Читать книгу: «Нахимов»

Name: Нахимов
Author: Наталья Петрова
ISBN: 9785235047334

Шрифт:

Предисловие

Четвертого сентября 1943 года Сталин и Молотов встретились в Кремле с тремя оставшимися на свободе архиереями – митрополитами Сергием (Страгородским), Алексием (Симанским) и Николаем (Ярушевичем). С этого дня власть больше не препятствовала деятельности Церкви, начала возрождаться религиозная жизнь страны, на архиерейском соборе был избран патриарх – им стал Сергий.

В том же году в армию вернулись погоны и офицерские звания, исчез институт военных комиссаров, был распущен Коминтерн, по радио зазвучали забытые песни: «Врагу не сдается наш гордый “Варяг”, пощады никто не желает», вместо «Интернационала» запели другой гимн – А. Александрова на слова С. Михалкова и Эль-Регистана. В самый тяжелый период войны стало ясно, что воспитать любовь к Отечеству на одной идее мировой революции не получится, цементировать общество нужно национальными традициями, придется заново прочесть славные страницы истории русской армии и вспомнить основательно подзабытых полководцев прошлого.

В 1943 году были учреждены ордена в честь Александра Невского, Суворова и Кутузова, в 1944-м – ордена флотоводцев Ушакова и Нахимова. Орденом Нахимова награждались офицеры Военно-морского флота за искусно проведенные боевые операции, смелое и решительное личное руководство, хорошо организованные десанты. В биографии адмирала Нахимова наберется немало примеров подобных действий, как, впрочем, и в биографиях других известных русских флотоводцев. Но сам Нахимов, с его заботой о моряках, скромностью, жертвованием собой во имя долга давно стал национальным символом стойкости и мужества, «душой обороны», как называли его севастопольцы.

Литература о Нахимове обширна, воспоминания о нем стали печататься сразу после его гибели. Особенно много информации появилось после 1867 года, когда в одном из авторитетных журналов были напечатаны без подписи «Записки севастопольца», автор которых представил скорее карикатуру на Нахимова, чем его портрет. Возмущенные моряки и защитники Севастополя начали присылать в журналы и газеты письма с опровержениями, свои воспоминания об адмирале. Словом, нет худа без добра – так собралась большая мемуарная литература о Нахимове.

Первая биография адмирала появилась в 1902 году, к столетию со дня его рождения. Точную дату установил автор книги, историк русского флота П. И. Белавенец, обнаружив в архивах метрическое свидетельство Нахимова. В годы Великой Отечественной войны издательство «Молодая гвардия» выпустило небольшую книжечку «Нахимов» в тонкой обложке, которая легко умещалась в кармане гимнастерки. В ней Е. Тарле рассказывал о двух последних годах жизни Нахимова – сражении при Синопе и обороне Севастополя. После войны эта книга была напечатана в серии «ЖЗЛ». В той же серии в 1970 году вышла биография Нахимова в авторстве Ю. Давыдова.

Огромную работу по изучению, поиску и публикации документов, связанных с Нахимовым, провел В. Поликарпов, автор книги «Павел Степанович Нахимов», опубликованной в 1960 году Воениздатом. Добросовестный исследователь изложил все известные на тот момент факты биографии Нахимова, установил место рождения, уточнил расположение имения его родителей и храма, где был крещен будущий адмирал, нашел остатки фамильного склепа Нахимовых. К двухсотлетию со дня рождения флотоводца Военно-морской архив напечатал двухтомник документов из разных архивов страны, в котором появились новые материалы о Нахимове.

Автору этой книги удалось найти в архивах ранее никогда не публиковавшиеся документы, привлечь малоизвестные материалы, которые позволили узнать новые обстоятельства жизни адмирала и полнее представить его взгляды и суждения. И чем больше автор изучал свидетельства очевидцев и документы о жизни своего героя, чем ближе узнавал его, тем понятнее становилось, почему этот внешне суровый и настойчивый в исполнении обязанностей и одновременно нежный и заботливый в дружбе человек еще при жизни завоевал искреннюю любовь и признание.

Глава первая
Детство и юность

Семья

Так уж случилось, что самые знаменитые русские флотоводцы родились не на берегах морей, а в самом что ни на есть сухопутном центре России. И Нахимов не исключение. Он появился на свет 23 июня 1802 года в сельце Городок Вяземского уезда Смоленской губернии.

О корнях Нахимова известно немногое. Русская родословная книга¹ называет родоначальником династии, из которой вышло немало моряков, малороссийского казака Тимофея Нахимова. Его сын Мануил Тимофеевич дослужился в казачьем войске до чина сотника. После вхождения Малороссии в состав России на древе рода Нахимовых появляются две ветви – одна продолжила жизнь близ Харькова, другая дала ростки на Смоленщине. В конце XVII – начале XVIII века сын сотника Михаил Мануилович Нахимов купил участок земли недалеко от Вязьмы, где и обзавелся семьей и хозяйством. У Михаила Мануиловича родились четверо сыновей: Михаил, Николай, Иван и Степан – отец будущего адмирала.

Родословная книга указывает, что Степан Михайлович родился в 1754 году, прожил долгую жизнь – умер в 1830-е годы, дослужился до звания секунд-майора, женат был на Федосии Ивановне (по другим данным – Васильевне) Козловской.

Крестили Павла Нахимова 27 июня в церкви Спаса Нерукотворного, в трех верстах от имения Нахимовых. Священник отец Георгий Овсянников крестил там всех детей майора Степана Михайловича: старшую Анну, Николая, Платона, за год до рождения Павла – Ивана, а через три года после Павла – его младшего брата Сергея. В той же церкви и венчали, и отпевали; хоронили здесь же, на кладбище при церкви, в фамильном склепе.

При крещении Павла восприемниками были его старшая сестра Анна и дядя, отставной поручик Николай Матвеевич Нахимов, двоюродный брат отца². Известно, что Николая Матвеевича, оставшегося сиротой, Степан Михайлович взял под опеку, перевез из Харьковской в Смоленскую губернию, где тот служил, вышел в отставку (в родословной он указывается как прапорщик), стал помещиком – ему принадлежало село Волочек с деревнями. Позже его выбрали предводителем дворянства Сычевского уезда.

Из харьковской ветви, которая продолжала существование, более других был известен Аким Николаевич Нахимов. Родился он в 1782 году в родовом селе в 60 верстах от Харькова, образование получил в пансионе при Московском университете, но жить в старой столице не остался, а вернулся в Харьков. Там он поступил в только что открывшийся Харьковский университет на факультет словесности, после его окончания преподавал русскую грамматику. Еще студентом он начал писать стихи – в основном басни, эпиграммы и эпитафии. Печатали его редко, стихи больше ходили в списках, зато были на слуху у харьковчан. Умер Аким Нахимов рано, в 1814 году, не дожив до 33 лет. После его смерти друзья издали его стихи отдельной книжкой³. Объектами его сатиры становились взяточники, кляузники, льстецы, глупцы и неучи. Вот некоторые из его коротких сочинений:

Просветители

Чтоб мрачную страну наукой озарить, —
Ученых множество в Украину валит.
Сияют здесь они, как в темноте зарницы!
Но что блестит у них? мундирные петлицы.

Жук и пчела

Ну, слава Богу, я пол сота сработала! —
Пчела жуку сказала.
Пол сота! только-то! жук с гордостью вскричал, —
Я целую копну навозу натаскал!
«Навозу, а не меду», —
От пчелки был ответ рогатому уроду.
Клит целую стопу стихами исписал.
Но что! не меду он, навозу натаскал.

Запись в метрической книге о рождении и крещении П. С. Нахимова. Государственный архив Смоленской области

Эпитафия высокоученому

Гниет здесь гордая Латынь.
Аминь!

Эпитафией ему самому могли бы стать его собственные строки:

Блеснуть искусством я нимало не искал,
Что сильно чувствовал, то смело написал.

Читал ли Павел вирши своего дяди, неизвестно, но борьбу с мздоимцами и ворами вел на Балтике и в Севастополе нешуточную.

Все братья Павла стали моряками: Николай, Платон, Иван преподавали в Морском корпусе, младший Сергей дослужился до вице-адмирала, был директором Морского корпуса. Платон Степанович, выйдя в отставку, служил инспектором в Московском университете, где терпением и добродушием снискал себе любовь студентов.

«Это была честнейшая, добрейшая и благороднейшая душа, исполненная любви к вверенной его попечению молодежи, – вспоминали о нем бывшие подопечные. – Тихий и ласковый, он был истинным другом студентов, всегда готовый прийти к ним на помощь, позаботиться об их нуждах, защитить их в случае столкновений. Хлопот ему в этом отношении было немало, ибо в то время студенты вовсе не подлежали полиции, а ведались исключительно университетским начальством… Поминутно студентов ловили в каких-нибудь шалостях, и всё это надобно было разбирать, приходилось и журить, и наказывать, но всё это совершалось с таким добродушием, что никогда виновные не думали на это сетовать»⁴. Студенты, конечно, знали, что старый моряк Платон Степанович приходится родным братом знаменитому адмиралу, Синопское сражение произошло в день именин их любимого инспектора. По такому поводу были написаны стихи:

В ноябре, раскрывши святцы,
Вспомним мы Синопский бой.
Наш Платон Степаныч, братцы,
Брат Нахимову родной.

Здравствуй, адмирал почтенный,
Богатырь и молодец!
Дядя, брат твой незабвенный
Был студенческий отец…

Большим достатком семья Нахимовых не отличалась. Степан Михайлович владел сельцом Городок и несколькими деревнями в Вяземском уезде Смоленской губернии – всего 1424 десятинами земли. Из них пахотной – 486 десятин, неудобной – 116, остальное под лесом, селениями и дорогами. Нахимовы считались мелкопоместными дворянами, в 1813 году за их отцом значилось 136 крепостных душ, в 1841-м – 121 душа⁵. К деревянному господскому дому прилегали два флигеля на каменных фундаментах, вокруг него был разбит фруктовый сад. Были и хозяйственные постройки – конный и скотный дворы, амбары, сараи, – крытые соломой.

Павел Степанович очень любил приезжать в родовое имение, мечтал пожить там годик-другой после войны, но не довелось. Он и в короткие отпуска зимой выбирался не каждый год. Ни время, ни люди не пощадили его родной дом, в 1990-е годы от него оставался лишь фундамент, но и тот разровняли бульдозером. Не сохранились ни Спасская церковь, ни фамильный склеп Нахимовых, которые разрушили еще в середине XX века.

Смоленская земля не щедра на урожаи, часто случались недороды, так что барскую запашку Нахимовым приходилось порой засевать крестьянским хлебом – своего не хватало. В 1841 году доход от имения составлял 1200 рублей серебром в год, и эту небольшую сумму братья делили между собой, а потому имение представили в Опекунский совет для получения ссуды. Позже его еще несколько раз закладывали. В 1842 году братья разделили между собой земли и крепостных. «Павлу же поступило во владение из сельца Городка 1 душа без земли»⁶. Звали этого единственного доставшегося ему крепостного Фаддей Стрельцов, он жил у барина в Севастополе. После гибели адмирала «дворовому человеку Фаддею Стрельцову» в 1857 году была дарована вольная⁷ – по завещанию ли Павла Степановича, по решению ли его братьев-наследников, майора Николая и контр-адмирала Сергея, неизвестно.

Прожить на доход от такого имения было нельзя, потому все сыновья Степана Михайловича Нахимова служили. «Дворянин – тот, кто служит» – так было установлено в России со времен Петра Великого. Предстояло служить и Павлу, но сначала нужно было выучиться. С отправкой в Морской корпус в Петербурге его детство закончилось – начиналась пора юности.

Корпус

Морской шляхетский кадетский корпус был учрежден приказом императрицы Елизаветы Петровны 15 декабря 1752 года и за время своего существования неоднократно менял и названия, и местоположение¹. В годы учебы в нем Павла Нахимова (1815–1818) он именовался Морским кадетским корпусом и располагался на Васильевском острове в Петербурге.

Корпус был преемником Навигацкой школы, созданной по распоряжению Петра I в 1701 году. По мысли создателя школа должна была давать общее и специальное образование, поэтому обучение в ней делилось на три ступени: на первой – начальной – полтора-два года обучали чтению и грамматике, Закону Божьему; на второй – цифирной – арифметике, геометрии и тригонометрии; на третьей – высшей – математической географии, астрономии, черчению, геодезии, навигации и судостроению.

Тот же принцип сохранился и в Морском корпусе. Воспитанников объединяли в три класса по 120 человек, ученики двух младших классов назывались кадетами², третьего – гардемаринами³. Каждый кадетский корпус представлял собой батальон, делившийся на роты, и воспитанники помимо учебы несли также караульную службу и занимались строевой подготовкой.

Кадет обучали Закону Божьему, арифметике и началам алгебры, грамматике русского языка, иностранному языку, географии, всеобщей и русской истории по сокращенной программе, фехтованию и танцам. Популярны были постановки любительских спектаклей.

Кадеты учились от года до трех лет, в зависимости от успехов, а гардемарины проходили обязательный курс наук, рассчитанный на три года и включавший алгебру, геометрию, тригонометрию, «высшие вычисления», астрономию, «опытную физику», географию, историю, русскую грамматику, французский и английский языки. Затем переходили к специальным дисциплинам: геодезии, навигации, механике, теории морского искусства, корабельной архитектуре, артиллерии и фортификации.

«Ленивый кадет мог оставаться кадетом лет шесть, но и все-таки делался гардемарином… попавши в гардемарины, от каждого из нас зависело быть адмиралом»⁸, – говорили выпускники корпуса.

Первый офицерский чин мичмана на выходе из корпуса получали почти все, дальше каждый сам прокладывал себе фарватер, и далеко не все бросали якорь в гавани под названием «Адмиральская», а кто-то и вовсе уходил с флота. Для тех, кто мечтал о море, примером служили прославленные флотоводцы и мореплаватели, окончившие корпус: Ф. Ф. Ушаков, Д. Н. Сенявин, И. Ф. Крузенштерн, Ю. Ф. Лисянский, Ф. Ф. Беллинсгаузен, М. П. Лазарев, В. М. Головнин, Г. А. Сарычев.

У Сарычева, знаменитого исследователя Тихого океана и картографа, Нахимов учился в корпусе, записки Лисянского о кругосветном плавании читал, когда сам отправился в кругосветку, в составе эскадры под командованием Сенявина ушел в первый боевой поход, на корабле Лазарева принял боевое крещение. Так что школа для боевого офицера – это не стены, точнее, не только они, но полученные под началом опытных наставников навыки морской службы.

Самым известным и любимым учителем в корпусе был П. Я. Гамалея. Ученики к нему в класс не шли, а бежали. «С какой любовью и почтительным участием мы смотрели на этого худенького, сгорбленного старика, отвечали смело и слушали со вниманием»⁹, – с теплотой и нежностью вспоминали выпускники. А кто не помнил его упрек ленивцам: «Ах, братец, ты не знаешь, что ты собственный свой палач»? – или его призыв, который кадеты пересказывали друг другу: «Любите науку, братцы, для самой науки, а не для того, чтобы надеть эполеты: невежда офицер похож на того животного – знаете, братцы, о котором говорят в басне… под золотым чепраком с длинными ушами. Ведь самый богатый чепрак длинных ушей не закроет».

Он был не только прекрасным педагогом, составил почти все пособия математического цикла, по которым училось не одно поколение гардемаринов: «1) алгебра с преложением ея к геометрии, 2) дифференциальные и интегральные исчисления, с приложениями их к геометрии и навигации, 3) механика, 4) теория кораблестроения, 5) морская практика»¹⁰.

Ко времени поступления в корпус Павла Нахимова Гамалея уже не преподавал, но дело продолжал его друг и деятельный помощник М. Ф. Горковенко. Нахимов учился у Горковенко математике, физике и химии. Гардемарины вспоминали, как Горковенко создал в корпусе физический кабинет и приложил немало сил к его оборудованию, как по-детски радовался появлению в нем новых инструментов и приборов.

Гуманитарные предметы, по мнению кадет, им преподавали хуже, чем математические. Учитель французского языка итальянец Триполи особенно не старался: считалось, что дворянские дети французский и так знают. Учитель английского Руммель и вовсе не ходил на занятия; кто хотел знать язык, должен был платить за дополнительные уроки. Средства на частные уроки были не у всех, английский же был необходим для моряков: кроме общения в заграничных плаваниях, требовалось умение читать карты и лоции, а самые ходовые из них издавались в Англии. Нахимов учил английский самостоятельно, уже после окончания корпуса.

Учитель русского языка Груздев требовал писать сочинения в несколько листов, в стихах или прозе. Конечно, это вызывало неудовольствие – ну а какие ученики радуются большим домашним заданиям? Однако когда читаешь журналы, которые гардемарины обязаны были вести в учебных плаваниях, видишь: написаны они грамотно, впечатления и наблюдения изложены хорошим литературным языком, что, несомненно, делает честь учителям корпуса. Уровень общего образования в Морском корпусе был традиционно высок, и если не все его выпускники стали адмиралами, то только потому, что прославили свои имена на другой стезе, как писатель и этнограф В. И. Даль, писатель К. М. Станюкович, композитор Н. А. Римский-Корсаков, художник В. В. Верещагин.

Кадет и обер офицер Морского кадетского корпуса в 1812 году. Литография В. А. Прохорова. 1852 г.

Морской корпус был не единственным учебным заведением для дворянских сыновей. Почему же родители выбрали для Павла именно его? Дело в том, что по традиции в Первый и Второй шляхетские корпуса старались определять своих детей люди состоятельные, аристократических фамилий, их выпускникам легче шагалось по карьерной лестнице, двери к высоким должностям для них открывались быстрее. А мелкопоместные дворяне, вроде смоленского помещика Степана Нахимова, предпочитали записывать детей в Морской корпус, который требовал в будущем меньших расходов. Старшие братья уже окончили его, и в 1813 году, когда подошел возраст младших – Ивана и Павла, – они тоже подали прошение на высочайшее имя:

«Всепресветлейший, державнейший великий государь император Александр Павлович, самодержец всероссийский, государь всемилостивейший, просят недоросли из российских дворян греческого исповедания Иван и Павел Степановы сыновья Нахимовы о нижеследующем: Отец наш родной, Степан Михайлов сын Нахимов, в службе в[ашего] и[мператорского] в[еличества] находился в гвардии капитаном и отставлен майором. Ныне нам от роду, первому – 12, а последнему – 11 лет, обучены по-российски и по-французски читать и писать и часть арифметики, но в службу в. и. в. никуда еще не определены, а желание имеем вступить в Морской кадетский корпус в кадеты»¹¹. К прошению прилагалось свидетельство, что они действительно «помянутому майору Степану Нахимову сыновья родные», испомещены в Бельском уезде Смоленской губернии и крестьян за их отцом значатся 136 душ.

Однако на прошение «недорослей Нахимовых» директор корпуса вице-адмирал П. К. Карцов ответил отказом – «по неимению вакансии». Желающих учиться в корпусе было больше, чем мест, и частенько, подав прошение, ждали год-полтора.

В августе того же года последовал приказ министра военных морских сил адмирала И. И. Траверсе о включении пятнадцати желающих вступить в корпус, в том числе Нахимовых 1-го и 2-го, в число кандидатов «по открытии вакансии»¹². А пока, чтобы привыкали к морю и почувствовали вкус морской службы, Нахимовых определили в волонтеры и отправили вместе с гардемаринами в учебное плавание¹³.

Нахимов впервые оказался под парусами летом 1815 года, на бриге⁴ «Симеон и Анна». Всего за годы учебы он будет трижды ходить в учебное плавание (таких называли «трехкампанейцами»): в первый раз под командой лейтенанта П. И. Харламова, в следующем году на том же бриге, но уже под командой лейтенанта П. Н. Овсова (маршрут оба раза проходил по Финскому заливу, в походе осматривали Кронштадт, Петергоф, Ораниенбаум). В третий морской поход, в 1817-м, он отправился уже за границу: из всего корпуса отобрали лучших гардемаринов для плавания на бриге «Феникс» под командой лейтенанта П. А. Дохтурова из Кронштадта до Стокгольма, Копенгагена и обратно¹⁴.

Финский залив мелководный, и расстояние между портами небольшое, но для первых опытов достаточное. Ведь как бы ни старались учителя в корпусе и как бы усердно ни занимались гардемарины, получить опыт управления кораблем можно только на практике.

В первом плавании новичкам поручалась матросская работа: «делать такелаж⁵, привязывать, крепить и постановлять паруса, брать рифы (уменьшать площадь парусов при сильном ветре. – Н. П.), сниматься с якоря и становиться на оный». В первый же день их расписали на различные корабельные работы. И вот дети из дворянских семей, отпрыски и знатных, и мелкопоместных фамилий, взбирались на мачты, драили палубу, откачивали воду, помогали матросам разносить паруса, обтягивать ванты и шкоты⁶, выбирать якоря. Это был единственный способ сделать из сухопутного человека моряка, а из матроса – офицера. Так считали учителя Нахимова, так будет считать и сам он, пройдя всю школу обучения полностью, не перепрыгивая через ступени.

Уже в чине контр-адмирала он вносил правку в проект нового Морского устава и в разделе «Обязанности старшего офицера» предложил записать: «Весьма полезно приучать гардемарин исподволь к обязанностям офицера, но еще более необходимо ознакомить их с матросским делом и для того поставить обязанностию командиру и старшему офицеру обучать гардемарин и юнкеров брать рифы, крепить и менять паруса; спускать и подымать брам-реи и брам-стеньги; бросанию лота и править рулем. Сведения эти трудно приобрести в офицерском звании, и еще труднее, чтоб не имеющий их впоследствии не чувствовал этого недостатка»¹⁵.

Впрочем, матросской работой обязанности гардемаринов и кадет не ограничивались: они допускались стоять на вахте рядом с офицером, который объяснял каждый парусный маневр. И конечно, к гардемаринам был приставлен корпусной офицер – он должен был смотреть, «чтоб лазали наверх без торопливости, дабы никто не упал; почему напоминать им, чтоб всегда крепко держались руками за веревки и за реи, когда отдаются или убираются паруса». Обучать стрельбе следовало «со всевозможною осторожностию и без торопливости, чтоб кого не опалило и не убило» ¹⁶.

Нахимов, сам прошедший суровую школу воспитания, считал ее совершенно оправданной и, став адмиралом, утверждал на флоте те же порядки. Нарушение порядков приводило к тому, что из корпуса стали выходить не офицеры, а сахарьи, как выражался адмирал М. П. Лазарев: «Гораздо приятнее видеть a set of smart and active officers full of spirit and life⁷, нежели сидней философов, которые только что курят трубки с утра до вечера и рассуждают о пустяках, а ни на какое по службе дело не способны. Я говорю это потому, что много таковых из корпуса выходит к общему нашему сожалению, но так как государь сам сего не терпит, то, вероятно, следующие за сим выпуском будут поживее»¹⁷.

В головах многих образованных офицеров, вышедших из корпуса, рождались прекрасные мысли и грандиозные планы, но лишь некоторые смогли воплотить их в жизнь, у кого-то весь запал уходил в слова и рассуждения о будущем. Действовать всегда труднее, чем рассуждать, особенно действовать в соответствии со своими убеждениями. Воспитанное Лазаревым поколение офицеров – Нахимов, Путятин, Корнилов, Истомин, Бутаков – мерило свою службу и всю жизнь именно такой мерой: делом, а не словом.

Таким образом, Павел сначала ушел в море, а уже потом сел за парту. Может, оно и к лучшему: тем, кто так и не смог обрести «морские ноги», офицеры советовали уйти из корпуса или перевестись в гимназию. Павел же, едва увидев море, полюбил его навсегда и о перемене службы никогда не помышлял. Наверное, эта любовь и желание стать офицером помогли ему перенести тяготы первого, самого трудного, года учебы.

Гардемарин Павел Нахимов не оставил воспоминаний о Морском корпусе, он вообще был не большой любитель писать, к немалому огорчению его биографов. А вот его друзья и однокашники много и подробно писали о жизни гардемаринов. Несмотря на различия в деталях, в общих моментах эти воспоминания совпадают и вполне позволяют представить картину жизни юного Нахимова.

В документах сохранилась только дата зачисления Павла в корпус – 24 июля 1815 года; когда же он был переведен из кадет в гардемарины, неизвестно. Однако уже в год зачисления он именуется гардемарином, а значит, в кадетах пробыл недолго – видимо, старшие братья постарались подготовить его и Ивана к экзаменам. Но, несмотря на это, привыкать подростку к суровому военному распорядку было нелегко.

Вместо вольготной домашней жизни – подъем до света, казенная одежда, калош и теплой обуви не положено, ежедневные занятия, караулы. Вместо домашней стряпни – ненавистная гречневая каша-размазня. Правда, порции большие, щи и каша всегда с куском мяса, на обед – жаркое, в праздники – пирожные или оладьи с медом. Да и квас отменный, пей сколько хочешь. А какие белые булки утром и вечером – горячие, в целый фунт весом; во всём городе таких не сыщешь. В общем, жить можно.

