Читать книгу: «Строптивые фавориты»

Вместо предисловия

Когда занимаешься изучением материала о фаворитах, в первую очередь бросается в глаза присущая всем им ярко выраженная черта поведения: любимцы коронованных повелителей какими угодно средствами стремились сохранить свое привилегированное положение и, цепляясь за него из последних сил, были готовы на любые, самые отчаянные поступки. Вещь совершенно естественная, не правда ли? Иногда они в такие моменты пробуждали отвращение к себе – как, например, снедаемая чахоткой маркиза де Помпадур, собственноручно подсовывавшая в постель сладострастному Людовику XV юных девственниц, – или даже глубокое сострадание, как разлученная с детьми и со всем светом графиня фон Козель, тщетно пытавшаяся вырваться из полувекового заточения в крепости.

Но существовало небольшое число фаворитов, которые сочли неподобающим для себя находиться на вторых ролях и взбунтовались, стремясь сместить повелителя и обрести более достойное положение, соответствовавшее их незаурядным качествам. Пожалуй, самым ярким примером тому является история Анри д’Эффиа, маркиза де Сен-Мар (1611–1632). Будучи фаворитом французского короля Людовика XIII, этот гордый дворянин, сын маршала, красавец и франт, решился вступить в заговор с братом короля, герцогом Гастоном Орлеанским. Он ставил себе целью сместить первого министра, кардинала де Ришелье, и, поскольку жизнь хворого монарха явно клонилась к закату, после его смерти разделить с герцогом регентство при малолетнем Людовике XIV¹. Для претворения своих планов в жизнь маркиз даже пошел на государственную измену, заключив тайный договор с испанским королем, предоставившим в его распоряжение значительные вооруженные силы. Благодаря бдительности кардинала де Ришелье этот замысел закончился для Сен-Мара самым печальным образом. Но в западноевропейской истории можно найти еще несколько личностей непокорных фаворитов, осмелившихся противоречить своим повелителям, что, конечно же, в свое время наделало немало шума.

Поздняя любовь королевы Бесс

Нелюбимое дитя

История английской Синей Бороды на троне, короля Генриха VIII, и его шести жен известна очень хорошо². Он был неискоренимым женолюбом, но все его браки заключались с самой благородной целью: обеспечить королевство наследником мужского пола. Семь лет тщетных попыток избавиться от первой супруги, испанки Катарины Арагонской, привели к тому, что папа римский отлучил монарха от католической церкви. Но тот не впал в отчаяние, а учредил свою собственную, протестантскую англиканскую церковь. Во избежание раскола и появления чрезмерно рьяных церковников, чьи зажигательные речи могли бы угрожать стабильности его правления, он назначил главой этой церкви помазанника Божия на земле, т. е. самого себя. Естественно, что не всем в королевстве это понравилось, и оттого исторический ход событий в Англии еще долго нес на себе печать яростной борьбы между католиками и протестантами, тем более что пламя этой розни умело раздували исполненные самых благих намерений соседи, исповедавшие как католическую, так и протестантскую веру.

Когда Генрих VIII, наконец-то, смог законным образом обвенчаться с фрейлиной своей бывшей супруги Анной Болейн, уже пребывавшей в тягости, оба супруга были настолько твердо уверены в рождении сына, что декларация о его появлении на свет была заготовлена от имени спешно коронованной молодой королевы заранее. Когда же 7 сентября 1533 года на свет появилась девочка, то ли сам Генрих, то ли кто-то из придворных к слову «Prince» приписал букву «s», и оно превратилось в неграмотное «Princes», для второй буквы «s» просто не хватило места. Впрочем, невзирая на чрезвычайное огорчение монарших супругов, рождение отпраздновали при всеобщем ликовании, а крестины устроили с великолепием, достойным наследного принца. Девочку нарекли Елизаветой, по бабушкам: с отцовской стороны – Елизавете Йоркской, с материнской – леди Элизабет Болейн. Обе являлись совершенно бесцветными личностями, не оставившими сколько-нибудь заметного следа в истории.

