных, размножающихся половым путем, диплоидны, то есть имеют два набора хромосом, по одному от каждого из родителей. Это означает, что родители имеют примерно 50 % общих генов с каждым из детей, а каждый из сибсов имеет примерно 50 % общих генов со своими братьями и сестрами. Говорили, что выдающийся биолог Холдейн во время спора об альтруизме, возникшем в баре, быстро сделал некоторые вычисления на обороте конверта и заключил: «Я отдам свою жизнь за двух родных братьев или восьмерых двоюродных» (Gould, 1978). Это отражает «безубыточную» сумму: два брата имеют по 50 % общих генов, что составляет 100 % в сумме (при условии, что они имеют две разные половины наборов генов родителей). Поскольку двоюродные братья в целом имеют только 12,5 % общих генов, то для альтруистического поведения требуется значительно большее число двоюродных братьев, чтобы получить «безубыточный» результат.

Перепончатокрылые, однако, являются гаплодиплоидными: женские особи – диплоидны, а мужские – гаплоидны и имеют только один набор хромосом от матки. Математические вычисления в этом случае иные. Они основываются на том, что сестры у перепончатокрылых имеют большее родство между собой, чем, скажем, сестры у людей, потому что имеют 75 % общих генов. Каждая получает набор генов от матери, и в среднем в 50 % случаев они одинаковы, как и у людей и других диплоидных животных. Вместе с тем каждая сестра также наследует набор отцовских генов, а их отец имеет только один набор. Поэтому этот набор у них стопроцентно идентичен. При сложении этих значений получается, что каждая женская особь у перепончатокрылых в среднем имеет 75 % общих генов со своими сестрами. У любого из ее потомков будет, конечно, только 50 % одинаковых генов. В результате в рамках совокупной приспособленности становится более выгодным, если отдельный муравей, пчела или оса остаются стерильными, но помогают своей матери воспитывать потомков, особенно если эти особи – сестры, поскольку в этом случае их гены получают максимум шансов на выживание. Математические расчеты показывают, что для появления братьев имеется меньше шансов, так как брат и сестра имеют только 25 % общих генов. Но если братьев не будет совсем, то для сестер не найдется супругов и, следовательно, не окажется перспектив для выживания потомков. Положив в основу эти расчеты, Трайверс и Хэр (Trivers and Hare, 1976) предсказали, что рабочие особи, вероятно, заботятся о яйцах избирательно, затрачивая больше энергии на уход за подрастающими сестрами. Трайверс и Хэр измерили вес фертильного потомства у 21 вида муравьев и обнаружили, что женские особи были тяжелее мужских в соотношении 3: 1 – в точности так, как предсказывала теория.

Конечно, эти различия могли возникнуть и в результате других биологических факторов. Возможно, женские особи просто по природе своей тяжелее мужских, и эти различия совсем не отражают количество затраченной энергии рабочих муравьев. Вместе с тем исследования на муравьях-рабовладельцах, которые захватывают в плен муравьев других видов для работы в собственных гнездах, показали, что степень родства действительно является важным фактором. Взятые в плен особи других видов также имели соотношение в весе 3: 1 в пользу женских особей, когда они находились в своем собственном гнезде. Однако, если они выращивали молодь в гнездах муравьев-рабовладельцев и не имели родства с потомством хозяев, это же соотношение оказывалось 1: 1 – мужские и женские особи имели примерно одинаковый вес.

Таким образом, совокупная приспособленность и кин-отбор являются реальными биологическими механизмами эволюционного процесса. Но эти механизмы не были простой добавкой к известному перечню источников вариаций в поведении животных. Уилсон (Wilson, 1975) провел детальный анализ их действия в самых разных сообществах животных, представляющих почти все формы организации, включая социальную организацию у людей. Осмысление этих специфических механизмов в рамках целостной теории эволюционных процессов стало основой социобиологии.

Вскоре после публикации книги по социобиологии животных, в которой поведение людей обсуждалось только в последней главе, Уилсон написал вторую книгу «О природе человека» (Wilson, 1978), в которой содержалось конкретное применение социобиологической теории к пониманию человеческого поведения и культуры. В это же время была выпущены брошюра Докинза (Dawkins, 1976) с изложением варианта этой теории, который мы рассмотрим чуть ниже, когда будем разбирать популярные разновидности эволюционных теорий. Фактически теория социобиологии покоится на двух основных положениях: во-первых, на том, что все особенности как прошлых, так и настоящих социальных отношений – суть проявление действия генов, и, во-вторых, на том, что эти гены были отобраны в ходе эволюции, потому что они максимизировали эффект совокупной приспособленности.

Теория социобиологии, предложенная Уилсоном, вызвала много критических замечаний. Некоторые из них относились к упрощенной версии социобиологии; мы рассмотрим их позже в этой главе. Другие же касались научных основ самой теории.

Ряд критических замечаний относился к методу социобиологических исследований, предложенному Уилсоном (Wilson, 1975). Это ретроспективный метод, который сводится к трем основным шагам. Шаг первый – надо определить предмет исследования – некую «универсальную» форму поведения, которая лучше бы всего свидетельствовала о действии генов. Шаг второй – идентифицировать «ген» (ген определялся как «единица наследственности»), при помощи которого эта «универсалия» поведения могла бы кодироваться и передаваться. И шаг третий – применить понятия совокупной приспособленности и направленного естественного отбора таким образом, чтобы показать, как такой ген мог быть отобран в результате эволюционного давления.

Проблемы возникают на всех стадиях применения этой методологии как к поведению животных, так и, особенно, к поведению человека. Чем больше мы изучаем поведение животных, тем больше видим разнообразия: выявить «универсалии» не представляется возможным. Во многих социобиологических описаниях предполагаемые «универсалии» выглядят по большей части как анекдоты или спекуляции: например, Докинз (Dawkins, 1976) строит свою научную аргументацию на основе курьезного случая, когда лев, присоединяясь к стае, убил всех детенышей, и приходит к выводу, что такое поведение характерно для большинства млекопитающих. Как мы увидим далее в этой книге, поведение животных не одинаково даже в пределах одного вида и может различаться от одной группы к другой. Еще меньше фактов, подтверждающих наличие «универсалий» у людей: серьезных антропологических или других кросскультурных исследований никто не проводил, а примеры обычно берутся из области культурных стереотипов и предубеждений, существующих в западном индустриальном обществе. Научность такого подхода представляется крайне сомнительной.

Представления о гене как «единице наследственности» и о механизмах действия генов также часто формулируются довольно ненаучным образом.

При анализе содержания социобиологического подхода становится ясно, что используемое здесь понятие «ген» совсем не тождественно к тому биологическому феномену, который является предметом исследования генетики, и был сделан вывод, что в социобиологии оно используется скорее как некое магическое, нежели научное понятие (Hayes, 1986). Более того, социобиологическое объяснение поведения человека часто полностью обходит стороной сами механизмы влияния «гена» на рассматриваемое поведение, а также степень этого влияния.