Одно плохо: принятое в корпусе обязательное прислуживание младших старшим, то, что в английских школах и университетах называлось «fagging», а у нас – «дедовщина». Правда, насилия к кадетам никто не применял, но новичкам доставалось изрядно. Главное было не расплакаться: разнюнился – пиши пропало, навек «бабой» звать будут, и уже никто не поможет.

Одного новичка любили посылать в соседнюю роту принести книгу «Дерни о пол», другого – «Гони зайца вперед». Понятно, что первый летел на пол, а второй бегал от одного «старика» к другому, пока не выбьется из сил. Кто-то, правда, считал такие порядки полезными и утверждал, что так воспитывался характер. Д. Б. Броневский вспоминал: «…все мы жили в беспрерывной междоусобной войне до производства в гардемарины. Достигнув до этого вожделенного чина, у кадета прежние дикие замашки смягчались; показывались понятия о чести – и прежде бывший дикарь стал походить на человека. Впрочем, у этих молодых людей кроме уваженья к силе физической были и свои хорошие свойства. Они не терпели слабодушия, лукавства, похищения чужой собственности и провинившихся в подобных проступках наказывали жестоко. В этой спартанской школе было и свое хорошее: здесь закаливали характер в твердую сталь; здесь получалось омерзение ко всему низкому, и я уверен, что на многих моих товарищей это воспитание благодетельно подействовало; утвердительно могу сказать о себе, что оно мне принесло большую пользу»¹⁸.

Конечно, младшие Нахимовы могли бы обратиться за помощью к старшим братьям, которые служили в корпусе офицерами, но такого заступничества им бы не простили. Да и сами Николай и Платон, не так давно окончившие корпус и прекрасно знавшие его традиции, вряд ли стали бы вмешиваться – скорее оказывали моральную поддержку.

Случались и бунты, когда младший выпуск не желал признавать власти старшего, однако они были крайне редки и сурово наказывались. Чаще доставалось корпусному эконому, если его воровство переходило границы. Тогда, по воспоминаниям однокашника Нахимова Дмитрия Завалишина, все находящиеся в столовой ученики мычали, стучали ногами и ножами, выражая протест, и забрасывали эконома бомбами, «состоящими из жидкой каши, завернутой в тонкое тесто из мякиша, так, чтобы ударяясь обо что-нибудь, тесто разрывалось и опачкивало человека кашею»¹⁹, – словом, выражали свое мнение, как могли, всеми доступными способами.

Особенно угнетала новичка необходимость всё делать по команде: в шесть часов утра следовать строем на молитву и завтрак, в семь (зимой в восемь) – в классы. В полдень – также строем на обед, с двух до четырех пополудни – снова в классы. В восемь вечера опять строем шли на ужин, в девять – на вечернюю молитву, в десять отправлялись спать. Свободного времени только и оставалось, что от послеобеденных классов до ужина, но и здесь лениться было некогда – надо заниматься самоподготовкой, выполнять задания на следующий день.

(Заметим, что суровые порядки не обошли стороной и женские учебные заведения. В Смольном институте благородных девиц воспитанниц тоже поднимали ни свет ни заря, заставляли обливаться ледяной водой до пояса, одевали в очень легкую форменную одежду, строго наказывали за неповиновение классным дамам, кормили весьма умеренно; даже в мороз они спали под тонкими фланелевыми одеялами. Потому мальчишки называли смолянок «кадетами в юбках».)

Несмотря на суровые порядки, проступки в корпусе случались. Гауптвахты и карцера в нем не было, но розгами секли по субботам исправно. Современному читателю может показаться странным, что дворянских отпрысков подвергали порке, однако в XVIII и XIX веках на телесные наказания детей смотрели иначе, чем во времена Конвенции по правам ребенка и ювенальной юстиции. «Лелей дитя – и оно устрашит тебя», – предрекали ветхозаветные старцы, и родители резонно полагали, что воспитывать не наказывая невозможно. Поэтому и в гимназиях, и в училищах, и в кадетских корпусах мальчиков обязательно секли – «для их же блага».

Бывшие гардемарины по-разному оценивали корпусные порядки. Например, Владимир Даль, однокашник Нахимова, в автобиографических заметках обрисовал весьма мрачную картину: «…в памяти остались только розги». Однако к заметкам Даля, которые он диктовал уже тяжелобольным, нужно относиться критично. Еще в период их публикации другой однокашник Нахимова, уже упомянутый Дмитрий Завалишин, указал на многие ошибки и несообразности в этих заметках; видимо, в конце жизни память Даля изменила ему⁸. Сам же Завалишин не только учился в корпусе, но впоследствии и преподавал там математику, механику и астрономию, так что мог судить о нем и как ученик, и как преподаватель. Выслушаем его мнение: «Недостатки, о которых говорит Даль, не были исключительно принадлежностью Морского корпуса, а были общи всем тогдашним… учебным заведениям… если и были действительно темные стороны, то были и светлые и даже такие, к осуществлению коих и ныне еще тщетно стремятся многие заведения»²⁰. Что же касается порки, то Завалишин считает: «…для крупных проступков помимо телесного наказания не было другого исхода, кроме исключения из корпуса, что, однако же, было равнозначительно совершенной потере карьеры. Потому не один отец и не одна мать сами упрашивали, чтобы наказали их детей, как хотят, только бы не “губили” выключкой из корпуса, ибо в таком случае дети, воспитывавшиеся даром и обеспеченные в будущности, “легли бы снова им на шею”, что для бедного (почти без исключения) дворянства было бы большой тягостью, часто и вовсе не по силам»²¹.

Вот такими порядками – придирками старших гардемаринов, поркой по субботам, хождением строем, жизнью по команде – встретил Павла Нахимова Морской корпус. Картина не из радостных. Если бы не брат Иван, пришлось бы тяжко. Вдвоем всё же веселее, если что – можно и отпор дать вместе. Вскоре у братьев появились друзья: Платон Станицкий, Александр Рыкачев, Иван Бутенев, Дмитрий Завалишин и самый близкий – Михаил Рейнеке.

С Рейнеке Нахимова будут связывать долгие годы дружбы, самой искренней и преданной, которая прервется только со смертью Павла Степановича. Михаил Рейнеке родился в ноябре 1801 года и был седьмым ребенком в очень небогатой дворянской семье обрусевшего немца Франца Рейнеке. Отец служил в Ростовском пехотном полку, участвовал в войнах с турками, где получил тяжелое ранение и вынужденно вышел в отставку, а подлечившись, уехал в Сибирь и поступил на службу в Иркутское губернское правление. В Иркутске он женился на сибирячке Марфе Васильевне Липовцевой, с которой уехал по месту нового назначения – на Камчатку. Пять лет Рейнеке служил на самой дальней окраине России, занимался делами гражданского управления, учил камчадалов сажать картошку и разводить огороды. В 1786 году семейство возвратилось в Иркутск, прожило там 12 лет, а затем переехало в Лифляндию, где и родился Михаил Францевич²².

Когда мальчику исполнилось 11 лет, родители отдали его в пансион в Петербурге, а в 1814 году – в Морской кадетский корпус, в котором учились его старшие братья Адриан, Александр и Павел. Михаил учился хорошо, отличался любознательностью и особенно любил читать. Страсть к книгам и сблизила Рейнеке и Нахимова. Потом оказалось, что у них много общего: и братья их учились здесь же, и семьи не отличались богатством и знатностью, и рассчитывать в будущем они могли только на себя.

Михаил Францевич прославил свое имя на научной ниве, Павел Степанович – на военном поприще, по взглядам и убеждениям они были единомышленники. Рейнеке говорил о себе, что он «по обруселому отцу и матери-сибирячке в душе чисто русский», пренебрежение чиновников к национальным интересам России воспринимал как личное оскорбление, не жалел сил и здоровья на службе, чурался светских удовольствий и визитов, предпочитая тишину кабинета и удовольствие научных занятий.

Они писали друг другу при каждом удобном случае. Благодаря Рейнеке сохранились многие письма Нахимова. После Синопского сражения Михаил начал бережно собирать и записывать всё, что касалось его друга. Рейнеке всю жизнь вел дневники, его записи, сделанные в Севастополе в 1853–1855 годах, дают бесценный материал о Нахимове и Севастопольской обороне.

Теплые отношения согревали этих офицеров, проведших всю жизнь на службе, людей одиноких, не имевших семьи и редко видевшихся. Оттого и ценили они превыше всего эти редкие и такие сердечные встречи.

В корпусе друзья по вечерам собирались кружком, читали вслух. Библиотека в корпусе была небогатая, книги передавали друг другу или пересказывали понравившиеся. Привычка много читать и обсуждать прочитанное с друзьями сохранится у Нахимова на всю жизнь. Когда же он войдет в совет директоров Морской библиотеки в Севастополе, то будет самым активным собирателем ее фондов: при нем библиотека приобретет 16 тысяч книг, многие он купит на собственные сбережения.

Выпускники вспоминали суровость порядков и жесткую дисциплину; однако, несмотря на строгости, больных и увечных не наблюдалось. «Лазарет, – пишет Д. Завалишин, – был, однако же, в очень хорошем положении, и во всё время мы помним только один случай смерти, и то от ушиба»²³.

Но вот что дружно отмечали все выпускники, так это чистоту отношений в корпусе, где культивировался дух товарищества, взаимовыручки, бескорыстного служения – качеств, необходимых будущим защитникам Отечества. Поэтому педагоги делали всё, чтобы разница в материальном положении воспитанников не ощущалась: запрещалось шить форму из своего материала, носить часы, приносить из дома лакомства; даже чай можно было пить только в людской, потому что остальные пили воду и квас. «Кадетская спайка всегда основывалась на чувстве абсолютного равенства между кадетами, сын армейского капитана – и сын начальника дивизии, кадет, носящий громкую историческую фамилию, – и носящий самую ординарную, богатый и бедный, русский, грузин, черкес, армянин и болгарин – все в стенах корпуса чувствовали себя абсолютно равными»²⁴, – вспоминали выпускники. Ябедничество, наушничество и доносительство сурово преследовались и карались не только воспитанниками, но и офицерами корпуса.

Конечно, «сахарьями» кадеты всё же не были: если по субботам в дежурной комнате их пороли – значит, было за что. В основном за курение, самовольное нарушение формы одежды и тайное приобретение съестных припасов, в том числе сладостей. Вызвано это было, конечно, не голодом, а своеобразным лихачеством, проявлением «молодечества», как и приобщение к курению.

«Случаи пьянства были очень редки, – вспоминал Завалишин, – во всё время… моего пребывания в корпусе был только один случай воровства из кондитерской конфет, и то, впрочем, не доказанный следствием. Похищение огурцов в огородах составляло более проказы, нежели воровство, потому что главная цель была всегда посмеяться над огородниками и одурачить их»²⁵. Кадеты переодевались в разные мундиры во время набегов на огороды – поди узнай потом, кто из них на самом деле крал огурцы. Исключение из корпуса на памяти Завалишина было только один раз – за оскорбление офицера.

Три года пролетели быстро. Кажется, только вчера недоросли Нахимовы были зачислены кадетами, в первый раз отправились в учебное плавание, а уже пора было готовиться в новый вояж – на сей раз по Балтийскому морю за границу, в Швецию и Данию.

На бриге «Феникс»

В 1817 году было решено отправить лучших гардемаринов корпуса в плавание по Балтийскому морю, чтобы дать возможность «обозреть им балтийские наши порты и приобресть сколь можно более практических познаний», а кроме того, стараться «доставить гардемаринам случай» увидеть за границей «предметы, заслуживающие внимания». Кто же были эти 12 человек, лучшие из лучших? Федор Колычев, Павел Новосильский, Дмитрий Завалишин, Владимир Даль, Платон Станицкий, Иван Адамович, Степан Лихонин, Николай Фофанов, Павел Нахимов, Александр Рыкачев, Захар Дудинский, Иван Бутенев. Их отобрали из всего корпуса! Поэтому можно не задаваться вопросом, как учился гардемарин Павел Нахимов, – включение его в этот список говорит само за себя.

К сожалению, гардемаринский журнал Нахимова не сохранился или пока не найден в архивах, но уцелели аналогичные дневники Лихонина, Новосильского, Даля и воспоминания Завалишина, опубликованные им в «Русском вестнике» в 1874 году²⁶.

Маршрут намечал сам морской министр маркиз де И. И. Траверсе: Швеция – Стокгольм и Карлскрон, Дания – Копенгаген, наши порты – Ревель (Таллин), Гельсингфорс (Хельсинки) и Свеаборг, Роченсальм (Котка) и Рига²⁷.

Для плавания предназначался бриг «Феникс» под командованием Павла Афанасьевича Дохтурова. Сопровождали гардемаринов старший офицер Мардарий Васильевич Милюков и лейтенант князь Сергей Александрович Ширинский-Шихматов. Дохтуров и Милюков были опытными моряками, оба проходили стажировку на британском флоте, в совершенстве владели английским языком. Милюков считался первым знатоком морского дела, по натуре был человеком горячим, отважным, по воспоминаниям гардемаринов, «направлявшим нас на отвагу всякого рода – и военную, и в маневрах, и в гимнастике». Правда, порой это «направление на отвагу» воспринималось подростками как поощрение всякого рода проказ, выполнение которых было сопряжено с риском для жизни. На деле же подобные забавы воспитанников нравиться ему никак не могли – он отвечал за их жизнь и здоровье, как предписывала специальная инструкция:

«1. За практическим учением и поведением гардемарин иметь попечительное смотрение, при входе в порты объяснять им, какие должно иметь румбы…

2. Будучи в иностранных портах… стараться показать гардемаринам всё, заслуживающее внимания, и одних их отнюдь на берег не спускать, а когда будете с ними съезжать, чтобы были чисто и опрятно одеты…»²⁸

Князь Ширинский-Шихматов был личностью примечательной, кадеты называли его «образцом высокой нравственности». Он сам окончил Морской корпус, состоял действительным членом Академии наук, оставил большое литературное наследие – стихи, прозу, статьи духовного и патриотического содержания. Князь был человек очень набожный и считал своим долгом воспитывать в гардемаринах религиозное чувство. Потому в каждом портовом городе, где бриг вставал на якорь, обязательно посещали церковь, а в воскресные и праздничные дни непременно бывали на литургии. Выйдя в отставку, князь принял постриг в Юрьевом монастыре под Новгородом, был рукоположен в иеромонахи, совершил паломничества в Палестину и на Афон, а окончил свои дни настоятелем храма при Русской миссии в Афинах.

Долгое пребывание вне родины и просто без твердой земли, в ограниченном пространстве корабля поневоле делало моряков, по определению выпускника корпуса Михаила Бестужева, людьми замкнутыми, не расположенными к новым знакомствам. Суровые условия службы тоже не смягчали характер офицеров. Как знать, может быть, уроки любви и добродетели, которые внимательный и заботливый воспитатель Ширинский-Шихматов преподал юным морякам, смогли наперекор всему дать ростки в душах будущих адмиралов русского флота.

На бриге «Феникс» корпусной воспитатель должен был следить не только за поведением, но и за здоровьем и внешним видом своих подопечных. Он получил порционные деньги на два с половиной месяца из расчета 32 рубля 93 копейки в месяц на каждого и еще 25 червонцев (золотых трехрублевиков) от казначейства на непредвиденные расходы. Самих гардемаринов снабдили необходимым: «двумя куртками и галстуками, брюками: суконными – одними, летними – тремя, кивером, тесаком, фуражкою, шинелью, тюфяком с подушкою и одеялом, бельем: по шести рубах, по три подштанников, по четыре простыни, на подушку наволоками по три, чулками по четыре пары и сапогами по три пары».

Всё имущество погрузили на один катер, сами гардемарины разместились на втором и в понедельник 20 мая вышли из устья Невы. Сначала шли на веслах, затем поставили паруса. Началась качка. Сильной ее назвать было нельзя, но, может быть, как раз в этом однообразном и ровном покачивании и заключается главная неприятность для страдающих морской болезнью. Многих затошнило. «Ну что же, это пройдет, – утешали товарищи. – Говорят, адмирал Нельсон всю жизнь страдал от морской болезни, однако она не помешала ему побеждать в сражениях». То ли рассказ о Нельсоне помог, то ли качка убаюкала, но кто-то сумел уснуть, а проснулся уже в Кронштадте.

Казалось бы, всё было как в обычном плавании: учебный парусник, знакомый маршрут: Петербург, Стрельна, Лисий Нос, Ораниенбаум, Петергоф. Но когда вошли в гавань Кронштадта и увидели бриг, стало ясно – этот поход запомнится надолго. Бриг «Феникс» – настоящий военный корабль, не чета бывшей царской яхте «Симеон и Анна»; в Отечественную войну он крейсировал в Финском и Рижском заливах, участвовал в бомбардировке Данцига, имел на вооружении 24 пушки. Да и ходок он отличный, на таком не стыдно в иностранные порты заходить.

Пока переносили вещи, рассмотрели бриг со всех сторон – не так уже много военных кораблей им приходилось видеть. Потом спустились в каюту с двенадцатью койками. Разложили тюфяки и подушки, прочую поклажу, поужинали и улеглись спать. Какие сны снились гардемаринам, они в журналах не записали, но волнение было общим: завтра предстояло показать на практике, чему научились за три года. И еще каждому так хотелось, чтобы заметили именно его, выделили среди других!

Утром гардемаринов расписали на три вахты, и Милюков начал обучать команду. И вдруг один из матросов на глазах у всех сорвался и упал на палубу. К счастью, обошлось без серьезных повреждений – падение было с нижнего рея. Зато будущие офицеры поняли, что им придется не только управлять парусами и прокладывать маршруты, но и обучать команду: почти всех матросов набирали из рекрутов, и проходило немало времени, пока они обретали нужную сноровку.

На следующий день отстояли литургию в кронштадтской церкви и вернулись на бриг. Вот тогда-то и начались первые испытания. Сначала на бриг пожаловал сам командир Кронштадтского порта вице-адмирал Ф. В. Моллер, познакомился с каждым и пожелал счастливого пути. Потом показался катер его помощника контр-адмирала М. П. Коробки. А спустя час прибыл катер с посланцем от морского министра И. И. де Траверсе, приказавшим доставить на министерскую яхту гардемарина Владимира Даля. Что же, вот прекрасный случай отличиться!

Однако, по собственному признанию Даля, отправился он туда «с подавленным сердцем». Почему министр остановил свой выбор на нем, неизвестно. Но держать экзамен, по результатам которого будут судить о подготовке всех гардемаринов, пришлось именно ему. Остальные, и в их числе Нахимов, сгрудились на борту брига.

Маркиз тем временем приказал принести рупор и начал экзаменовать:

«– Под каким парусом идем?

Я ему сие сказал и думаю, что уже совершенно отделался от экзамена, как он вдруг подает рупор и говорит:

– Повороти на левый галс.

Я сначала оробел, ибо повороты еще худо знал, а особливо на двухмачтовой яхте… и спросил его:

– Фока-шкот прикажете отдать?

– Прежде по местам, – отвечал он мне».

Начал не очень хорошо, продолжил и того хуже: не успел вовремя отдать команду, яхта снова покатилась под ветер, и никакого поворота не получилось. Так опозориться! Вот тебе и лучшие из лучших. Пока Даль боролся с яхтой, остальные гардемарины переживали за товарища и представляли себя на его месте. Поворот оверштаг, когда судно пересекает линию ветра носом, нелегок и для опытного моряка, что уж говорить о гардемарине. Но на ошибках учатся.

«Во второй раз он меня опять заставил поворотить, тут я уже поворотил благополучно». И в третий раз гардемарин поворачивал яхту – теперь через фордевинд, когда яхта пересекала линию ветра кормой. Здесь министр уже сам помогал и… в заключение оставил ученика обедать на яхте, а потом отправил на катере обратно²⁹.

На «Фениксе» облегченно вздохнули, как будто не один, а все 12 гардемаринов испытание прошли. Наверное, пожимали руку или хлопали по плечу – еще бы, сдал экзамен самому министру!

Впоследствии Даль получит чин мичмана и станет моряком, но офицерскую службу всё же оставит. Его интерес к языку, наблюдательность, чувство слова видны уже в записях в гардемаринском журнале, который легко дает почувствовать атмосферу происходившего в том учебном плавании и понять психологию отношений и мотивы поступков юных моряков.

Между тем занятия шли по расписанию: гардемарины осваивали такелаж, лазали на марсы и салинги⁹, выполняли обязанности при авральных работах, учились управляться с пушками во время учебной тревоги, стреляли из ружей и фехтовали. Постепенно учились – под наблюдением офицера – поворачивать судно против ветра и по ветру, ложиться в дрейф под разными парусами, спускать и поднимать стеньги и реи, бросали с кормы лаги для определения скорости брига. А еще – постигали азы навигации: капитан обязан знать местоположение корабля в море. Для этого определяли по звездам координаты якорных стоянок брига, делали вычисления по астрономическим таблицам и докладывали офицеру. Вот где пригодились познания в астрономии и математике!

По всему видно – от безделья в учебном плавании никто не страдал, только успевали поворачиваться: в хорошую погоду учились обращаться с парусами, в плохую – писали журналы, когда всё сделано – учили языки и делали переводы – письменные, по нескольку страниц, на оценку. Накануне воскресной всенощной читали вслух Евангелие, князь толковал и объяснял непонятные места.

Зачем же так нагружать детей, спросит иной современный родитель. У корпусных офицеров таких вопросов не возникало, потому что знали: главное в организации времени подростков – не допускать праздности, все беды от безделья. К тому же они не дети, а гардемарины.

Ширинский-Шихматов из каждого порта исправно слал отчеты директору корпуса. Сначала о главном: «…спешу и честь имею донести вашему превосходительству, что все вверенные мне гардемарины здоровы и во всём обстоят благополучно». Затем – о том, где были: в Роченсальмском порту, в Свеаборге, в Риге, в Ревеле, в Стокгольме. Чем занимались: «…стоя на вахте, исправляют они возлагаемую на них по званию их должность. Кроме общего вахтенного журнала, каждый из них ведет свой частный журнал, в котором, сверх главных случаев с судном, помещают свои упражнения и описание всего, что на берегу и в разных портах видели и увидят… сами кидают лаг, берут пеленги, делают счисление… прокладывают путь брига по карте… в ясную погоду для сыскания широты берут секстаном высоту солнца, иногда и пополудни замечая азимут и час для проверения компаса и часов».

Перед тем как сняться с якоря, гардемарины по карте изучали маршрут, заучивали румбы (направления) входов, выходов, маяков, других примечательных мест, а потом, проходя мимо них, сверяли путь по карте с тем, что видели³⁰.

По отчету получается вполне благостная картина. Ну а в жизни за этими мальчишками нужен был глаз да глаз. Получили приказ осваивать такелаж – есть осваивать! Наверх, кто быстрее! А вот вниз… можно не ногами, а головой!

– Это как?

– Как молодой чухонец Иоганка показывал, видел? Он за гривенник вниз головой спускался, а мы что же?

И началось! Раз-два, раз-два – загорелые руки быстро перехватывают веревки. Получилось!

– А если с салинга?

– Нет, с салинга не получится, братцы, какая верхотура…

– Попробуем?

Получилось, даже с салинга получилось!

– Господа, кто с марса?

– Нет, с марса никак нельзя, разбиться можно. Помните матроса, что в первый день упал?

– Так он не такой ловкий был. Главное, чтобы князь не увидал!

Случались и оплошности. Один раз спускался Завалишин вниз головой, а в это время на палубу князь выходил.

– Князь! Князь! Быстрее! – закричали ему.

Пришлось Завалишину опрокидываться и вниз ногами спускаться, как положено. Успел вроде бы, спустился, да веревкой ногу поранил.

– Друг мой, что это? – князь увидел кровь на штанине гардемарина. Пришлось признаваться.

Или вот еще – переходить с одной мачты на другую по снастям, как канатоходец в цирке. На этом Рыкачев попался: оступился, повис на руке да так сжал веревку, что сам спуститься уже не смог. Пришлось звать на помощь. Деревянную доску, что беседкой называют, под него подвели, вниз спустили, а руку потом спиртом долго оттирали, чтобы разжать. Ничего, обошлось.

И Нахимов тоже попался. Любили гардемарины бегать наперегонки кругом корабля вдоль бортов. Рискованно, конечно, можно было и за борт свалиться. Но как здорово! Однажды Павел бежал по краю борта, а в это время воспитатель на палубу вышел.

– Князь идет! Быстрее!

Хотел соскочить Павел, да ногой за веревку зацепился, упал на палубу и подбородок о железное кольцо рассек. Лицо в крови, а сам кричит:

– Братцы! Князю только не сказывайте! – а князь уже здесь стоит и всё видит.

Наказывали, конечно, как без наказаний? «Мало одних замечаний, – считал Нахимов, став офицером, – с них надо взыскивать, и чем чаще это будет делаться – тем лучше. Надо, чтоб эти молодые люди для их же пользы поняли с ранних лет всю строгость дисциплины на море. Конечно, наказания должны быть сообразны с воспитанием и летами; так, например, неповоротливого и сонливого надо посылать по нескольку раз на вахту чрез салинг, ленивого ставить не в очередь на вахту, по смене сажать на салинг; в ночное время ставить вместо часового смотреть вперед; на якоре – не увольнять на берег, ставить в караул и проч., и проч.»³¹.