Естественно, королева Анна не уделяла большого внимания обманувшей ее ожидания дочери, а сдала ее под надзор воспитательниц. Главной была дама Маргарет Брайан, которая семнадцать лет возглавляла детские покои старшей дочери короля от первого брака, принцессы Марии. Брайан приходилась сестрой матери Анны Болейн, но получила свое место при дворе не за родственные связи, а за хорошее знание своего дела. После казни Анны Болейн и сомнения, выраженного Генрихом в законности происхождения Елизаветы и подтвержденного соответствующим указом, девочка попала в опалу, но Маргарет Брайан, тем не менее, всегда с рвением отстаивала ее права.

Через одиннадцать дней после казни второй жены Генрих женился на ее фрейлине Джейн Сеймур, полном антиподе пикантной, остроумной и своевольной Анны. Джейн была идеалом жены того времени: знала свое место, не совала нос в государственные дела и не засматривалась на мужчин. Генрих был в восторге от нее, каковое состояние души стало еще более эйфоричным, когда молодая женщина в октябре 1537 года произвела на свет долгожданного сына. Счастье оказалось недолгим: Джейн скончалась от последствий родильной горячки, а вокруг безутешного вдовца, воспользовавшись его временной слабостью, сплотилась и обрела большую силу многочисленная семья Сеймуров. Память о безвременно усопшей молодой жене переросла у Генриха в крепкую привязанность к ее братьям.

Король часто высказывал презрительные замечания по адресу женщин, но это не касалось его дочерей. Он дал им то же самое образование, которое получил сам, – и это в те времена, когда оно считалось излишним даже для женщин-аристократок. Дочери начинали обучение в семь лет, их преподавателями были мужчины, которые спрашивали с них так же строго, как и с мальчиков. Кстати, они же обучали как старшую сводную сестру Елизаветы Марию, так и младшего брата Эдуарда. Главным наставником Елизаветы был мягкий и учтивый Роберт Эскем, также знакомивший ее с премудростями латыни, трудности же древнегреческого помогал преодолевать Джон Чик. С современными иностранными языками, итальянским и французским, королевских отпрысков знакомили изгнанный из Италии религиозный диссидент и беженец-кальвинист из Франции. Воспитание детей было строго протестантским. Впоследствии Елизавета любила прихвастнуть своими знаниями, и, когда разговаривала с иностранными послами на их языках, многие замечали, что королева умышленно повышала голос, дабы его слышали не только в помещениях дворца, но и в саду. Она сама составила свою книжку молитв на четырех языках и регулярно «забывала» ее повсюду для всеобщего обозрения. Изучение латыни и греческого оказало огромное влияние на стиль речи и письма Елизаветы, грешивший чрезмерной возвышенностью и витиеватостью.

Большой вклад в обучение принцессы внесла ее воспитательница Кейт Эшли, чрезвычайно образованная женщина, преподававшая ей практически все предметы и умение держаться по-королевски. Не было также упущено и физическое развитие: езда верхом, стрельба из лука и танцы. При этом Елизавета обожала музыку и ненавидела рукоделье. Не были забыты и совершенно практические вещи, с десятилетнего возраста принцессу обучали экономике ведения хозяйства ее небольшого двора. По-видимому, Генрих VIII сделал должные выводы из воспитания старшей дочери Марии. Король непомерно гордился ее умом и образованностью, но был неприятно поражен, когда, будучи вынужденной следить за своими расходами, она высокомерно заявила:

– Мне хотелось бы, чтобы мои отец и мать не вынуждали меня опускаться до хлебопечения и пивоварения.

Елизавета же без пререканий освоила это несложное занятие и в течение всей своей жизни проявляла крайне трезвый подход как к своим, так и к государственным расходам. Она знала истинную цену деньгам, была скуповата, хотя, подобно отцу, обожала пышность в одежде и при дворе. Королева очень не любила возвращать долги и никому их не прощала.