Среди приверженцев метода социобиологии есть такие, которые посвятили свои изыскания созданию правдоподобного объяснения эволюции и возводят спекуляции и фантазии почти до статуса научного метода. Хотя никто не оспаривает, что при изучении эволюции дозволительна определенная степень реконструкции, очень важно, чтобы такие исторические реконструкции твердо опирались на имеющиеся данные. К сожалению, в социобиологических теориях такое встречается достаточно редко: данные, на которые они опираются, – это чаще всего просто единичные случаи или эпизоды из жизни сообществ животных или людей.

Существуют и внутренние противоречия в самой теории в части ее применения к исследованиям животных и, в частности, в решении вопроса о том, что является «полезным». Социобиология открыто отвергает аргументы, свидетельствующие о том, что какое-то поведение возникло в ходе эволюции благодаря своей полезности для отдельных особей, групп или видов, считая, что такое поведение – только механическое следствие дифференцированного воспроизведения генотипов, происходящего в процессе естественного отбора. Конкретный индивид рассматривается только лишь как носитель своих генов. Однако многие эмпирические исследования в социобиологии направлены на идентификацию такого поведения или стратегий, которые выгодны прежде всего именно отдельным особям – либо потому, что они оптимизируют «приспособленность» путем максимизации доступа данной особи к ресурсам, например пище, либо потому, что они реализуют то, что на математическом языке получило название «эволюционно стабильных стратегий» или ЭСС (ниже мы рассмотрим эти идеи подробнее). При этом игнорируется характерное для подобной логики противоречие, поскольку выгода рассматривается просто как генетическая адаптация, но это – логический круг. Такие типы поведения могли развиваться – особенно в человеческих сообществах, но возможно и в сообществах животных совершенно различным образом. Если же заранее делается вывод о том, что они могут проявиться исключительно за счет реализации специфических генотипов, то их нельзя рассматривать в качестве научного аргумента, поскольку в пределах такого подхода никакие другие объяснения невозможны.

Третьим объектом критических замечаний является уровень объяснения, который используется при социобиологической аргументации и в проводимых в рамках этого подхода исследованиях. Метод, состоящий в поиске «объяснения» единственного случая или примера того или иного поведения, легко может привести к постановке совершенно неверных вопросов. Вместо того чтобы рассматривать единичные примеры выгодного поведения или утверждать, как это делает Докинз, что поведение «должно» было возникнуть уже потому, что оно дает генетическое преимущество, как утверждал Гулд (Gould, 1981), необходимо искать фундаментальные принципы и механизмы, обусловливающие гибкое поведение. Мы еще вернемся к этому в главе 6, когда будем обсуждать модели, объясняющие поведение животных и эволюционные механизмы с позиции биологического потенциала, а не биологического детерминизма.

В результате того, что сторонники социобиологии в своей научной аргументации ориентируются прежде всего на биологический детерминизм, у этой науки появляется еще один методологический недостаток – тенденция рассматривать только подтверждающие примеры поведения животных и игнорировать те, которые кажутся «неподходящими». Например, Фааберг и Паттерсон (Faaberg and Patterson, 1981) описали довольно частые случаи, когда группы неродственных самцов галапагосских ястребов имеют общую самку, с которой спариваются с одинаковой частотой; а Пэкер и Пьюсей (Packer and Pucey, 1983) показали, что танзанийские львы часто создают объединения для совместной охоты, включающие большое число особей, не связанных родственными узами. Мы еще встретимся с другими подобными примерами в этой книге. Как правило, случаи такого поведения игнорируются ортодоксальной социобиологией.

Некоторые биологи-эволюционисты дают слишком широкое определение социобиологии, считая, что ее задача сильно перекликается с оригинальной идеей Крука (Crook, 1970) и состоит в выяснении того, как социальное поведение стало еще одним важным фактором эволюции. Эти исследователи стремятся дистанцироваться от специфических гипотез Уилсона и от «радикальных» социобиологов и рассматривают социобиологию как немного доработанный вариант эволюционной теории, включающий возможности кин-отбора и совокупной приспособленности. Однако Гулд (Gould, 1981) отмечает, что такое расширение понятия социобиологии ведет к тому, что оно становится просто бессмысленным. Более того, этот взгляд на социобиологию, по его мнению, достаточно сильно отличается от той теории, которая первоначально была предложена Уилсоном в 1975 году. Очень небольшое число биологов или сравнительных психологов будут отрицать, что кин-отбор и совокупная приспособленность являются механизмами эволюции; но это не означает полного принятия теории социобиологии. В рамках эволюционного подхода существуют и другие рабочие гипотезы, которые в большей степени учитывают биологический потенциал, чем аргументы в пользу биологического детерминизма. Мы рассмотрим одну из этих теорий в главе 6.

Коэволюция

В теории коэволюции также рассматриваются взаимоотношения организма со средой его обитания, однако с совершенно других позиций. Этот подход исходит из того, что эволюция – не просто односторонний процесс, где среда предъявляет требования, к которым индивид должен приспособиться из-за угрозы вымирания. Согласно теории коэволюции, между организмами и средой их обитания существует диалектическое взаимодействие. Другими словами, индивиды не просто действуют под влиянием среды, но и сами активно влияют на нее, при этом в процессе данного взаимодействия претерпевают изменения обе стороны.

Как отмечал Роуз (Rose, 1983), даже амеба изменяет воду, в которой плавает, поскольку она потребляет питательные вещества, растворенные в воде, и выделяет продукты жизнедеятельности. В результате этого процесса состав воды претерпевает изменения, и амеба взаимодействует уже с другой средой. Эволюционные силы проявляются при взаимодействии организма с окружающей средой. Так, например, эволюция лошади была не простой адаптацией животного к питанию травой в той экологической нише, к которой лошади предстояло еще приспособиться. Скорее надо говорить о совместной эволюции пасущегося животного и пастбища: пастбища изменялись в результате адаптации к экологическим потребностям пасущегося животного (Bateson, 1973).

Впечатляющий пример подобного взаимовлияния продемонстрировал Тревор (Trevor, 1992) в документальном фильме о том, какое влияние оказала на экологию окружающей среды популяция слонов в Национальном парке Цаво в Кении. В большинстве африканских заповедников ведется систематическая выбраковка слонов для того, чтобы их избыточное количество не нарушило экологическое равновесие. Однако администрация Национального парка Цаво приняла стратегическое решение о том, что люди не будут вмешиваться в дела природы. Результаты были весьма впечатляющими.