Об одном из таких «проч.» он рассказал, вспоминая свои гардемаринские плавания: «Мы, гардемарины, исполняли все матросские работы. И раз за упущение или непослушание приказано было обрезать выбленки (тросовые ступеньки, по которым взбираются на мачты. – Н. П.) на бизань-вантах, и мы, гардемарины, должны были снова идти на марс и продолжать учение»³². Эти самые выбленки они вязали сами, если заставили переделывать – значит, плохо связали. Правда, на бриге, в отличие от Морского корпуса, не пороли.

Самое интересное – стоять вахту вместе с офицерами. Видишь, как завершается день вместе с не спешащим исчезнуть солнцем, блеск золота освещает серую рябь воды. Бриг мягко скользит в полной тишине, впереди лишь закругленность горизонта. Но вот уже и рдеющий закат угас; молча смотришь вдаль, будто вбирая в себя вселенский покой, рождающий ощущение безмятежности; чувствуешь, как страсти утихают, и наполняешься спокойной радостью. Темнота подступает незаметно, размывает и делает неясными очертания берегов, в теплые дни легкий пар поднимается от воды. А утром наблюдаешь, как яркой бусиной загорается на бледном небе солнце и окрашивает розовым сонную зыбь воды.

Павел уже давно приметил: вода имеет разный цвет. В его родном Днепре, что петляет по Смоленской губернии, прячась в густых зарослях ивняка, она зеленоватая, в Неве и Финском заливе – свинцово-серая, а в Балтийском море – то голубиная, то холодно поблескивает сталью, то удивляет яркой зеленью у Готланда. Ему еще предстояло пересечь Атлантический океан, чьи воды блещут синевой на экваторе, словно отражая такое же синее, без единого облачка, небо, и увидеть совсем не Тихий океан, черно-пепельные громады волн которого ужасают во время штормов у берегов Америки. А на берегу он будет любоваться яркой красотой тропических парков Бразилии и Канарских островов.

Но краски юга утомляют и быстро наскучивают, в отличие от природы равнинной России, окрашенной в полутона, беспрестанно удивляющие новизной. Эти бесхитростные картины среднерусской природы Нахимов часто будет вспоминать во время заграничных походов, как и то, первое плавание по Балтике, которым он начал свое морское образование.

Самым запоминающимся было посещение портов – российских, шведских и датских. Первым был Роченсальм (Котка) на юге Финляндии. Финляндия отошла к России всего восемь лет назад, после проигранной Швецией войны 1808–1809 годов. Начальник порта Федор Власьевич Веселаго принял гардемаринов и офицеров как родных, по словам Даля – отнесся к ним так, «как возможно было поступить родителям со своими детьми». Сам показывал город и порт, окрестности, крепость Кюмень в десяти верстах от города и знаменитые пороги на реке Кюмень. «Роченсальм вообще выстроен на граните, но несмотря на сие дерево довольно земли в каждой ущелине себе находит, чтобы расти. Весь город построен промежду соснами и березами».

В первый же день Веселаго пригласил всех гардемаринов к себе обедать, для них специально истопили баню. После обеда оставлял у себя ночевать. Конечно, всем остаться воспитатель не разрешил, увез обратно на бриг, но троих хозяин всё же оставил у себя – Завалишина, отца которого хорошо знал, и его друзей Нахимова и Фофанова. На следующий день все снова у него обедали и снова остались ночевать, и еще Станицкий за компанию.

Вокруг дома начальника порта располагался небольшой ухоженный садик, выходящий прямо к морю. По маленькому мостку, переброшенному из сада, можно было пройти на остров, где стояла беседка. В этом садике гардемарины бегали взапуски, купались, потом пили чай в беседке и снова обедали с семьей начальника порта.

Ни классов, ни строя, ни корпусных стен, ни надоевшего распорядка и гречневой каши, а только ширь, простор, новые города, знакомства, впечатления и… море! Стихия, которая покоряется и сама покоряет тебя. Дух захватывает, и голова идет кругом!

Всего неделю провели гардемарины в Роченсальме, а вспоминали потом всю жизнь – так сердечно, по-отцовски принимал их Веселаго. И выросший на камнях город понравился.

В дорогу радушный хозяин снабдил мальчишек «живностью, убедив… сего усердия его не отринуть», а воспитателю Сергею Александровичу прислал несколько свежих огурцов – в середине июня в Финляндии это была огромная редкость.

Следующая стоянка была в Свеаборге, крепости на острове близ Гельсингфорса. Здесь воспитатель повел своих подопечных на литургию в церковь, потом представил капитан-командору и главному командиру Свеаборгского порта Логину Петровичу Гейдену. Боевой моряк сам изъявил желание познакомиться с будущими офицерами. Пройдет всего несколько лет, и вчерашние мальчишки – теперь уже мичманы и лейтенанты – будут принимать участие в кампании на Средиземном море под его командованием. А пока – «он принимал их весьма ласково и пригласил сегодняшний день поутру съехать на берег, для осмотра как порта, так и крепостей, сколько на сей день успеем, а потом к нему обедать».

Думали простоять в Свеаборге с неделю или даже меньше, а получилось две недели: пополняли провизию, устраняли недоделки, красили бриг, чтобы явиться за границу в лучшем виде. А потом задули противные ветра. Наконец, 27 июня покинули порт и взяли курс на Ригу. 2 июля отдали якорь на рижском рейде. «Стояние наше на сем рейде, небезопасное, в случае ежели задует крепкий от N (норд, то есть северный. – Н. П.) ветер, по предположению нашему, должно быть самое краткое; побывав единожды в городе, дабы получить некоторое о нем понятие, немедленно направим мы плавание наше к Стокгольму»³³, – рапортовал воспитатель.

Рига никому не понравилась. Достопримечательности рижане показали, но прием показался сухим, особенно на фоне радушного отношения в финских портах. «Июля 4, в среду. Ярмарка в Риге. Купцы суть по большей части жиды, есть также несколько немцев, а русских я только троих видел», – записал Даль в дневнике. Он отметил не только малочисленность русского населения, но и явную нелюбовь к русским. Эту особенность рижан почувствовали все гардемарины и не преминули записать в журналах. Завалишин заключил: «В Риге, в своей земле, явно выказывали недовольство к русским, тогда как, напротив, в чужих государствах, в Швеции и Дании, нас принимали, начиная от двора и до каждого частного лица, куда нам приходилось заходить, не только как своих, но даже как будто родных, особенно в Дании»³⁴. Так что Ригу покинули без сожаления.

Одиннадцатого июля бросили якорь в Стокгольмском порту. Здесь представились находящемуся при шведском королевском дворе российскому послу инженер-генералу Павлу Петровичу фон Сухтелену. «Его превосходительство исходатайствовал нам представление всей королевской фамилии, – докладывал главному командиру Кронштадтского порта лейтенант Дохтуров. – После представления ее в[еличество] королева и е[го] в[ысочест]во кронпринц сделали нам угощение… Между тем, в продолжении пребывания нашего здесь, делали нам посещения разные знатнейшие особы обоего пола и иностранные посланники, для коих делаемы были маневры с парусами, пушечная и ружейная экзерциция и всё, что служит к чести флага и службы е[го] и[мператорского] в[еличества]»³⁵.

Выполняя маневры, никто не осрамился, а во время учебного сражения с абордажем, которое показывали гостям, воодушевленные гардемаринами матросы так увлеклись, что вступили в настоящую драку, и среди них даже были раненные штыком и топориком. В общем, старались, как могли.

На шведском престоле в то время был Карл XIII, человек старый, больной и, по слухам, впавший в детство. Фактически страной управлял кронпринц – наполеоновский маршал Жан-Батист Жюль Бернадот, он и принимал гардемаринов.

Королева Гедвига Елизавета Шарлотта дала им аудиенцию в своем дворце. Гардемарины рассмотрели ее со всем вниманием: «…королева была в голубом шелковом платье с кружевами и такой [же] шляпе с белыми перьями». С некоторыми она говорила, однако повезло не всем. «…я опять не был в числе тех», – сетовал Даль. Королева угощала мальчишек лимонадом, который они пили с большим удовольствием.

Видимо, королева лучше разбиралась в воспитании подростков, чем кронпринц: тот очень хотел угодить гостям, в особенности князю Шихматову, и приказал подать не детский лимонад, а настоящий пунш – «разумеется, слабенький». Князь попробовал напиток – он оказался достоин морских волков. Как быть? Не разрешить пить – обидеть принца, разрешить – напоить воспитанников. Опытный воспитатель нашел выход: на французском языке дал разрешение выпить, а по-русски тихонько добавил: «Не пейте, друзья мои, очень крепко». И ребята только пригубили пунш, чтобы не обижать хозяина дворца. Но с кем-то свобода сыграла злую шутку: «нашлись и такие, которые считали дозволение на французском языке важнее совета на русском и опорожнили стаканы залпом».

Когда сходили на берег, посещали Морской кадетский корпус, знакомились со шведскими кадетами. Говорили на французском, английском и русском – в шведском корпусе обучали русскому языку. И, конечно, сравнивали их подготовку со своей: «Мы видели их гимнастические упражнения, для чего поставлены в саду два шеста, высокие, довольно толстые, представлявшие мачту, и протянутые по оным веревки, по коим они лазали различным образом». Потом обсуждали: у нас в корпусе таких снарядов нет, было бы недурно их иметь, а вот умение с разбегу прыгать на лошадь, которым так гордились шведские кадеты, бесполезное – к чему моряку лошадь?

Зато обед в корпусе всех привел в восхищение: «Сей обед был великолепен, пышен и богат. Всевозможные вины и напитки подавали за столом… По окончании обеда пили за здоровье принца и кричали “ура!”. Потом пошли в сад, в беседку, построенную в виде храма, которого колонны сверху донизу обвиты были лаврами. Здесь пили кофий, а потом пошли смотреть гимнастические упражнения кадет». Но какие упражнения могут получиться после обильного обеда с напитками? «Сей раз вольтижирование их было не весьма искусно», – не без язвительности записал Даль в журнале.

Как бы хорошо ни принимали в Швеции, но самое отрадное впечатление оставила Дания. Здесь, отрапортовал князь Шихматов, «гостеприимство превзошло всякое наше ожидание». Датский король Фредерик VI в то время находился в Голштинии, но перед отъездом выделил средства и поручил директору Морского кадетского корпуса в Копенгагене адмиралу Снедорфу принять гостей. «Для исполнения воли своей он не мог сделать лучшего выбора, ибо сей летами и знаниями почтенный муж каждый день нашего здесь пребывания, удовлетворяя нашему любопытству, старался доставлять нам новые удовольствия, и неутомимое его о том попечение поистине достойно всякой от нас похвалы и благодарности». Русско-датские отношения в этот период переживали свои лучшие времена: Дания была союзницей России в двух предыдущих войнах – против Англии в 1807–1814 годах и против Швеции в 1808–1809 годах. Во время войны английский десант захватил Копенгаген и уничтожил почти весь датский флот, потому датские моряки горели желанием отомстить Англии, Россию же традиционно надеялись видеть своей союзницей.

Гардемарины осмотрели адмиралтейство, оставшиеся после разграбления англичанами пустые арсеналы и строящиеся корабли. Видели королевскую библиотеку, музей и кунсткамеру, были в театре, смотрели дворец Фридрихсборг, в котором коронуют датских королей, Гельсинор (Хельсингёр) – шекспировский Эльсинор, где разыграли сцену явления принцу Гамлету тени его отца.

Гости посетили загородную королевскую резиденцию Фреденсборг и королевский конный завод. И, конечно, познакомились с датскими кадетами: те демонстрировали свои успехи во французском и английском языках, в рисовании, танцах, гимнастике. Даль раздал датчанам листочки и попросил написать несколько слов на память. Эти листочки со стихотворными экспромтами, старательно написанными аккуратным почерком, до сих пор лежат в гардемаринском журнале Владимира Даля.

Всё было так хорошо! В вольтижировке датчане показали себя искуснее шведов, и вообще, считал Даль, «здешние кадеты гораздо лучше стокгольмских». Это и понятно – Дания была родиной его отца. Владимир даже искал в Копенгагене родню, однако никого не нашел. Когда русских мальчишек представляли наследнику датского престола принцу Кристиану и принцессе Каролине Амалии, то они увидели такое внимание к себе, что были удивлены. Наконец-то сбылись мечты: их высочества говорили с каждым! После угощения принц с братом Фердинандом предложили прокатиться на шлюпках по озеру: «При игрании музыки сам с нами поехал, посадив некоторых из нас с собою, и был правителем и предводителем потешного нашего флота».

Обстановка была такая непринужденная, что некоторые гардемарины и вовсе забыли об этикете. Когда во дворце королева предложила Степану Лихонину варенье, тот, вместо того чтобы взять у нее тарелку, вооружился ложкой и стал как ни в чем не бывало есть варенье и беседовать с королевой, державшей перед ним тарелку. Хохот вокруг, а он и не замечает, знай уплетает. Что тут скажешь: в 15 лет люди вроде бы уже и взрослые, а привычки у них всё еще детские.

С Владимиром Далем оплошность случилась на балу. Каждому гардемарину определили даму, чтобы с ней танцевать и после вести к столу. Как и Нахимов, Даль не относился к числу любителей танцевать. Кое-как отговорился, уединился в саду и… уснул. Там и нашли его после бала. Он очень удивился, когда его разбудили, и рассказывал потом, что видел во сне прекрасный водопад.

Отличились и Федор Колычев с Иваном Бутеневым: не вняли советам князя соизмерять количество предлагаемых напитков со своими силами и, опьянев, уснули в беседке. Директор датского Морского корпуса посмеялся над незадачливыми русскими. Тогда все решили спасти честь русского гардемаринского мундира – правда, весьма своеобразно: на следующий день в отместку напоили датских гардемаринов и живописно расположили их по разным беседкам, предложив директору полюбоваться на своих подопечных.

– Опять кто-то из ваших нализался? – улыбаясь, спросил адмирал.

– А вы зайдите в беседку да посмотрите.

Адмирал потом долго хохотал и рассказывал об «изобретательности русских плутишек».

Принимали датчан у себя на бриге, угощали чаем и «чем могли» (так записали в журналах).

Словом, визит удался. Шесть дней простояли в Копенгагене, дожидаясь попутного ветра, 1 сентября, так и не дождавшись, подняли паруса и при тихом ветре оставили гостеприимную датскую столицу. Выйдя в море и лавируя, миновали острова Борнхольм и Готланд и, наконец, поймав свежий ветер, взяли курс на Дагерорт. 7 сентября прошли остров Нарген и встали на ревельском рейде³⁶. Будущим командирам предстояло не раз ходить этим маршрутом, а потому заучивали румбы, сличали местность с картой, обучались лавированию в море. Пополнив запасы провизии и воды и осмотрев Ревель, поспешили в родной Кронштадт, а оттуда – в Петербург.

Чудесное плавание завершилось, приключения, балы и обеды закончились. Предстояло готовиться к экзаменам на первый офицерский чин.

Экзамены

К экзаменам готовились основательно, повторяли всё, изученное за три года. Проходили испытания в январе – феврале. Собственно, это был не один, а целая череда экзаменов. «Надлежало пройти через несколько комиссий: свою, домашнюю, флотскую, артиллерийскую, астрономическую, духовную и главную» ³⁷, – каждую со своими экзаменаторами.

«Домашняя» комиссия была самой строгой – состояла из корпусных офицеров, но не учителей, если же кто-то из офицеров был и преподавателем, то своих учеников он не экзаменовал; председательствовал помощник директора. Спрашивали по всем предметам, долго и придирчиво. Кто прошел первую комиссию – шел на вторую, флотскую. Там экзаменовали назначенные министром поименно адмиралы, капитаны и кораблестроители. В третью назначались артиллеристы из морского и сухопутного ведомств, в четвертую – астрономы из Академии наук и обсерватории, в пятую – члены Синода и преподаватели Закона Божьего. Наконец, на последнем испытании присутствовали министры и высшие сановники, допускалась и публика.

Баллы для оценивания успеваемости тогда еще не употреблялись, приняты были оценки: «отлично хорошо», «весьма и очень хорошо», «хорошо», «довольно хорошо», «посредственно». «При этом, – отмечает Д. Завалишин, – получивший отметку “посредственно” выпускался так же в мичманы, как и те, кто получал отметку “отлично”, только, разумеется, ставился ниже в выпускном списке, в каком порядке считалось и старшинство при производстве»³⁸.

Каковы же были оценки гардемарина Павла Нахимова? – «Очень хорошо»: Закон Божий, алгебра, высшие вычисления, механика, теория морского искусства, опытная физика, корабельная архитектура, артиллерия, фортификация, русская грамматика. «Весьма хорошо»: арифметика, геометрия, тригонометрия, геодезия, навигация, астрономия, история и география. Практику и эволюции освоил на «хорошо», по-французски «говорит, переводит и сочиняет хорошо».

Ни одной «довольно хорошо» и «посредственно» – только высокие баллы! Общий итог: «…комиссия, рассматривая знания здешних и Черноморского флота гардемарин, составила общий список старшинства по степени ответов их в знании наук, а именно, из первых и лучших… 1-м Платона Станицкого, 2-м Захара Дудинского, 3-м Михайлу Рейнеке, 4-м Василия Соколова, 5-м Андрея Чигиря, 6-м Павла Нахимова»³⁹. Шестой из 109 экзаменованных!

Девятого февраля вышел приказ министра о присвоении выпускникам – и среди них Нахимову – первого офицерского звания мичмана. Конечно, поздравляли друг друга, отмечали, веселились. Особенно радостно было, что оба приятеля, Рейнеке и Нахимов, оказались в списке лучших: один на третьем месте, второй – на шестом.

Однако радость новоиспеченного мичмана была вскоре омрачена. «12 февраля 1818 г. сельца Городка г-на майора Степана Михайловича Нахимова жена Федосья Ивановна умре скоропостижно без покаяния». Успел ли Павел вместе с братом Иваном добраться из столицы до родного Городка, чтобы проводить матушку в последний путь, неизвестно.

Отпевал новопреставленную всё тот же священник Георгий Овсянников в церкви Спаса Нерукотворного, где он крестил ее 11 детей. Похоронили ее в фамильном склепе, рядом с умершими в малолетстве детьми.

Вот так самое радостное и самое печальное события в юности Павла Нахимова соединились. Ему еще не раз предстоит испытать радость побед, омраченную горечью утрат. Но та потеря была самой ощутимой.

Юный мичман Павел Нахимов был назначен во 2-й флотский экипаж и 1818–1819 годы провел в столице – как написано в послужном списке, «при береге»⁴⁰. В 1820 году его назначили на тендер¹⁰ «Янус» под команду лейтенанта Александра Дмитриевича Ахлёстышева. Отзывы о Нахимове были самые положительные: «поведения благородного, в должности усерден». Назвать интересной службу в Кронштадте было нельзя – всё те же стояние на рейде да плавание до Красной Горки и обратно с мая по октябрь. У Нахимова сохранились прекрасные отношения не только с Ахлёстышевым, но и его семьей. В письме брату он передавал приветы и слал поклоны лейтенанту, его супруге и детям.

В 1821 году Нахимова перевели в Архангельск, в 23-й флотский экипаж. В Архангельск получили назначение и его друзья Михаил Рейнеке и Михаил Бестужев. Вот радость! «Время быстро летело в дружеских беседах с ним, – вспоминал Бестужев о Нахимове, – в занятиях по службе и приятных развлечениях, какими был так обилен в то время город Архангельск… Я живо помню бал в клубе и потом ужин. Там мы танцевали и пировали с ним в последний раз»⁴¹. Для троих друзей время, проведенное на берегах Двины, было порой счастливой и безмятежной юности, короткой, как северное лето, но запомнившейся на всю жизнь.

Вскоре Павел ушел в трехлетнее кругосветное плавание на фрегате¹¹ «Крейсер», Рейнеке отправился на Белое море, Михаил Бестужев в Кронштадт, а затем на Сенатскую площадь, в Петропавловскую крепость и в Сибирь.

Павел Нахимов и Михаил Рейнеке перед длительной разлукой увиделись еще раз – в Копенгагене, куда зашли корабли кругосветной экспедиции. Встреча была короткой, и при расставании у Нахимова, к его огорчению, слов не нашлось, за что и корил себя в письме другу: «Ах! Как живо помню, когда последний раз в Копенгагене простился с тобой, я был нем, чтоб сказать то, что чувствовал, да и теперь тоже»⁴². Они с Михаилом часто говорили о словах и чувствах, и оба пришли к убеждению: кто сильно чувствует, тот не теряет слов. И вот, пожалуйста, – чувства-то есть, да слов не нашлось. Но Михаил уже хорошо изучил своего друга, знал его сдержанность и нелюбовь к пустым словесам. Да и к чему слова, когда и так всё ясно?

Глава вторая
Кругосветное плавание

Фрегат «Крейсер»

И вот он наступил, этот счастливый миг! Сейчас из толщи воды вынырнут, гремя цепями, якоря, фрегат расправит белоснежное оперение парусов и заскользит при попутном ветре по водной глади кронштадтского рейда в открытое море. А на борту фрегата – счастливчики: лейтенанты Иван Куприянов, Михаил Анненков, Федор Вишневский, мичманы Иван Бутенев, Ефим Путятин, Дмитрий Завалишин, Александр Домашенко, Павел Муравьев и Павел Нахимов. Что чувствовал он в этот миг, о чем думал? Ведь придется идти не по «маркизовой луже», как в насмешку называли моряки часть Финского залива от устья Невы до Красной Горки, а вокруг света – в безызвестную. Начало похода схоже с ожиданием сражения, с той лишь разницей, что первого ждали не только с тревогой, но и с затаенной гордостью, потому что желающих идти в кругосветку было множество, а назначали немногих.

Польза от кругосветных экспедиций была несомненная: здесь и представительство России в самых отдаленных уголках земного шара, в землях, открытых во время этих плаваний, и бесценный опыт для офицеров и матросов, и научные исследования в области гидрографии, географии, этнологии, естествознания. После появления российских колоний на Аляске, Алеутских островах и в Калифорнии – а это около полутора миллионов квадратных километров – экспедиции стали поддержкой в освоении новых земель, Российско-Американская компания (РАК) только в первой половине XIX века организовала 25 экспедиций, из них 13 кругосветных.

В те времена Россия держала в океане не менее трех кораблей, выполнявших крейсерские обязанности: один шел в Тихий океан из Кронштадта, другой находился на Дальнем Востоке, третий возвращался в Балтийское море. На флоте служили матросы, совершившие не один кругосветный поход, а для офицеров кругосветное плавание становилось прекрасной школой – их ждали тайфуны и ураганы Тихого и Атлантического океанов, тропическая жара и снеговые шторма, коралловые рифы и острова с туземцами. Кто из моряков не мечтает об этом? Вот почему те, кто 17 августа 1822 года пришел проводить фрегат «Крейсер», были грустнее отплывающих.

Капитан и его команда

Английские моряки говорят, что в море капитан – первый после Бога. Командиром экспедиции и фрегата «Крейсер» был назначен Михаил Петрович Лазарев, к тому времени уже известный мореплаватель. Лазарев окончил Морской корпус и в числе лучших был откомандирован для практики на британский флот. Пять лет он плавал мичманом на английских кораблях в Средиземном море и Атлантическом океане, получил опыт боевой службы, затем вернулся в Россию, участвовал в русско-шведской войне 1808–1809 годов и в Отечественной войне 1812 года. В 1813–1816 годах он совершил свою первую кругосветку командиром корабля «Суворов», во время которой была открыта группа островов в Тихом океане, названная именем великого полководца. В 1819-м на шлюпах «Восток» и «Мирный» Лазарев и Беллинсгаузен отправились во вторую кругосветку и открыли новый материк – Антарктиду.

Для третьей экспедиции построили фрегат «Крейсер» и переоборудовали военный шлюп¹² «Ладога». Командиром шлюпа был назначен старший брат Михаила, капитан-лейтенант Андрей Лазарев. Помимо уточнения координат и нанесения на карту целого ряда территорий, экспедиция имела и сугубо практические цели: доставить груз на Камчатку и в поселения Русской Америки. Военный шлюп «Аполлон» – единственный русский корабль у берегов Калифорнии – должен был вместе с «Ладогой» возвратиться домой, а фрегат «Крейсер» – остаться у берегов Америки до прибытия смены.

Перед началом экспедиции М. П. Лазареву была дана подробная инструкция о порядке крейсирования: «Государю императору благоугодно всемерно сохранять наилучшее согласие в сношениях своих с иностранными державами и особенно иметь в виду избегнуть, чтобы между российскими и американскими кораблями не дошло до самоуправства и от того не последовало бы каких-либо неприятных событий». Предписывалось держаться «сколь можно ближе к твердой земле»: «Чтобы сие наблюдение имело предметом недопущение всякой запрещенной торговли и всякого посягания» на права компании, в первую очередь предписывалось не допускать продажи местным жителям огнестрельного оружия «без согласия их начальства»⁴³.