В 1543 году отец Елизаветы вступил в брак в шестой раз, остановив свой выбор на дважды овдовевшей бездетной Катарине Парр. Эта чрезвычайно миловидная, умная и элегантная женщина тепло заботилась как о детях своего второго мужа, так и об отпрысках Генриха. Она была истовой протестанткой (даже издала свои печатные работы по религиозным вопросам), и Елизавета теперь занималась переводом на три языка религиозных трудов, например, «Зеркала грешной души» Маргариты Наваррской. Вероятно, Катарина рано разглядела в десятилетней девочке зародыши качеств будущей правительницы, ибо она как-то провидчески высказалась:

– Я верю, что вам небесами предначертана судьба стать королевой Англии.

28 января 1547 года в возрасте всего-навсего пятидесяти пяти лет скончался король Генрих VIII. Наследником был провозглашен десятилетний принц Эдуард. По завещанию короля, ему надлежало взойти на трон в возрасте 18 лет, а до этого времени правление страной осуществлялось исполнительным советом в количестве 16 человек и рекомендательным из 12 особ, причем все они были поименно названы покойным. Естественно, такая замысловатая структура была подготовлена под влиянием и при непосредственном участии дяди юного принца, Эдуарда Сеймура. По смерти короля раболепный совет провозгласил его лордом-протектором³ королевства, и он стал фактическим монархом. Сэр Эдуард Сеймур, обретший титул герцога Сомерсетского, правил железной рукой, а потому превратился в предмет смертельной ненависти решительно всего своего окружения, начиная с подопечного, юного принца Эдуарда, и своего младшего брата, Томаса Сеймура.

Неотразимый ловелас

Томас Сеймур оставил по себе память в истории прежде всего как исключительно красивый мужчина. Сэр Джон Хэрингтон⁴ написал под его портретом «Лик редкой красоты, могучие члены и мужественная фигура». Томас особенно блистал на рыцарских турнирах, где его прекрасное телосложение и великолепное владение мастерством верховой езды заставляли померкнуть все достоинства соперников. Во времена короля Генриха братья Сеймур не знали поражений в этих рыцарских поединках. Монарх поручал Томасу весьма важные миссии. В 1538 году его причислили к посольству во Франции, а в следующем году он в качестве дипломата встречал четвертую жену короля, Анну Клевскую, в Кале перед ее отплытием в Англию. Далее Сеймур выезжал с дипломатическими поручениями в Венгрию и Австрию. Такое доверие льстило самолюбию молодого дворянина, но никак не помогало наполнению его тощего кошелька – как младший брат он был отрезан от семейного состояния. Спасением могла стать только женитьба на богатой невесте, но тут Томаса постигла неудача. В 1543 году его назначили послом при дворе Габсбургов в Брюсселе (тогда располагавшемся на территории Испанских Нидерландов). Это назначение преследовало единственную и неприкрытую цель удалить красавца от двора, ибо у него был в самом разгаре роман с очаровательной состоятельной вдовой Катариной Парр и дело шло к свадьбе.

Но тут на Катарину обратил свое монаршее внимание король. Родня, ослепленная столь блестящей перспективой, наперебой стала уламывать ее не пренебрегать возможностью озолотить все семейство. Зная мстительную натуру Генриха, вдова написала возлюбленному письмо о разрыве, ибо «ее собственная воля отступает под воздействием высших сил». Сеймур молча ушел в тень. Король оценил послушание Томаса и назначил его в 1544 году пожизненным главнокомандующим артиллерией, а в 1545 – лордом-смотрителем Пяти портов, что было двумя очень важными военными постами. Сэру Томасу военное дело было не внове, он уже закупал вооружение в Европе, в 1543 году принял участие в военных действиях на континенте во время войны Англии с Францией и счел себя вполне готовым для свершения более высоких дел.

Но после того, как ему даровали титул барона Сьюдли и назначили всего-навсего членом рекомендательного совета, он ощутил себя глубоко недооцененным. Дабы подсластить эту горькую пилюлю, ему пожаловали звание лорда верховного адмирала. Об ту пору главной задачей человека, облеченного таким ответственным доверием, была борьба с пиратами в Ла-Манше. Этот водораздел между континентом и Британскими островами буквально кишел как английскими, так и французскими джентльменами удачи, грабившими без разбора все суда подряд.