В начале 1960-х годов популяция слонов насчитывала около 5000 особей, обитающих на покрытой кустарником земле. К 1965 году популяция достигла 15 000 слонов, и специалисты предупредили, что, если выборочно не отстреливать животных, они уничтожат всю растительность, что приведет к превращению заповедника в пустыню. К концу 1960-х годов казалось, что эти предсказания начинают сбываться: популяция слонов возросла до 45 000 особей, участки земли с растительностью стали чрезвычайно редкими, а большие площади оказались почти пустынными. Но одновременно происходили и другие изменения: травы с длинными корнями, единственные из выживших растений, смогли пробиться сквозь подпочвенные слои и дать жизнь новым побегам. В результате жизнедеятельности популяции слонов сама земля также обогащалась: было подсчитано, что навозные жуки за день перерабатывали около 1500 тонн богатого белками слоновьего навоза.

Серьезные засухи в начале 1970-х годов привели к гибели тысяч слонов. Но их смерть обеспечила питательными веществами других животных в экосистеме, а выжившие слоны отыскивали мелководные озерца и углубляли их, топча ногами и вынося грязь на спинах после купания. Когда дожди наконец возобновились и система постепенно начала восстанавливаться, стало очевидно, что жизнедеятельность слонов способствовала существенному обогащению среды. К концу 1980-х Национальный парк Цаво превратился в зеленую, богатую разнообразной растительностью экосистему, совсем не похожую на пустыню, возникновение которой предсказывали скептики: парк отличался таким разнообразием видов растений и животных, какого не было в тех областях, где ограничивалось полноценное взаимодействие слонов со средой. Конечно, работникам парка было достаточно тяжело оставаться в стороне, наблюдая за голоданием и смертью многих слонов, но, позволив процессу идти своим ходом, они увидели, что взаимодействие животных со своей средой не только выгодно для биологического вида слонов, но, в конечном счете, приносит пользу и другим видам растений и животных, являющихся частью данной экосистемы.

В коэволюционном подходе, таким образом, при интерпретации эволюции поведения животных больше внимания уделяется многомерности происходящих изменений. Хотя, безусловно, существуют отдельные эволюционные механизмы, такие, как естественный отбор и совокупная приспособленность, но объяснять эволюцию как результат действия только этих механизмов – значит игнорировать взаимодействие видов с окружающей средой. Рассматривая поведение животных или любое другое проявление эволюционных процессов, мы начинаем понимать огромное многообразие этих явлений. Варианты взаимодействия организмов с окружающей средой чрезвычайно разнообразны. Понятие коэволюции указывает на то, что эволюцию поведения нельзя объяснить действием простейших однонаправленных механизмов: в ее основе лежат сложные комплексные факторы.

Популярные версии эволюционной теории

Уже после первой публикации «Происхождения видов» появилось множество популярных вариантов эволюционной теории. Некоторые из них представляли собой серьезные попытки использовать научно-популярные издания для обсуждения возможностей влияния эволюционных механизмов на человеческое общество. Другие же представляли собой плохо замаскированную политическую пропаганду, направленную на «научное» оправдание определенных социальных предубеждений или экономической политики. Хотя подобные теории часто не принимались во внимание учеными, работающими в этой области, они тем не менее оказали сильное влияние на общество и в результате способствовали постановке ряда вопросов о социальной ответственности со стороны науки. В следующей части этой главы, прежде чем начать анализ моделей эволюции в их социальном контексте, мы кратко рассмотрим некоторые из этих теорий, а также связанные с ними заблуждения.

Социальный дарвинизм

Одной из первых попыток использования эволюционной теории в политических целях стал так называемый «социальный дарвинизм», детально разработанный философом Гербертом Спенсером (1820–1903): определяющей силой он считал борьбу за выживание, а эволюцию рассматривал преимущественно как межвидовую борьбу за природные ресурсы. «Выживание наиболее приспособленных» рассматривалось как выживание тех видов, которые проявляли наибольшую жестокость, позволявшую им взять верх над другими: вырисовывался портрет «природы с окровавленными клыками и когтями».

Социальный дарвинизм Спенсера нашел поддержку в определенных слоях викторианского общества: это учение, в частности, было использовано для пропаганды принципа неограниченной свободы предпринимательства и критики системы государственной поддержки промышленности в виде прямой финансовой помощи и подготовки кадров. В соответствии с философией Спенсера капитализму нужно позволить развиваться по «своей воле»: не важно, что конкуренция жестока и порочна, поскольку в конечном счете она окажет благоприятное влияние на экономику.

Аструктуры подстраховки наподобие социальных программ повышения благосостояния служат в конечном итоге помехой для «выживания наиболее приспособленного».

Хотя эти идеи действительно имеют внешнее сходство с эволюционной теорией – используют одни и те же понятия и обсуждают, казалось бы, сходные механизмы, – на самом деле они выражают совершенно иное содержание. Идеи Спенсера целиком были основаны на метафорах: например, предполагалось, что организации типа промышленной компании в определенном смысле «похожи» на биологические виды. Однако существует множество очевидных различий между биологическими видами и промышленными компаниями. Начнем с того, что каждая особь несет в себе часть генофонда своего вида и потому может оставить потомство, способное к выживанию, в то время как привилегированные позиции в промышленных компаниях доступны лишь ограниченному числу работающих в них лиц.

Рассуждения о «выживании наиболее приспособленных», характерные для социального дарвинизма, в действительности служили аргументом для оправдания эксплуатации. Подразумевалось, например, что более слабые люди, которые не способны выжить в невыносимых условиях фабричной системы викторианской эпохи, просто должны вымереть, что, в свою очередь, сделает человеческий род «более сильным» и, таким образом, принесет больше пользы, чем социальные реформы, направленные на ограничение количества рабочих часов в неделю, предоставление дополнительных выходных, повышение размера пенсий или любые другие меры, которые мы сейчас считаем элементарными и необходимыми.

Другая версия социального дарвинизма распространяет аналогичный подход на расовые различия между людьми. В соответствии с этой версией все расы можно расположить в порядке «эволюционного прогресса» – от белых на вершине древа до черных у самого его основания. Предполагается также, что сильные всегда будут доминировать над слабыми, поскольку агрессия является врожденной характеристикой и биологически неизбежна. Как и следовало ожидать, эта модель, не имевшая под собой никаких научных оснований, использовалась для оправдания колониальной эксплуатации: представители «небелых» культур рассматривались в ней как «низшие» – таким образом оправдывалось подавление одной культуры другой и эксплуатация слабых.

Вполне естественно, что такие представления о расовой эволюции в конечном итоге способствовали возникновению нацистской партии в Германии и оправданию злодеяниий, которые она совершила. Геноцид евреев и поляков, а также истребление цыган в Европе основывался на идее, что эти «расы» наиболее близки к белой, арийской (в соответствии с «эволюционным порядком»), но стоят на более низкой по отношению к ней ступени, и поэтому смешанные браки с представителями этих рас могли бы повернуть вспять эволюционный прогресс, который, как провозглашалось, направлен на создание сверхрасы. Нацисты организовывали не только концентрационные лагеря, но и центры для размножения, куда приглашались юноши с «чистой» арийской родословной, чтобы оплодотворить как можно больше женщин и девушек. Эти женщины также были «чистыми» арийками, и цель нацистов заключалась в укреплении своей расовой группы для того, чтобы в конце концов вывести «Supermensch» – сверхчеловека, который стал бы вершиной эволюции.