Чтобы попасть в кругосветку, молодые офицеры прикладывали значительные усилия, порой пуская в ход семейные связи и знакомства. К примеру, Путятин был назначен по протекции всесильного управляющего Собственной Его Императорского Величества канцелярии графа А. А. Аракчеева, протекцией воспользовался и Вишневский – офицер элитного Гвардейского экипажа. Но остальных Лазарев отбирал лично, желая видеть на своем корабле дисциплинированных, ответственных и, главное, любящих морскую службу офицеров. Его выбор пал на лучших выпускников Морского корпуса, подающих надежды.

Кстати, в свое время в кругосветку собирался старший брат Нахимова. Лейтенант С. Я. Унковский в записках об экспедиции на корабле «Суворов» поведал такую историю. Первоначально Российско-Американская компания предложила возглавить экспедицию к берегам Америки капитан-лейтенанту Макарову, опытному морскому офицеру. «В июне месяце [1813 года] корабль начали вооружать в Средней гавани [в Кронштадте]; были поставлены новые мачты и весь рангоут приготовлен новый. Капитан-лейтенант Макаров выбрал себе офицеров лейтенанта Нахимова, мичмана Бестужева, штурмана 14 класса Самсонова»⁴⁴. О котором из братьев Нахимовых идет речь, Унковский не пояснил; полагаем, по возрасту и званию более других подходит Николай. В экспедицию, правда, он так и не попал, но не по своей вине: Макаров рассорился с директорами компании, запросив для офицеров сверх оговоренных в контракте 1200 рублей годовых еще по 800 рублей. Он посчитал, что руководству РАК волей-неволей придется принять его условия: на дворе сентябрь, в более позднее время года в дальние вояжи не выходят, – и потому оставался непреклонен. Однако директора компании разбирались в коммерции явно лучше морского офицера и на шантаж не поддались, расторгли договор и пригласили командовать экспедицией Михаила Лазарева, который и набрал новую команду.

Отношения руководства компании, офицеров флота и главного правителя Русской Америки А. А. Баранова складывались совсем не просто, командирам кораблей приходилось считаться с волей Баранова, который был царь и бог на подвластных ему территориях. В 1815 году Лазарев уводил свой корабль от берегов Аляски под огнем пушек, стрелявших по приказанию взбешенного Баранова. Лазареву потом долго пришлось писать оправдательные документы и объяснять причину конфликта.

Вот поэтому в 1822 году, отправляя новую экспедицию к берегам Аляски и Калифорнии, начальник Морского штаба А. В. Моллер напомнил Лазареву о его обязанностях: «…должны принять за правило не вступаться в местные существенные обязанности и распоряжения колониального главного правителя, предоставленные ему одному»⁴⁵.

С мичманом Павлом Нахимовым Лазарев познакомился в Архангельске. Мечтал ли Нахимов о кругосветке? Мечтать-то мечтал, да вот надеяться мог только на себя. Мелкопоместный дворянский род и отсутствие нужных знакомств – не лучшие помощники в продвижении по службе. Но море, как и поле битвы, всех расставляет по своим местам, здесь протекция не поможет – только способности, опыт, труд, иногда везение. Так что у Нахимова был единственный способ продвинуться: служить честно, набираться опыта, а опытность, по его выражению, «что сталь – нуждается в закалке». К такому убеждению он придет после многих лет службы и будет не раз повторять эти слова молодым морякам.

По воспоминаниям товарища Нахимова по Морскому корпусу А. Рыкачева, когда Лазарев предложил Нахимову идти в кругосветку, тот «согласился с восторгом». Еще бы! Служить под началом известного капитана, на военном корабле, признанном за «образец возможного совершенства», – это ли не счастье для моряка?

Адмиралтейств-коллегия утвердила список офицеров, назначенных в кругосветное плавание на фрегате «Крейсер», с указанием годового жалованья. Лейтенантам определили по 720 рублей, мичманам Павлу Нахимову, Дмитрию Завалишину, Павлу Муравьеву, Ивану Бутеневу, Ефиму Путятину, Александру Домашенко – по 600 рублей⁴⁶.

Много это или мало? Можно сравнить с ценами на продукты: пуд (16,3 килограмма) пшеничной муки 1-го сорта стоил в столице в 1822 году 5 рублей 83 копейки, пуд коровьего масла – 20 рублей 38 копеек, ведро молока – 3 рубля 4 копейки, сотня куриных яиц – 4 рубля 85 копеек, пуд говядины – 9 рублей 86 копеек⁴⁷. Но это нам мало что скажет – офицеры хозяйство не вели, квартиру снимали, обедали в трактире. Заметим, что 600 рублей получали в год, в месяц выходило 50 рублей – на эти деньги можно было купить, к примеру, десять бутылок шампанского.

Можно сравнить размер мичманского жалованья с ценами на крепостных, ведь у Нахимова в имении были крепостные: ревизская (мужская) душа стоила тогда 75 рублей, женщины – вполовину дешевле.

Можно еще сравнить с материями иного толка: коллежский секретарь А. С. Пушкин, числившийся по Министерству иностранных дел, за поэму «Кавказский пленник» получил от издателя в 1821 году гонорар в 500 рублей – и был совершенно счастлив, поскольку годового семисотрублевого жалованья ему не хватало.

И Нахимова доходы от имения прокормить не могли, так что жалованье оставалось для него главным средством существования. Если вспомнить лишения и жертвы, с которыми сопряжена морская служба, особенно в дальних походах, то жалованье офицера окажется с ними несоразмерно. Однажды забавы ради моряки подсчитали, что сумма офицерских окладов на всём флоте равняется затратам на содержание одной гвардейской роты. Было это во времена императрицы Екатерины II. «С тех пор разница поуменьшилась, но вовсе не потому, что моряки стали богаче»⁴⁸, – заметил один из них. Конечно, мичманское звание – это первая ступень служебной лестницы. Но и прослужив 35 лет на море и получив чин контр-адмирала, офицеры имели жалованье, которого едва хватало, чтобы держать пару лошадей и небольшой экипаж. А содержание семьи, обучение детей, наем жилья, лечение? «Серебряные ножи и вилки между моряками большая редкость. Мебель, убранство комнат и образ жизни самые простые и бедные, и нельзя назвать ни одного морского офицера, который составил бы себе на службе состояние, тогда как в других отраслях государственной службы лица и не в генеральских чинах живут в достатке и часто роскошно, наживают дома и деревни и оставляют имения детям»⁴⁹, – докладывал императору в 1853 году великий князь Константин Николаевич.

Команду фрегата составили 176 человек с общим годовым жалованьем 12 380 рублей 30 копеек. Питание и обмундирование шли за казенный счет. Рулевые матросы 1-й статьи получали по 16 рублей в год, марсовые – по 15, остальные – по 13 рублей; канониры 1-й и 2-й статей – по 13 и 9 рублей соответственно. Входили в экипаж также плотники, парусники, конопатчики, котельщики и другие рабочие. Шлюпочный плотник 2-го класса, к примеру, получал 24 рубля годовых и еще столько же за дальний вояж⁵⁰. По сравнению с офицерским жалованьем это гроши, но рачительные матросы и рабочие успевали за время плавания скопить небольшой капитал, в основном выполняя для офицеров работы на заказ.

В дальнем походе – а собирались идти на три года – в замкнутом пространстве корабля особое значение приобретают отношения в команде. Не только от капитана – от всей команды зависит, достигнет ли экипаж, как говорят моряки, «сплаванности». Поэтому в кругосветку предпочитали брать людей знакомых. Так, для Куприянова и Анненкова это была уже вторая экспедиция под командованием Лазарева. Нахимову повезло: в Морском корпусе он учился вместе с Иваном Бутеневым, Дмитрием Завалишиным и назначенным на шлюп «Ладога» мичманом Николаем Фофановым, гардемарином ходил вместе с ними по Балтийскому морю. С теми офицерами, кого узнал в кругосветке, Нахимов скоро подружился и в письмах характеризовал всех как людей «отличных» – кроме лейтенанта Кадьяна (о нем речь пойдет особо).

Офицеры, прошедшие под командованием Лазарева школу кругосветки, оставили свои имена в истории флота. Ефим Путятин стал адмиралом, возглавил кругосветную экспедицию на фрегате «Паллада», открыл новые земли, установил дипломатические отношения с Японией, в 1861 году занял пост министра народного просвещения. Иван Куприянов в 1835 году был назначен главным правителем русских колоний в Северной Америке, дослужился до звания вице-адмирала. Иван Бутенев геройски проявил себя в Наваринском сражении.

Самые доверительные отношения сложились у Нахимова с Завалишиным, чья биография могла бы стать сюжетом авантюрного романа. Дмитрий был сыном генерал-майора Иринарха Завалишина, сподвижника Суворова, сочинителя од и поэм. Прожил Дмитрий Иринархович долгую – 88 лет – и богатую событиями жизнь. Человек разносторонних интересов, он знал девять языков, преподавал в Морском корпусе математику, астрономию и механику (его лекции слушали будущие герои Севастополя Истомин и Корнилов), живо интересовался политикой. Близко знал многих членов и организаторов тайных обществ, в выступлении на Сенатской площади в декабре 1825 года участия не принял, однако это не помешало следственной комиссии осудить его на 20 лет каторжных работ.

Но и там неугомонный нрав не позволил ему сидеть спокойно: он так донимал читинских чиновников обличениями в казнокрадстве и взятках, что в 1863 году по новому приговору его выслали из Читы. Кажется, это был второй случай в нашей истории, когда высылали сосланного в Сибирь: первым был декабрист Михаил Лунин, которого за обличительные письма и сочинения отправили из Читинского острога в Акатуйскую тюрьму. Завалишина выслали в Казань, а позже разрешили поселиться в Москве⁵¹.

Лазарев хорошо относился к Завалишину и дал высокую оценку его участия в экспедиции, но не забыл упомянуть и о его политических прожектах: «Жалко Дмитрия Иринарховича Завалишина: поехал далеко в Сибирь, пылкая голова, огнедышащая натура. Я ему предсказывал этот путь, я любил его; он был всегда быстрым исполнителем; славный мичман, без искательства и унижения, служил безукоризненно честно в должности ревизора и выторговывал для матросов каждую копейку. Голова его была полна реформ, и я предостерегал его от увлечений, зная, что он душою был чист и любил море».

Завалишин обладал проницательным умом и несомненными литературными способностями, но при этом часто бывал несдержан, желчен и заносчив. И с этим человеком Нахимов делил каюту в течение двух лет. Поистине ангельское терпение!

Строительство и вооружение

Новопостроенный фрегат назвали «Крейсер», что в переводе с голландского означает «тот, кто пересекает». Фрегату предстояло пересечь не только моря, но и океаны – Атлантический и Тихий. Забот и хлопот было невпроворот, работа предстояла немалая: оснастить фрегат; сформировать команду, разместить на корабле запасы продовольствия, боеприпасы и другие необходимые в длительном плавании вещи.

Оснащение фрегата началось в Архангельске, на верфи Соломбалы – острова в дельте Северной Двины, а завершиться должно было в Кронштадте. Так что Нахимов, назначенный в 1821 году в 23-й флотский экипаж в Архангельск, мог своими глазами наблюдать за этим процессом и набираться опыта, который так пригодится ему впоследствии – при строительстве линейного корабля «Азов», знаменитого фрегата «Паллада» и линейного корабля «Силистрия», переоснащении трофейного турецкого корабля «Наварин».

Веселая зима 1821/22 года, проведенная Нахимовым в Архангельске вместе с братом Сергеем, друзьями-тезками Михаилом Рейнеке и Михаилом Бестужевым, подходила к концу. В 1821 году фрегат «Крейсер» спустили на воду, а весной 1822-го Бестужев ушел на фрегате из Архангельска вокруг Скандинавского полуострова в Кронштадт.

Молодые офицеры в Архангельске еще живо обсуждали будущий поход, когда в марте 1822 года наконец стало известно, кто назначен в кругосветку. Счастливый Нахимов получил предписание в апреле отправиться берегом из Архангельска в Санкт-Петербург.

Вообще-то посуху моряку передвигаться не с руки, а уж весной да в тех краях – и вовсе скука смертная. Дороги основательно размокали, приходилось не ехать, а тащиться, так что путешествие вышло «не безделица», как написал Павел Степанович своему любезному другу Михаилу⁵².

В те годы в России только начиналось строительство дорог, шоссе в первую очередь прокладывали из Северной столицы в Первопрестольную, протяженностью более 700 верст, а уж о дороге в Крым и не помышляли. Завершатся работы лишь к 1833 году, вот тогда из Москвы в Санкт-Петербург можно будет домчаться за трое суток. А пока о шоссейных дорогах приходилось лишь мечтать вместе с героем поэмы Пушкина «Евгений Онегин»:

…лет чрез пятьсот дороги, верно,
У нас изменятся безмерно:
Шоссе Россию здесь и тут,
Соединив, пересекут.

Десять дней ехал Нахимов с берегов Северной Двины до берегов Невы. По гардемаринской привычке взялся было в дороге вести журнал, да вышло всё «дождь и грязь». Только 2 мая он наконец добрался до Кронштадта. Поселился, по совету братьев Николая и Платона, на квартире Дмитрия Завалишина, их товарища по корпусу и своего хорошего знакомого по плаванию в Швецию и Данию.

Тем временем прибыл в Кронштадт и фрегат.

Военный корабль того времени можно назвать плавающим редутом – столько он имел орудий. Олицетворением морского могущества всех флотов были большие трехмачтовые военные корабли, вооруженные орудиями большого калибра. Они назывались линейными кораблями, потому что во время боя обыкновенно располагались в линию. По размерам и числу носимой ими артиллерии корабли были 120-, 110-, 100-, 90-, 84- и 74-пушечные. Пушки располагались на особых палубах в несколько ярусов. 120-, 110- и 100-пушечные корабли имели четыре яруса батарей, из которых три яруса помещались на закрытых палубах (деках), и назывались трехдечными; при меньшем числе орудий они устанавливались в три яруса, из которых два в деках.

Казалось бы, чем больше пушек, тем мощнее корабль, следовательно, тем лучше. Но орудия большого калибра были очень тяжелы, занимали много места и требовали большого числа артиллерийской прислуги. Например, орудие, стрелявшее ядрами весом 36 фунтов¹³, весило 4,4 тонны и имело длину 3,10 метра. Обслуживали его 14 человек.

Нижние палубы (гон-деки) вооружались, как правило, двумя двухпудовыми или 68-фунтовыми бомбовыми пушками, четырехпудовыми единорогами и 36-фунтовыми длинными пушками. На средние палубы (мидель-деки) ставились 36-фунтовые короткие пушки, на верхние (опер-деки) – 36-фунтовые короткие пушки; на открытой батарее располагались 36- и 24-фунтовые пушки. Некоторые корабли были вооружены однокалиберной артиллерией – 36- и 30-фунтовой.

Хорошие морские качества корабля достигались удачной конструкцией, правильной нагрузкой, вооружением и соответствующей подготовкой экипажа. Российский 124-пушечный корабль мог взять на борт до тысячи человек, 84-пушечный – более семисот. К примеру, 84-пушечная «Императрица Мария» во время Синопского сражения имела на борту 733 человека, из которых 40 человек составляли экипаж.

Фрегаты уступали линейным кораблям по величине, но превосходили их в скорости. Они предназначались в основном для крейсирования и разведки, конвоирования транспортов, могли принимать участие в боевых действиях, для чего несли на двух батарейных палубах до шестидесяти орудий.

Новый фрегат строил знаменитый корабельный мастер А. М. Курочкин, на его счету было более семидесяти кораблей, ходивших по Балтийскому и Черному, Северному и Средиземному морям, Атлантическому и Тихому океанам. Лазарев тщательно осмотрел фрегат и в целом остался доволен работой. Но для подготовки к кругосветному плаванию нужно было усилить корпус, улучшить ходовые качества и вооружение:

«1) Фрегат нужно скрепить железными кницами и стандерсами¹⁴… 2) При килевании фрегата обшить оный дюймовою обшивкою и переменить рулевые петли… 3) Нижнюю палубу сделать глухою и проконопатить, что немало будет способствовать к скреплению и самого фрегата… 7) Мачты, весь рангоут и стоячий такелаж освидетельствовать и что окажется неблагонадежным – переменить, 8) Паруса сшить из лучшей парусины, 9) Сухого бульону приготовить по примеру, как то сделано было на “Аполлоне”… 10) Восковых свечей отпустить достаточно, 11) Утвердить офицеров и позволить начальникам судов избрать команду из разных экипажей, 12) Приготовить хорошо высушенной пшеничной муки в бочках для печенья иногда служителям хлебов вместо сухарей, 13) Снабдить суда разными вещами для мены с островитянами.
Капитан 2 ранга Лазарев 2-й»⁵³.

Лазарев, за спиной у которого были уже две кругосветки, хорошо знал, что море небрежности не прощает, поэтому позаботился обо всём. Что касается вооружения, то 36-пушечный фрегат превратили в 44-пушечный, пушки поставили самые легкие – короткоствольные каронады¹⁵. Они прекрасно стреляли на близкое расстояние в кабельтов¹⁶ и требовали меньше усилий в обслуживании. Кроме каронад на фрегате установили орудия для гребных судов и еще мортиры¹⁷ для гранат, так что пороху требовалось немало. Но места лишнего не было, поэтому появилось еще одно новшество: порох поместили не в бочки, а в медные ящики прямоугольной формы, которые позволяли не только держать его сухим, но и занимали меньше места. На хранение пороха в крюйт-камере – специальном пороховом погребе – всегда обращали особое внимание и принимали самые серьезные меры предосторожности.

Лазарев не считал второстепенным вопросом удобство кают и кубриков, и здесь нужны были некоторые переделки. Первоначально предполагалось, что каждый офицер будет иметь отдельную каюту. Но Нахимов и Завалишин решили разобрать переборки и жить вместе, так что во время похода их каюта стала чем-то вроде малой гостиной, в которой собирались свободные от вахты офицеры.

В то время Кронштадтский порт, где происходила подготовка к экспедиции, представлял собой, по определению Завалишина, «гнездилище беспорядков и злоупотреблений», с коими он не прекращал бороться ни днем ни ночью. (Впрочем, к оценкам Завалишина следует относиться осмотрительно, он обо всём писал в превосходной степени и сам в собственных глазах являл превосходную степень.) «Всякий день открывались мне явления одно возмутительнее другого. О людях не имели ни малейшего попечения, все воровали, – начиная от военного губернатора и до ничтожнейшего лица в управлении»⁵⁴. Торговля краденым флотским имуществом шла в порту в открытую, не только ночью, но и днем. Было известно, что угольный комиссар, получающий оклад в несколько сотен рублей в год, своему сыну, служившему в гвардии, посылал на содержание тысячи. Мачтовый подмастерье мог принимать лечебные ванны, каждая из которых стоила его месячного жалованья. И как-то так получалось, что все, кто входил в соприкосновение с портовыми служащими, немедленно заражались губительной болезнью мздоимства. Затребовать для своих нужд людей, нанятых за казенный счет, было делом обычным и настолько распространенным, что, когда Лазарев запретил отпускать мастеровых с фрегата, это вызвало искреннее недоумение.

В 1826 году некоторые злоупотребления в Кронштадте будут вскрыты. Следствие найдет в лавках краденое казенное имущество на сумму 85 875 рублей, виновные понесут уголовные наказания⁵⁵. Пока же офицерам фрегата приходилось штурмовать не бастионы, а кабинеты портовых чиновников. Мастеровые также были не в восторге от усовершенствований фрегата, считая их «пустыми затеями», так что в порту сложилась поговорка: «Избави нас, Боже, огня, меча и фрегата “Крейсер”».

Не только Завалишин, назначенный ревизором, но и все офицеры по мере прибытия в Кронштадт из отпусков подключались к неусыпному наблюдению за работами. Завалишин в эти два месяца, по его словам, забывал обедать, Нахимов был так занят днем, что на письма братьям и друзьям оставалась только ночь. «Вот уже пятый час утра, а в пять часов мне надобно быть на боте, то я решился всю ночь посвятить дружбе, – пишет он Михаилу Рейнеке. – Тебе, верно, непонятно покажется, какая цель мне писать ночью? А вот какая: что я ранее десяти часов вечера не имею свободной минуты, то с десяти принялся, а к пяти кончу. Не знаю, что со мной будет завтра»⁵⁶. Сохранилось еще короткое письмецо «любезному Мише» с признанием, что в эти летние месяцы его автор стал «похож на сумасшедшего».

Возможно, молодым офицерам и не удалось бы преодолеть нерасторопность мастеровых в порту и сопротивление «портовых деятелей». Но включился главный двигатель всех процессов в России, единственно способный придать ускорение любому начинанию: проводить фрегат в плавание собрался государь. А чтобы в неповоротливом механизме уж точно все винтики и шестеренки заработали, капитан М. П. Лазарев еще и масла подлил – сообщил чиновникам, что не намерен скрывать от императора имена тех, кто мешал доводке фрегата.

Вот тогда-то работа и завертелась: в один день стали делать то, на что прежде требовалась неделя, а то и месяц. Но такой, говоря морским языком, аврал не мог не сказаться на качестве работ, что обнаружится уже во время похода. Все упущения и недоработки потом придется исправлять в доках Англии, там же заменять и поломавшиеся механизмы. Как говорится, столетия идут, а привычки остаются.

И всё же команда Лазарева поработала на славу: «Крейсер» стал образцовым кораблем, а для молодых офицеров, начинавших службу под началом Лазарева, поистине практической школой. Все новшества на фрегате – технические, инженерные, боевые, касающиеся порядка службы и быта, – будут потом распространены на весь Черноморский флот, когда Лазарев станет его командующим. Именно при подготовке фрегата «Крейсер» Нахимов получил первый опыт кораблестроения, а в кругосветке под командованием Лазарева – первый опыт кораблевождения и самой корабельной службы.

Счастлив ученик, имеющий хорошего учителя, но вдвойне счастлив учитель, когда, употребив немалые усилия, видит, что посеянные им семена не только дали всходы, но и принесли обильный урожай. Лазарев был рад, что не ошибся в Нахимове, говорил о нем: «…чист душою и любит море». А Нахимов Лазарева поистине боготворил. Во время обороны Севастополя единственный портрет, который видели в комнате Нахимова, – портрет Лазарева.

Нахимов считал Михаила Петровича идеалом моряка, искренне восхищался тем, что он делал, и по мере сил копировал. В кругосветке это было лишь осваивание прописей; позже он выработает собственный почерк, но всегда из скромности будет повторять, что он лишь ученик. «Я сам прошел тяжелую служебную школу Михаила Петровича Лазарева, – говорил он своему адъютанту в Севастополе, – и за это ему благодарен, потому что стал человеком». «Биография М. П. Лазарева была бы весьма поучительна для наших моряков, если бы нашлись люди, которые ее разработали бы», – сказал как-то Нахимов в беседе с молодыми офицерами. Подаренные ему Лазаревым вещи берёг как зеницу ока, везде возил с собой. Рассказывали забавный случай. Однажды Нахимов попросил матроса принести ему стакан воды: «Да смотри не разбей! Это подарок мне Михаила Петровича Лазарева». Матрос от страха уронить стакан так стиснул его, что нечаянно раздавил.

Итак, фрегат был готов к походу. За несколько дней до выхода из Кронштадта прибыли высокие гости: император Александр Павлович, великий князь Николай Павлович и огромная свита – придворные, адъютанты, камер-юнкеры, молодые офицеры, секретари иностранных посольств. Даже фрейлины императрицы, горевшие желанием попасть на корабль, добрались самостоятельно на двух нанятых рыбацких лодках. Однако вахтенный офицер, не ожидавший дамского вторжения, отказался пускать фрейлин на фрегат, и только после вмешательства Лазарева им разрешили подняться.

Впрочем, не обошлось без курьезов. Некоторые свитские, кому прислуживаться было не тошно, взялись было, чтобы обратить на себя внимание, лазать по вантам и карабкаться по лестницам. Однако накануне ванты просмолили, и многое на палубе было только что покрашено, так что особо рьяные придворные перепачкались в смоле и краске.

Сам фрегат, отдраенный, вымытый, как будто только и ждал высокой оценки. «Государь, – свидетельствует Завалишин, – был очень доволен всем виденным устройством и сам указывал на многое иностранным министрам»⁵⁷. Император не без гордости демонстрировал все новшества. «Особенно понравилось ему устройство так называемой шхиперской каюты, где были расположены в величайшем порядке все запасные вещи, так что всё могло по первому требованию доставаться без затруднения». Сооруженные вдоль всего борта шкафы с выдвижными ящиками хранили инструмент, запасные блоки, гвозди, скобы, а чтобы находить искомое быстро, на каждом ящике сделали надпись. Концы веревок разной толщины выглядывали из отверстий в ящиках, в середине каюты лежали запасные паруса, канаты, большие блоки. Этот склад запасных вещей своими ящичками с надписями напомнил государю косметический магазин, о чем он сказал одному из сопровождавших его посланников. Но шутки шутками, а в условиях качки, шторма или авральных работ устройство этой каюты не раз помогало команде быстро отыскивать необходимое.

