Читать книгу: «Город серых цапель»

© Харитонова Н. Е., текст, 2026

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

* * *

Часть первая. Хоровод

Мне всегда нравилось кокетничать. В детстве не сразу начинаешь сравнивать себя с окружающими, но уже тогда я ощущала: мальчики меня выделяют. Красивой детской одежды в Советском Союзе было не купить, но стараниями мамы и её подруги-портнихи, которая обшивала нас обеих, я выглядела как нарядная куколка.

По дороге в Плёс я вспомнила о моём первом поклоннике из детского сада. Не знаю почему. Иногда какие-то мимолетные образы, тени, запахи могут вызывать к жизни что-то давным-давно забытое. Вот и теперь мы ехали через поля, за которыми садилось солнце, Плёс вот-вот должен был показаться на горизонте – и вспомнилось: я в детском саду, нас укладывают на тихий час, задёргивают шторы, а в кроватке рядом лежит и смотрит на меня преданными глазами Андрюша.

Он был маленький, крепкий, аккуратный человечек – и, несмотря на возраст, намерения у него были серьёзнейшие. Однажды он решил доказать мне свою любовь, подарив огромные золотые серьги-кольца. Мне ещё даже уши не прокололи, но это был подарок на будущее – наше общее будущее, в котором я буду носить самые дорогие украшения, жить с ним в одном доме (после свадьбы, конечно же) и растить наших детей.

Планы были коварно сорваны нашими родителями. Я попросила маму проколоть мне уши, чтобы надеть обновку. Вместо этого она, проведя небольшое расследование, отдала серьги Андрюшиной маме, которая как раз заметила пропажу и собиралась вызывать милицию…

Наверное, я улыбнулась или даже засмеялась, вспомнив об этом: Николай, глядя на меня в зеркало заднего вида, вежливо уточнил, не нужно ли мне чего-нибудь. Самый деликатный и вежливый водитель, с которым мне приходилось работать. Мы уже проехали с ним тысячи километров по России, но теперь в его глазах появилось какое-то новое выражение – то ли азарта, то ли тревоги.

– Нет, всё хорошо, Коль, – ответила я. – Долго ещё?

– Не уверен. – Он чуть нахмурился. – Кажется, где-то рядом. Связи нет, навигатор не ловит.

Солнце почти село. Дорога, петлявшая через поля, теперь погружалась в лес, где ночь уже вступила в свои права. Кроме всего прочего, давно и неотвратимо наползавшая с востока туча стала моросить мелким дождём, так что путь исчезал из виду.

Лес не кончался, дождь становился сильнее, и через полчаса пути можно было только догадываться, где асфальт, где обочина, а где кювет за нею. Николай сбросил скорость: он всегда чувствовал, когда я начинала волноваться, и знал, как помочь.

– Мы уже должны бы приехать, да? – уточнила я.

– Должны бы.

– Мы что, заблудились?

– Наталья, не волнуйтесь, все под контролем. – Водитель попытался улыбнуться, но выглядело это неубедительно. – Есть дорога – значит, по ней кто-то ездит и она куда-то ведёт.

– Но не факт, что в Плёс, да?

– Не факт… Навигатор барахлит. Но рано или поздно мы куда-нибудь приедем, там и сориентируемся. Мы же тут бывали, я помню, вот и найдём что-нибудь знакомое.

– Да, рано или поздно будет какое-нибудь село, там и спросим… Ещё бы они тут фонари иногда ставили!

Я откинулась на сиденье, устроилась поудобнее и стала смотреть на мелькающие деревья. В Плёсе меня ждала новая работа, и это почему-то успокаивало: когда ты знаешь, что впереди большое дело, это одновременно зажигает и заземляет. Как будто впереди – рельсы, и главное – на них встать, а там все пойдет само собой, какие бы неизведанные земли передо мной ни лежали.

Я поставила на ноги не одну агропромышленную фирму: раньше работала на управляющих позициях, потом перешла на консультирование – самое спокойное и доходное дело. Вот и в Плёсе понадобился консультант. Я пару раз съездила туда, составила план развития компании, порекомендовала новую технологическую базу для их коровников, нашла рынки сбыта – и была уверена: дело сделано. Производство встало на ноги.

Но дальше начались какие-то странные ежедневные звонки. Все, что требовал контракт, я давно сделала, но София, главный бухгалтер агрокомплекса, продолжала звонить то с одной проблемой, то с другой, и требовались ей, кажется, не советы, а моральная поддержка: «Наташенька, помогите, тут опять такое, прям не знаю, что делать».

Особой текучки кадров, характерной для агропромышленных производств, не было, при этом персонал по какой-то загадочной причине не справлялся с обязанностями и постоянно жаловался на условия труда. Возникали бесконечные требования оплаты переработок, но посчитать переработки никто не мог. Не говоря уже о скандалах по поводу невыполнения одних обязанностей и «перевыполнения» других: коровам могли трижды дать одни и те же лекарства, но забыть провести вакцинацию. В результате молоко регулярно портилось, сыроварня работала вполсилы, с кормами была стабильная неразбериха – и дистанционно понять, где крылся корень проблемы, я не могла.

София приводила разрозненные сведения о творящемся хаосе, но я подозревала какой-то внутренний системный сбой. В итоге мне предложили двойную годовую оплату за полгода работы, и я согласилась. Как раз начинался май, все расцветало, провести лето на берегу Волги показалось мне хорошей идеей.

К тому же я подустала от Иркиных беременных заскоков. Гормональный сдвиг так взвинтил её нервы, что она стала регулярно ругаться с мужем: то рвалась развестись, то передумывала. Бывает, но я-то что сделаю? Тоже мне, нашла главного специалиста по их семейной жизни. Мне-то кажется, на третьем месяце беременности поздновато думать о разводе. Но чужое мнение в такой ситуации может навредить самым непредсказуемым образом, и я посчитала, что уехать и правда лучше. Иногда дочерей надо оставлять одних, чтобы они самостоятельно решали свои проблемы. А нам, людям в самом расцвете сил, пора на покой. Вернее, на работу, которую я люблю и знаю. На берега очень чистой, красивой и полноводной реки, где можно плавать на закате…

Мечтая о вечерних заплывах, я, кажется, задремала. Когда проснулась, машина стояла на тёмной улице какой-то заброшенной деревни. Покосившиеся дома, рассыпавшиеся от времени заборы, ни одного освещенного окна.

– Где мы? – вздрогнула я спросонья.

– Кажется, где-то рядом с Приволжском, – неуверенно отозвался Николай.

– А где все?

– Спят… Или умерли…

– Ты так не шути! Это вообще что, село или город? Или… Куда дальше-то?

– Дорога закончилась. Или назад, или… Но назад два часа через лес.

– Я проспала два часа?

– Около того, да. Долго ехали. Не хочется разворачиваться.

– Коля, ну что ты наделал? Куда ты меня привез?! – спросонья мне хотелось обвинить его во всех смертных грехах, заставить всё исправлять хоть чудом – лишь бы не решать проблему самой.

– Спокойствие, только спокойствие. – Водитель застегнул пиджак и поправил галстук.

Шутка немного разрядила обстановку. Крепкий, высокий, массивный Николай был похож на кого угодно, только не на добродушного Карлсона.

– Пойду постучу вон в тот дом, там вроде есть жизнь, – сказал он. – А вы пока сидите тут. И центральный замок закройте. От греха.

– Пойдём вместе, – вздохнула я.

Водитель вопросительно посмотрел на меня.

– Коля, в зеркало загляни. Кто в здравом уме и твёрдой памяти откроет тебе дверь? Выглядишь, как будто сейчас сдуешь этот домик! Столичный суровый серый волк.

Николай усмехнулся:

– Зато при галстуке.