Весной 1547 года Томас Сеймур отправился в поход против осиного гнезда, в которое пираты превратили острова Силли неподалеку от побережья Корнуолла. Разбойниками заправлял некий Томассен, отъявленный бандит, обладавший, однако, всеми чертами сильной личности, позволявшей ему увлекать за собой людей на это беззаконное и доходное дело. Встреча между Сеймуром и атаманом состоялась в укреплении, которое предводитель пиратов воздвиг на одном из островов. Высокие договаривающиеся стороны оказались под стать друг другу, видимо, почувствовали нечто, роднящее их. Сеймур покинул лагерь пирата, пальцем никого там не тронув. Некоторые историки даже поговаривают о склонности Сеймура любить не только женщин, но и мужчин, что, впрочем, в те времена не было редкостью.

С тех пор между пиратами и лордом-адмиралом возникла весьма нездоровая связь. Он явно попустительствовал их разбою и в награду получал часть добычи. Это выглядело настолько неприглядно, что породило поток протестов со стороны Франции. Старший брат Сеймура, герцог Сомерсетский, вначале доброжелательно, а затем настоятельно стал требовать от младшего прекратить свои нечистоплотные делишки с пиратами, но тот и ухом не повел. Очевидно, он считал, что имеет полное право на подобный сбор навара, точно так же, как его брат, захватывавший один кусок конфискованного церковного имущества католиков за другим. Фактически лишь часть его использовалась для создания обещанных школ, все прочее шло на строительство роскошного герцогского дворца на Стрэнде. Томас же не оставлял мечты о неограниченной власти и каком-то своем огромном феодальном уделе. Он увеличивал число вассалов, превышая все законные ограничения, и, по некоторым данным, даже подумывал о чеканке собственной монеты. Поговаривали также, что Сеймур был не прочь создать новое королевство на землях в недавно открытом Новом Свете.

Ко всему прочему, он не гнушался пользоваться своей исключительной привлекательностью, дабы повести к алтарю богатую и знатную женщину. Сначала он принялся обхаживать Мэри Фицрой, герцогиню Ричмондскую и Сомерсетскую, вдовую единственную невестку Генриха VIII. Как уже было сказано, королю никак не удавалось обзавестись законным наследником мужского пола, зато у него были таковые побочные. Например, сына⁵ Генри родила Мэри Болейн, состоявшая в любовницах монарха еще до того, как он увлекся ее младшей сестрой Анной. Но Мэри была замужней дамой, отсюда сомнения в отцовстве нельзя было назвать безосновательными. Единственный ребенок, которого король безоговорочно признал своим сыном, был Генри Фицрой⁶, рожденный девицей, фрейлиной Катарины Арагонской, Элизабет Блаунт. Монарх очень любил своего бастарда и лично занимался его воспитанием.

Когда Генри исполнилось пятнадцать лет, король женил его на 14-летней Мэри Говард, отпрыске одной из знатнейших и могущественнейших семей Англии. Она, между прочим, приходилась двоюродной сестрой двум женам короля, Анне Болейн и Кэтрин Говард, и троюродной – Джейн Сеймур. Король считал, что начинать половую жизнь в столь юном возрасте новобрачным опасно для здоровья, и запретил фактическое осуществление брака. До этого так и не дошло: едва Фицрою стукнуло семнадцать, как юноша скончался от чахотки. Уловка короля помогла ему лишить невестку большей части земель, которые он перед свадьбой отписал во владение побочному сыну, законники исходили из того, что брак не может считаться фактически заключенным. Тем не менее Мэри оставалась при дворе на первых ролях. В 1538 и 1546 годах ее отец дважды просил у короля разрешение на брак дочери с Томасом Сеймуром, Генрих VIII давал свое высочайшее соизволение, и оба раза этот проект проваливался. Против выступал брат Мэри, опасавшийся, что та соблазнит дряхлеющего короля и заполучит в руки огромную власть, подобно «мадам д’Этамп⁷ при французском короле».