В конце посещения по морской традиции кок пригласил императора отведать матросских щей. Щи государю понравились, но он выразил сожаление, что за границей кислой капусты будет не найти. Лазарев тут же доложил, что для «больших плаваний капуста приготовляется особым способом, так что может сохраниться очень долго, и что у нас взято такой капусты на три года, когда не будет хватать свежих овощей»⁵⁸.

Казалось бы, время цинги, этой напасти дальних походов, которая сопровождала моряков в XVI–XVII веках, давно миновало. Ан нет! Даже в XIX столетии, в 1854 году, в кругосветке на фрегате «Аврора» 35 человек заболели цингой, восемь матросов умерли. Так что предусмотрительность Лазарева оказалась совсем не лишней. По примеру своего командира Нахимов в осажденном Севастополе будет заботиться о свежей или сушеной зелени для матросов, о заготовке квашеной капусты.

Из Кронштадта в Копенгаген

Семнадцатого августа 1822 года фрегат «Крейсер» и шлюп «Ладога» вышли из Кронштадта. Фрегат оказался хорошим ходоком, чего нельзя было сказать о «Ладоге». Бывшее транспортное судно, переделанное в военный шлюп, двигалось так медленно, что на «Крейсере» приходилось всё время убирать паруса, дабы не терять шлюп из виду. А когда миновали остров Наргин, ветер поменялся, и едва вышли в Балтийское море, как попали в шторм. В результате в Копенгаген пришли не через неделю, как планировали, а лишь 5 сентября.

Забота об уравнивании хода со шлюпом вызывала вполне объяснимое раздражение, а потому в письме к Рейнеке Нахимов назвал часть плавания до Ситхи – Новоархангельска (ныне – Ситка) на Аляске, где расстались, наконец, с «Ладогой», «довольно нещастливым». Письмо это он отправил 4 января 1824 года из Сан-Франциско, сделав в нем «маленькую выписку, когда и куда мы заходили»⁵⁹.

С тех пор как они увиделись в Копенгагене, где Рейнеке был по делам службы, Нахимов не писал другу три месяца, так что, по собственному признанию, не знал, с чего начать. Потому и письмо вышло обстоятельным, хотя и сдержанным, как всегда. Немногословность Нахимова с лихвой компенсирует подробный рассказ Завалишина, опубликованный в нескольких номерах журнала «Древняя и новая Россия» в 1877 году. В мемуарах Завалишина, впервые опубликованных в Мюнхене в 1904 году, а в России – в 1906-м⁶⁰, тоже нашлось место кругосветному плаванию, однако тексты, опубликованные в журнале и в книге, существенно различаются. Свои воспоминания Завалишин писал спустя много лет, и, как всегда в таких случаях, их нужно воспринимать с оглядкой.

На страницах его воспоминаний появились язвительные, желчные характеристики всех без исключения членов экспедиции. Больше всех досталось капитану Лазареву: нет такого греха, в котором не обвинил его бывший ученик. Почему? Трудно ответить на этот вопрос. Годы шли, бывшие сослуживцы Завалишина сделали карьеру, вписали свои имена в историю науки и российского флота. А он? Когда-то подававший надежды, талантливый лейтенант Завалишин после возвращения из сибирской ссылки оказался не у дел. Конечно, он нашел приложение своим недюжинным способностям, однако время ушло. Может быть, этим обстоятельством объясняются резкие характеристики и облыжные обвинения своих товарищей.

В той раздаче серег досталось и Нахимову: ему вменялись в вину излишнее рвение – якобы исключительно из желания выслужиться перед Лазаревым – и роль простачка, которую он будто бы намеренно разыгрывал.

Слова о простачке как-то сразу воскрешают в памяти ерничество А. В. Суворова при дворе. Или же Нахимов действительно был простодушен? Наоборот, по отзыву служившего под его командой В. И. Зарудного, его отличали тонкость ума и «энергия светлой воли». А простота обращения высоко ценилась нижними чинами, и потому его так любили матросы. «Понимая совершенно дух русского простолюдина, он умел сильно действовать на матросов и всеми силами старался вселить в них гордое сознание великого значения своей специальности»⁶¹. Ни в письмах Нахимова, ни в воспоминаниях его друзей и сослуживцев нет и намека на его желание выслуживаться перед кем бы то ни было. А. П. Рыкачев, с которым Нахимов учился в корпусе, а затем воевал с турками в Средиземном море, называл его рвение по службе не иначе как фанатизмом: «Я твердо помню общий тогда голос, что Павел Степанович служил 24 часа в сутки. Никогда товарищи не упрекали его в желании выслужиться тем, а веровали в его призвание и преданность самому делу».

Но все эти разногласия, споры и обвинения возникнут позже, а пока все были молоды, полны сил и надежд. Мимо столицы Дании тогда пролегали все пути кругосветных экспедиций русского флота. Спустя 30 лет этим же маршрутом пройдет фрегат «Паллада», первым капитаном которого был Нахимов. Командовать экспедицией будет ученик Лазарева и сослуживец Нахимова адмирал Е. В. Путятин, а в качестве его секретаря на борту фрегата будет находиться И. А. Гончаров, который опишет свои впечатления в знаменитых очерках «Фрегат “Паллада”». Времена года, места стоянок и маршрут двух экспедиций в основном совпадали, так что позволим себе процитировать Гончарова, чтобы живее представить себе увиденное моряками: «Шведский берег весь гористый. Датский виден ясно. Он нам представил картину увядшей осенней зелени, несколько деревень. Романтики, глядя на крепости обоих берегов, припоминали могилу Гамлета; более положительные люди рассуждали о несправедливости зундских пошлин, самые положительные – о необходимости запастись свежею провизией, а все вообще мечтали съехать на сутки на берег, ступить ногой в Данию, обегать Копенгаген, взглянуть на физиономию города, на картину людей, быта, расправить ноги после качки, поесть свежих устриц»⁶².

«Крейсер» и «Ладога» простояли в Копенгагене десять дней – закупали провизию, вино, амуницию для матросов, вплоть до чулок и теплых рубашек – всё здесь было добротнее и дешевле, чем в Петербурге. Конечно, стоянка в Копенгагене да и сам маршрут живо напоминали Нахимову недавнее – всего пять лет назад – плавание на «Фениксе». Но тогда он был гардемарином, которому мало что доверяли, а сейчас – мичман, стоит вахту.

На другой день после того как бросили якорь в столице Дании, на фрегат явился датский лейтенант Эдвин Диркинг – узнать, нет ли здесь кого из гардемаринов с «Феникса». Увидев Завалишина, Бутенева и Нахимова, обрадовался и тотчас пригласил в гости. Хотя у офицеров было немало забот, пришлось дать согласие. Однако в назначенный день неожиданно оказалось, что Нахимов дежурит и, как ни был сердит на него Завалишин, не пожелал поменяться. Он рад был предлогу, чтобы не ехать, потому как «не знал иностранных языков, не очень любил бывать в обществе иностранцев, а особенно, где мог встретить дам»⁶³, не преминул съязвить Завалишин, сильно преувеличивая нелюдимость Нахимова; что же касается языков, то Нахимов говорил и писал по-французски, на английском читал.

На берег в Копенгагене Нахимов всё же сошел. После утомительного лавирования в тесном Финском заливе, крепких противных ветров и двухдневного шторма побывать в залитом солнцем городе – одно удовольствие. Русские любили бывать в датской столице: «…чрезвычайная дешевизна всего, изобилие фруктов, несмотря на довольно северное положение, чистота и порядок в домах и на улице, тишина и спокойствие, несмотря на отсутствие… часовых и полицейских»⁶⁴.

За прошедшие два века ничего не изменилось; в наши дни Копенгаген так же радует чистотой и порядком, ухоженностью и аккуратностью и так же удивляет отсутствием полицейских. И всё так же приятно пройтись, не торопясь, по самой длинной улице в Европе, названной именем Х. К. Андерсена, чтобы встретиться с грациозной русалочкой, с грустью разглядывающей свое отражение в зеленоватой воде. Заглянуть в гавань, где весело качаются на волнах парусники, напоминая о тех временах, когда в нее только под парусом и можно было зайти. Посидеть на набережной, полюбоваться на затейливо изгибающиеся улочки с тесно прижавшимися друг к другу, будто сошедшими со страниц сказок Андерсена, кукольными домиками. Словом, Копенгаген есть за что любить.

Команде выдали деньги в счет жалованья, чтобы все могли сделать покупки перед походом, так что гостеприимный город покидали в самом лучшем расположении духа.

Из Скагеррака в Портсмут

Пройдя проливом Скагеррак из Балтийского моря в Северное, именовавшееся в ту пору Немецким, Лазарев принял решение расстаться на время с тормозившей движение «Ладогой», чтобы прибыть в Англию раньше и заказать всё необходимое для обоих кораблей. Встречу назначили в Портсмуте.

Шестнадцатого сентября, поставив все паруса, пришли в английский Диль, где намеревались остановиться лишь на несколько часов, чтобы купить гичку – легкую шлюпку и сразу выйти в море, но… простояли две недели, ожидая попутного ветра. Как заметил Путятин, «на море непременно не бывает». В Диле Лазарев закупил ньюфаундлендских собак для спасения людей из воды на случай нового шторма. Одна из них, по кличке Боцман, так наловчилась в этом деле, что не давала матросам спокойно купаться – непременно кого-нибудь вытаскивала на берег.

Заход в гавань оказался кстати: южный ветер поменялся на юго-западный, начался дождь, за ним шторм. Команда «Крейсера» наблюдала, как не менее двадцати «купцов» пострадали от шторма: кто потерял канаты, кого сорвало с якорей. Сам фрегат едва удержался на четырех якорях.

Когда 1 октября покинули рейд и вошли в Английский канал, как англичане называют Ла-Манш, погода стояла самая благоприятная: небо прочистилось, было так ясно, что офицеры в подзорные трубы разглядывали конные экипажи и прохожих на улицах Дувра. Был прекрасно виден и французский берег. Все были уверены, что на следующий день «Крейсер» бросит якорь на портсмутском рейде. «Качки не было ни малейшей, – вспоминал Завалишин, – и потому наши денщики не сочли даже нужным привязать стулья в кают-компании к приколоченным по стене планкам, как это обыкновенно делается при ожидании качки»⁶⁵.

Неожиданно опустился туман, ветер начал крепчать, и фрегат стало сносить к французскому берегу, прямо на мель. Потребовалось всё мастерство капитана: беспрерывно лавируя, он клал фрегат то на один галс, то на другой. Два дня – 1 и 2 октября – команда не уходила с палубы, однако даже при спущенных верхних парусах корабль с трудом сопротивлялся штормовому ветру. И как знать, не сделай капитан заранее необходимых распоряжений да не поймай вовремя переменившийся ветер – возможно, экспедиция здесь и закончилась бы. Опытные моряки говорили, что становиться на якорь на английском рейде, где всегда или ветра, или прилив, – дело нелегкое и в ясную погоду, а уж в шторм и подавно.

Сам Лазарев причину спасения определил скромно: во время строительства корабля он уменьшил высоту рангоута – еще одно усовершенствование, сделанное на фрегате.

«При сем случае не могу я довольно нахвалиться теми превосходными качествами, которые сказались в фрегате “Крейсер” при отходе от подветренного берега в жестокий сей ветер, продолжавшийся двое суток, – записал М. П. Лазарев в рапорте, – и позволю себе думать, что ни один фрегат с неуменьшенным против обыкновенного положения рангоутом вынести того был бы не в состоянии»⁶⁶. Молодые офицеры получили наглядный практический урок, как соединение верного инженерного расчета и умелого управления кораблем дает блестящий результат. Даже язвительный Завалишин отметил мастерство капитана. В своих воспоминаниях он с дотошностью перечислял траты и расходы во время экспедиции – что естественно, ведь он был ревизором, – и записал, что лоцманам заплатили за ввод на рейд Портсмута 60 фунтов стерлингов. Сумма немалая, если сравнить, например, с ценой заказанного в Англии хронометра – 80 фунтов стерлингов. Но зачем надо было столько платить лоцманам, задается вопросом рачительный Завалишин, если «всеми действиями руководил сам Лазарев».

После сурового испытания корабля на прочность капитан дал всем отдых, и команда проспала целые сутки.

Четвертого октября наконец бросили якорь в акватории порта Портсмута. Через три дня на рейде показалась «Ладога». Лазарев рассчитывал произвести в Англии необходимый ремонт, закупить астрономические инструменты и карты и спустя месяц выйти в море. Однако задули такие жестокие западные ветра, что фрегат и шлюп простояли в порту еще месяц в ожидании попутного ветра. «Пробовали несколько раз сниматься, но должны были опять ворочаться назад», – сообщил Нахимов в письме другу. Как бы в оправдание Лазарев в рапорте сообщает и о других кораблях, застрявших на рейде: «В том числе был английский фрегат “Forte”, долженствовавший по полученным предписаниям отправиться в Плимут, но после тщетных троекратных покушений принужден был три раза возвратиться обратно чрез Нидельский проход на портсмутский рейд и, наконец, снялся вместе с нами. Сие доказывает, сколь сильно свирепствовали здесь западные ветры, что и одинокий фрегат не мог в продолжении почти двух месяцев выискать случая перейти толь малое расстояние, каково есть от Портсмута до Плимута».

Что ж, скользящий по водной глади на всех парусах фрегат – зрелище романтичное, да только если ветер попутный. Вот здесь и раскрываются главные недостатки парусного корабля: трудно не только рассчитать, когда он прибудет в порт, но и когда покинет его. Порой не одну неделю, а то и месяц приходилось паруснику плясать в бухте под дудку ветров, прежде чем выйти в открытое море.

Нахимов с насмешкой называл пароходы «самоварами», и от этого пошли анекдоты, что он якобы не признавал паровых судов. Рассказывают, как однажды он встретил на Графской пристани Севастополя молодого мичмана, который служил на пароходе: «И не стыдно ли вам, в ваши лета, на самоваре служить?» И пошла гулять сначала по городу, а потом и по страницам книг история о несовременном адмирале с отсталыми взглядами. Но не о преимуществах парусников или недостатках пароходов говорил Нахимов; он устыдил мичмана потому, что на собственном опыте убедился: офицер должен начинать службу на парусном корабле – только в этой колыбели может вырасти настоящий моряк.

На родине порядка и машин

Англия вступала в XIX столетие в клубах пара, изобретение Джеймса Уатта начинали использовать в шахтах, на фабриках, железных дорогах и судах. В 1825 году первый английский паровоз потянул вагоны с пассажирами и платформы с углем. Не пройдет и четверти века, и уже вся страна будет пронизана железными дорогами, словно венами и артериями, по которым заструится кровь английской промышленности: уголь, металл, хлеб, хлопковые и шерстяные ткани; их будут грузить на английские корабли, чтобы везти в многочисленные колонии. К середине века Англию будут называть мастерской мира и мировой империей, в которой никогда не заходит солнце.

Чтобы иметь связь с колониями и поддерживать владычество на морях, Великобритании нужен был первоклассный и многочисленный флот. В 1814 году британский флот имел 125 линейных кораблей и 145 фрегатов. Для сравнения: французский флот насчитывал 71 линейный корабль и 45 фрегатов, Россия обладала сорока линейными кораблями, пятнадцатью боевыми фрегатами и пятью учебными.

Большинство английских моряков служили на торговом флоте, по законам страны не менее трех четвертей экипажа должны были составлять англичане. Чтобы иметь резерв опытных моряков, власти вели списки всему населению прибрежной зоны, которое было обязано выставлять определенное число лиц для военно-морской службы. Понятно, что матросы торгового флота старались избежать службы всеми способами: причинами тому были суровые порядки на военном флоте, бесконечные войны и половинное жалованье. Поэтому были учреждены специальные вербовочные службы, которые в британских и ирландских портах отлавливали моряков. Как правило, их находили в портовых кабаках, спаивали, подсовывали договор о «добровольном» желании служить, а на следующее утро они обнаруживали себя уже на корабле далеко в море.

В Британии существовала практика отправлять на флот преступников, поставив их перед выбором: тюрьма или корабль. Жизнь на военном корабле, конечно, сурова, но всё же лучше, чем в тюрьме, к тому же матросам платили жалованье. Необходимость управлять преступниками и опасность потерять насильно набранных матросов требовали жесткой и даже жестокой дисциплины, телесные наказания применялись широко и повсеместно. Увольнительные получали только проверенные матросы и только в заграничных портах. Дезертиров отыскивали, пороли и возвращали на корабль. Кроме того, они лишались призовых денег. Как говорил Уинстон Черчилль, на английском флоте господствовали «содомия, ром и плетка».

Существенным отличием английского флота от русского было то, что матросами там становились в основном моряки, и только в случае крайней нужды сухопутные. Поэтому времени на выучку требовалось меньше, знание морской службы было лучше, хотя их обучали «на ходу». На новые российские корабли команду набирали, как правило, целиком из рекрутов, и пока матрос овладевал навыком бегать по вантам, словно по деревянной лестнице, проходил не один год. Только в 1852-м было принято решение комплектовать флот выходцами из Причерноморья и Прикаспия.

Особый цех в России составляли вольные матросы, но число их было невелико: в 1834 году на Черном море – 1600 человек, на Балтике – 100. В основном они жили в приморье, от Азова до Одессы, нанимались на пять лет, быстро осваивались на военных кораблях, получали профессиональную выучку и служили марсовыми матросами. По окончании срока заводили семьи, покупали дома недалеко от моря и нанимались на торговые суда. Ходили по Черному и Средиземному морям и даже в океаны. Одевались они по-малороссийски: в широкие штаны и рубахи, иные носили жилеты и короткие кафтаны, на голове – бараньи шапки, по местному обычаю брили бороду. В 1854 году 350 таких вольных матросов явились к Нахимову с просьбой определить их в марсовые, чему он был очень рад.

В 1852 году британское правительство ввело новые правила комплектования флота нижними чинами, отменив насильственную вербовку, что, конечно, значительно улучшило состав экипажей; по новому положению нижние чины флота вербовались на пятилетний срок, по истечении которого вербовочный договор мог быть возобновлен; на службу принимались как взрослые, так и юноши пятнадцати-шестнадцати лет – они служили юнгами.

Офицерами военного флота становились преимущественно дворяне, окончившие портсмутский Королевский морской колледж, основанный в 1729 году. Но ими могли стать и выходцы из нижних флотских чинов, которых командиры кораблей на основании древнего закона производили в мичманы.

Слабым местом английского флота считалась артиллерийская подготовка, поскольку Британское адмиралтейство экономило на порохе и практически не выделяло его на учебные стрельбы⁶⁷.

В свой первый, учебный, поход Нахимов в Англии не бывал, так что теперь ему представился случай посмотреть страну и познакомиться с английским флотом. К тому же выяснилось, что фрегату требуется серьезный ремонт: лопнули гаки – специальные крюки в блоках для подъема грузов, причем не один, не два, а целых семь штук; одним из лопнувших гаков убило унтер-офицера.

На шлюпе «Ладога» тоже нашлось немало повреждений: оказались негодными помпы, треснули лонг-салинги на фок-мачте. А ведь на всей корабельной оснастке в Кронштадтском порту поставили казенное клеймо, удостоверявшее, что она прошла испытания! Особенно заметны были недостатки фрегата в образцовой Англии, где царили аккуратность и размеренность во всём, а не только в корабельном деле.

Пока шел ремонт, офицеры осматривали порт и английские корабли. Больше всего поразила моряков прекрасная сохранность кораблей – срок их службы оказался втрое дольше, чем у российских, строившихся из сырого леса. Конечно, климат Англии и ее незамерзающие порты нельзя сравнивать с отечественными, однако, памятуя о виденном в Кронштадте, Завалишин не преминул высказаться: «…причиною долгого сохранения кораблей в Англии всё-таки был образцовый порядок, соблюдаемый в гаванях»⁶⁸.

Офицеры знакомились с условиями службы английских коллег, сравнивали их с порядками на русском флоте. Оказалось, капитан британского корабля не занимается его вооружением – для этого назначается старший лейтенант, не ведает провиантом и хозяйством – есть специальные комиссары. Статус мичмана английского флота тоже отличался от статуса российского: он не был офицером.

Русским офицерам в Англии понравилось многое: и состояние кораблей, и порядок в портах, и образцовые шоссейные дороги, по которым дилижансы мчались в строгом соответствии с расписанием. Словом, это было время, когда, по ироничным словам Чарлза Диккенса, «мы, британцы, окончательно установили, что и мы сами, и всё в нашей стране – венец творения, а тот, кто в этом сомневается, повинен в государственной измене»⁶⁹.

Увиденное в Англии давало пищу для размышлений, споров, обсуждений, повод для сравнений с русскими порядками и привычками. Наблюдательный и внимательный Нахимов многое замечал, откладывал в памяти и делал для себя выводы: лучшее в самой промышленно развитой стране мира нужно перенимать. Недаром для оснащения своего фрегата «Паллада» он будет заказывать механизмы в Англии или изготавливать их в России по английским чертежам.

Из Портсмута трое товарищей – Нахимов, Завалишин и Бутенев – отправились в Лондон почтовым дилижансом. Ехали весело, радовались теплому октябрю, больше походившему на петербургское лето, оживленно беседовали и смотрели на маленькие городки и деревни, что расположились вдоль дороги, с крошечными садиками и аккуратно выкошенными зелеными лужайками, на поля, словно намеренно сбегавшие с окрестных холмов, чтобы путники полюбовались их цветущим видом.

Еще одной причиной хорошего настроения мичманов было соседство: в шестиместном дилижансе напротив них расположилось английское семейство – отец с двумя хорошенькими дочками. Офицеры галантно уступили им свои, более удобные, места и всю дорогу обменивались между собой замечаниями относительно внешности молоденьких девиц. Каково же было их изумление, когда в Лондоне отец семейства, вручая им свою визитку, заговорил на чистом русском языке! Оказалось, он занимался торговлей, родился и жил в Архангельске. Теперь настала очередь девиц посмеяться над незадачливыми молодыми людьми. Особенно оконфузился Нахимов, когда девушки, постреливая глазками и улыбаясь, напомнили ему, как они встретились с ним в Архангельске на званом вечере. Вот тебе и нелюдим! Об этом эпизоде Нахимов другу не сообщил, зато его живописал Завалишин⁷⁰.

В Лондоне поселились в центре города на квартире, которую нашел и снял для них Лазарев: удобно и относительно недорого – за 22 шиллинга в день с утренним чаем. Чем занимались в Лондоне? – Выполняли поручения Лазарева, в свободное время посещали театры, музеи, Вестминстерское аббатство, Тауэр, парламент – словом, побывали везде, где обычно бывают гости Лондона. Ездили в Оксфорд, Виндзор и Гринвич. В Гринвиче осмотрели обсерваторию, посетили инвалидный дом для моряков, послушали рассказы ветеранов, служивших под началом адмирала Нельсона; обратили внимание на тамошнюю богатейшую библиотеку морской литературы, которая играла роль клуба для моряков и никогда не пустовала. Когда Лазарев задумает создать похожую библиотеку-клуб в Севастополе, он найдет у Нахимова горячую поддержку.

В Лондоне мичманы заказали для казенных нужд морские карты и приборы. Всё было исполнено превосходно, качества отменного; правда, цены на астрономические инструменты тоже оказались астрономическими. Однако деньги у офицеров имелись, и каждый посчитал необходимым купить еще и лично для себя секстант, карманный хронометр, зрительную трубу и рупор. Многие приобрели двуствольные ружья и пистолеты. Нахимов тоже заказал ружье, остался им очень доволен, но стрелял из него недолго – по дороге из Кронштадта в родное имение его украли.

Накопительством никто не занимался, и денег на театры, музеи и покупку необходимых инструментов не жалели. Но и сорить деньгами в игорных домах, ресторанах и увеселительных заведениях у офицеров было не принято. «Зачем мичману жалованье? – впоследствии говорил Нахимов молодым офицерам. – Разве только затем, чтобы лучше выкрасить и отделать вверенную ему шлюпку или при удачной шлюпочной гонке дать гребцам по чарке водки». И поучал: «Всё ваше время и все ваши средства должны принадлежать службе».