– Так ещё страшнее, – улыбнулась я. – Пошли. Я спрошу, а ты стой в сторонке.

Спросить удалось не скоро. Мы постучались в дом, в котором не было света, но слышалось какое-то движение. Нам никто не открыл, и немудрено. Незнакомая дама в красном плаще, деловом костюме и на каблуках, «серый волк» при галстуке… Не могу винить местных, я бы тоже не связывалась.

Хозяин дома через дорогу вообще спустил на нас огромного волкодава. Забор, к счастью, устоял под собачьим натиском, и мы успели скрыться. Я впервые в жизни бегала по лужам на каблуках – и не могу сказать, что мне понравилось.

Мы прошли ещё несколько домов, стучались в ворота или даже, набравшись смелости, заходили на участок и барабанили в дверь. Никто не открывал. Я вернулась к машине и всем телом ощутила, как силы меня покидают, а их место медленно, но уверенно занимает отчаяние, текущее, словно леденящая жидкость, по мышцам, костям, сухожилиям.

Моросил дождь, время приближалось к полуночи, а мы так и были в каких-то лесах, где ни переночевать, ни остаться. Я упала спиной на гладкий борт машины, запрокинула голову, подставив лицо дождю, и, сама того не ожидая, громко заявила: «Хватит! Перестань! Выпусти нас отсюда! Что мы тебе сделали?! Мы просто едем по своим делам!»

Не знаю, к кому я обращалась. Наверно, просто хотела выгнать из себя страх. Объявить свою волю. Доказать себе: я имею право на существование и на принятие решений.

Когда я опустила голову, Николай показался слегка обескураженным. Вероятно, не мог предположить, что его начальница, менеджер международного уровня, может посреди леса общаться с богами и заклинать пространство на обретение дорог. А чуть правее от водителя стоял с таким же недоумённым лицом старичок в нелепой ушанке, держа на поводке не менее ошарашенную помесь болонки и какого-то мохнатого лесного чудища.

– Здравствуйте, – сказала я (кажется, болонке). – Мы заблудились.

– Да уж вижу, – усмехнулся старичок. – С полчаса любуюсь, как вы тут шарахаетесь. Пока вот штаны нашёл, пока Люсю привязал… А вы так и маетесь! Пойдёмте, покажу просёлок на трассу.

Как выяснилось, дорога в Плёс была в трёх километрах от нас. Мы пропустили поворот на неё и приехали в тупик. Чтобы снова попасть на трассу, надо было или возвращаться, или преодолеть три километра дикого просёлка, где в каждой луже того и гляди утонешь.

Старичок всё это время героически шёл по обочине и показывал нам, где и как обходить опасные места. С одной стороны, приходилось всё время ждать, пока он доковыляет по грязи от ямы до ямы и покажет дорогу (садиться в машину он принципиально отказывался), с другой – вряд ли мы прошли бы без помощи на низком «Мерседесе» через все эти тракторные колеи, в каждой из которых застрял бы и КамАЗ.

На три километра ушло без малого два часа. «Могли бы с тем же успехом вернуться и найти поворот, – подумала я. – Или не найти».

Лес просыпался. Дождь кончился. В воздухе повисло предвкушение утра, когда мы въехали на пригорок, за которым открывалась освещённая трасса. Я даже вскрикнула от радости:

– Коля! Доехали!

Водитель рассмеялся:

– Да-а! Мы спасены!

– Секунду, – сказала я, выскочила из машины и пошла вниз обнять старичка, сказать спасибо – и, если он будет не против, оплатить его работу. В конце концов, он провёл с нами всю ночь, не так-то просто в его возрасте.

Каблуки тонули в грязи, походка у меня была, как у матроса, сошедшего на берег, но мне уже было всё равно. Я проскакала с десяток метров – и только тут поняла, что в рассветном лесу нет ни души. Где же старичок? Может, он нас обогнал? Но и перед машиной никого не было. Наш проводник просто растворился в предрассветных сумерках.

Я несколько раз окликнула его и на всякий случай даже позвала собаку: её кличку, в отличие от имени старичка, я знала. Но никто не отозвался: только несколько птиц взлетели, испугавшись и испугав меня.

– Ну что? Может, его подвезти до соседнего города? – спросил Николай, когда я вернулась.

– Нет, – ответила я. – Он сам.

– Ну тогда погнали! – Водитель врубил на радостях бодрую музыку и вырулил на асфальтированную дорогу.

* * *

Заказчики, как всегда, забронировали мне номер в санатории «Актёр» – уютный, не очень большой, с видом на реку. Санаторий чуть поодаль от центра Плёса, напротив – песчаный пляж. В общем, отличное место, чтобы ужинать и спать: днём я, конечно, собиралась работать.

Мы ввалились в фойе с чемоданами в полчетвёртого утра, промокшие, грязные и уставшие. Я на тот момент мечтала только о горячем душе и хрустящих простынях, на которых сладко усну хотя бы на три-четыре часа. Однако моим мечтам не суждено было сбыться.

Весь санаторий гудел, как растревоженный улей: из ресторана доносились нестройные голоса, поющие какую-то смесь из «Калинки» и Come on baby, light my fire, через фойе фланировали пошатывающиеся джентльмены, а на ресепшен не было ни одной живой души.

Кое-как разбудив дежурных, мы выяснили, что наши номера заняты: мы же опоздали, кто бы стал держать для нас места?

Я хотела было позвонить Софии, но в четыре утра это было бы бесполезно.

– Где нам поспать? – спросила я девушку, которая, судя по её виду, мечтала точно о том же.

– В городе всё занято, сезон начинается, – вздохнула она. – Попробуйте пойти к француженке.

В Плёсе все друг друга знают, для местных «француженка» – точный ориентир, так что после этих слов девушка развернулась и с чистой совестью отправилась в свою каморку – досыпать.

– Дорогая моя, – окликнула я её, – где же нам найти эту француженку?

– Ох, вы в первый раз, да? Извините. – Дежурная застенчиво улыбнулась. – Это на горе, такой большой гостевой дом с верандой. Называется «Частный визит».

– А как француженку-то зовут?

– Точно не знаю… Я не местная, из Приволжска. Она на самом деле никакая не француженка, просто у неё фамилия странная, как будто оттуда. Но вы просто туда идите, постучите, и она, если проснётся, пустит!

– Звучит оптимистично, – кивнула я Николаю.

– Ничего, достучимся, – ответил он.

Я повернулась к выходу, но тут же вернулась:

– Дорогая, последний вопрос. У вас там, в Приволжске, есть такой старичок с пятнистой собакой, вроде наполовину болонка, а наполовину болотное чудище?

Девушка, кажется, проснулась:

– Такой в шапке-ушанке в любую погоду, да?

– Именно!

– Нет, это не наш, – отрезала она.

– А чей?

– Лесной. Не говорите с ним, если встретите.

– А что с ним не так? – удивилась я. – Он нам помог выбраться из леса, показал дорогу.

– Вы с ним говорили? – Дежурная перекрестилась и тут же накрыла одну руку другой, будто пытаясь сделать вид, что ничего не делала.

– Да мы два часа с ним из леса выбирались…

– Повезло вам. Обычно он не выводит, а заводит.

– Сусанин, что ли? – усмехнулся Николай.

– Вы вот, наверно, думаете, что я деревенская дурочка или ещё что. Но у нас тут много всякого в лесах. И не всегда это можно объяснить словами. Не все поймут. И не всем надо знать. В общем, хорошо, что вы приехали. Добро пожаловать в Плёс! – Пытаясь закончить это полубессвязное повествование, она слегка поклонилась, а потом театральным жестом указала на выход.

– Чёрт знает что, – констатировал водитель, открывая передо мной дверь.