Как известно, ничем закончился и роман с Катариной Парр. После повторного провала с затеей женитьбы на Мэри Фицрой Томас замыслил замахнуться повыше и претендовать на руку одной из принцесс, либо старшей, Марии, либо младшей, Елизаветы. Считается, что Елизавета должна была хорошо знать Томаса, ибо пребывала с его семьей в тесных отношениях с детства, проживая иногда вместе со своим сводным братом Эдуардом в поместье Сеймуров. И вот в феврале 1547 года он послал ей письмо с предложением вступить в брак с ним.

Елизавета была рано созревшей юницей, как с точки зрения умственного, так и физического развития. Судя по ее портрету в возрасте 13 лет, она вполне выглядела на 15—16-летнюю девушку, брачный возраст аристократки. Принцесса, равным образом, в письменной форме отказала Сеймуру, мудро заметив, что слишком молода для вступления в брак и собирается в течение двух лет соблюдать траур по отцу. Ее ответ завершался следующими словами:

«Когда дело дойдет до сего [замужества], я поступлю так, как Господь вразумит меня».

Тогда Томас, не теряя времени даром, сделал предложение Катарине Парр, оставшейся после смерти венценосного супруга одной из богатейших женщин Англии. Та сначала также потребовала выдержать двухлетний срок траура, но, похоже, не нашла в себе сил устоять перед страстными мольбами любимого человека. К тому же Катарину снедала обида, что ее не сделали регентом при малолетнем принце, и этот афронт, безусловно, также сыграл свою роль. Любовники обвенчались в конце мая 1547 года, а король Эдуард был вынужден дать свое официальное согласие уже вдогонку, 25 июня, будучи поставлен перед свершившимся фактом. Столь скороспелый брак вызвал неудовольствие многих, в частности, принцессы Марии и жены Эдуарда Сеймура, герцогини Анны. Та не скрывала своей ненависти к Катарине и демонстративно щеголяла в королевских драгоценностях, которые по праву должны были отойти вдове. Помимо этого, она в открытую начала настраивать придворных против Катарины. Заключив брак, супружеская чета поселилась в особняке вдовствующей королевы в Челси, прихватив с собой никому не нужную Елизавету.

В тенетах Сеймура

Об отношениях между Томасом Сеймуром и Елизаветой можно судить лишь по показаниям окружения принцессы в ходе следствия по делу Сеймура. Муж Катарины держался с подопечной жены весьма фамильярно, часто утром заявлялся в ее спальню, когда она еще не была должным образом одета, а иногда вообще еще лежала в постели. Тогда он раздвигал занавеси на окнах и желал ей доброго утра. Томас не упускал случая по-дружески похлопать ее по спине или по ягодицам, затем пройти в комнату фрейлин и позубоскальничать с ними. Пару раз вместе с ним в спальню Елизаветы заходила Катарина, и они оба развлекались, щекоча девочку, когда та еще не поднялась с постели. Со временем Сеймур завел обыкновение навещать девушку по утрам, будучи облаченным в короткую ночную рубашку и шлепанцы.

Время от времени он затевал с ней возню в саду, причем в присутствии Катарины, а иногда и при ее участии. Как-то раз девушка и Сеймур дорезвились до того, что он разрезал ее платье из черного сукна «на сотни кусков». Елизавета была лишена возможности сопротивляться, ибо мачеха крепко держала ее, пока Томас расправлялся с ненавистным ему траурным одеянием. Воспитательница принцессы не выдержала и сделала выговор Сеймуру, как самому старшему и наиболее виновному. В ответ на возмущенную нотацию нарушитель приличий со смехом посулил пожаловаться лорду-протектору, что его оклеветали, и вообще не считал себя совершившим нечто дурное.

Так прошла зима, но вскоре оказалось, что Катарина после трех бесплодных браков забеременела. Она тяжело переносила это состояние, ее раздражало все, включая присутствие подопечной, к которой муж стал проявлять все больше интереса. Будучи на шестом месяце беременности, Катарина как-то застала Елизавету в объятиях мужа. Заботясь о репутации принцессы, занимавшей второе место в порядке престолонаследия, мачеха отослала подопечную в Чешнт в Херфордшире к супружеской чете, сэру Энтони и Джоан⁸ Денни. Странная троица, впрочем, рассталась полюбовно, и Елизавета, продолжая заниматься под руководством Эскема, мирно переписывалась с супругами. Все они с надеждой ожидали рождения ребенка в полной уверенности, что это будет сын.