Отдавая должное уровню английской промышленности и качеству вещей, он, однако, не приходил в восторг от английской практичности, разделяя мнение И. А. Гончарова, побывавшего в Англии на фрегате «Паллада». В Англии, считал писатель, всё подчинено практичности, и сама жизнь в ней течет, как будто работает одна хорошо отлаженная машина. Что же здесь плохого, спросим мы – и получим ответ писателя: «…не заметно… жизни, то есть ее бурного брожения. Торговля видна, а жизни нет; или вы должны заключить, что здесь торговля есть жизнь, как оно и есть в самом деле… Нет ни напрасного крика, ни лишнего движения, а уж о пении, о прыжке, о шалости и между детьми мало слышно. Кажется, всё рассчитано, взвешено и оценено…»⁷¹

Вот и Нахимов, уже став адмиралом, нелестно отзывался о прагматизме английских моряков. Во время визита на Мальту великий князь Константин Николаевич спросил адмирала Паркера, счастлив ли он. «О, – ответил англичанин, – я считаю себя счастливым с того дня, когда мы после Наполеоновских войн на шпиле флагманского корабля делили призы и мне достался, на мою долю, полный миллион фунтов стерлингов». – «Что же это за счастье? – заметил Нахимов. – Ежели подумать, сколько пришлось сжечь неприятельских транспортов, сколько погубить людей для того, чтобы одному адмиралу получить плату в миллион фунтов стерлингов! Что же получили подчиненные его?! Помилуйте! Это мыслимо только в разбойничьем государстве, где все помешаны на богатстве и на роскоши. Я полагаю, что это совсем не прельстило бы русского адмирала, например, М. П. Лазарева. Вот было бы лестно идти драться с неприятелем, когда ваши корабли в боевой готовности, когда вы уверены в своих офицерах и командах. Да, это я понимаю! И когда после одержанной славной победы вы можете с гордостью сказать, что исполнили свой долг»⁷².

В исполнении долга он будет видеть смысл своей жизни, да и сама смерть его в Севастополе есть исполненный до конца долг.

От Канарских островов до Рио-де-Жанейро

Двадцать восьмого ноября вышли, наконец, из Портсмута. Оставив за кормой Францию, Испанию и Португалию, при попутном ветре без происшествий дошли за 12 дней до Канарских островов, где встали на якорь в порту Санта-Крус. Этот быстрый переход вознаградил команду за проволочку первых месяцев экспедиции.

О Тенерифе, самом крупном острове архипелага, Нахимов читал у Ю. Ф. Лисянского:

«На самом рассвете увидели мы остров Тенериф, находившийся от нас на юго-западе в 45 милях. Но поскольку в это время над высотами носился еще туман, то Пик (вулкан Тейде высотой 3718 метров – высшая точка Испании. – Н. П.) показался нам только в 7 часов утра, и потом до самого полудня эта славная гора почти беспрестанно представлялась нашему взору. Покрытая снегом, ее вершина, освещенная солнечными лучами, представляла прекрасное зрелище. Признаюсь, что вид этого огромного исполина привел меня в восхищение. Хотя прежде я и проходил мимо острова Тенериф, но, по причине пасмурной погоды, мало видел его берега.
Город Санта-Крус по всем правам заслуживает имя столицы Канарских островов. В нем имеет пребывание губернатор островов и производится самая большая торговля. Город состоит из каменных строений, лежит у подошвы горы и с моря представляет прекрасный вид. Он невелик, улицы в нем весьма чисты. На берегу построены три крепости: Сан-Педро, Сан-Рафаель и Сан-Кристобал. Из последней ядром оторвана была рука у славного лорда Нельсона во время его нападения в прошедшую войну. Укрепления весьма исправны и достаточно снабжены медными пушками»⁷³.

За 20 лет, прошедших со времени экспедиции Лисянского, на острове ничего не изменилось: так же процветала торговля, которая привлекала корабли, закупавшие вино, свежие фрукты, овощи, баранов и птицу.

Принимал участие в закупках и Нахимов, а потом вместе с Завалишиным и Бутеневым отправился в долину Оротава. Здесь неразлучная троица посетила ботанический сад, впервые увидела цветущий чайный куст, а поднявшись на гору, полюбовалась видом Канарских островов. Осмотрели батарею, о которой писал Лисянский, послушали рассказ о ранении Нельсона и убедились, что испанцы очень гордятся этой историей.

На время стоянки на острове пришелся день рождения императора Александра I – 12 (24) декабря. На русских кораблях отслужили молебен и произвели 101 выстрел из пушек. Испанцы-католики, отмечавшие навечерие Рождества Христова, пригласили моряков на торжество. Площадь перед кафедральным собором была заполнена празднично одетым народом, дома украсили фонарями и по местной традиции беспрерывно палили из петард, устраивая фейерверки даже днем. Ужинали офицеры у начальника национальной гвардии, дочери которого – по определению Завалишина, «первые красавицы города» – услаждали слух моряков пением и игрой на арфе.

Нахимов описал дни, проведенные на острове, кратко: «…купили вина для себя и команды и в четвертый день вступили под паруса».

На пути через Атлантику ветер всё время дул в паруса, штилей не было, так что экватор пересекли без происшествий. Правда, с непривычки перейти второй раз за год из зимы в лето было непросто. «Ах! Как трудно было сначала привыкать к жарким климатам, но теперь благодаря судьбе несколько попривыкли»⁷⁴, – жаловался Нахимов в письме, адресованном Рейнеке.

Но жарко или холодно, штиль или шторм – офицер стоит вахту. Ежедневно час посвящался обучению команды обращаться с парусами, еще час – учению при орудиях (на фрегате артиллерийских офицеров не было, и артиллерией занимались флотские офицеры). А еще в их обязанности входили проверка журналов, которые вели штурманы, определение местоположения корабля, описание берегов, уточнение карт. Во время кругосветного плавания вели метеорологические наблюдения и записывали их результаты в журнал (в 1882 году их издадут отдельной книжкой ⁷⁵).

На фрегате впервые в русском флоте была введена должность старшего офицера – он заведовал общими делами; остальные офицеры несли вахты. Согласно Морскому уставу тех лет, морские сутки начинались не с полуночи, как гражданские, а с полудня и совпадали с вахтами: первую вахту стояли с полудня до шести часов вечера, вторую – до полуночи, третью – с часа пополуночи до пяти утра, четвертую – с пяти до девяти утра и пятую – с девяти до полудня. Обычно команду делили на две половины, поочередно несшие вахту. Но в дальних плаваниях это сильно изматывало людей, и Лисянский во время кругосветки одним из первых разбил экипаж на три вахты. «У нас старший офицер с Тенерифа не правит вахтою, а занимает должность капитан-лейтенанта. А с Рио-Янейро стоим на четыре вахты», – писал Нахимов Рейнеке.

Павел Новосильский, товарищ Нахимова по Морскому корпусу, так описывал распорядок дня офицеров в экспедиции 1819 года к Южному полюсу: «В 8 часов утра мы собирались в кают-компании пить чай. Тут рассказывали новости, если были какие на ночных вахтах… В 10 часов делали солнечные наблюдения, по которым вычисляли время на шлюпе; сравнивая это время с хронометром, получалась долгота места. После полудня все офицеры являлись на палубу брать секстанами полуденную высоту солнца. Особенный звон колокола “рында” возвещал полдень. После чего каждый спешил вычислить широту места шлюпа в полдень. В час сходились к обеденному столу, не роскошному, но всегда хорошо приготовленному; капитан Лазарев обедал и пил чай вместе с нами… Карты (игральные. – Н. П.) решительно изгнаны были на нашем шлюпе: капитан Лазарев не мог терпеть их»⁷⁶.

Едва ли порядки на фрегате «Крейсер» сильно отличались от заведенных Лазаревым на шлюпе «Мирный». Свободные от вахты офицеры «Крейсера» и «Ладоги» отправлялись на шлюпках в гости друг к другу, играли в шахматы, беседовали, читали. Книги для экспедиций покупали за казенный счет; в основном это были описания плаваний Крузенштерна, Лисянского, Сарычева, англичан Джеймса Кука, Чарлза Клерка и Джона Гора⁷⁷. У капитана фрегата была своя библиотека, книги из которой на английском языке брали читать офицеры. Завалишин самостоятельно учил испанский и португальский языки, среди его книг было несколько словарей.

По вечерам и матросы, и офицеры любили слушать музыку. Конечно, музыканты по штату не полагались, но не запрещалось нанять оркестр на собственные средства. Флотские офицеры в большинстве своем были небогаты и жили в основном на жалованье, поэтому Лазарев закупил инструменты за свои деньги. Выбрал 20 наиболее способных к музыке членов экипажа, перед походом нанял для их обучения капельмейстера – и оркестр готов. При заходе в иностранные порты оркестр исполнял марши и гимны. Был на фрегате и матросский хор.

В тропиках устраивали купания для матросов: натягивали большой парус, два конца его крепили к фрегату, два других – к спущенным на воду шлюпкам; получалось что-то вроде бассейна, в котором акулы были не страшны. Особенно всех смешили ньюфаундленды, которые тоже купались и всё норовили вытащить кого-нибудь из воды. Купания устраивались ежедневно не только из гигиенических соображений, но и для профилактики заболеваний и укрепления здоровья. Если на море было волнение или корабль не ложился в дрейф, матросы обливались водой на носу корабля. В холодном климате на берегу устраивали баню в палатке из парусов, вместо каменки нагревали ядра.

Надо заметить, что по распоряжению капитана для сбережения здоровья команды на корабле были заведены особые порядки, которые кому-то могли показаться мелочными и ненужными, однако благодаря им на фрегате не было большого числа больных, а цингой не болели вовсе. А ведь в те годы на флоте еще не было ни опреснительных установок, ни консервов, а цинга – главный бич длительных переходов – случалось, выкашивала бо́льшую часть команды. Как же Лазарев добивался таких впечатляющих результатов?

Во-первых, везде, где делали стоянку, по возможности закупали птицу, баранов, свиней – благо они хорошо переносили качку; при длительных переходах старались вместе с солониной класть в щи свежее мясо. В постные дни варили горох, добавляли толченые ржаные сухари и масло. Во-вторых, во всех портах покупали фрукты и овощи, чай пили утром и вечером с лимоном или лимонным соком. В холодную погоду команде выдавали ром, «французскую водку» (так называли тогда коньяк), пунш. В жару крепкие напитки заменялись красным портвейном или мадерой, в случае опасности дизентерии портвейн добавляли в воду, во время тяжелой работы матросы получали винную порцию три-четыре раза в день. Если появлялись тяжелобольные, офицеры старались присылать им еду со своего стола. Раз в неделю всю команду осматривал доктор.

Большое внимание Лазарев уделял экипировке команды; когда не хватало казенных средств, докупали необходимую одежду на пожертвования офицеров и самого капитана. Чтобы не было больных и простуженных, на корабле соблюдали такой порядок: на жилую палубу в мокрой одежде не спускались, ее снимали и развешивали для просушки, а затем переодевались в сухую. С сыростью боролись, устанавливая переносные печи и посыпая палубу горячим песком, который хранили в устроенных на камбузе ящиках. Песком посыпали палубу и во время боя. Печи были необходимы не только для сбережения здоровья людей, но и для предохранения кораблей от гниения.

Такая жизнь матросам, которых рекрутировали из крестьян и мещан, нравилась больше, чем служба на берегу: «Вот так бы всю жизнь и плавали!» Грамотные матросы вели в походе записи, своего рода журналы, и доверяли офицерам читать их. Вот что, например, они писали о посещении Бразилии: «Пришли в город Абразил, владетеля короля португальца. Тут все арапы, это значит невольники, а господа – португальцы. А португальцы не лучше черных, народ грязный, а у них везде вода под боком, да и зимы нет, кажись бы всё так и купался». А вот о посещении Таити: «А были мы в англицкой церкви, англичане поворотили диких в свою веру, а церковь как есть пустая и помолиться не на что, не диво, что дикие ходят тайком молиться на своих болванов, что еще валяются на кладбищах их»⁷⁸.

Ни презрения, ни насмешек! Только подивится матрос чужим обычаям да добродушно воскликнет: «Чудный народ, право, чудный!»

Любили слушать рассказы бывалых, не единожды пересекших экватор моряков, и наблюдать происходившее за бортом. Вот, скажем, поймали акулу и дружно рассматривали, делясь впечатлениями:

– Наша белуга не в пример знатнее будет.

– Астраханцы сказывали, хвостом лодку опрокидывала! А акула что? Только прожорлива больно, да зубы острые.

Или летучие рыбы, во множестве залетавшие на фрегат, – вот невидаль так невидаль, такой у нас нет. И еще диво – Южный Крест на небе. «Матросы давно были предуведомлены, что, подвигаясь на юг, мы увидим это созвездие, и потому беспрестанно спрашивали офицеров о времени появления его, – вспоминал Завалишин. – Наконец, когда по вычислению Южный Крест должен был показаться, между матросами было замечено какое-то особенно торжественное настроение, но именно в тот день вся южная часть неба была покрыта как бы сплошным облаком. Давно уже Южный Крест должен был взойти над горизонтом, но облако мешало его видеть. Вдруг порыв ветра посильнее начал разрывать облака, все взоры устремились в ту сторону, и много голосов одновременно закричало: “глядите, глядите, вот он!” Разом обнажились все головы, и матросы набожно перекрестились». «В безызвестную и ходить-то не страшно, – говорили они. – Вся земля Господня, и даже крест на небе».

Переходя из Северного полушария в Южное, встретили календарный Новый год. Впрочем, на кораблях, как и во всей Российской империи, тогда не откупоривали в полночь шампанское, да и елку можно было увидеть только в домах петербургских немцев. В те годы отмечали не Новый год, а Рождество. А вот о пересечении экватора и традиционном празднике Нептуна, к которому матросы готовились загодя, говорили потом долго.

Едва корабли подошли к Рио-де-Жанейро, случилось непредвиденное. «Нас очень удивило – входя в рейд, мы увидели на крепостях вместо португальского флага какой-то новый», – сообщил Нахимов в письме. Капитану было отчего волноваться: если в Бразилии произошел переворот, придется искать другой порт для пополнения запасов воды и провизии, а ближайший – Кейптаун. Но с некоторых пор русским кораблям заход в порты юга Африки, которые принадлежали англичанам, был заказан.

Всё дело было в истории, происшедшей с экспедицией В. М. Головнина. После того как Александру I пришлось заключить с Наполеоном Тильзитский мир (1807) и присоединиться к континентальной блокаде Англии, Россия и Англия находились в состоянии войны. Русский шлюп «Диана» под командованием Головнина, прибывший в южноафриканский порт, где стояли английские корабли, неожиданно оказался в плену. Головнин дал слово офицера не сниматься с якоря и стоял там почти год, после чего бежал на виду у англичан и к их немалой радости, поскольку они и сами толком не знали, что делать с пленным кораблем. Однако слово было нарушено, и с тех пор русские корабли имели инструкцию обходить юг Африки, который не сулил им добрых надежд.

Увидев в Рио-де-Жанейро неизвестный флаг, Лазарев приказал поставить орудия, убранные с палубы, и приготовиться к бою. Но вскоре всё разъяснилось: в эти дни португальские колонии в Южной Америке объявили о независимости и стали именоваться Бразильской империей во главе с португальским наследным принцем, коронованным под именем Педру I. «Неожиданная сия перемена португальской колонии в империю Бразильскую была причиною и перемены флага на крепостях и военных судах, рисунок коего имел я честь тогда же препроводить в Государственную Адмиралтейств-коллегию…» – сообщил Лазарев в рапорте.

Все португальские корабли после переворота были конфискованы новыми властями, а несогласные с переменой правления и провозглашенной независимостью посажены на купеческие суда и отправлены в Лиссабон. Для командования двумя фрегатами и несколькими мелкими судами пригласили иностранцев, по большей части англичан. К Лазареву новый император отправил своего адъютанта с огромной корзиной фруктов для офицеров, лодкой провизии для матросов и приглашением посетить его резиденцию.

Лазарев попал в щекотливое положение: а что, если русское правительство не признает новую власть и примет сторону Португалии? С испанскими колониями, незадолго до того объявившими о независимости, Александр I именно так и поступил. Посоветоваться было не с кем – русского консула в ту пору в Рио-де-Жанейро не оказалось. И Лазарев принимает решение представиться лично… в качестве путешественника. Так и сделали.

Император оказался доброжелательным и весьма демократичным. Почти ежедневно он, одетый в белую куртку и панталоны, в соломенной шляпе, приплывал на маленькой лодке к тому месту, где русские корабли ремонтировались после длительного перехода. Объезжал фрегат, внимательно осматривал его, беседовал с офицерами. «Мы видели нового бразильского императора Дон-Педро», – поделился Нахимов в письме.

Служба морского офицера предоставляла возможность не только расширить горизонты своих географических познаний, но и окунуться в события мировой истории, стать их свидетелем, а порой и участником. Всё это становилось предметом обсуждения в кают-компании, давало пищу для размышлений, а кому-то, как Завалишину, и для написания политических проектов.

К русским морякам император с супругой и вообще новые власти проявили самое гостеприимное отношение: балы и обеды чередовались с охотой на ягуаров и тигров. Моряки перепробовали все экзотические плоды. «…бананы сначала никому не понравились, а после их предпочитали всем фруктам: они, как у нас яблоки, никогда не надоедали», – вспоминал Завалишин.

Из Рио-де-Жанейро к Вандименовой Земле

В Рио русские корабли простояли 29 дней. «…причиною довольно долгой сей стоянки было то, что фрегат и шлюп требовали быть кругом выконопачены и работу сию должны были производить своими конопатчиками», – докладывал Лазарев. 22 февраля, загрузив ром, сахар и пшено, наконец, покинули рейд. Первоначально Лазарев предполагал взять курс на запад и, обогнув мыс Горн, идти в Тихий океан. О коварности самой южной точки архипелага Огненная Земля Нахимов читал у Лисянского: «Мыс Горн такое место, где случайно можно повстречаться с плохим и хорошим, с обстоятельствами, могущими содействовать успешному плаванию или препятствующими этому. О времени, когда лучше обходить Горн, а также и о расстоянии, на котором при этом держаться от берегов, имеется весьма много различных мнений. Мореплаватели, проходившие этот мыс четыре раза, уверяли меня, что самое лучшее время декабрь или январь».

«Крейсер» подходил к мысу в феврале, и Нахимов обсуждал с офицерами, какое же решение примет Лазарев. Командир приказал следовать на восток, мимо мыса Доброй Надежды, где свирепые западные ветра будут для них попутными.

«В Индейских морях бывают, правда, ураганы, но бывают, следовательно, могут и не быть, – слышится чуть насмешливый голос путешественника Гончарова, – а противные ветры у Горна непременно будут. Это напоминает немного сказку об Иване-царевиче, в которой на перекрестке стоит столб с надписью: “Если поедешь направо, волки коня съедят, налево – самого съедят, а прямо – дороги нет”».

Переход к Вандименовой Земле, как назывался тогда остров Тасмания, оказался долгим – 85 дней, но однообразным не был – море не давало скучать. К тому же матросам было что вспомнить – например, как отмечали переход через экватор.

Распоряжались подготовкой к празднику фельдшер и канонир Воробьев, уже не в первый раз пересекавшие экватор. Артиллерист трижды ходил в кругосветку и был неутомимым изобретателем и рассказчиком. Офицеры в приготовлении к празднику участия не принимали. Само действо выглядело так: на шканцах¹⁸ была поставлена шлюпка, наполненная водой, – ей предстояло стать купелью для морского крещения тех, кто впервые пересекал экватор. Половина корабля была скрыта занавесом из флагов. Когда офицеры во главе с капитаном заняли свои места в «зрительном зале», раздался голос Нептуна, кричавшего в рупор:

– Что за корабль?! Откуда?! Кто командир?!

Капитан так же в рупор отвечал:

– Здорово, старый знакомец! Ты уже в третий раз жалуешь в мое царство. А нет ли на твоем корабле некрещеных?

– Есть, и много! Большая пожива тебе будет!

После этих слов занавес поднялся, и раздался дружный смех: показался Нептун со своей свитой, восседавшей на колеснице из пушечного станка. Кроме свиты у Нептуна оказалась семья – жена и сын; это добавление к мифологии матросы придумали сами, поскольку холостое и бездетное положение владыки морей казалось им неестественным. Особый восторг вызывала Нептуниха – на эту роль выбрали тучного и рябого матроса, обрядили его в покрывало, сплетенное из веревок наподобие сети, а на голову водрузили жестяную корону. На коленях у Нептунихи сидел Нептуненок – самый маленький по росту матрос, которого супруга владыки беспрерывно гладила и ласкала, вызывая хохот у зрителей.

Капитан подал Нептуну список «некрещеных». С офицерами Нептун поступал обходительно – кропил морской водой. Нахимов пересекал экватор впервые, так что он вместе с другими мичманами подходил под «благословение» владыки морей.

Главное развлечение началось, когда стали окунать матросов.

– Видишь ли ты Нептуна во всей славе? – спрашивали «крещаемого».

Услышав утвердительный ответ, Нептун советовал вести себя смирно в его владениях и обещал, если кому случится утонуть, принять его на дне морском как хорошего знакомого. Если же матрос желал покуражиться и отвечал отрицательно, ему советовали промыть глаза морской водой и направляли на него струю из пожарного шланга.

Когда обряд завершился, на столах появилось угощение: сахарные сухари, пряники, финики, инжир, изюм, сладости, горячий пунш. Корзины с подарками и угощением приготовили офицеры. Праздник продолжался почти четыре часа, и что самое удивительное, вспоминал Завалишин, – «хотя пуншу было изобилие, никто не напился пьян». Все были так увлечены подготовкой и самим праздником, что желающих напиться не нашлось. Потом еще долго, до самой ночи, из матросского кубрика доносились хохот и шутки.

Те офицеры, кто служил на английских кораблях, рассказывали, что там начинали встречу с Нептуном еще на подходе к экватору, едва пересекали тропик Рака: «Вина много, водки, джин, портер – целый день пьем. При каждой рюмке вспоминаем какого-нибудь государя. Перепились все, что ежели шквал, паруса некому убрать…»⁷⁹

Землю увидели лишь 17 мая. Но берег встретил негостеприимно: на корабль обрушился шквал ветра со снегом и дождем, не давая войти в гавань. Наконец Лазарев принял решение идти в широкий пролив Д’Антркасто, на юго-востоке Тасмании, позволявший безопасно лавировать и встать на якорь. Губернатор острова, английский полковник, принял русские корабли весьма любезно и предложил свои услуги. Однако, не без гордости рапортовал Лазарев, «ни в чем мы не нуждались, будучи снабжены по всем частям весьма исправно и достаточно, и принужден я был, к немалому его неудовольствию, каждый раз отказываться от учтивых его предложений, происходящих, как казалось мне, единственно от уважения к российскому флагу, развевавшемуся в отдельных местах сих еще в первый раз». Капитан оценил климат острова как «весьма здоровый», погоду нашел прекрасной, проведенные три недели в порту – необходимыми для поправки здоровья команды и проведения неотложных работ на фрегате, которые происходили ежедневно, и довольно тяжелые.

Нахимову, судя по короткому отзыву в письме, остров не глянулся: «…место почти пустое, да к тому же мы были зимой. За самую дорогую цену можно достать необходимое. Купеческих судов заходит очень мало, а военные наши были первые»⁸⁰.

Девятого июня корабли оставили порт под салют из крепостных орудий – так губернатор острова отдавал им честь; фрегат ответил одиннадцатью выстрелами. «Должен заметить, что англичане никогда сего не делают и своим военным кораблям», – написал Лазарев в рапорте.

Согласно русской морской традиции самый полный салют – 31 выстрел – производился в честь императора; наследнику престола салютовали двадцатью пятью выстрелами, великим князьям, коронованным особам и президентам республик – двадцатью одним; в честь остальных начальствующих лиц производили, в зависимости от чина, от девяти до девятнадцати выстрелов (на русском флоте число выстрелов всегда было нечетное). Так что 11 выстрелов в честь губернатора – вполне в духе традиции.

Теперь путь лежал к Новой Зеландии. На переходе попали в сильный шторм, во время дождя с градом и сильного ветра потеряли из виду тихоходную «Ладогу». Фрегат был вынужден дожидаться ее, подвергаясь сильной опасности, однако «Ладога» так и не подошла. Как выяснилось позже, на шлюпе разбило гичку, висевшую за кормой, выломало кормовые ставни и несколько пушечных портов. Лазареву ничего не оставалось, как в одиночестве следовать к назначенному месту встречи со шлюпом.

Следующей стоянкой был остров Таити в Тихом океане. Якорь бросили в заливе Матавай и первый раз за 35 дней ступили на землю. Пока чинили шлюп, свободные от вахты офицеры осматривали остров. Таити Нахимову понравился: «Народ дикой, но очень доброй и ласковой, ходят совсем нагие; мы у них на безделицы выменивали фрукты, кур и свиней». Островитяне готовы были выполнять любую работу за мизерную плату, причем работали так ловко и споро, что вся команда отдыхала две недели. Гостеприимные туземцы приглашали к себе в гости, и если кому-то из команды случалось задержаться на берегу до позднего вечера, с большой охотой предоставляли ночлег. «Мигом поднималось всё на ноги, приготовлялось угощение, и вместо сна шел всю ночь пир, на который сбегались все, до кого только могло дойти известие», – вспоминал Завалишин.

Наконец ремонт завершили, свежую провизию загрузили на корабль, связки полюбившихся бананов развесили на палубе для дозревания и, оставив за кормой гостеприимный остров, стали держать путь к северу. Чтобы ускорить продвижение, 24 июля Лазарев приказал «Ладоге» следовать самостоятельным курсом к Камчатке, а «Крейсер» поспешил к берегам Америки, в Новоархангельск.