– Может, мы и правда встретились с местным лешим, – пожала плечами я. – А похож… Даже не он сам, а его собака. Натуральное болотное лихо.

– Может, она и есть леший? – рассмеялся Николай. – А старичок её марионетка, которая выполняет все её пожелания.

– Вполне возможно! Я уже ничему не удивлюсь.

* * *

Фамилия у хозяйки «Частного визита» оказалась не только «французская», но и волшебная: как только услышишь, тут же забываешь. Я два раза переспросила – так и не запомнила. Зато имя у неё было простое и привычное – Юлия.

Говорила она с лёгким акцентом (понять, с каким именно, мне не удалось), встретила нас радушно, будто в четыре утра было самое время заявиться, чтобы сделать её счастливее. Но когда узнала, что нужны два отдельных номера, с нечеловеческим огорчением сообщила, что у неё остался всего один.

– Поеду в Москву тогда, – сказал Николай.

– Заснёшь по дороге, – возразила я. – Может, тут есть какая-то раскладушка, надувной матрас?

– Там двие спальни, – уточнила «француженка», – пльюс гостиная и кухня. Можно спать всем. Но чужой мужчьина в доме и в твоей будуар – в ванне! Тебе, деточка, будьет нехорьошо.

– Мне будет очень хорошо! – обрадовалась я. – Как-нибудь поделим будуар.

Зайдя во флигель, где находился наш номер, я поняла, что француженка была права: хорошо не будет. Дело было не в Николае, а во флигеле, который больше походил на сарай: картонные стены, сквозь которые слышно всё происходящее на улице, скрипучие полы… И множество вещей, которых не должно быть в гостиничном номере.

Старые разномастные сундуки, табуретки, диваны, кресла, стулья, кажется, только и ждали, пока я зазеваюсь, чтобы подставить мне подножку. Весь этот роскошный хлам был накрыт миллионом вязаных салфеточек, скатерочек, тряпочек и ковриков, а на полу лежали тряпочные коврики-дорожки домашней вязки – видимо, для уюта. По стенам были развешаны всяческие макраме и картинки с видами Волги.

– Кажется, это мой личный ад, – вздохнула я.

– Тебе нехорьошо? – воскликнула подоспевшая «француженка». – Скажи, что ты хочешь, я сделаю хорьошо!

– Спасибо, Юлия, всё отлично! Мы здесь только до завтра, вечером перееду в «Актёр» или ещё куда-то.

– Ох, тебе нехорьошо! Приходи утром на завтрак, я тебе сделаю такой пирожок, тебе станет хорьошо! С маринованный огурьчик!

– Спасибо, но я не…

– Не принимается! Маринованный огурьчик пирожок – звезда этого города!

Как я выяснила чуть позже, спорить с Юлией было в принципе невозможно. Целью её жизни было осчастливить всё, что существовало вокруг неё, и этому натиску никто не в силах был сопротивляться.

Номера в гостевом доме, с моей точки зрения, были ужасающие, цены – выше, чем в городе. Секрет успеха «француженки» заключался в том, что она любого могла очаровать своей непосредственностью и страстью «делать хорьошо». Однажды попав в её владения, люди просто не могли огорчить такую трогательную особу и съехать. Очарование и энтузиазм Юлии сделали её гостевой дом центром притяжения для актёров, музыкантов, художников, модельеров, и за лето я завела здесь множество интереснейших знакомств, но в ту ночь была уверена: я здесь максимум на сутки. Как только хаос этой ночи отступит – я найду себе нормальное место для жизни.

* * *

– Нет, мама, он что-то скрывает, я ему не могу верить, – рыдала в трубку Ирка.

Я лежала в пушистых перинах, подушках и одеялах, как Шамаханская царица, и пыталась прийти в себя после неглубокого трёхчасового сна. Голос дочери тонул в каком-то непонятном, непривычном, ненормальном звуке, который моё сознание пыталось вытеснить из себя всеми силами.

Наконец я поняла: это были птицы! За окном пели, чирикали, посвистывали сотни птиц. Для меня, жительницы большого города, это было так непривычно, мой мозг не мог этого вместить.

Я подошла к окну. За ним раскинулся сияющий свежей майской зеленью сад, в котором буйствовала жизнь: невидимые птицы пели, прославляя наступивший день. Этот концерт вселил в меня ничем необъяснимую радость: наступал потрясающий, наполненный жизнью и светом день – сияло солнце, цвели деревья, трава была покрыта искрящимися каплями, оставшимися после ночного дождя.

Я вспомнила прошлую ночь в лесу – и мне показалось, что это было в предыдущей жизни: пространство за окном было не пугающим, не таинственным, а гостеприимным и наполненным обещанием счастья. «Вдруг мне удалось договориться с местными духами, и они пустили меня в город, открыли его для меня? – подумала я. – Или это уловка? Парадный фасад, за которым всё ещё скрывается тьма, готовая подловить в любой момент?»

– Мама, ты меня слушаешь? – не унималась Ирка. – Он мне больше не муж, хватит! Я хочу к тебе.

– Ирусик, это гормоны. – Кажется, мой голос звучал слишком оптимистично, и я чуть сбавила обороты, добавив сочувственного драматизма: – Ты сейчас уязвима, а он этого не понимает. Но вы поговорите, найдите общий язык. Не руби сплеча, ты всё-таки беременна, тебе надо…

Я бы продолжала поучения ещё несколько минут, но в трубке раздались гудки. Ирка обиделась. И вот так весь последний месяц: или бросит трубку молча, или выругается и бросит. Психолог давала мне разные советы, но Ирке ничего не помогало. Впрочем, помогло мне: я поняла, что дочкины вспышки не надо воспринимать всерьёз. Ирку будет качать на гормональных качелях до родов, потом ещё немного после. В общем, успокаивала я себя, ещё пара-тройка лет, ребёнок пойдёт в сад, и всё нормализуется.

Я не собиралась становиться идеальной бабушкой, которая подтирает попы внукам, бегает за детским питанием и знакома со всеми воспитателями в детском саду. Я вообще не собиралась становиться бабушкой в прямом смысле этого слова: дочь выросла, и мне в мои сорок пять пора было наладить свою личную жизнь. Я это, конечно, откладываю десять лет – с тех пор, как развелась. Но психолог не зря говорит, что рано или поздно я перестану отрицать свою сексуальность, признаю, что мужчины созданы не для того, чтобы меня мучить, и начну ходить на свидания. Но мне всё кажется, что рано. Хотя рано – относительно чего? Или поздно – относительно чего?

Все мои подружки после разводов плотно подсели на разные сайты знакомств или начали искать мужчин на танцах – кизомба, бачата… А меня называют «Снежной королевой». Шутят, конечно, но… Мне иногда действительно кажется, что я себя заморозила: попробует кто расколоть моё сердце – сам поранится об острые грани. С одной стороны, безопасно, а с другой – было бы обидно умереть, никого не согрев и не согревшись.

«Опять ты, Наташа, с утра заладила!» – остановила я себя. Такие мысли, если их не пресечь с утра, могут вогнать в тоску на целый день. Хватит, через час надо быть на работе.

Я встряхнула головой, поправила причёску, чтобы не являться пред очи собственного водителя помятой, и громко, на весь флигель, спросила:

– Николай, не желаете ли в будуар? Или я в душ пока?

* * *

Офис компании был, как говорят местные, на входе в город – недалеко от автостанции, куда прибывали междугородние автобусы. До центра пешком минут двадцать, до горы над центром, где наш гостевой дом, – десять.

Когда жители больших городов думают об офисе, они представляют просторные опенспейсы с застеклёнными переговорными, с отдельными кабинетами для начальников. Забудьте! Плёсский офис агропромышленной компании – это четыре комнаты, по три-четыре стола в каждой.