Конечно, как и другие разновидности социал-дарвинизма, эти идеи не имеют научного основания, но, как показал пример нацизма, идея не обязательно должна быть научно доказана, чтобы причинить столько вреда. Взяв термины и определения из эволюционной теории и применив их к социальным категориям, сторонники этих идей представили дело так, как будто просто описывали некоторый фундаментальный биологический принцип и, более того, принцип, который был широко известен и уже давно доказан. Как отмечал Арендт (Arendt, 1966), нацисты не были способны понять, как весь остальной мир воспринимал их деяния, поскольку считали, что большинство людей думают так же, как и они. Когда они столкнулись с открытой оппозицией со стороны тех, кто, как они думали, разделяет их взгляды, – например, когда они предложили датчанам заставить своих евреев носить на одежде желтые опознавательные звезды, но встретили решительный отказ, – они отступили, поскольку совсем не ожидали, что могут встретить какое-либо противодействие.

Идея евгеники – политической теории, связанной с попытками «улучшить» человеческую расу путем запрещения вступать в браки и оставлять потомство людям, имеющим нежелательные физические характеристики, – к сожалению, существует по сей день, хотя теоретики евгеники не высказываются уже столь откровенно, как раньше. В Америке законы о принудительной стерилизации для страдающих умственной неполноценностью все еще действуют в ряде штатов и опираются они на те же самые принципы. Однако то понятие эволюции, которое лежит в основе этих идей, имеет очень мало общего с научным понятием эволюции, которого придерживаются биологи и сравнительные психологи.

Теория «голой обезьяны»

В 1967 году Десмонд Моррис опубликовал брошюру, в которой высказал предположение о том, что человек в действительности представляет собой не более, чем просто «голую обезьяну»: любое поведение людей в обществе на самом деле является выражением животной стороны их природы, хотя и в замаскированном виде. При этом Моррис опирался на проведенные им параллели между поведением животных и общественной деятельностью людей. Например, он сравнивал возведение оград вокруг садов с территориальным поведением колюшки; рассматривал творения художников и музыкантов как проявления «биологической» потребности в исследовательской деятельности; религию – как выражение биологического побуждения подчиняться доминирующему животному.

Через всю эту теорию проходили две особых, «сквозных» темы. Одна из них – агрессия, другая – секс. Во многом опираясь на идеи Лоренца, Моррис доказывал, что агрессия у людей имеет врожденный характер, а поскольку она является неотъемлемой частью нашей биологической природы, то бессмысленно пытаться ее останавливать. Вместо этого необходимо направлять ее в безопасное для общества русло через состязательные виды спорта и другие формы конкуренции. Более того, по мнению Морриса, агрессия и стремление охранять и расширять свою территорию являются частью «биологической» природы человека, вследствие чего неизбежны и войны, и территориальные споры. Единственным по-настоящему действенным средством против этих тенденций, полагал он, является уменьшение численности населения: «В итоге лучшим решением для обеспечения мира является широкое распространение контрацепции или абортов» (Morris, 1967, p. 156).

Моррис также утверждал, что среди всех животных люди проявляют наибольшую сексуальную активность, поскольку их половая активность не ограничена эстральным циклом. Многие особенности женского тела, как он полагал, возникли для того, чтобы привлекать мужчин. Например, пышные, округлые груди у женщин, по-видимому, напоминают ягодицы, и их сексуальная привлекательность имеет в своей основе определенную позу животных при спаривании – когда самец покрывает самку сзади. Этот пример со всей очевидностью показывает, насколько этноцентрична позиция Морриса. В обществах, где женщины не носят бюстгальтер, что было абсолютно повсеместным явлением в ходе эволюции человека, их груди вовсе не имеют округлой формы, если вообще имеют какую-нибудь: они висячие, а иногда почти цилиндрические. Многие другие физические особенности человека, включая отсутствие волос на теле, длинные волосы на голове, подкожные жировые отложения, по мнению ученого, также возникли для повышения сексуальной привлекательности.

Вполне естественно, что теория Морриса вызвала серьезную критику. Он опирался на труды Лоренца и, как и Лоренц, игнорировал примеры поведения животных, которые не «соответствовали» его трактовкам. Так, в главе 4 мы увидим, что в ряде исследований, посвященных социальной организации приматов, были получены совершенно разные картины поведения бабуинов и особенностей их взаимодействия друг с другом, тогда как и Лоренц, и Моррис целиком полагались на исследования Уошберна и де Вора (Washburn и deVore), которые представляли бабуинов как очень агрессивных животных, имеющих жесткую социальную иерархию, и не принимали во внимание другие исследования приматов, включая работы Рейнольдса и Гудолл (Reynolds и Goodall) по изучению поведения шимпанзе, которые показали, что социальные взаимодействия у приматов в большинстве случаев носят кооперативный характер.

Одним из самых влиятельных критиков теории Морриса был Морган (Morgan, 1973), который показал, что довольно много недочетов в аргументации Морриса возникло из-за употребления местоимения «он» по отношению ко всем людям, включая женщин. И в результате, по мнению Моргана, роль женщины в эволюции полностью игнорировалась. Многие аргументы Морриса представляли собой чрезмерно усложненные попытки объяснения тех или иных феноменов исключительно с точки зрения мужчин, подобно примеру с сексуальной привлекательностью. Морган считал, что если придерживаться более целостного взгляда на эволюцию, учитывая особенности и роль обоих полов, то возникает совершенно иная картина. В частности, если рассматривать строение тела в связи с воспитанием и выращиванием детей, то окажется, что некоторые физические характеристики, которым Моррис приписывал «сексуальную привлекательность», могут восприниматься совсем иначе.

Теория «водяной обезьяны»

В своей картине эволюции Морган учитывал не только потребность людей в охоте, но и их потребности в собирательстве и воспитании детей. На основании данных о том, что 90 % диеты первобытного человека составляла растительная пища, добыванием которой, как принято считать, занимались женщины, Морган предположил, что такие сообщества должны быть описаны скорее как «собирательско-охотничьи», а не «охотничье-собирательские». Если бы эти аспекты жизни были приняты во внимание, считает Морган, то некоторые адаптационные изменения, возникшие в процессе эволюции человека и трудно объяснимые потребностью в охоте, получили бы более простую трактовку. Повсеместное использование местоимения «он» исказило мышление теоретиков эволюции; людьми являются и мужчины, и женщины, и на эволюционную приспособленность влияли выживание и адаптация как тех, так и других; поэтому «стандартную» версию эволюционной теории, которая делает акцент только на роли мужчины, следует признать научно несостоятельной.