– Если Господь дозволит прожить ему столько же, как и его отцу, – заявил как-то Сеймур жене, – он отомстит за все сии несправедливости так, как ни ты, ни я не можем сделать ныне. Таков уж этот мир, и только Господь исправит его.

К разочарованию всех троих, в конце августа 1548 года родилась девочка. После недели страданий, временами впадая в бред, утверждая, что ее отравили, Катарина скончалась, завещав свое огромное состояние мужу. Крестной матерью ребенка стала будущая «девятидневная королева» леди Джейн Грей. После смерти мачехи Елизавета тотчас же вернулась в дом своего детства в Хэтфилде.

Считается, что кончина Катарины Парр косвенным образом подписала смертный приговор Томасу Сеймуру. Если бы эта дальновидная, хладнокровная женщина осталась жива, она, несомненно, удержала бы мужа от вступления на путь легкомысленных авантюр. Тотчас же после похорон он послал своего племянника Джона Сеймура к Елизавете оказать помощь при ее переезде и обустройстве в Хэтфилде, но в шутку поручил Джону узнать, «не стали ли меньше ее большие ягодицы». Вновь пошли слухи, что Сеймур собирается жениться на Елизавете. Она же теперь стала относиться к Томасу с большей осторожностью, ибо ее счетовод Томас Парри, также навестивший Сеймура по делам, доложил ей, что тот интересовался финансовым положением и ежегодным доходом принцессы. Парри осмелился спросить у нее, не собирается ли ее высочество выйти замуж за Сеймура, на что Елизавета весьма расплывчато повторила уже известную нам фразу:

– Если дело дойдет до сего, я поступлю так, как Господь вразумит меня.

Томас принялся добиваться того, чтобы подчинить своему влиянию молодого короля Эдуарда. Он потихоньку стал снабжать его наличными деньгами, чего не делал лорд-протектор, зашедший в своих пуританских устремлениях настолько далеко, что даже запретил Эдуарду принимать полагающиеся новогодние подарки. Молодой принц, втайне начавший на эти подпольные средства играть в карты и держать пари, стал чем-то вроде яблока раздора между двумя братьями. Томас всячески старался склонить короля на свою сторону, но этот десятилетний мальчик не осмеливался проявить должную решительность. Тогда Сеймур стал подумывать о мятеже, известно об его обращениях о поддержке к флоту, находившемуся под его командованием. В конце концов, он пошел на совершенно авантюрный шаг, сделав попытку выкрасть короля, но потерпел неудачу, был арестован и заключен в Тауэр.

Ему предъявили тридцать три обвинения, которые, в сущности, сводились к трем: 1) заговор с целью получить власть над королем; 2) замысел жениться на принцессе Елизавете без согласия короля и Совета; 3) потакание пиратам и получение краденого добра от них. У него конфисковали все имущество, объявили виновным по всем трем пунктам и приговорили к смертной казни. Его брат недрогнувшей рукой подписал смертный приговор. Принцесса же Елизавета подпала под подозрение сговора с Сеймуром. Ее воспитательница Кейт Эшли и счетовод Томас Парри были арестованы, заключены в Тауэр и подвергнуты тщательному дознанию. Единственными ценными показаниями, полученными от них, были те, что при упоминании имени Сеймура лицо принцессы заливалось краской.

Елизавету допрашивали на месте ее проживания в Хэтфилде. Сэр Роберт Тирит, которому доверили это малоприятное задание, писал в отчете лорду-протектору: «Заверяю вас, ваша милость, что она обладает чрезвычайно проницательным разумом и только с великой хитростью удается что-то вытянуть из нее». Принцесса вновь проявила недетскую мудрость, не только убедив следствие поверить, что не участвовала в заговоре Сеймура, но и добившись декларации от двора, осуждавшей беспочвенные толки о ее заключении в Тауэр и беременности от мужа покойной мачехи. Узнав о казни Сеймура, она промолвила:

– Нынче умер человек большого ума и малого здравого смысла.