Здание было старым-старым, поэтому потолки местами нависали практически над головой, пол поскрипывал, а мебель покачивалась на шатающихся половицах рассохшегося старого паркета, спрятанного под дешёвым линолеумом. Но здесь было по-домашнему уютно, а вечером, когда зажигали старинные лампы под абажурами на столах, становилось настолько душевно, что даже не хотелось домой.

Когда я вошла в офис, рабочий день только набирал обороты. Я заглянула в первую от входа комнату и сразу же увидела главного бухгалтера Софию: та сидела за столом рядом с секретаршей и показывала что-то на мониторе. Они обсуждали полученные письма и одновременно допивали свой утренний кофе.

– Шанежки? – вместо приветствия предложила я.

Юлия не приняла мой отказ от завтрака – и выдала мне в большой коробке из-под торта свои мини-пирожки, которые она называла то шанежками, то коврижками.

– О, Наталья, с приездом!

У Софии на лице расцвела улыбка, и, следуя порыву, она устремилась было мне навстречу с распростёртыми объятиями – но, видимо, вспомнив на полпути, что мы не так уж близки, ограничилась неуверенным рукопожатием.

– Шанежки с рыбой или с мясом? – спросила секретарша вместо «здравствуйте».

Я напрягла память: как же её зовут? Ольга, кажется…

– Угощайтесь, Ольга. – Я поставила коробку на стол и открыла её.

– Вы помните моё имя? – Она посмотрела на меня с искренним недоумением, а потом опустила глаза и покраснела, как в мультфильме, снизу вверх – краска разлилась от шеи до корней волос. И я сменила тему:

– Юлия сказала, они с маринованными огурчиками.

– Ох! – хором выдохнули обе женщины.

– Не может быть! – воскликнула София. – Она вам испекла шанежки с огурчиками? Это же раз в сто лет бывает, по большим праздникам. У неё не допросишься.

– Прямо такой уж деликатес? – усмехнулась я.

София держала маленький пирожок двумя пальцами напротив лица, как величайшую драгоценность:

– Да вы попробуйте!

Надо признаться, что до этого момента никому не удавалось удивить меня выпечкой: я не сладкоежка и к выпечке – хоть к солёной, хоть к пирожкам и плюшкам – равнодушна. Но эти шанежки «на зубок» покорили меня раз и навсегда: это была ни с чем не сравнимая музыка для вкусовых рецепторов. Когда-то я пробовала такие пирожки в Москве в «Докторе Живаго», в «Пушкине» тоже их подают – но, поверьте, эти шеф-повара знаменитых ресторанов проигрывают творению плёсской «француженки».

Сейчас, когда я пишу эту историю, Юлия уже уехала из Плёса, но рецепт её пирожков остался. Если вы будете в городке, обязательно спросите местных, где продаются шанежки «на зубок». Маленькие, чуть хрустящие, с рыбой, с мясом, с капустой или с самой фантастической начинкой в мире – маринованными огурчиками.

В мире не так много кулинарных чудес, и это одно из них. Гурманы охотятся за новинками мишленовских ресторанов, но иногда жемчужины поварского искусства можно найти в маленьком городке, в гостевом доме без единой звезды, без призов и регалий. Просто там есть талантливый кулинар.

В общем, благодаря Юлии я за одно утро перезнакомилась со всем офисом и впечатлила коллектив: если ради меня приготовили не что-нибудь, а шанежки с маринованными огурчиками, со мной, очевидно, можно иметь дело.

В то же утро я познакомилась и с Иваном. Он был исполнительным директором и обладал определённой свободой, так что выходил на работу в офис далеко не каждый день. «Иногда его неделями тут не бывает, – объясняла мне Ольга ещё перед моим приездом. – Он с нами на удалёнке, а сам по поставщикам и объектам». Но в тот день он вышел в офис, чтобы застать меня и, видимо, чтобы определиться, как со мной взаимодействовать.

Для него мой приезд, должно быть, выглядел достаточно тревожно. Он занял должность всего полгода назад и только входил в ритм работы, а владельцы комплекса уже требовали повышения эффективности хозяйства и к тому же прислали «ревизора» – меня. По официальной версии, я должна была проконсультировать Ивана в области выстраивания системы работы с персоналом: решить проблему с системным сбоем в должностных инструкциях и выяснить, что там за революция назревает на почве виртуальных переработок.

Но моя негласная задача тоже была вполне очевидна: владельцы компании знали меня давным-давно и рассчитывали с моей помощью понять, хорошо ли Иван справляется с обязанностями исполнительного директора, можно ли на него положиться в полной мере и потянет ли он хозяйство в долгосрочной перспективе. Многочисленные рекомендации и прошлые заслуги – это одно, а реальная работа в полях – совершенно другое.

Он ещё не представился – просто встал в проёме двери, наблюдая за нашим пиршеством, – а я уже почувствовала некоторое электрическое напряжение в его взгляде. Между нами возник невидимый атмосферный фронт: то ли перерастёт в грозу с громом и молниями, то ли прольётся добрым грибным дождём.

* * *

Впрочем, знакомство с Иваном прошло спокойно, в официальных рамках. Следуя протоколу – который, конечно, не был прописан, а только подразумевался, – он повёз меня показывать хозяйство, хотя я уже бывала здесь несколько лет назад и отлично помнила расположение всех коровников, складов, садов и огородов.

Вопреки ожиданиям к моему приезду были готовы не только сотрудники офиса, но и рабочий персонал хозяйства. Когда я спросила, смогу ли я в частном порядке познакомиться с сотрудниками животноводческого комплекса, Иван коротко кивнул и не ответил. «Вот ведь жук!» – подумала я. Человек себе на уме: у него явно есть планы, которые, с его точки зрения, меня совершенно не касаются.

Однако уже через полчаса эта загадка – как именно он допустит меня к персоналу – разрешилась: мы приехали в недостроенную сыроварню, где полным ходом шла отделка. В помещении, которое через месяц-другой обещало стать роскошным дегустационным залом, был оборудован импровизированный лекторий: на стульях, расставленных рядами, сидели сотрудники – в основном девчонки с фермы. Не хватало только проектора для презентации.

– Знакомьтесь, – начал Иван, давая мне собраться с мыслями, – это Наталья, она поможет нам отстроить все процессы, особенно те, которые у нас провисают.

В зале раздались редкие смешки и приглушённый шепоток. Я привыкла к тому, что по всей России персонал достаточно скептически относится к менеджерам из Москвы: конечно, мы тут десятилетиями работаем, а ты сейчас со своим верхним образованием влезешь и всё исправишь так, что потом замаешься переделывать. Но здесь вопреки ожиданиям царила достаточно дружелюбная атмосфера: добродушно подшутить надо мной могли бы, а вот проявить недоверие или агрессию – это едва ли.

– У нас тут провисает, ага! – отозвалась одна из женщин, и подруги ответили ей дружным смехом. – То тут, то там!

Я не могла не улыбнуться:

– Это отлично! Значит, никакой натянутости в отношениях нет.

Кажется, шутку не оценили – женщины зашушукались и умолкли, ожидая от меня приветственной речи. Так как я не готовилась, то решила ограничиться стандартным лекционным вступлением, как на конференциях: немного рассказала о себе, о собственных достижениях и умениях, а затем в нескольких словах обрисовала свои задачи на производстве. Кажется, мне удалось убедить женщин, что трудовые инструкции, которые мне предстояло прописать, должны были не изменить, а просто структурировать их работу. Хотя, конечно, вместе со структуризацией должна была прийти и новая ответственность.

Мою речь встретили дружелюбно, и мне уже казалось, что пришло время расходиться, – но тут всё та же женщина, шутившая про провисания, встала, и зал моментально затих.