Обосновывая свою точку зрения, Морган (Morgan, 1973) привел несколько вариантов эволюционного происхождения человека, но сосредоточился главным образом на одном, согласно которому в некий период своей эволюционной истории люди жили в воде или около воды. Обитая на побережье озера или моря, они укрывались в воде при угрозе с земли и на земле – при угрозе с моря. В результате, как и у других водных млекопитающих, у них возник ряд таких особенностей строения, как подкожный жир и зачаточные перепонки между пальцами. Длинные волосы на голове защищали от солнца, а также помогали маленьким детям держаться за них; волосы же на теле были лишними. В 1982 году Морган выделил много других характерных для человека признаков, как поведенческих, так и физических, которые приобретали определенный смысл в рамках теории водяной обезьяны.

Несмотря на то, что теория водяной обезьяны была аргументирована не хуже, чем теория Морриса, она не получила такой известности и признания. Феминистские теоретики считают, что это является отражением имплицитного патриархального уклона со стороны эволюционистов; последние же утверждают, что для данной теории просто недостаточно фактов. Доказательств теории Морриса было не больше, однако он отразил в ней установки и предрассудки современного общества, а Морган – нет.

Теория «эгоистичного гена»

Еще один популярный вариант эволюционной теории, который получил широкую известность, хотя и имел очень слабую научную основу, был предложен в 1976 году Ричардом Докинзом. Книга Докинза «Эгоистичный ген» развивала социобиологический подход, предложенный в 1975 году Уилсоном. В своей первой книге Уилсон дал развернутое описание своей версии эволюционной теории, объединившей новые идеи относительно механизмов эволюции, таких, как групповая приспособленность и родственный отбор. Хотя в заключительной главе своей книги он и высказал слишком спекулятивную гипотезу относительно применения своей модели к людям, большая часть его книги представляет собой основательный академический труд, строго придерживающийся принципов научного подхода к эволюционной теории.

В своей версии социобиологии, изложенной в «Эгоистичном гене», Докинз опирался главным образом на метафоры, заимствованные из поведения животных, и экстраполировал их, с редкими оговорками, на человеческое общество. Докинз утверждал, что люди на самом деле являются просто «машинами выживания» для генов, которые нацелены на создание своих копий. Он считал, что гены «проявляют абсолютную власть над поведением» (Dawkins, 1976, p. 64) и что цель всего живого заключается в репликации собственных генов.

Приводя далее множество различных примеров поведения людей, Докинз доказывал, что все они могут быть «объяснены» просто как проявление действия «эгоистичных генов». Так, вполне естественно, например, что неродные родители должны чувствовать неприязнь к своим приемным детям; речь неизбежно будет использована для лжи и обмана; люди всегда будут агрессивны и враждебны по отношению к чужим, потому что все это – стратегии, максимально способствующие выживанию собственных генов.

Ранее мы указывали, что одной из слабых сторон социобиологического подхода является тенденция искать среди множества разнообразных форм поведения животных только подтверждающие примеры. Докинз не нарушил этой традиции. Как и другие биологические детерминисты, он выбирал только негативные стороны человеческого поведения, такие, как агрессия и обман, и представлял их в качестве неизбежных следствий биологической природы человека. Точно на тех же основаниях могли бы быть выбраны и зафиксированы как «неизбежные» позитивные аспекты поведения человека, такие, как сотрудничество, дружелюбие и честность. Но они не рассматривались.

Доводы Докинза относительно биологической неизбежности также лишены убедительности. Например, он утверждает, что родители усыновленных детей склонны проявлять неприязнь к приемным детям, однако при этом не делает никаких ссылок. (Таких данных попросту не существует, хотя в сказках подобный сюжет является довольно распространенным.) Основываясь на этом примере, Докинз с помощью сложной системы доказательств пытается показать, что подобная враждебность является биологически неизбежной, приводя при этом два подтверждающих случая из поведения животных и, конечно, полностью игнорируя множество документированных примеров поведения животных, которые этому противоречат.

В аргументах Докинза имеется множество других слабых сторон, отмеченных Хейсом (Hayes, 1986). Среди прочих можно выделить используемое социобиологами понятие «ген» (единица естественного отбора), которое существенно отличается от термина «ген» в генетике (хромосомная структура, инициирующая белковый синтез). Хейс сделал вывод, что к этому понятию обращались скорее как к «магическому», нежели научному. Псевдонаучный словарь, однако, придавал этой теории кажущееся правдоподобие. В докинзовской версии социобиологии, как и в более ранних вариантах «поп»-этологии, была сделана попытка сформулировать эволюционную причину поведения так, чтобы представить человеческое общество как жестокое и конкурентное по своей природе.

Биологический детерминизм

Хотя социобиология и подход Лоренца достаточно различаются, между ними есть и некоторое весьма удивительное сходство. Обе группы теорий – популярные теории Морриса и Докинза и их научные аналоги, вышедшие из-под пера Лоренца и Уилсона, – являются явными примерами биологических детерминистских теорий о природе человека. Роуз, Камин и Левонтин (Rose, Kamin and Lewontin, 1984) отмечали, что одной из самых больших проблем биологического детерминизма является игнорирование им других уровней анализа. Чтобы понять поведение человека, мы должны рассматривать его функционирование на разных уровнях: социокультурном, социальном, межличностном, когнитивном, поведенческом и физиологическом.

Уделить внимание только одному из них и игнорировать все остальные – значит серьезно исказить картину человеческого общества.

К тому же сторонники биологического детерминизма были склонны к поиску некоторых поведенческих универсалий: если данное поведение оказывалось полезным для одного вида организмов, то делалось заключение, что оно, следовательно, неизбежно будет полезным и для других. Но поведение животных гораздо сложнее. Эволюционные процессы и необходимость адаптации неразрывно связаны с развитием фенотипа и со способностью к обучению и создают широкий спектр различных возможностей: демонстрирует ли данный вид животных определенную форму поведения или нет, зависит от большего количества факторов, а не только от некоего генетического императива. Будет ли какая-то форма поведения эволюционно полезной для животного – это зависит от конкретных обстоятельств, в которых окажется данный вид. Как отмечал Гулд (Gould, 1981), говорить, что какое-либо отдельно взятое поведение неизбежно, потому что оно «биологическое», – абсурдно: всегда имеется целый ряд биологически возможных вариантов поведения. Подобные аргументы опираются на совершенно ложное представление о природе биологического влияния, в котором не учитываются все возможности, альтернативы и многообразие явлений, а рассматривается лишь единственно возможное решение.

Метафора и аналогия в эволюционных концепциях

Одной из проблем, возникающих при оценке качества разнообразных моделей эволюции, является большое количество метафор. Похоже, нам никогда не удастся избежать параллелей между сообществами животных и людей. Метафоры используются нами для того, чтобы в символической или образной форме отобразить определенные идеи. Однако проблема в том, что эти метафоры могут на самом деле вводить в заблуждение. В главе 4 мы увидим, каким образом употребление слова «гарем» для описания группы самок оленей и их отношений с единственным самцом может исказить наше понимание территориальности у этих видов; существует и множество других примеров, с которыми мы еще встретимся, читая эту книгу.