Однако, невзирая на кажущееся хладнокровие, Елизавета пережила сильнейшее потрясение. У нее развились мучительные мигрени, разлитие желчи, расстройство пищеварения и менструального цикла. Недомогания продолжались четыре года, но в самый первый были опасения, что ее жизнь находится под угрозой. Выздоровев, она вернулась к уединенной жизни в Хэтфилде, заполненной учебой. Как далеко зашли ее отношения с Сеймуром? В народе имели хождение слухи, что она была беременна, но это легко было опровергнуто историками. Всю свою последующую жизнь Елизавета с остервенением твердила о своей девственности. Историки же считают, что сексуальные домогательства Сеймура вызвали у нее отвращение как к половой жизни, так и к замужеству до самого скончания ее долгого века.

Смутные времена

Царствование Эдуарда VI (1547–1553) ознаменовалось укреплением англиканской церкви. К сожалению, этот одаренный и умный юноша был слаб здоровьем и скончался от чахотки в возрасте 16 лет. Его смерть ставила под угрозу будущее протестантской церкви в Англии, ибо по всем правилам на престол должна было взойти католичка Мария. Советники юного короля уговорили его воспользоваться старинным правом английских королей самим назначать себе наследника и принять решение в пользу своей родственницы, шестнадцатилетней леди Джейн Грей, ярой протестантки, невзирая на ее юный возраст. Она приходилась внучкой младшей сестре Генриха VIII, принцессе Мэри⁹, получила прекрасное образование и весьма поднаторела в вопросах теологической казуистики.

Придворные даже не сочли нужным сообщить Елизавете в ее деревенскую глушь о смерти брата, с которым она часто обменивалась письмами на латинском языке. В иссохшей в ожидании своего часа Марии (ей исполнилось 37 лет) проснулся воинственный дух ее предка, королевы Изабеллы Католической, изгнавшей последних неверных из Испании. Принцесса сумела сплотить вокруг себя своих сторонников-католиков, подавить мятеж приспешников леди Джейн Грей, а ее вместе с мужем заточить в Тауэр¹⁰. Когда Елизавета появилась в Лондоне для участия в торжествах по случаю коронации сводной сестры, она выглядела прелестной английской розой¹¹ по сравнению с поблекшей Марией, которая с виду годилась ей в матери. Притом юная принцесса была, как говорится, своя, чистокровная англичанка, в отличие от старшей сестры, рожденной испанкой Катариной Арагонской. Сверх того, ее мать не была королевских кровей, опять же, эта девица с ее приветливой манерой поведения казалась простым людям более близкой, нежели ненавистная папистка. С этого дня популярность Елизаветы среди народа продолжала только расти.

Принцессе предстояло перенести в жизни еще много невзгод: ненависть Марии, заключение в Тауэре в 1554 году по обвинению в участии в восстании Томаса Уатта, когда ее жизнь буквально висела на волоске, побороть в себе не одно искушение вдохновить какой-нибудь заговор, суливший возвести ее на престол. Невзирая на молодость, она сумела устоять перед всеми испытаниями, выпавшими на ее долю. Любопытно, что Елизавета, тем не менее, никогда даже не помышляла о возможности бежать на континент для спасения собственной жизни. Исключение составлял один-единственный случай: сестра Мария и ее супруг, испанский король Филипп II, были буквально одержимы идеей выдать принцессу замуж за герцога Савойского¹². Похоже, подобная угроза насильственного брака была для нее страшнее потери жизни.