– У вас вопрос? – улыбнулась я.

– Мы люди простые, – ответила она и словно в подтверждение этого оглядела своих коллег. – Интриг плести не умеем. Всё это… подстроиться под новое начальство, подмазать, показать себя – это не про нас. Мы работаем как работаем, что тут скажешь? Поэтому, Наталья, просто скажи как на духу: увольнять будете?

То, что она так легко перешла на «ты», меня совсем не покоробило. Наоборот, на сердце почему-то стало теплее. Это было проявлением истинного доверия к человеку, который имеет возможность распоряжаться их судьбой. В маленьком городке, где найти работу не так-то легко, увольнение – одна из серьёзнейших жизненных неурядиц. И то, что сотрудники (а эта женщина говорила со мной явно от лица всех своих коллег) с ходу и без обиняков задали этот вопрос, говорило о здоровом климате в коллективе.

– Как вас зовут? – спросила я.

– Татьяна.

– Татьяна, уверяю вас, я не ставлю целью сокращать сотрудников. Наоборот, если всё пойдёт по плану, будут созданы новые рабочие места. Но конечно, я не исключаю, что недобросовестные сотрудники – и в этом, я думаю, вы со мной согласитесь – могут быть уволены. Если в ходе знакомства с хозяйством я пойму, что человек не справляется со своими обязанностями и не готов учиться работать, с ним, вероятно, придётся попрощаться.

Я намеренно говорила о потенциальных «жертвах» в мужском роде – коллектив был в основном женский, и это позволяло снять эмоциональное напряжение.

– А добросовестным сотрудникам, – резюмировала я, – беспокоиться не о чем.

Мне показалось, что по залу пронёсся вздох облегчения. Женщины поняли, что встреча окончена, и, не дожидаясь прощальных слов, начали расходиться. Татьяна же подошла ко мне и по-мужски пожала руку:

– Спасибо за честность.

– И вам спасибо за вопрос! Я рада, что смогла развеять ваши опасения.

Татьяна кивнула, повернулась, чтобы уйти, но замялась – и, как в своё время Ольга, совершенно неожиданно начала краснеть:

– Я ещё вот что… – глядя в пол, проговорила она. – У нас в городе так принято, поймите правильно… Вы же к нам жить на какое-то время, да?

– Да, – нахмурилась я. – А что?

– Мы сегодня с девчонками устраиваем посиделки у меня. Вы заходите, ладно?

– В смысле?

– Это не потому, что ты… вы начальница… или ещё чего. Просто… вам же тут жить, да? Значит, надо с людьми знакомиться. Друзей завести. Так?

Лицо Татьяны пылало, но в глазах сиял задорный огонёк:

– Не только ж работать, жить-то тоже надо. Вот и приходите, поболтаем, шашлыки, соленья-варенья. По-простому, без всякого там.

Я поняла, что Татьяну пора спасать.

– Конечно, приду. Большое спасибо за приглашение, для меня это честь. И друзья мне, конечно, очень нужны.

* * *

Я попросила Ивана подвезти меня до офиса, хотя рабочий день уже подходил к концу, а из офиса я собиралась сразу идти домой. Мне не хотелось, чтобы он вёз меня прямо до отеля: в маленьких городках все на виду. Сколько я слышала про это, да и сама в юности жила в провинции. Здесь, в Плёсе, где каждый знает каждого, стоит один раз приехать с кем-то домой, и на следующий день все будут об этом судачить. Будто голая стоишь перед всем миром.

– Это большая честь – получить приглашение к Татьяне, – вдруг заговорил Иван, пока мы медленно катили через поля к городу. – Меня вот никто в гости не приглашал, когда я приехал.

– Вы мужчина, – машинально ответила я и только потом сообразила, насколько резко это прозвучало.

– И то правда, – кивнул Иван. – Вам, девочкам, намного проще договориться между собой.

– Девочкам! – усмехнулась я, вспоминая сотрудниц, средний возраст которых приближался к сорока.

Иван стрельнул в мою сторону глазами, и я впервые увидела, как он улыбается:

– А как ещё вас назвать? Вот вы сегодня пойдёте в гости – сами увидите: девочки и есть. Счастливые, нарядные, как будто только что с выпускного. Хохочут без всякого повода. Нам, мужчинам, к такой атмосфере нелегко адаптироваться.

– Вы собираетесь в пиджаках и галстуках за большими столами?

– Ну не настолько… Мы с коллегами иногда и в баню ходим. – Он чуть замялся, поняв, что беседа зашла не в самое комфортное для него русло, и быстро сменил тему: – Вы взяли с собой вечерние наряды?

– Не то чтобы вечерние… То есть вечернего платья у меня нет. Но что-нибудь найду.

– Имейте в виду, – Иван повернулся ко мне, и я поняла, что он, кажется, не шутит, – одеваться надо нарядно. Татьяна назвала это посиделками, но для неё это очень важное мероприятие: они постараются произвести на вас впечатление. Отнеситесь к этому серьёзно.

– Прямо вечернее платье?

– По возможности. – Иван остановился у офиса. – Желаю успешного знакомства с персоналом. Завтра, думаю, надо будет запланировать, какие процессы вы сможете начать без меня, а в чём понадобится моя помощь.

– Звучит как план, – улыбнулась я и открыла дверь, чтобы выйти. – Большое спасибо за поездку. И за гостеприимство в целом – тоже.

* * *

Двигаясь в сторону дома, я размышляла, какое платье из моего гардероба могло бы сойти за вечернее. Что ж, кажется, я недостаточно хорошо продумала, что мне может пригодиться в Плёсе. Задумавшись о своём отъезде из Москвы, я вспомнила и про Николая: благополучно ли он добрался до дома? Хотела позвонить ему и узнать, но потом передумала и набрала Иркин номер.

Сколько бы она ни обижалась, а надо её поддержать. А то знаю я её – рыдать будет, но из гордости не позвонит первая. Заодно порадую её, что мне впервые за много лет наконец-то приглянулся некий мужчина, который, кажется, мне тоже симпатизирует. В первый же день в новом городе.

Слушая гудки, я прошла вниз мимо автостанции к Троицкой и Введенской церквям и повернула налево к своему дому. Дочь не отвечала. Злится или просто занята? Поделюсь хорошими новостями – может быть, её и отпустит: вспомнит, что я мама, а не враг номер один.

«Красотуля моя, – начала я надиктовывать голосовое, – как ты там? Всё хорошо? У меня тут такие дела! Только-только с утра познакомилась с коллегой, а он уже вечером за мной заехал и предложил проводить до дома. Флиртую в полный рост, впервые за десять лет! Ну я утрирую, конечно… Плёс вообще красивый, мне уже нравится. Правда, пока не очень понимаю…»

Я подошла к своему флигелю-сараю и, придерживая телефон плечом, открыла дверь.

«…не очень понимаю, как тут всё устроено, но… Птицы поют неописуемо, и утром, и целый день, и, наверное, по ночам тоже, надо послушать. Целую».

Не входя, я нажала «отправить» – и тут где-то в недрах дома тренькнуло. В «будуаре» лилась вода, слышались шаги, кто-то спотыкался о мебель.

– Николай? – недоумённо позвала я. Он же вроде ещё утром собирался уехать!

– Какой ещё Николай? Приехать не успела, уже Николая завела? – раздался Иркин голос.

Дочь снова обо что-то споткнулась, выругалась – и появилась передо мной с мокрой головой, завёрнутая в полотенце.

– Милочки, вам хорошьо? – раздался с порога голос Юлии, которая, кажется, всегда была в курсе всего происходящего и с точностью до секунды знала, когда возникнуть из воздуха и включиться в беседу. – К тебе такая красавица гостья прийехала, я её пустила жить, да?