Русская Америка

Третьего сентября 1823 года фрегат вошел в Новоархангельский порт острова Ситха, названного Лисянским островом Баранова. «Стоя на вершине горы, мы видели себя окруженными самыми величественными картинами, какие только может представить природа. Бесчисленное множество островов и проливов до прохода Креста и самый материк, расположенный к северу, казались лежащими под нашими ногами. Горы же по другую сторону Ситхинского залива представлялись как бы расположенными на облаках, носившихся под нами»⁸¹ – так описывал эти места Ю. Ф. Лисянский.

Теперь Нахимову предстояло увидеть эту картину воочию, сличить карту с местностью. Реальность оказалась много хуже поэтического описания: «Место очень дурное, климат нехороший, жестокие ветры и дожди беспрестанные». Да еще и продовольствия оказалось мало. «…ничего нельзя почти достать, а ежели что и случится, то за самую дорогую цену. Свежей пищи нельзя иметь, кроме рыбы, да и той зимою очень мало», – описывал он свои впечатления в письме Михаилу Рейнеке. Только в одном он мог согласиться с Лисянским: «Взорам нашим повсюду являлись леса, которыми покрыты все берега. Сколько мне ни случалось встречать необитаемых мест, но они никоим образом не могут сравниться с этими своей дикостью и пустотой». Нахимов делает неутешительный вывод: «зимовать тут очень дурно».

Лазарев после встречи с главным правителем колоний Российско-Американской компании капитан-лейтенантом Матвеем Ивановичем Муравьевым выяснил, что во всей Калифорнии случился неурожай пшеницы, так что насушить сухарей для фрегата и шлюпа на обратный путь не из чего. Поэтому было принято решение идти в Сан-Франциско.

Но перед выходом из порта команде пришлось основательно поработать, и задали эту работу… крысы. За время перехода их развелось столько, что провизии уже не хватало, и они принялись грызть всё, что попадалось: паруса, канаты, кожаные вещи, прогрызли даже деревянную бочку с ромом – весь вытек (а может, они и выпили). Пришлось матросам выгружать всё имущество с фрегата на берег и окуривать трюмы каменным углем и сушеной морской капустой.

Во время работы офицеры и команда три недели жили на берегу. Тут-то и случились события, о которых по вполне понятным причинам ни в докладе Лазарева, ни в письме Нахимова не говорится. И только Завалишин в мемуарах подробно описал происшествие.

Дело было в старшем лейтенанте Иване Кадьяне. Он собирался с Лазаревым еще в первую кругосветку, однако места для него тогда не нашлось, и Лазарев опрометчиво пообещал (о чем впоследствии не раз жалел) взять его в следующую экспедицию. Когда настало время формировать команду, Кадьян напомнил о себе, и Лазареву ничего не оставалось, как сдержать слово.

Всех офицеров Лазарев отбирал сам, его требования были просты: отличное знание дела и любовь к морю. Исключение составляли лишь те, кого пришлось взять по протекции, однако среди них тоже оказались прекрасные моряки, например будущий адмирал Путятин. А вот с Кадьяном вышла промашка. В походе выяснилось, что офицер он никудышный, с командой обращается жестоко, оскорбляет матросов по любому поводу, а чаще и без повода. Обнаружилась в нем и еще одна не то чтобы редкая, но неприятная особенность – он любил пожить на дармовщину, за счет подчиненных. Среди матросов было немало людей мастеровитых, в свободное от вахты время они столярничали, слесарничали, шили сапоги, платье. Офицеры делали заказы, причем всегда старались заплатить больше, чем на берегу, так что к окончанию похода наиболее экономные матросы скапливали небольшой капиталец. А Кадьян требовал исполнять его заказы бесплатно. Отказать ему нижние чины не смели – он отвечал за работу всей команды, и вскоре его злоба, жестокость и корысть стали вызывать у матросов настоящую ненависть.

Впервые неповиновение случилось на Тасмании, но в тот раз удалось всё уладить: после переговоров матросы сами выдали зачинщиков, тех посадили под арест, а впоследствии помиловали. В Америке команда три недели жила на берегу, нижних чинов разместили в домах по несколько человек, и чувствовали они себя гораздо свободнее, чем на корабле. К тому же матросы знали, что иной силы, кроме них, на побережье нет. Немногочисленные служащие торговой компании сами были готовы в случае бунта к ним присоединиться, среди них встречалось немало людей отчаянных – иные в те края и не попадали. Так что на сей раз команда на переговоры не пошла и была непреклонна в своем требовании: удалить Кадьяна с корабля. И Лазареву ничего не оставалось, как перевести Кадьяна под предлогом его нездоровья на «Ладогу», которая вместе со шлюпом «Аполлон» возвращалась в Россию, тогда как фрегат остался охранять берега Русской Америки до прихода смены.

О бунте команды Лазарев, конечно же, в рапорте начальству ничего не написал – началось бы дознание, суд, который мог бы закончиться для матросов каторгой, для офицеров разжалованием. В письме другу Нахимов лишь коротко сообщил о переводе Кадьяна: «У нас очень мало сухарей, и для того мы, снявшись 14 ноября, перешли в Калифорнию, пришли 30 ноября, здесь будем покупать пшеницу, а в Ситке сухари печь. Стоим в порте Франциске, широта 37 N, долгота 239° O, откуда я и пишу теперь к тебе. У нас большие перемены: Иван Иванович (Кадьян. – Н. П.) идет на “Ладоге”, а к нам вместо него поступает Никольской, Завалишина по высочайшему повелению потребовали в Петербург»⁸².

Не упомянул Нахимов в письме и о происшествии, случившемся с ним самим во время перехода в Калифорнию.

Двадцатого ноября на море началось волнение, ветер стал крепчать, когда на фрегате раздался крик: «Человек за бортом!» В это время вахту стоял Завалишин, Нахимов пришел к нему побеседовать, и офицеры прогуливались по палубе, обсуждая эпизод из прочитанной недавно книги «Жизнь английских адмиралов». «Фрегат был в это время на полном ходу, идя более 10 узлов в час (17 ¹/₂ верст), – вспоминал Завалишин. – В одно мгновение полетели за борт… спасительные буйки с флагами». Оказалось, за борт упал канонир Давыд Егоров. «Я стал приводить к ветру, но при быстроте хода фрегата он всё же пробежал значительное расстояние, однако же с марса упавший человек был еще в виду». При таком сильном волнении спускать шлюпку было опасно, и всё же Завалишин отдал приказание, и шестеро матросов бросились его выполнять. «Павел Степанович, – обратился он к Нахимову, – отправляйся и ты с ними».

Маршрут кругосветного плавания фрегата «Крейсер» и шлюпа «Ладога» в 1822–1825 годах

В это время на баке стоял подвахтенный мичман, можно было послать его – именно так и полагалось поступить, ведь Нахимов оказался на палубе случайно. Но разбираться с правилами было некогда, и Нахимов, не раздумывая, прыгнул в шлюпку. Обрубили веревки, и она полетела вниз.

Сначала бедолагу-артиллериста видно не было, волны скрывали его, и ветер уносил звуки. Но марсовый матрос с фрегата красным флажком направлял лодку к тонущему, и вскоре Нахимов увидел его. Матросы налегли на весла, оставалось преодолеть несколько саженей – и вдруг несчастный неожиданно выпустил из рук брошенную ему веревку и скрылся в волнах. Судороги ли были тому причиной, акула ли – бог весть, только спасти его не удалось.

Между тем сидевшие в шлюпке сами оказались на волосок от гибели. Фрегат сильно качало, и едва матросы стали поднимать шлюпку, как корабль резко накренился и ее вдребезги разбило о борт. Шестеро матросов и Нахимов чудом спаслись, успев ухватиться за корабельный такелаж. Попытка спасти тонущего едва не унесла жизни семерых членов команды. Но каков Нахимов – не раздумывая бросился на помощь! Как знать, может быть, от смертельно опасных шалостей гардемаринов на «Фениксе» вроде спуска по вантам вниз головой, хождения с одной мачты на другую по натянутой веревке или бега кругом корабля по бортам только один шаг до подвига. Да все ли способны сделать этот шаг?

Матросы, участвовавшие в спасательной операции, получили повышение, Нахимова Лазарев представил к награде. «Сию готовность г-на Нахимова при спасении человека жертвовать собою я долгом почел представить на благоусмотрение гг. членов Государственной Адмиралтейств-коллегии», – писал капитан в рапорте. Но начальство рассудило иначе: вот если бы спасли, скажем, человек десять – тогда другое дело… «Как будто удача или неудача изменяла сущность подвига, – справедливо возмущался Завалишин, – и как будто не было примеров, что спасали и многих, ничем не рискуя».

В послужном списке Нахимова плавание на фрегате отмечено казенной фразой: «Не имел случая отличиться»⁸³. В глазах начальства он не отличился, но многие чины Главного адмиралтейства глаз не казали на море. А вот свидетели этого события сохранили поступок Нахимова в памяти и не раз потом рассказывали о нем. Были у Павла Степановича и последователи в христианском исполнении долга, готовые «жизнь положить за други своя». При схожих обстоятельствах так же действовал товарищ Нахимова по кругосветке – Александр Домашенко – в 1827 году у берегов Сицилии бросился спасать упавшего за борт матроса и погиб вместе с ним. Его товарищи собрали деньги и установили ему памятник в Кронштадте.

В Новоархангельске состоялась памятная для всей команды встреча: на «Ладоге», пришедшей с Камчатки, прибыл к новому месту службы священник Иоанн Вениаминов – будущий просветитель Аляски и Сибири, московский митрополит Иннокентий. 27 лет предстояло провести ему среди народов Восточной Сибири и Америки, неся колошам, якутам и алеутам свет Евангелия, за что он получит прозвание «апостол Аляски и Сибири». Встреча отца Иоанна с командой фрегата оставила след в жизни многих моряков. Он познакомился с будущим главным правителем русских колоний Куприяновым, будущим адмиралом Евфимием Васильевичем Путятиным, с которыми ему придется не раз встречаться в русских колониях в Америке. Иоанн прибыл на Ситху с большой семьей – женой, детьми, родственниками жены. Нужны были средства, а назначенное ему место служения, остров Уналашка, не имел ни храма, ни прихода с паствой. Офицеры переговорили с управителем русских колоний, и отца Иоанна оставили преподавать в школе на Ситхе. Так у него появилась возможность оглядеться в новых краях, познакомиться с обычаями и привычками аборигенов и, что существенно, получить прибавку к жалованью.

Знакомство с отцом Иоанном произвело на моряков сильное впечатление, они даже решили держать Великий пост и причаститься у него на Пасху. В его дневнике 2 апреля 1824 года записано: «Исповедовал некоторых офицеров фрегата “Крейсер” по собственному желанию их и также здешней конторы правителя и приказчика. Имена их: капитан фрегата Михайло Петрович Лазарев – капитан 2-го ранга и кавалер, лейтенант Михайло Дмитриевич Анненков, мичманы Дмитрий Иринархович Завалишин, Павел Матвеевич Муравьев и Иван Петрович Бутенин. Правитель Кирилл Тимофеевич Хлебников и Григорий Иванович Сунгуров»⁸⁴. Как видим, Нахимова среди них нет. В 20 лет, наверное, мало кто из моряков отличался особенным благочестием и стремлением к аскетизму.

В одном из писем отец Иоанн (в то время уже архиепископ Камчатский, Курильский и Алеутский) с горьким сожалением писал: «Я с моряками знаком давно, и более чем с лицами других ведомств. Говоря вообще, они честны по службе в сравнении с прочими и по службе исправны, даже до педантства. Это известно многим. Но эта самая честность и аккуратность по службе так надмевает их (что так и должно быть в невозрожденном человеке), что они считают себя лучше и выше всех, а также и по самому воспитанию их и по роду службы они привыкли командовать всеми и всем, в высшей степени деспоты, и в самом деле корабль в море есть свой город, свое царство, свой мир, где капитан – царь. И потому подчинение, даже тень подчинения кому бы то ни было из других ведомств для них несносны. А живя отдельно от обществ и вращаясь большею частью в кругу своих совоспитанников, они крайне односторонни и мнения свои, каковы бы они, впрочем, ни были, считают аксиомами, особенно, если одобрили их Нахимовы и Рикорды, а главное – набожных из них так мало, так мало, что из сотен мне известных я могу указать на пять-шесть, и то с натяжкою».

Однако это письмо, посланное в Синод в 1856 году, вовсе не направлено против моряков, как может показаться на первый взгляд. В нем идет речь о взаимоотношениях между архиереем и правителями Российско-Американской компании, которых назначали из флотских. Нам же оно интересно косвенным указанием на высокий авторитет Нахимова, раз в письме святителя он вместе с адмиралом Петром Ивановичем Рикордом (начальником Камчатской области в 1817–1822 годах, членом-корреспондентом Академии наук, позднее – руководителем Кронштадтского порта) выступает олицетворением всего морского, а еще – наблюдениями архиерея о характере моряков. А малочисленность набожных в их среде Иннокентий объясняет «нынешним горько печальным образом мыслей о религии», который никакими постановлениями Синода не изменить.

«Крейсер» находился у берегов Русской Америки с сентября 1823 года по декабрь 1824-го, когда Лазарев получил предписание о возвращении в Кронштадт. Чем же всё это время занимались офицеры? – Крейсировали вдоль берегов, наблюдали за ремонтом фрегата, сверяли хронометры. В свободное время ходили на охоту. Скучную, однообразную жизнь на берегу скрашивали соревнования по стрельбе из ружей между промышленниками и колошами (колюжами), как русские называли индейцев тлинкитов. Особенно любопытна была охота на колибри – пистолеты заряжали песком. Существовал в Ситхе и театр – его устроили промысловики в большой казарме. «В первом ряду были места, разумеется, для офицеров, на стульях, а “дамы” (жены приказчиков и пр.) сидели во втором ряду на скамейках; за ними помещалась уже остальная публика – стоя; музыка была, конечно, с фрегата»⁸⁵, – вспоминал Завалишин. На спектакли можно было прийти не более одного-двух раз, да и репертуар его был небогат. «Со всем прибором сатана, или Сумбурщица жена» – так называлась комическая опера, которую слушали моряки.

Страница письма Нахимова лейтенанту Михаилу Рейнеке о плавании фрегата «Крейсер» к берегам Русской Америки. 4 января 1824 г. Сан-Франциско. Российский государственный архив Военно-Морского Флота

Когда заканчивался сезон лова сельди, между матросами фрегата и туземцами проводились гонки на лодках. Моряки выходили на шлюпках, колоши и алеуты – на своих батах, байдарах и байдарках, мичманы судили соревнования.

Однако не всегда отношения с аборигенами были безоблачны и дружелюбны, случались и конфликты. Продовольствия в Ситхе не хватало, пополнить запасы экипажу становилось всё сложнее, и Лазарев приказал устроить на берегу огороды. Матросы вскопали землю, посадили привезенную из Калифорнии картошку, посеяли репу. Колоши очень любили овощи, однако сами выращивать их ленились и решили воспользоваться плодами чужих трудов: ночью они выкопали только что посаженную картошку. На требование Лазарева закопать ее обратно вооруженные индейцы ответили осадой форта и угрожали истребить всё находившееся в нем русское население.

Пришлось Лазареву ввести фрегат в пролив у Новоархангельска и зарядить пушки картечью. Один вид расчехленных и приготовленных к бою орудий охладил колошей и заставил выдать виновных. Впрочем, Лазарев их потом отпустил, но пригрозил туземцам, что в случае повторения подобных действий запретит им ловить сельдь в заливе. На том всё и успокоилось.

Возвращение

Двенадцатого августа 1824 года в Новоархангельск на смену фрегату прибыл шлюп «Предприятие» под командованием капитан-лейтенанта О. Е. Коцебу. Лазарев получил предписание возвращаться в Кронштадт, однако сперва отправился в Сан-Франциско «для освежения» экипажа перед дальним походом. Попали в жесточайший шторм: в порту корабли срывало с якорей, в городе ветер сносил с домов крыши и вырывал с корнями многолетние деревья. Но фрегат остался цел и невредим. «И я с особенным удовольствием должен сказать, – не без гордости рапортовал Лазарев, – что хорошая конструкция фрегата, крепость рангоута и стоячего такелажа были причиной, что в ужасные сии бури мы находились спокойнее в море, нежели многие суда в лучшем порте»⁸⁶.

Отдохнув и поправив такелаж, 21 декабря отправились в обратный путь тем же маршрутом: пересекли экватор, обогнули мыс Горн, где обычно свирепствуют западные ветры, но с февраля «получили восточные ветры и имели частые штили». 23 марта 1825 года после 93-дневного плавания без всяких приключений прибыли в Рио. К этому времени на фрегате оказалось десять человек больных – сказывались тяготы длительного перехода; доктор Алиман диагностировал «водяную болезнь» и требовал их лечения на берегу. Сняли дом, свезли больных на берег, и вскоре свежий воздух и прогулки по саду помогли им пойти на поправку. Однако двое из нижних чинов, несмотря на все старания доктора, всё же умерли.

Двадцать второго апреля вышли из Рио-де-Жанейро, не собираясь более никуда заходить, но частые штили и противные ветры продлили плавание еще на 72 дня: закончилась провизия – сухари, мясо, пшено, от жары рассохлись некоторые пазы в корпусе, и требовалось их конопатить. Пришлось бросать якорь на портсмутском рейде. Наконец, 5 августа фрегат «Крейсер» вернулся в Кронштадт после похода, продолжавшегося 2 года 11 месяцев и 2 дня. Ни одного заболевшего цингой, фрегат без повреждений. «Каково ныне русачки наши ходят!»⁸⁷

Начальник Морского штаба А. В. Моллер доложил императору, что нашел фрегат «во всех отношениях не только в отличной, но даже необыкновенно превосходной исправности». Офицеры Балтийского флота вспоминали, как специально ездили в гавань смотреть «Крейсер» и удивлялись его хорошему состоянию после столь продолжительного плавания. «Старые балтийские моряки, верно, помнят еще, каким щеголем возвратился в 1825 г. из вояжа фрегат “Крейсер”. Нас, гардемарин, возили тогда смотреть это образцовое судно. Живо помню, как поразили меня развешанные в батарейной палубе расписания и ордонансы на чертежах фрегата; какая была чистота и всё дышало порядком. Тут показали нам трисель-мачты и триселя¹⁹ – как новость, впервые введенную на “Крейсере”»⁸⁸.

Так что пребывание флота, по мнению кое-кого, «в упадке» вовсе не исключало замечательных достижений благодаря самой тщательной подготовке к плаванию, заботам капитана об экипаже и хорошей выучке офицеров.

После долгой разлуки Нахимов увиделся с Михаилом Рейнеке и своими братьями. То-то было разговоров! Ведь ни в одном, даже самом длинном письме всего не перескажешь. Да и Рейнеке было что рассказать: он, уже лейтенант, все эти годы вел наблюдения и описание берегов Белого моря.

Нахимов тоже был произведен в лейтенанты во время похода, 23 марта 1823 года, и представлен к награде – удостоился ордена Святого Владимира 4-й степени и «прибавочного жалования 720 руб. в год». Так что можно было отметить с друзьями не только окончание вояжа, но и получение первой награды. Для Нахимова кругосветка стала настоящей школой моряка. Теперь предстояло от копирования прописей переходить к собственным сочинениям.

Глава третья
«Азов»

Четырнадцатое декабря

Первую осень по возвращении из кругосветки Нахимов провел в Кронштадте, а 13 декабря 1825 года, получив отпуск на четыре месяца, уехал в свое имение – за сутки до восстания на Сенатской площади. Совпадение или нежелание присутствовать? Попробуем разобраться.

Известно несколько тайных обществ, образованных моряками: «Морская управа», «Общество Гвардейского экипажа» и «Орден восстановления», который основал друг Нахимова Завалишин. В пору либеральных веяний, особенно в начале правления Александра I, разговоры о свободе были в большой моде. «У нас в Кронштадте одно время где ни соберется молодежь, толковали о свободе и читали стихи, – признавался на следствии один из моряков-декабристов. – Но всё это разговорами и кончилось» ⁸⁹.

В действительности разговорами не кончилось. От «толкований о свободе» руководители Северного и Южного обществ перешли к действиям – агитировали офицеров флота захватить Кронштадт и на одном из кораблей вывезти из Петербурга царскую фамилию. Правда, так и не решили, куда именно: одни предлагали доставить августейшее семейство в ближайший иностранный порт, другие – в Америку, третьи – и вовсе в неизвестные края.

Инициатива привлечения офицеров Гвардейского экипажа и флотских Кронштадта принадлежала Кондратию Федоровичу Рылееву. Как правитель канцелярии Российско-Американской компании он водил знакомство со многими морскими офицерами, в его служебной квартире в доме 72 на Мойке часто собирались члены Северного общества. Рылеев возлагал на моряков большие надежды, особенно после знакомства с Завалишиным, который назвал себя командором полумифического «Ордена восстановления».

Завалишин собирался перенести деятельность ордена на территорию Калифорнии, а саму территорию вместе с тамошним населением включить в состав Российской империи. Как потом выяснилось, в Сан-Франциско он вел активные переговоры с испанскими офицерами, монахами-францисканцами, владельцами поместий, знакомился с вождями индейских племен и намеревался использовать к выгодам России обстановку, сложившуюся в Калифорнии в первой четверти XIX века.

Революции в Испании и Мексике сделали Калифорнию фактически независимой, но лишили бывшие испанские колонии прежних субсидий от метрополии. «Нетрудно было, – вспоминал Завалишин, – доказать им всю неосновательность надежд и заставить также понять и сознаться, что им предстоит одна будущность – сделаться добычей Англии или Соединенных Штатов, и вероятнее всего – последних; а надобно сказать, что они боялись этого пуще всего. Американцы, в их глазах, были еретики, да и образцы граждан Соединенных Штатов, которых им приходилось знать, – авантюристы и мелкие торгаши, – мало рекомендовали нацию. Кроме того, доходили слухи, что Соединенные Штаты ни в Луизиане, ни во Флориде, которая недавно была недобросовестно отнята у Испании, не признали прежних прав на поземельное владение. Чтоб избавиться от грозящей опасности и выйти в то же время из своего бедственного положения, почти единственное средство, как они сами видели, состояло в том, чтобы соединиться с Россией»⁹⁰.

Во время бесед он обещал католическим монахам веротерпимость (в России проживало несколько миллионов католиков), военным – зачисление на службу (в России со времен Ивана Грозного служило немало иностранцев), землевладельцам – сохранение прав на землю; наконец, всей Калифорнии – экономические выгоды от торговли с Российской империей. Для России же обладание Западным побережьем Америки с его незамерзающими гаванями, прекрасным климатом, благодатной почвой, добычей золота, незадолго до того открытого в Калифорнии, – «ключ ко владычеству Великим океаном: подчинение Калифорнии России принесло бы с собою обоюдные значительные выгоды».

Свой чрезвычайно смелый проект Завалишин изложил в письме императору. Именно в это время Россия вела переговоры с Британией и США о границах владений в Северной Америке, так что проект Завалишина привлек внимание императора, и он затребовал офицера в Петербург.

О письме Завалишина на «Крейсере» не знали, и его вызов в столицу вызвал переполох. Еще бы – по распоряжению самого государя из кругосветки отозвали… мичмана. На фрегате выдвигали разные предположения: если бы Завалишина в чем заподозрили, то отправили бы под присмотром, но он не был арестован и ехал один. Спрошенный напрямую, он смутился, что на него было совсем не похоже, и ответил, что, возможно, речь идет о новом назначении. Даже Нахимов, живший с ним в одной каюте, об истинной причине вызова не знал и лишь коротко сообщил о происшедшем в письме Рейнеке.

Капитан Лазарев в сопроводительных документах поспешил дать своему подчиненному самую лестную характеристику. «Пользуясь сим случаем, – писал он в рапорте А. Моллеру, – я обязанностью себе поставляю рекомендовать г. Завалишина, как весьма исполнительного и ревностного к службе офицера, и с сим вместе довести до сведения в[ашего]. пр[евосходительст]ва, что в продолжение более нежели двухлетнего его служения под моим начальством он как благородным поведением своим, так и усердным исполнением всех возложенных на него обязанностей приобрел право на совершенную мою признательность»⁹¹. Знал бы капитан, какую характеристику впоследствии даст ему – и не только ему – Завалишин!

Свой путь в столицу через Сибирь Завалишин подробно описал в мемуарах, там же объяснил, почему не состоялось его свидание с императором – помешало петербургское наводнение 1824 года. Спустя некоторое время государь передал проект Завалишина Аракчееву, которому тот и изложил свои предложения.

К тому времени Россия уже подписала (в апреле 1824 года) конвенцию с США «о дружеских связях, торговле, мореплавании и рыбной ловле». Граница фиксировалась по северной широте 54° 40’, при этом рыбная ловля и плавание открывались для судов обеих стран на десять лет. Границей с Британией по конвенции 1825 года служили Скалистые горы.