Вопрос в том, чтобы установить различия между понятиями аналогии и гомологии. Аналогия – это все, что связано с определением сходства. Мы говорим «выглядит как…» или «похож на…», но в действительности мы не имеем в виду тождества сравниваемых явлений. Например, мы можем употребить выражение «поет, как соловей», подразумевая, что кто-то поет очень нежно и мелодично, но это не будет буквально означать, что кто-то действительно издает такие же трели и щебетание, как птицы. Используя аналогии и метафоры, мы на самом деле в большинстве случаев просто задаем себе некоторую точку отсчета для понимания того, что происходит.

Однако слишком часто забывается тот факт, что сравнение – это на самом деле аналогия. В результате сравнение принимают за гомологию, как будто сравниваемые вещи имеют генетическое сходство. На языке биологии мы должны, к примеру, сказать, что существуют гомологичные отношения между крылом летучей мыши и кистью человеческой руки, так как они состоят из одних и тех же костей скелета и в далеком прошлом развились из передней конечности их общего предка. Таким образом, между крылом летучей мыши и кистью человеческой руки существует генетическое сходство, или гомология, даже несмотря на то, что выглядят они совершенно по-разному.

Некоторые исследователи, подобно Десмонду Моррису, считают, что можно найти аналогию, скажем, между возведением людьми изгородей вокруг своих домов и патрулированием границ своей территории самцом колюшки в период спаривания. Исследователи приходят к заключению, что эти два типа поведения являются гомологичными, то есть в эволюционном смысле представляют собой один и тот же феномен. Но аналогия не тождественна гомологии: нет никаких оснований предполагать, что брачное поведение самца колюшки имеет какую-либо генетическую связь с культурной практикой людей, которая, в конечном счете, проявляется только у относительно небольшой части представителей рода человеческого. Для описания этих двух типов поведения мы используем одно и то же слово «территориальность», потому что оно является удобной метафорой. На самом деле эти две формы поведения имеют совершенно разное происхождение, и поэтому использование одного и того же слова порождает в данном случае смысловые проблемы.

В 1987 году Хайнд выделил четыре источника трудностей, связанных с попытками сделать какие-либо заключения относительно социального поведения людей на основе этологических наблюдений над животными. Первый из них касается различий в познавательных способностях животных и людей: мы подробнее остановимся на этом вопросе в главе 6. Второй связан с наличием у человека языка и культуры – это означает, что мы способны передавать следующим поколениям не только заученное поведение, но и общие стили взаимодействия, представления о настоящем и будущем и целые системы взглядов. Третий – это многообразие форм видового поведения животных, которое, как не раз мы увидим в следующих главах, чрезвычайно велико. И четвертый – это трудность проведения сравнений, связанная с выбором нужного уровня анализа. Для объяснения человеческого поведения необходимо использовать сразу несколько уровней анализа: если оставаться только на одном из них, то, даже проводя самые правдоподобные параллели, мы неизбежно получим неадекватные представления о социальном поведении человека.

Сравнительные теории и «дух времени»

Теории поведения животных всегда в какой-то степени отражали свое время. Одна из причин этого лежит в неосознаваемых установках тех, кто занимается исследованиями в области социального поведения животных. Ученые – члены своего общества и склонны принимать социальные постулаты своего времени. Кроме того, в специальных изданиях публикуется множество разнообразных научных теорий, но не все они находят поддержку у других ученых и средств массовой информации: многие из них просто игнорируются или забываются. В результате обоих этих процессов научные теории демонстрируют общую тенденцию отражать «дух своего времени». И это прежде всего относится к сравнительным исследованиям, где следование духу времени прослеживается сильнее, чем в других областях науки.

Иногда такие влияния особенно четко прослеживаются в исторической перспективе. Один из примеров относится к исследованиям социальной организации у шимпанзе. На основе тщательных наблюдений, собранных такими исследователями, как Рейнольдс (Reynolds, 1963) и Гудолл (Goodall, 1968), мы знаем, что шимпанзе живут на свободе большими группами, часто по 30 и более особей. Эти подвижные группы, на первый взгляд, не имеют явно выраженных признаков доминирования, и самки свободно спариваются с самцами, когда наступает соответствующее время года. Поскольку шимпанзе имеют много общих черт с людьми, мы без труда можем увидеть в их действиях какое-то сходство с человеческим обществом или с поведением людей, и это на самом деле подтверждают исследования социальной жизни шимпанзе.

Первые же научные наблюдения за поведением шимпанзе были сделаны Ливингстоном. Он изложил их в книге «Последние дневники», в которой писал, что шимпанзе живут группами от 15 до 30 особей, каждый самец имеет свою собственную самку, и если самец «отберет самку у другого, то он будет основательно избит и его оттреплет за уши вся группа». В данном описании несложно увидеть отзвук викторианской морали.

Но не только викторианские исследователи проецировали свои общественные взгляды на поведение шимпанзе. Отражая ценности своей культурной среды, американский приматолог Роберт Йеркс (Yerkes, 1925) считал, что в природе шимпанзе живут в свободно организованных больших группах, которые возглавляются особью, выбранной за такие качества, как инициатива, смелость, мужество и ответственность.

Культурное и социальное окружение оказали влияние и на другие теории сравнительной психологии. Идеи Лоренца относительно генетически детерминированного поведения и агрессии возникли в обстановке подъема национал-социализма в Германии и Австрии. В то время генетический детерминизм получил широкое признание и послужил обоснованием для уничтожения в концентрационных лагерях шести миллионов евреев, европейских цыган и людей других национальностей (Muller-Hill, 1988). Идея о том, что человеческой природе свойственно соперничество и агрессия и что сильный будет неизбежно господствовать над слабым, легла также в основу нацистского экспансионизма. Хорошо известны связи самого Лоренца с нацистской партией, и несложно обнаружить в его теории агрессивности ту модель человеческого естества, которая очень тесно перекликается с нацистской идеологией.

Аналогичным образом, повышенное внимание к сексуальности в теории «голой обезьяны» Морриса отражает период «сексуальной революции» 1960-х годов, когда средства массовой информации нагнетали повышенный интерес к сексуальности и когда бросался вызов традиционным представлениям о морали и супружеской верности. Выдвигая теорию, в которой открыто постулировалось, что высокий уровень сексуальности является биологическим фундаментом человеческого рода, особенно людей мужского пола, Моррис привлек большое внимание прессы. Позднее он заявил о себе, популяризировав идею Лоренца об агрессии в контексте потасовок футбольных болельщиков, что также отразило веяния того времени. Представление о том, что насилие на почве футбола является «неизбежным» следствием эволюции, опиралось на «биологическую» теорию и вызвало большой общественный интерес (Morris, 1981).