* * *

«Вот вырастет ребёнок, отдохну», – говорила я себе, когда Ирке было два года: она везде лазила, пыталась опрокинуть на себя всё, что плохо стояло, и съесть всё, что находила, от пыли до червяков во дворе.

Потом она стала подростком, и начались бессонные ночи. «Ничего, сейчас пройдёт переходный возраст – отдохну», – успокаивала я себя, ожидая Ирку с очередной тусовки.

Дочь у меня прекрасная, я её обожаю, но как она жива-то до сих пор с такой, прости господи, тонкой душевной организацией? Неужели нельзя как-то взять себя в руки, собраться, перестать переживать по поводу и без повода, тащить в дом каждую подзаборную скотину, которую «выкинули злые люди – надо спасать»? Сколько подобранных Иркой собак мне пришлось раздать в этой жизни, сколько котиков пристроить! Казалось бы, теперь-то хоть замуж вышла, можно отдохнуть – теперь у неё есть муж! Но нет, вероятно, не судьба. Пора бы уже повзрослеть и начать заботиться о себе самостоятельно.

Страшнее всего было то, что в этот раз Ирка не наткнулась на больную кошку и не ударилась в переживания о судьбах мира. Случилась, похоже, самая настоящая беда.

– Я не лажу к нему в телефон, я нормальная! Это ты меня считаешь инфантильным недоразумением, но, поверь, у меня есть принципы! Он на тумбочке оставил, когда ушёл в душ, я выключить хотела, чтоб не звонил каждые пять секунд. А там… всё как в плохом кино: сердечки, поцелуйчики, «не могу дождаться нашей следующей встречи, зайчик». Зайчик, сука! Как можно выбрать бабу, которая тебя зайчиком называет?!

Странно, но Ирка уже не плакала. Когда она звонила, она была тревожная, растерянная, вечно рыдала. А сейчас – упруго шагала по комнате, как будто доказательство, что муж ей изменяет, наконец-то помогло ей обрести почву под ногами. Мучительных сомнений больше не было, и Ирка превратилась из измученной гормонами женщины в азартного подростка. Это завораживало и даже отчасти пугало.

– И что ты собираешься делать? – неуверенно спросила я.

– Понятия не имею. В смысле, пока у тебя тут поживу. – Она достала из холодильника яблоко, протёрла рукавом ночной рубашки, в которую уже успела переодеться, и звонко откусила кусок.

Я, как тысячу раз за последние двадцать лет, напомнила:

– Помой, грязное.

– Маман, ты реально думаешь, что грязное яблоко может добавить мне проблем?

– Нет, но… Погоди, пока ты поживёшь здесь, а потом? Вы вообще с ним говорили?

– Не-а. – Ирка плюхнулась на диван и закинула ноги на стоящий посреди комнаты сундук. – Я его везде заблокировала, во всех мессенджерах. Вуаля! Хотел свободы – свободен!

– Погоди, но вы же муж и жена. Это тебе не навязчивого поклонника в ватсапе заблокировать.

– А как он меня найдёт? Он не знает, что ты уехала в Плёс. Пусть делает что хочет, а меня нет! Я невидимка.

– Прятками семейные проблемы не решаются.

– А как решаются? Я ещё не знаю! О, от тебя сообщение пришло. – Дочь взяла в руки телефон и нажала на кнопку. – Послушаем!

– Не слушай, там глупости…

Ирка прижала телефон к уху и посмотрела на меня с хитрым прищуром:

– Маман, реально? У тебя новый ухажёр? Поздравляю!

– Ира, я серьёзно говорю – не надо тебе тут прятаться! Ты должна с ним поговорить и решить, что делать дальше.

– Мам. – Она наклонилась вперёд, и мне показалось, что я смотрю в зеркало: то ли свет так упал на дочкино лицо, то ли что-то в нём на секунду дрогнуло, я увидела в её лице знакомое с самого развода моё выражение усталости, боли и обиды на мужчин.

Передо мной была взрослая Ирка, и её взрослость залегла тёмными кругами под глазами. Она выстрелила в меня глубоким уставшим взглядом, на дне которого хранилось что-то очень тонкое и больное.

– Маман, просто дай мне отдохнуть. Потом разберусь…

У меня из глаз брызнули слёзы. Никогда в жизни не думала, что могу разрыдаться вот так, непредсказуемо и отчаянно, как будто внутри что-то взорвалось.

Я хотела обнять дочь, но она уже встала и пошла в свою комнату:

– Спокойной ночи, маман! Завтра не буди, я буду спать.

* * *

Ирка не раз повторяла, что наша семья проклята, – в шутку, не придавая глубокого значения этому слову. «Ты развелась, твоя мама развелась, её мама развелась – это неспроста», – утверждала она. Я, естественно, не верила ни в какие проклятия, но сейчас с ужасающей ясностью поняла: моя дочь строит свою семейную жизнь по тому же образу и подобию. Все мои родственницы по материнской линии оставались одни с ребёнком на руках. Я стала для Ирки таким же образцом, как моя мать для меня, и сейчас, похоже, дочь готовилась к тому же внутреннему рывку, который я совершила после развода: к отказу от тёплой семейной поддержки, к выходу в открытый космос тотальной самостоятельности, к ощущению «теперь я сама».

У моей мамы это случилось в десять лет. Бабушка моя сначала развелась с дедом, а потом погибла. Мама осталась сиротой и попала в интернат. Это было так трудно пережить, что она вытеснила из памяти всё детство: до восемнадцати лет, когда начала одновременно учиться, работать и устраивать личную жизнь, она практически ничего не помнит.

Это «я сама» и не позволило ей сохранить брак: она была такой сильной, уверенной и стойкой, что подавляла мужа. К счастью, природная женская гибкость помогала ей проходить любые испытания.

Сейчас я тоже ощущаю в себе эту гибкость – как у берёзы. Когда на неё ложится тяжёлая снежная шапка, ветви сгибаются до земли, но не ломаются. А потом налетит ветерок, сдует с ветвей снег, и они снова распрямляются. Вот и у нас с мамой так. Наши убеждения и принципы – это ствол, который устоит под любой снежной бурей. А ветви могут сгибаться, пережидать боль, страх, превратности судьбы – и распрямляться, как только тяжёлые времена проходят.

Моя кокетливость и игривость – тоже от мамы. Сколько бы испытаний ни выпадало ей на пути, она никогда не предавала свою женскую составляющую. Выйти на улицу без макияжа? Не дождётесь! Тем более что она была косметологом-визажистом – отличным профессионалом в своём деле. Кожа всегда идеальная, на каждый праздник – новое платье, хоть на Новый год, хоть на 8 Марта или 7 ноября.

В городке, где я выросла, были «королевы» – жёны директоров заводов, чиновников и прочих шишек. А была мама – сама себе королева, которая ни от кого не зависела: всегда стильная, элегантная, лёгкая как пёрышко, сколько бы заботы о нас с сестрой ни пришлось нести на плечах.

Её страсть к красивой одежде и макияжу в детстве вызывала у меня восхищение. Привычка прихорашиваться осталась у меня на всю жизнь: как и мама, я не могу появиться в одном и том же платье на двух праздниках. И кажется, к сорока пяти годам я наконец-то научилась так же хорошо краситься. Могу нарисовать на лице что угодно – и выглядеть будет естественно.

А вот Ирка… Программа «я сама», которую я всей душой желала ей избежать, начинала, кажется, запускаться только сейчас, а с женственностью у неё всегда было так себе. Я с энтузиазмом учила её, десятилетнюю очаровашку, одеваться, потом пыталась научить краситься, чтобы не ходила с каляками-маляками на лице. Она героически терпела все эти уроки, а потом умывалась, впрыгивала в драные джинсы и убегала во двор – драться, носиться и орать о чём-то своём, детском.