Совсем не такого результата ожидал Завалишин. «Конвенции эти, – вспоминал он, – предоставляли все выгоды иностранцам, всю же тяжесть содержания колоний оставляли на Р[оссийско]-А[мериканской] компании. Я написал резкую критику на эти конвенции, разбирая их пункт за пунктом и доказывая невыгоду для России… И так как первая конвенция, т. е. с Соединенными Штатами, была заключена при содействии бывшего нашего посла, тайного советника Полетики, то я и начал свою критику так: “На днях появилось самое уродливое произведение русской политики”»⁹².

Что же касается самого Завалишина, то было рекомендовано принять его на службу в Российско-Американскую компанию, однако в колонии не отпускать – дабы не вовлечь «Россию в столкновение с Англиею или Соединенными Штатами».

Тогда же Завалишин знакомится с Рылеевым. На первых порах они симпатизируют друг другу, часто и охотно встречаются, обсуждают планы по Русской Америке, затем переходят к планам восстания. Одновременно Завалишин ведет осторожные разговоры среди офицеров и готовит их в члены своего «Ордена восстановления».

Лейтенант Арбузов показал на следствии, что Завалишин «в преступных разговорах» хвалил Анненкова, о Куприянове говорил и вовсе «как о человеке, им уже приуготовленном». Правда, сам Завалишин во время допросов от этих слов отказался, чтобы, как он объяснял впоследствии, уберечь друзей от ареста. Да и отношения его с Рылеевым, мягко говоря, не сложились. Рылеев на следствии показал, что ни в одно общество Завалишин принят не был, членов же своего таинственного «Ордена» только готовил к вступлению.

Трудно представить, чтобы такой деятельный и целеустремленный человек, каким был Дмитрий Иринархович, не попытался привлечь в «Орден восстановления» Нахимова. Они ведь не только жили в одной каюте, но были вместе и на берегу. Вот что писал об этом Завалишин: «Нахимов стал неразлучным моим товарищем, сопровождавшим меня повсюду. Так как он не знал иностранных языков, то всегда старался участвовать в моих поездках. Я брал его с собою и в Лондон, и в разъездах моих на острове Тенерифе, в Бразилии, в Австралии, в Калифорнии и пр., так что его прозвали наконец моею тенью»⁹³. Ко всем оценкам Завалишина, как мы уже говорили, следует относиться критически, но на неразлучность двух офицеров указывали многие их сослуживцы. Можно предположить, что Завалишин обсуждал с Нахимовым и злоупотребления чиновников Кронштадта, и состояние флота, и жестокость капитана Лазарева, позаимствовавшего из английского флота суровую систему наказаний, и недостатки в стране, и необходимость революции, и, конечно, свои планы на Калифорнию. Говорили о многом, взгляды Завалишина Нахимов хорошо знал. Но разделял ли его убеждения?

Завалишин не уставал повторять, что полностью открываться нужно только людям «свободного образа мыслей». Как показало следствие, таковых оказалось немного: лейтенанты Н. И. Завалишин (брат), А. М. Трескин, М. Д. Анненков, И. А. Куприянов, П. С. Дурнов, Воейков (его имя и отчество нам неизвестны), А. С. Шушерин; мичманы В. А. Кротов, А. М. Иванчин-Писарев, Ф. С. Лутковский, В. П. Гебауер, братья А. В. и К. В. Осетровы, Н. И. Морозов. Всего 14 морских офицеров, к которым тайные общества проявили интерес.

О степени осведомленности Нахимова в деле 14 декабря судить трудно, сам он никогда об этом не упоминал. Но правительственное следствие, а вслед за ним историческое расследование позволяют говорить определенно: ни на одном из допросов его имя названо не было, и никто в тайные общества его не принимал.

Выходит, Нахимов не относился к людям «свободного образа мыслей» – или мысли его были далеки от плетения заговоров, и вести с ним разъяснительную работу оказалось бесполезно. «Горение свободой» и пафосные словесные излияния вообще были глубоко чужды натуре Нахимова, сдержанно и трезво оценивавшего происходящее. И потому Завалишин нашел в нем не согласного собеседника, а оппонента, с которым разошелся сначала в суждениях, а затем и в жизни. Отсюда и краткость сообщения Нахимова об отъезде Завалишина в Петербург, и резкость высказывания Завалишина о приятеле, якобы «прокладывающем карьеру» и желающем лишь «подслуживаться». Разошедшись с Нахимовым, Завалишин вскоре обрел нового друга, ставшего его единомышленником, – Феопемпта Лутковского, с которым познакомился в Ситхе.

Нахимов был не единственным среди моряков, кто не разделял планы декабристов. Как признавались на следствии сами заговорщики, их агитация в Кронштадте успеха не имела. «Рылеев мне очень часто выговаривал, – писал Н. А. Бестужев, – что я не стараюсь о приобретении в члены общества морских офицеров и особенно в Кронштадте, но я, а равномерно и капит[ан]-лейт[енант] Торсон, зная действительное положение Кронштадта и вместе с тем нравственные способности офицеров, сие сословие составляющих, всегда доказывали ему ничтожность и невозможность его мысли».

Со временем это признал и сам Рылеев. Осенью 1825 года Николай Бестужев и Константин Торсон убедили Рылеева приехать в Кронштадт. Поводом послужил спектакль, устроенный кронштадтскими моряками. Вполне вероятно, Нахимов тоже видел этот спектакль самодеятельного театра, поскольку уже вернулся из кругосветки и несколько раз навещал Завалишина. Побывав в Кронштадте, Рылеев, по словам Бестужева, «сознался в своем заблуждении»: «Признаюсь… теперь всякое намерение в рассуждении флота должно оставить»⁹⁴.

Кстати, ни один из вышеназванных четырнадцати офицеров к следствию привлечен не был, только мичман Алексей Иванчин-Писарев переведен с Балтики на Белое море, а Лутковский – за дружбу с Завалишиным – на Черное, которое тогда называли «морской Сибирью». Остальные продолжили службу на прежних местах.

Восставшие в 1825 году ничего не добились – разве что «разбудили Герцена». При этом они обманом увлекли за собой на площадь матросов и солдат, которые теряли не титулы и состояния, а жизнь. «Я, барин, записку-то передам, – говорил одному из сидельцев Петропавловской крепости карауливший его солдат. – Только нас за это сквозь строй гоняют». По делу 14 декабря кому-то из солдат и матросов назначили по 12 тысяч шпицрутенов, что по сути означало смертную казнь; кого-то отправили в действующую армию на Кавказ.

Весь последующий ход истории подтвердил правоту позиции Нахимова. И дело не в том, что он не примкнул к тем «ста прапорщикам», которые, по словам А. С. Грибоедова, задумали «перевернуть Россию». Нахимов, хотя вовсе не был склонен закрывать глаза на недостатки и изъяны, занял свое место не среди ниспровергателей и разрушителей, а среди созидателей и служителей и исполнил свой долг до конца, как и сам Грибоедов на избранном им поприще.

Завалишин тоже был уверен в своей правоте и до конца дней сохранил юношескую пылкость и резкость суждений. К сожалению, с годами к его не самым привлекательным чертам добавилось злословие, объектами которого становились все без исключения. «Что же касается до Нахимова, то уж, конечно, никто его не знал так, как я, и справедливость требует сказать, что он был вовсе не то, что из него хотят сделать как апологисты, так и порицатели его после Синопского сражения, без которого он так бы покончил свою карьеру безвестным адмиралом. У него вовсе не было того прямого характера, о котором после протрубили»⁹⁵. Написано это было Завалишиным на склоне лет, когда никого из сослуживцев не осталось в живых, а значит, ответить ему уже никто не мог.

Что сказал бы по этому поводу сам Нахимов? – «Век живи и век учись, любезный друг Михайло Францович! Узнавать людей была всегда самая трудная наука; одно время, одна опытность дают нам настоящее понятие об них»⁹⁶.

Можно было бы ограничиться кратким упоминанием о деле декабристов, если бы в сентябре 1826 года, спустя два месяца после оглашения приговора, Нахимов не был вызван на допрос.

И вновь Архангельск

С декабря 1825 года по март 1826-го Нахимов жил в своем имении под Вязьмой. Зимой в провинции скучно, одно развлечение – ездить в гости к соседям да обсуждать новости из столицы. Брат Иван хлопотал по хозяйству, устраивал дела имения. Сосед Иван Гаврилович Трамбицкий, моряк, также служил в Кронштадте, с ним было о чем поговорить. С ним же можно и письмо передать в Петербург, наверное, будет доставлено быстрее, чем по почте. Кому письмо? С кем можно, не таясь, поделиться радостью, кому поведать печаль, о ком проявить заботу? – Конечно, о любезном друге Михаиле Рейнеке. Ему и пишет Павел 1 февраля 1826 года: «Отъезжая из Кронштадта, я видел твой кошелек, он мне не понравился. Приехавши сюда, я попросил одну мою родственницу, чтоб она связала кошелек для моего друга, она выполнила мое желание, и я посылаю его тебе. Желаю очень, чтоб он понравился и доставил хотя некоторое удовольствие тому, кого истинно люблю и уважаю». Мелочь? Нет, внимание, забота, желание доставить радость – таким мы видим Нахимова в дружбе.

Для семьи Нахимовых зима 1825/26 года принесла новости вроде бы приятные: Сергея произвели в лейтенанты, Павел получил назначение в Гвардейский экипаж. Что и говорить – служить в русской императорской гвардии и почетно, и для дальнейшего продвижения по службе выгодно. Да вот только сам Павел этому назначению был вовсе не рад. Разве о том мечтал он, чтобы обслуживать придворные яхты и суда? Это ли горизонт для морского офицера? Нет, куда угодно, хоть обратно в Архангельск, только не в Гвардейский экипаж! Кто похлопочет за него, пока он в отпуске? Может быть, старший брат Платон – он уже капитан 2-го ранга, человек в Кронштадте известный.

«Скажи – я – кандидат Гвардейского экипажа, – пишет он о своих переживаниях Михаилу. – Ты знал всегда мои мысли и потому можешь судить, как это для меня неприятно. На этой же почте пишу к брату Платону Степановичу и прошу его употребить все средства перевести меня в Архангельск или куда-нибудь… Итак, прощай все воздушные замки и планы… Жаль мне очень Михаила Петровича, что он болен, я бы написал к нему и тогда, может быть, я бы исполнил мое желание. В следующем письме уведомь, пожалуйста, любезный Миша, о состоянии его здоровья»⁹⁷.

Поскольку к больному Лазареву обращаться было неловко, оставалось надеяться на хлопоты брата. В событиях декабря 1825 года приняли участие почти все офицеры Гвардейского экипажа, даже те, кто не состоял ни в каких обществах. «Я один набрал больше членов, чем они все вместе, да и приготовил их иначе… Всем известно, что Гвардейский экипаж был приготовлен лучше всех других полков и был единственным войском, вышедшим на действие 14 декабря в совершенном порядке и полном составе, со всеми своими офицерами, – со свойственной ему «скромностью» писал о своей деятельности Завалишин. – Кроме того, мои действия отличались еще и тем, что, за исключением действующих на площади и взятых с оружием в руках, никто из других членов общества, которые имели непосредственные сношения только со мною, не был арестован, за мною не вошел в крепость ни один человек»⁹⁸. Вот здесь Завалишин прав – ни Анненков, ни Куприянов действительно не пострадали. Арестованы были лишь те, кого А. П. Арбузов и Н. А. Бестужев вывели на Сенатскую площадь: одно дело разговоры и совсем другое – мятеж с оружием в руках. Среди арестованных оказалось немало знакомых Нахимова, все они вместо морских вояжей отправились на каторгу или, как Федор Вишневский, разжалованный в солдаты, в действующую армию.

Возможно, назначение Нахимова в сильно поредевший Гвардейский экипаж и было связано с необходимостью заполнить образовавшиеся вакансии. Но его нежелание служить там совершенно не было связано ни с восстанием, ни с арестом его знакомых – просто он мечтал о море и боевых кораблях, а не о «маркизовой луже» и придворной яхте под императорским штандартом.

Вскоре хлопоты брата увенчались успехом, и после отпуска Павел отправился в Архангельск достраивать корабль «Азов», командиром которого был назначен капитан 1-го ранга М. П. Лазарев.

И вот он вновь в Архангельске. Отсюда четыре года назад, полный надежд, уезжал он в Кронштадт. Как на сей раз встретит его суровый край поморов, рыбаков и плотников? Как примет новый экипаж?

В Соломбале мало что изменилось: те же смольни и амбары, кузница, такелажные мастерские, сухой док и канатный завод. За время его отсутствия появились лишь новые казармы и каменный дом для офицеров.

В первой половине XIX столетия архангельская верфь переживала не лучшие времена. За полвека – с 1800 по 1850 год с ее стапелей сошло всего 48 линейных кораблей, в то время как за последнюю четверть XVIII столетия, то есть за вдвое меньший период, – 41 линейный корабль и 27 фрегатов. И всё же командиры предпочитали строить свои корабли в Архангельске – и прочнее они были, и дешевле по сравнению с балтийскими.

Правда, к тому времени лиственницу уже почти всю повывели, и корпус корабля делали из сосны, отдельные детали – из дуба. Главным недостатком русских кораблей по сравнению с английскими продолжала оставаться их недолговечность, связанная с использованием для их постройки сырого леса. Чтобы уменьшить воздействие влаги, в 1823 году решили не сплавлять бревна по рекам, как раньше, а часть корпуса делать по лекалам еще в лесу – он получался суше и обходился дешевле.

Увидел Нахимов и еще одно новшество – только что построенный колесный пароход «Легкий». Ходил он в Архангельске, привлекая внимание горожан и давая морякам повод для обсуждения. И никто не догадывался тогда, что с появлением пароходов закончится эпоха не только парусных судов, но и архангельской верфи.

«Азов» занимал особое место в жизни Нахимова – на нем он принял первый бой и долгие годы хранил память о корабле и боевых товарищах, всегда при случае передавал привет «азовцам».

Что представлял собой «Азов»? Это был линейный корабль длиной 52,4 метра и шириной 14,4 метра, имевший на вооружении 74 орудия. Сооружал его всё тот же знаменитый корабел Курочкин, строитель фрегата «Крейсер». Так же, как и на «Крейсере», по распоряжению Лазарева в конструкцию «Азова» вносили изменения; в основном они касались рулевого устройства, такелажа, планировки внутренних помещений, усиления артиллерийской мощи – вместо шестифунтовых пушек ставили 32-фунтовые каронады.

Все усовершенствования Лазарев делал с подробным обоснованием. Например, он считал необходимым иметь запасные брам-реи и брамсели²⁰, поскольку «ничего не может быть легче, как потерять брам-рей, и тогда военный корабль, входя в какой-либо порт и особенно в иностранный, много теряет как виду своего, так и достоинства». Особую заботу проявлял капитан о здоровье команды – по его указанию был сделан второй комплект матросских коек: при наличии только одного комплекта, если он вымокнет и к вечеру не высохнет, «служители принужденно будут валяться по палубе». Лазарет на «Азове» расположили тоже удобно – под баком²¹, чтобы было больше дневного света и теплее – рядом камбуз; к тому же это позволяло в случае необходимости полностью изолировать заболевших от остальной команды.

Капитан учел даже мелочи: «в палубах гвозди осажены глубже и над гвоздями деревянные пробки с белилами» – чтобы палуба меньше гнила; краски для корабля лучше растерты и в них добавлено меньше мела – чтобы дольше держались; чехлы для триселей – для удобства и красоты.

Корабль вышел отменный, один из лучших на флоте. Капитан Лазарев сравнивал его с английскими кораблями – ему ли было не знать об их устройстве и ходовых качествах – и находил, что «Азов» не уступает «ни в каком случае никакому английскому». Когда в 1830 году состоялись маневры в присутствии государя, команда работала прекрасно – быстрее других, при этом, не забывает упомянуть капитан, все смотрели только на «Азов», «чтобы из зависти найти какие-нибудь погрешности в действиях его», – но тщетно.

В ноябре 1826 года комиссия осмотрела корабль, нашла его «отделанным отлично, с отменной удобностью и пользой для флота» и сочла необходимым использовать новшества в его устройстве на всём флоте. Особо подчеркивалось, что внесение изменений приведет к «невеликим издержкам», а потому так «стоит делать и на других судах»⁹⁹.

И всё же Лазарев с прискорбием отмечал: по прошествии всего только четырех с половиной лет даже такой корабль, как «Азов», сгнил и должен был пойти на слом. Причина всё та же – сырой лес. Он сетовал, что к его советам не прислушиваются; значит, как всегда, «деньги в воду»¹⁰⁰.

Капитан сумел подобрать прекрасную команду: лейтенант Нахимов, мичманы Бутенев, Корнилов, гардемарин Истомин. Там, в Архангельске, началось знакомство будущих героев Севастополя. Когда Нахимов отправлялся из Петербурга в Архангельск, Рейнеке подробно описал компанию, в которой предстояло служить другу, каждому дал характеристику – и не ошибся. «С Шеманом на другой день нашего свидания я сделался приятель, он истинно хороший человек, славный офицер», – сообщил Нахимов в письме другу. С князем Ухтомским они стали почти приятелями.

Каково это – новому офицеру поступать в экипаж? Трудно, признаётся Нахимов: «Все уже друг друга знают и смотрят на пришельца довольно странными глазами. Как часто я должен был играть презабавные роли». Со своим уставом не ходят не только в чужой монастырь – в новый экипаж тоже; но офицерам «Азова» только предстояло стать экипажем и добиться сплаванности.

Нахимов уже знал привычки капитана и предложил всем офицерам, как на фрегате «Крейсер», пить чай вместе: хороший способ ближе узнать друг друга. Казалось бы, чего проще? Но пришлось приложить усилия: «Одного надо было убедить доказательствами истинной пользы, другого, что капитан этого хочет и он, верно, узнает, отчего расстроился; третьего, что уже все согласились, и неужели он один откажется быть в компании всех». Вот такая дипломатия! «Зато после я уж слишком много был вознагражден, потому что всем понравилось и все единодушно признали, чтобы [в] следующую кампанию иметь чай общий»¹⁰¹.

Пока вооружали «Азов», Нахимов был так занят, что и другу не писал: «…с пяти часов утра до девяти вечера бывал на работе, после должен был идти отдать отчет обо всём капитану, откуда возвращался не ранее одиннадцати часов, часто кидался в платье на постели и просыпал до следующего утра». И так каждый день, и в праздники, и в будни. Что же, не было исключений? Конечно, были. Если оставалось свободное время, он посвящал его, по собственному признанию, «дружбе и любви присутствующих». Дружил с Константином Панферовым, а вот любовь возникла… «Как бы ты думал [к] кому… Едва смею выговорить, к… Да, любезный Миша, если б я несколько более имел времени видеться с ней, тогда прощай твой бедный Павел без сердца и головы. Куда бы был тогда он годен? Вот я, думаю, главная причина, которая меня лишила удовольствия писать к тебе».

Имя возлюбленной бедный Павел не написал, но, видимо, его хорошо знал Рейнеке, и потому вместо имени в письме отточие. Познакомился Павел со своей избранницей, скорее всего, в первый приезд в Архангельск, наверное, она жила там. И симпатия возникла тогда же. Но затем три года похода, отпуск – и вот снова увидел и… влюбился всерьез.

Весна в Архангельск приходит позже, чем в Петербург и тем более, чем в родную Вязьму. Но всё же приходит – по-северному неспешно. Еще вчера казалось, что снег никогда не растает и всё будет спать вечным сном, укрытое им надолго, навсегда. Но вот первый луч улыбнулся сквозь облака, и засверкало лазурью апрельское небо. Из равнодушно-бледного и скупого зимнего светила солнце превратилось в ласковое и веселое, щедро разливающее по земле тепло. И вот уже вся природа полнится новой жизнью, и корабельные сосны по берегам Северной Двины согласно шумят в вышине зелеными макушками, и сама река вспухает торосами, гонит обломки льдин на острова, в протоки, в многочисленные рукава и проливы, коих не счесть в дельте, и, наконец, выталкивает мощным потоком в круглый год холодное Белое море.

А на берегу кое-где и травка уже пробивается, на буграх желтые цветочки мать-и-мачехи появились. Хорошо! И птицы поют, и душа вместе с ними, и так тепло на сердце становится! Почему? – Да потому, что ноги сами бегут к ней! И пусть не одни они будут, и разговоры кругом, ну что ж, когда о кругосветке расспрашивают, он сам поражается – как говорлив, как находчив в словах становится! Пожалуй, не узнал бы его сейчас Дмитрий Завалишин, а любезный друг Михайло Рейнеке только головой бы покачал. И балы в Англии, и наряды испанцев, и туземцы – всё интересует архангелогородских дам. Офицеры расспрашивают об английском флоте и революции в Бразилии, о переходе через экватор и форте Росс. И говорит он, и на вопросы отвечает, а видит лишь ее, и рассказы – только для нее. И одна мысль, одна мечта: чтобы так было всегда и никогда не заканчивалось.

А когда наступает пора белых майских ночей и они высветляют всё вокруг так, что и читать можно, – уже никому в дому не сидится, все будто заражены любовной горячкой, не один Павел Степанович. По набережной Северной Двины фланирует народ, лодки с кавалерами и дамами снуют на Мосеев остров – только успевай у причала их подавать.

1.В 1802 году из названия исчезло слово «шляхетский», в 1867–1891 и в 1916–1918 годах корпус назывался Морским училищем, в 1891–1906 годах – вновь Морским кадетским корпусом, в 1906–1916 годах именовался Его императорского высочества наследника цесаревича Морским корпусом. В 1918 году на его основе создали курсы подготовки командного состава флота, а в 1922-м их преобразовали в Высшее военно-морское училище, которому позже было присвоено имя М. В. Фрунзе. С 2001 года учебное заведение называется Морской корпус Петра Великого – Санкт-Петербургский военно-морской институт.

2.Сadet – младший (фр.).

3.Garde-marine – морская гвардия (фр.).

4.Бриг – двухмачтовое судно с прямыми парусами на фок- и грот-мачтах и дополнительным косым парусом на грот-мачте. Бриг «Симеон и Анна» был построен в 1798 году как царская яхта, затем был передан Морскому корпусу для учебных плаваний. Имел на борту восемь малокалиберных орудий.

5.Такелаж – общее название снастей на корабле (тросов, канатов, цепей), используемых для крепления рангоута (мачт, стеньг, рей и др.), постановки и уборки парусов, грузовых операций. Подразделяется на стоячий, поддерживающий рангоут, и бегучий (фалы, шкоты, гордени, гитовы и др.) для подъема и спуска грузов, парусов, сигналов, трапов, шлюпок.

6.Ванты – стоячий такелаж, поддерживающий рангоут с боков. Шкоты – бегучий такелаж для натягивания и удержания парусов в нужном положении.

7.…подвижных и активных офицеров, полных духа и жизни (англ.).

8.Даль перепутал жену и дочь, места службы отца, указал, что в бытность гардемарином плавал только по Финскому заливу, забыл о морском походе в Швецию и Данию, хотя в прежние годы с удовольствием вспоминал о нем, рассказывая смешные эпизоды, к тому же сохранился его дневник с подробным описанием этого плавания.

9.Марс – площадка на мачте. Салинг – рама из брусьев на стеньге (продолжении мачты).

10.Тендер – одномачтовый парусный корабль, использовался для посыльной и дозорной службы.

11.Фрегат – трехмачтовый парусный корабль с вооружением до шестидесяти пушек.

12.Шлюп – военный трехмачтовый парусный корабль.

13.Артиллерийский фунт – весовая единица для измерения калибра гладкоствольных артиллерийских орудий. Русский артиллерийский фунт – 480 граммов – был равен весу чугунного ядра диаметром 2,5 дюйма.

14.Кница – угольник для жесткого соединения элементов набора корпуса судна. Стандерс – опорная конструкция в виде литой стойки, прикрепляемая к палубе.

15.Каронада (карронада) – короткоствольное артиллерийское орудие, заряжаемое ядрами, картечью и книппелями (ядрами, соединенными стержнем или цепочкой); имела калибр 12, 18, 24, 32 и 42 фунта.

16.Кабельтов – единица измерения расстояний в море, равная 0,1 морской мили или 185,2 метра.

17.Мортира – короткоствольное артиллерийское орудие с большим углом возвышения для ведения навесного огня начиненными порохом гранатами и бомбами.

18.Шканцы – помост в кормовой части верхней палубы, где находились компас, штурвал и нес вахту офицер; считался самой почетной частью корабля: здесь оглашались перед строем приказы и приговоры, выстраивался караул при встрече командования и почетных гостей.

19.Трисель – косой четырехугольный парус, поднимаемый на трисель-мачте, расположенной позади нижней мачты с прямыми парусами.

20.Брам – приставка к названиям частей рангоута, такелажа и парусов, означающая их принадлежность к брам-стеньге – третьему снизу колену составной мачты парусного судна.

21.Бак – носовая часть верхней палубы, идущая от форштевня до фок-мачты или носовой надстройки.

Бесплатный фрагмент закончился.