Более серьезные теории эволюции и поведения животных также отражали свое время. В теории «групповой селекции» Уинн – Эдвардса можно увидеть влияние развивающейся экономики и нарастающих социальных волнений 1960-х годов, а в конкурирующей социобиологической концепции родственного отбора – влияние философии «каждый сам за себя» эпохи Рейгана – Тэтчер 1980-х годов. С 1990-х годов усилился интерес к тому, как средовые факторы влияют на взаимодействие животных между собой и со своим окружением – возможно, это отражает рост экологического сознания в обществе.

Пытаться отделить теорию от ее социального контекста – абсолютно бесполезное занятие. А констатация того факта, что данная теория хорошо «согласуется» со своим социальным контекстом, вовсе не обязательно является убийственным аргументом. Любая наука развивается в определенном социальном измерении, и общественные проблемы всегда будут притягивать внимание ученых. Конечно, этот аспект всегда нужно учитывать, но наиболее важным критерием при оценке любой теории является качество доказательств, на которые она опирается. Полагается ли теория только на аналогии и метафоры или основывается на точном и систематическом наблюдении? Принимает ли она во внимание разнообразие и уровни взаимодействия или рассматривает какой-то один биологический процесс, утверждая, что все остальное – это лишь его следствие? Перечисленные выше критерии следует применять и для оценки теорий поведения животных.

В следующей главе мы рассмотрим два основных механизма, определяющих поведение животных – генетику и научение, – и постараемся исследовать роль каждого из них, а также проанализировать их совместную работу в рамках эволюционного процесса, направленное на увеличение шансов особи на выживание. В следующих трех главах мы рассмотрим ряд конкретных областей исследования в сравнительной психологии: ухаживание, спаривание и размножение в главе 3; территориальность, социальную организацию и агрессию в главе 4; исследования, посвященные приему и передаче информации в главе 5. В главе 6 будут рассмотрены познавательные способности животных, а также возможность объединения наших знаний о разнообразии поведения людей и животных в единую эволюционную систему взглядов.

Когда мы наблюдаем за естественным поведением животных, мы, конечно, понимаем, что различные механизмы и процессы, изучаемые этологами и сравнительными психологами, сливаются перед нашим взором в единое целое. Но когда мы занимаемся исследованиями по сравнительной психологии, то мы часто вынуждены разделять их, чтобы добиться большей ясности. Поэтому главы этой книги отражают некоторые принятые в сравнительной психологии тематические разграничения и группировки, однако важно помнить, что все эти механизмы тесно взаимосвязаны между собой. Если мы рассматриваем воспроизведение потомства у отдельного вида птиц, нам приходится принимать во внимание не только генетику воспроизведения (глава 2), но и ухаживание, спаривание и родительское поведение этого вида (глава 3), проблемы сезонной территориальности и агрессии (глава 4) и особенности функционирования и развития пения у этих птиц (глава 5). Как и в большинстве других областей психологии, различные явления тесно соприкасаются, когда мы наблюдаем их в реальной жизни.

Резюме: Сравнительная психология и эволюция

• Сравнительная психология возникла в недрах западной философской традиции и основывалась на таких концепциях, как картезианский дуализм, эмпиризм, ассоцианизм и бихевиоризм.

• Современная сравнительная психология имеет два исторических корня: американскую экспериментальную традицию и европейскую этологическую традицию.

• Поведение животных можно исследовать на разных уровнях. Сравнительная психология имеет дело с четырьмя основными аспектами поведения: развитием, механизмами, функциями и эволюцией.

• Теория эволюции Дарвина показала, что виды могли эволюционировать в результате накопления генетических изменений, помогающих особям приспосабливаться к окружающей среде.

• Было сформулировано много вариантов эволюционной теории, включающих в себя генетические теории Ламарка и Менделя, идеи рекапитуляции и неотении, групповой селекции, социобиологию и коэволюцию. Социобиологические теории могут быть полезны, однако их слишком широкие обобщения были подвергнуты серьезной критике.

• Популярными вариантами эволюционной теории являются: социал-дарвинизм, теория «голой обезьяны», теория «водяной обезьяны» и теория «эгоистичного гена». Часто в их обосновании неявно присутствуют социально-политические мотивы.

• И научные, и популярные теории сравнительной психологии в той или иной степени отражают дух своего времени.

2. Основы поведения

В этой главе мы рассмотрим некоторые механизмы, лежащие в основе поведения животных. Изучая какой-либо конкретный тип поведения, мы стремимся прежде всего ответить на следующие вопросы: как возникло это поведение и как оно изменилось к настоящему моменту?

Сравнительная психология рассматривает эти вопросы на разных уровнях, начиная от неврологических факторов, контролирующих поведение, и вплоть до контекста и фактора времени. Как правило, первопричины любого поведения могут быть сведены к одному из двух источников: генетической передаче или обучению. Необходимо, однако, всегда помнить, что на любое наблюдаемое нами поведение животных, по крайней мере в их естественной среде, почти всегда оказывают влияние оба эти фактора. Сначала мы остановимся на каждом из них в отдельности, а затем рассмотрим их совместную роль в поведении.

Генетическая передача

Генетическая передача – способ передачи признаков от одного поколения к другому путем наследования. Передача осуществляется посредством специфической формы клеточного деления. Каждое клеточное ядро в организме содержит длинные двойные нити дезоксирибонуклеиновой кислоты (ДНК). Эти нити содержат кодированные последовательности аминокислот, которые известны нам как гены – единицы наследственности. Каждый ген имеет пару, называемую аллелем, на противоположной нити ДНК, а перекрестные связи между этими двумя нитями позволяют им оставаться строго в определенной позиции друг относительно друга.

Активированный ген выдает инструкцию определенной клетке, в соответствии с которой она должна в определенный момент времени синтезировать конкретный белок. Активированный ген выдает инструкцию определенной клетке, в соответствии с которой она должна в определенный момент времени синтезировать конкретный белок. В результате же совместного действия миллионов генов, работающих в сложной взаимосвязи друг с другом, происходит развитие и рост целостного живого организма. «Генетический проект», закодированный в нитях ДНК, при наличии соответствующих условий и ресурсов среды дает начало новому организму.

Пары хромосом

Большая часть современных исследований сосредоточена на определении функций различных участков ДНК. В 2003 году завершается большой исследовательский проект по картированию человеческого генома, целью которого является идентификация и классификация миллионов генов, принимающих участие в механизмах наследования у человека. Это должно представлять определенную ценность для медицины, например, при выяснении генетических причин заболеваний, подобных кистозному фиброзу, что со временем может привести к более эффективному лечению этого заболевания. Однако среди психологов существуют значительные разногласия относительно возможной практической полезности знаний, полученных в результате исследований человеческого генома. В частности, высказывается беспокойство, что излишнее подчеркивание роли генетики может привести к тому, что медицинские работники будут уделять меньше внимания значению средовых и психологических факторов в развитии как соматических, так и психических заболеваний.