Когда она в таком же драном виде собралась на школьную вечеринку, у меня внутри что-то оборвалось. Ну как так можно?! Вероятно, я тогда переборщила: у нас случился первый грандиозный скандал, который положил начало «пикирующему общению».

Но для меня тогда это было слишком: мы же девочки, мы должны. Хотя сейчас, поработав с психологом, я понимаю, что объективно не должны, никому и ничего. Головой понимаю. Но всё равно каждый раз вздрагиваю, когда Ирка выходит на улицу в «комфортных» трениках с пузырями на коленках.

Когда Санёк пригласил её на свидание в кино, встретив её в тех самых трениках на какой-то вечеринке, а она пошла туда в них же и в огромном мохнатом «дедушкином» свитере, я была уверена, что эти отношения обречены: нормальный мужчина такого свидания не переживёт. Но потом они начали ездить за город (оба в «дедушкиных» свитерах), ходить по каким-то своим клубам и галереям, где все такие же. А потом поженились. И я успокоилась.

Мало того, подход Санька, который вообще не смотрел на одежду и прочую самопрезентацию, а смотрел влюблённым взглядом куда-то глубоко внутрь Ирки, любуясь её истинной красотой, убедил меня в том, что дочь идёт своим, несвойственным нашей семье путём, что нет никакого проклятия.

Как я ошибалась!

Эти её глаза… Мои глаза, которыми я смотрела на себя в зеркало, проходя через развод. Это зарождающееся, крепнущее «я сама», «я больше никого не попрошу о помощи, не дождётесь». Это металлическое чувство в груди, когда понимаешь, что больше никому не нужна – ну и не надо. Я вам покажу!

Иркино лицо, её слова… Я вспомнила и обрывки скандалов с мужем, и самое страшное – суды, на которых он был готов драться за каждую мелочь. Какие там квартира и машина – он показывал судье чеки на мою одежду и настаивал, что я должна её вернуть. Неужели дочке тоже это предстоит? Ураган мыслей проносился у меня в голове, и я не могла сдержать слёз.

* * *

«Кажется, Наташа, тебе сегодня не заснуть», – констатировала я, час проворочавшись в кровати, и рывком встала. Если сейчас не привести себя в порядок и не поспать хотя бы часов пять, завтра я точно не смогу работать. Трагедии трагедиями, а работа ждать не будет: мне не за это платят.

Я натянула джинсы, накинула лёгкое пальто и чёрную, в розах, шаль. Вышла на улицу проветрить голову. Прогулки на свежем воздухе всегда меня успокаивали. А если пройтись в темпе и как следует устать – точно засну как миленькая.

Плёс тонул в тишине – в большом городе такая даже не приснится. Нежно шелестели недавно распустившиеся листья, где-то вдалеке пел соловей. Настоящая музыка.

Я пошла на пение вдоль плохо освещённых дорожек, иногда практически на ощупь, ориентируясь на приближающуюся трель. Музыка, создаваемая невидимой птичкой, то приближалась, то удалялась. Кажется, соловей ощутил, что я хочу его найти, и перелетал с дерева на дерево, играя в прятки.

Где-то на горизонте вспыхнула молния, а через несколько секунд вдалеке прокатился гром. «Гроза будет», – подумала я, продолжая преследование. Воздух был таким плотным, таким наполненным ароматами леса и воды, что его можно было черпать ложкой.

За очередным поворотом дорога сузилась и пошла вверх. Я достала телефон и сверилась с картой: это был подъём на гору Левитана, с которой, как обещал наспех прочитанный путеводитель по Плёсу, открывался лучший вид на реку.

Я сомневалась, что ночью с этой вершины можно что-то увидеть, но решила подняться. Прошла минут пять по тропинке, ведущей наверх, – и тут-то над головой полыхнуло и загремело. «Вот это скорость», – только и подумала я. Мне казалось, что гроза ещё в нескольких километрах отсюда.

Я постояла несколько минут в сомнениях, идти ли дальше: промокну за минуту в летнем пальто. Но тут впереди снова запел соловей. «Это знак!» – подумала я. Поднимусь, проверю, что там за вид, – и сразу домой.

Когда я дошла до Воскресенской церкви, мне на нос упала первая капля дождя. Внизу сияли купола Святой Варвары, за ними блестела Волга. Немногочисленные фонари выхватывали из темноты маленькие, словно игрушечные, домики, которые днём казались пряничными, а ночью слегка заброшенными. Ну вот и насладилась видом… Пора домой.

Соловей затих. Воздух, кажется, остановился, посреди плотной тишины снова громыхнуло, на этот раз – прямо над головой. «Это знак!» – кажется, произнесла про себя природа – и как по сигналу разразилась дождём, как будто кто-то нажал кнопку, и с неба хлынул поток, под которым за три секунды исчезло всё: и вид на реку, и сияющие купола, и даже Воскресенская церковь в пяти шагах от меня. Ни до, ни после этого я не видела такого ливня, такой стены воды, под которой трудно дышать.

Я оглянулась в поисках укрытия: может, спрятаться под навесом церкви? Я сделала несколько шагов в одну сторону, в другую… Церкви не было.

Я ощутила, как земля уходит у меня из-под ног. Никогда не терялась ни в городе, ни в лесу, а здесь, на открытой всем ветрам вершине горы, ощутила полную беспомощность. Ливень сгустил темноту, и даже фонари города исчезли за этой пеленой. Я стояла, ослепшая от воды, в тёмном, чужом, незнакомом пространстве. Шагну – поскользнусь на склоне, и кто меня с утра найдёт?

На меня навалился первобытный ужас, настолько внезапный, что неожиданно для себя я закричала, вздрогнув от звука собственного голоса. Этот крик отразился от текущей с небес воды и, кажется, застыл вокруг меня. А дальше… дальше произошло то, чем я горжусь до сих пор. Я улыбнулась.

В тот момент я будто отделилась от тела и посмотрела на себя со стороны: женщина, которая мечется на вершине горы, испугавшись грозы и темноты, как маленькая девочка. И ещё успевает в перерывах между приступами ужаса подумать о том, как бы спасти любимое пальто, которое уже промокло насквозь. Это рассмешило меня ещё больше: я запрокинула голову к небу и громко засмеялась.

В ответ на мой смех в небе полыхнула молния, загремело, и этот голос неба, казалось, смеялся над испорченным пальто, потерянными тропинками, забытыми мечтами, обидами и страхами вместе со мной. Какая глупость – держаться за все эти мелочи, когда вокруг такая величественная, мощная, страшная в своём великолепии гроза!

Чтобы слиться с её величием, я скинула шаль и пальто, распахнула руки навстречу потокам воды – и закружилась на месте. Ноги скользили в раскисшей грязи, но это меня раззадорило ещё больше. Танцуй, будто никто не видит!

Видело меня сейчас только небо.

Я стянула свитер, сбросила туфли. Неуклюже скача на одной ноге, сняла носки – хотела ощутить холодную, мокрую, живую землю босыми ногами. Вместе с одеждой я сбрасывала с себя все страхи этой ночи. Сначала – страх грозы, тьмы и незнакомого пространства. Вот оно, живое и родное вокруг, обжигает холодной водой, которая пробуждает тело. Потом – страхи за Ирку: всё с ней отлично, жизнь идёт, бурная и настоящая, полная громов и молний! Отрывая пуговицы от блузки, которая не хотела сниматься, я с кровью отрывала от себя страх быть обиженной мужчинами – страх, который преследовал меня последние десять лет. Бросила его в лужу, наступила на него и, поскользнувшись на нём, упала в грязь. Хохотала в голос, вставала и падала, кружилась и кричала…

В этом сумасшедшем хороводе я видела себя как будто со стороны – голую, свободную, безумную, с разметавшимися по плечам мокрыми волосами. Это был восторг, в котором меня поддерживал грохотом и вспышками весь мир. И в какой-то момент этот мир обрёл лица. Вспоминая тот день потом, я не могла понять: почему я тогда не испугалась, как смогла счесть всё это естественным?