Методы генной инженерии, состоящие в том, что участки ДНК пересаживаются из клеточного ядра одного организма в клеточное ядро другого, уже имеют широкое коммерческое применение. Они дают возможность модифицировать свойства того или иного вида, делая его более устойчивым к определенным болезням или более продуктивным. Но эти исследования также подвергаются критике – главным образом, со стороны тех, кто обеспокоен отсутствием исследований, которые бы отслеживали экологические последствия такого рода изменений. Ведутся также споры относительно авторских прав: крупные исследовательские организации в Америке, оплачивающие эти работы, получают патенты на специфические последовательности ДНК, однако некоторые ученые считают, что живые существа не могут быть запатентованы. Однако победа, в конечном итоге, вероятнее всего окажется на стороне коммерции, а не этики.

Длинные последовательности генетических кодов в ДНК каждой из клеток организма организованы в группы, называемые хромосомами. Когда клетка делится (например, во время роста организма), хромосомы сокращаются, пока не приобретают форму Х-образных нитей, после чего удваиваются в результате процесса, известного как митоз (см. ниже). Когда ядро делится на две части, то каждая новая половина получает полный набор хромосом, идентичный исходному. После этого целая клетка делится на две дочерние, так что каждая новая клетка имеет ядро с полным набором ДНК и «схемой» для развития целостного организма.

Митоз – это процесс, имеющий место во время роста и при бесполом размножении, когда воспроизводство вида происходит путем почкования или других механизмов, связанных с созданием точных копий. Этот процесс используется, в частности, при клонировании. Обеспечив надлежащие условия для деления клеток (что само по себе совсем не просто), ученые смогли клонировать лягушек и мелких млекопитающих, а также множество различных растений. Для клонирования, безусловно, открывается огромное поле коммерческого применения: например, все плоды киви, приносящие в настоящее время значительную прибыль, были клонированы, именно поэтому они так похожи друг на друга по размеру и внешнему виду.

Одной из проблем, однако, является то, что клонированные фрукты или овощи очень чувствительны к различным заболеваниям, поскольку болезнь очень легко распространяется, мгновенно охватывая целые популяции. Как мы отметили в предыдущей главе, даже небольшие различия между особями одного вида повышают вероятность того, что у некоторых из них будут такие признаки, которые помогут им выжить в трудные времена. Клоны же генетически идентичны и, как правило, выращиваются в одинаковых условиях, поэтому все они в равной степени подвержены одной болезни.

Митоз, таким образом, не может быть источником индивидуальных различий, за исключением тех случайных вариаций, которые возникают в результате ошибок копирования последовательностей ДНК. Но, как мы видели в главе 1, индивидуальные различия играют очень важную роль в выживании и адаптации организмов и в конечном счете являются источником эволюции вида как целого. Генетические различия между индивидами возникают в результате полового размножения.

Митоз

При половом размножении – мейозе – клетки делятся, формируя репродуктивные клетки, но в этом случае, в отличие от митоза, не происходит удвоения хромосом. Вместо этого они расходятся в результате процесса, известного как мейоз. При этом новая клетка получает только половину полного набора хромосом – гаплоидное состояние – и должна соединиться с другой подобной клеткой, чтобы произошло развитие нового организма. Непосредственно перед началом деления ДНК собирается в толстые нитеобразные хромосомы, расположенные попарно; на формирование новой клетки идет одна хромосома из каждой пары (см. рисунок). Результатом полового акта является слияние двух гаплоидных клеток, по одной от каждого родителя, и новый индивид наследует генетический материал каждого из них. Поэтому такой организм, с одной стороны, отличается от организма своих родителей, а с другой – имеет с ними определенное сходство. Внутри вида, таким образом, существует как преемственность, так и индивидуальная вариабельность.

Мейоз

Большинство признаков, которые интересуют психологов, полигенны, то есть возникают в результате действия нескольких генов, а не какого-то одного. Но иногда влияние даже одного гена может стать причиной выраженных отличий данного организма от других особей его вида, хотя основное правило состоит в том, что если некто наследует ген, отвечающий за типичный признак, и одновременно – парный ему аллель необычного признака, то доминантным оказывается именно типичный ген, который и проявляется в процессе развития. Если задуматься, то становится ясно, что именно так и должно быть. В противном случае типичным оказался бы другой признак.

К примеру, один из генов, имеющихся в генофонде человека, хотя и не совсем обычный, связан с шестипалостью. Большинство людей с этим геном имеют в норме пять пальцев, так как у них есть соответствующий ему парный ген, или аллель, пятипалости, который является доминантным. Но если у двух людей с этим геном будут дети, то существует определенная вероятность того, что один из них унаследует пару генов, отвечающих за шестипалость, и, как следствие, этот ребенок родится с шестью пальцами на каждой руке. Таким образом, ген может находиться в генофонде данного вида, но при этом проявлять себя лишь в очень редких случаях.

Последнее подводит нас к очень важному разграничению, часто неправильно понимаемому как психологами, так и людьми других профессий. Оно касается различия между генотипом и фенотипом. Генотип – это «генетическая программа», набор потенциальных инструкций, закодированных в ДНК клеточных ядер. Генотип жестко фиксирован с момента оплодотворения: слияние двух гаплоидных клеток создает новый набор генов, который реплицируется при митозе. (В некоторых современных исследованиях высказывается предположение о том, что фиксированность может быть и не столь жесткой, так как вещество, известное как транспортная РНК, может «переносить» кусочки ДНК между клеточными ядрами. К настоящему моменту эти данные во многом являются весьма предварительными, и только будущее покажет справедливость подобного предположения.)

В действительности генотип – только потенциал, который никогда не обнаруживает себя целиком, так как с самого момента оплодотворения организм взаимодействует со средой. Это не однонаправленный процесс: Роуз (Rose, 1983) отмечал, что клетки не только испытывают влияния со стороны окружающей микросреды, но и взаимодействуют со своим непосредственным окружением, выделяя химические вещества. Поэтому в развивающемся или зрелом организме мы всегда находим взаимодействие средовых и генетических факторов, которое и создает новый организм, развивающийся в реальном мире, – фенотип. Это важно, так как мы должны помнить, что, рассматривая какой-либо врожденный признак или врожденное поведение, мы видим лишь результат множества различных влияний, а не одного отдельно взятого.

Итак, как же гены влияют на поведение? Я уже упоминал ранее, что ген является своего рода инструкцией для синтеза белков, а между синтезом белков и врожденным поведением лежит достаточно длинный путь. Мы до сих пор еще не вполне понимаем, как это происходит, но исследователи в области нейроэтологии постепенно начинают устанавливать связи между этими двумя процессами. Однако перед тем, как перейти к рассмотрению этого вопроса, следует определить, что же имеют в виду сравнительные психологи, когда говорят о генетически детерминированном поведении.