Я отчётливо видела, как рядом кружатся женщины – такие же, как я, с мокрыми волосами, с запрокинутыми к небу лицами, обтянутые промокшими расшитыми рубашками, через которые видны обнажённые тела. На головах и шеях – рассыпающиеся под струями воды венки из веток и полевых цветов, в цветы вплетены серые перья – они разлетаются при каждом движении и под каплями дождя опускаются в лужи. Я видела эти венки так же отчётливо, как оскаленные в улыбках зубы, сверкающие безумием свободы глаза. Видела движения этих женщин – и повторяла их, становилась частью дикой пляски.

Видение захватило меня, и уже было не разобрать, я создаю этот вихрь или он тащит меня за собой, заставляя изгибаться, размахивать руками и нелепо скакать по лужам. Я бежала, бежала, бежала за видениями по кругу, боясь отстать от танца, в который меня затягивало, – и наконец в изнеможении рухнула на землю. Пытаясь отдышаться, я поняла, что дождь слабеет. Через несколько минут с неба уже не лило, а чуть капало, на деревьях начинали оживать птицы, подал голос тот самый соловей, который вероломно заманил меня на гору.

Я огляделась. Где-то вдалеке начал робко заявлять о себе грядущий восход. Сколько я здесь бесилась, сколько сейчас времени? Я рефлекторно потянулась к карману, чтобы найти телефон – и поняла, что сижу в луже в одном белье.

Вокруг была всё та же гора Левитана. Церковь стояла на месте, в нескольких шагах от меня. А под козырьком церковной двери стоял Иван и молча на меня смотрел. Я не поверила. Перестала дышать. Зажмурилась и потрясла головой, чтобы избавиться от наваждения.

Когда открыла глаза, он уже вышел из-под навеса и приблизился ко мне:

– Добрый… вечер. Или утро. Даже не знаю. Наверное, скорее утро.

Я попыталась встать, но нога соскользнула, и я ещё глубже сползла в лужу:

– Д-доброе…

Иван возвышался надо мной, закрывая чёрное звёздное небо, показавшееся из-за туч.

– Как дела? – поинтересовался он, чуть запнувшись. – Гуляете, да? Я вот вышел освежиться, а тут такое!

* * *

По дороге домой мы, кажется, не говорили. Или Иван что-то говорил – но я полностью отключилась. Помню только, что он помог мне натянуть мокрую грязную одежду, а сверху укутал своей курткой. Всю дорогу он меня заботливо поддерживал, хотя шла я достаточно уверенно. А на прощание сказал что-то про работу, но я тоже не уловила.

Дома не получилось даже принять душ – сил не было, поэтому утром я проснулась в мягких Юлиных перинах, перепачканных глиной. «Мне прошлой ночью было «хорошьо», так и объясню Юле, она поймёт», – усмехнулась я про себя.

В остальном же мне было не смешно. В голове крутилась одна-единственная мысль – о работе: сегодня все в компании узнают, что их новая начальница пришла в центр города ночью, разделась и стала с криками водить хороводы. Надо будет… что? Пока непонятно.

Притвориться, что ничего не было? Сказать Ивану, что ему показалось? Или собрать всех, как вчера, в дегустационном зале и признаться, что со мной такое бывает – каждую пятницу в полнолуние? Такая вот я, знаете ли, затейница! Или сказать, что у меня нервный срыв? Все наверняка думают, что я не на трезвую голову раздевалась посреди города…

«Хватит, Наташа, – привычно одёрнула я себя. – Сейчас зарядишь на полдня! Соберись!»

«А почему, собственно, хватит? Мне же страшно и стыдно, – внезапно раздался внутри второй, незнакомый и пугающе нежный внутренний голос. – Могу я раз в жизни себя пожалеть?»

От этого странного диалога в собственной голове меня отвлекла Ирка:

– Ма-ам, травы хочешь?

Она уже встала и начала чем-то греметь на кухне.

Я быстро натянула чистые пижамные штаны, спрятала перепачканные в глине ступни в пушистые тапки, пригладила волосы и, трижды проверив в зеркале, что выгляжу как нормальный человек, рискнула выйти на кухню:

– Какой ещё травы?!

– Полевой! – Ирка была румяной и довольной, как будто, проспав полсуток, полностью забыла свои неприятности. – А ты что подумала?

– Где ты её взяла?

На столе валялись пучки сухой травы: я узнала ромашку, мяту и, кажется, зверобой.

– Сходила с утра на Торговую площадь, там какая-то бабуля продавала. Я взяла всё! Попробуем?

– А ты уверена, что всё это росло в нормальных местах? Она вообще чистая?

– А у тебя локоть в глине, – обернулась ко мне Ирка. Дымящаяся кружка в руках дополняла её образ – счастливой девушки с рекламной картинки. – Ты что ночью делала? Лунатила по огородам?

Я было замялась, но быстро нашла выход:

– Я в душ! – и вернулась к прежней теме: – А ты это не пей, пожалуйста! Лучше аптечную ромашку купим, если тебе нужны травы. Но я бы сначала посоветовалась с врачом.

Ирка демонстративно отпила из своей кружки. И ещё улыбнулась, как положено в рекламе: притворно приторно.

* * *

По дороге на работу я приняла решение: буду вести себя как обычно. А что мне оставалось? Сама я в такие позорные ситуации ещё не попадала, но много раз видела коллег после корпоративов или пятничных походов по барам. Хоть бы что! Один коллега однажды ночью угнал коня где-то на Бульварном кольце, полночи с ним выпивал и разговаривал, а наутро пришёл на работу – и никто ни слова. В больших городах это нормально, там как будто все совершённые тобой глупости рассеиваются. А здесь… Ладно, посмотрим!

Первая половина дня в офисе прошла нормально: то ли Иван ещё никому не рассказал, то ли офисные сотрудники действовали по московскому принципу. К полудню же я отправилась в коровник – мы договорились, что Татьяна расскажет мне, кто чем занимается на ферме – не по инструкции, а по жизни.

Проблема состояла в том, что работа с животными строилась по принципу необходимости: доярки могли регулярно подменять уборщиц – а потом негодовать, что им за это не доплачивают. Уборщицы могли, когда надо, дать лекарства скотине: «Меня ж попросили, что я, откажу?» – и это порождало недовольство как самих уборщиц, так и ветеринара. Кормить скотину могли те, кто свободен, убирать – тогда, когда пора по каким-то внутренним часам, а не по расписанию.

Иногда я думала: если бы это была семейная ферма – такой уклад был бы идеален. Каждый сотрудник взаимозаменяем, всё течёт каким-то чудесным образом. И как ни странно, всё происходит вовремя! Но производство постепенно росло, а при масштабировании процессы должны быть отлажены идеально.

На подходе к коровникам я снова удивилась чистоте, которую женщины умудряются здесь поддерживать. Производств я видела немало: грязища, какие-то хаотичные свалки на территории, мусор, разбросанные инструменты, запчасти – зачастую всё это было в порядке вещей… А здесь, кажется, чистота и порядок были в крови у всех сотрудников, каждому предмету отводилось своё место. При этом я не могла дознаться, кто отвечает за эту чистоту: она образовалась как-то сама собой.

Таня встретила меня у ворот, и по её лицу я сразу поняла: она знает. Если в прошлый раз она светилась застенчивостью, через которую пробивалась озорная улыбка, то в этот раз её лицо было непроницаемо.