Меж тем Мария усиленно возрождала католическую веру, стараясь изничтожить самый дух протестантизма. Во время ее правления были сожжены на кострах от 200 до 300 человек, отстаивавших протестантское вероучение. Мученическую смерть принял престарелый епископ Кентерберийский Томас Крэнмер (1489–1556). В свое время он содействовал разводу Генриха VIII с Катариной Арагонской, выходу страны из-под власти римского папы и созданию теологических основ англиканской церкви, совершал обряды венчания короля с Анной Болейн, крещения Елизаветы и был одним из ее крестных отцов. Множество протестантов целыми семьями бежали на континент, во Франкфурт, Страсбург или Антверпен. Оставшиеся либо со стиснутыми зубами приветствовали возрождение католической веры, либо затаились, в душе проклиная ненавистную королеву-папистку. Еще больше невзлюбили Марию тогда, когда она выбрала себе в супруги испанского короля Филиппа II. Подданные отнеслись бы терпимо к английскому католику, но испанский был явно чужеродным пришельцем. Попытка Марии обзавестись наследником также не удалась.

Первый фаворит

17 ноября 1558 года королева Мария I Тюдор с неприятным прозвищем «Кровавая», ранее срока постаревшая и обессиленная, скончалась в Сент-Джеймсском дворце. В возрасте 25 лет ссыльная принцесса была помазана на царство и стала законным монархом Елизаветой I. В первую очередь она занялась урегулированием религиозных противоречий. Поскольку ей, по воле судьбы, были хорошо знакомы догматы как католического, так и протестантского вероисповедания, то молодая королева мудро решила выбрать средний путь между жесткой протестантской реформой Эдуарда VI и католической реставрацией Марии I. Все-таки вряд ли ей удалось забыть, что именно католическая церковь поставила на ней клеймо незаконнорожденной и отправила на костер ее крестного отца. Здесь не стоит углубляться в подробности весьма умеренной реформаторской деятельности Елизаветы, отметим только, что она усложнила вступление в брак епископам и вообще недолюбливала женатых церковников высшего ранга, как, впрочем, и своих сановников. Вельможе, рискнувшему жениться без ее соизволения, грозила неминуемая опала. С первого дня своего правления молодая королева окружила себя фаворитами.

Коронация состоялась 15 января 1559 года. Елизавета превратилась в красивую молодую женщину с рыжими волосами и ослепительно белой кожей. Если во время жизни в изгнании она носила одеяние монашки, то теперь старалась наряжаться как можно роскошнее и ярче. Принцесса ехала на церемонию в платье из золотой парчи, в красных носилках, влекомых мулами в золототканых чепраках, а за каретой шталмейстер, Роберт Дадли, вел ее верховую лошадь в полном праздничном убранстве. Ему было двадцать семь лет, и он был необыкновенно красив, высокий, хорошо сложенный, герой турниров, отличный танцор и придворный с отточенными манерами. Правда, некоторые источники отмечают слишком смуглый цвет его кожи, даже называя его «цыганом», что обычно относят за счет недоброжелательства и зависти авторов. Но внешность беззаботного баловня судьбы была обманчивой. Невзирая на молодость, ему были ведомы жестокие удары судьбы.

Роберт Дадли (1532–1588) происходил из очень знатной семьи. Он был пятым сыном герцога Нортумберлендского, и это в те времена, когда герцогов, в буквальном смысле этого выражения, было раз-два и обчелся. Как только их становилось больше, ход истории поворачивался таким странным образом, что излишние отправлялись на эшафот. Предки Дадли как с отцовской, так и с материнской стороны во множестве полегли во время войны Алой и Белой роз, так что число отпрысков герцога-отца (общим счетом 13) отнюдь не казалось чрезмерным. Родители Роберта очень любили друг друга и провели отведенный им срок супружеской жизни в полном ладу. Дети получили отличное домашнее образование. Казалось, им было уготовано безоблачное будущее, но все рухнуло, когда глава семьи попытался изменить ход истории Англии в свою пользу.

После смерти Эдуарда VI в 1553 году он решил предотвратить восшествие на престол сводной сестры короля, Марии Тюдор, а сделать королевой 16-летнюю леди Джейн Грей. Герцог Нортумберлендский полагал, что имеет на то веские основания, ибо она была замужем за его вторым сыном, Гилдфордом Дадли. Как известно, из этого замысла ничего не вышло, смутьяна заключили в Тауэр вместе с пятью сыновьями, включая Роберта, и всех приговорили к смертной казни. Пребывание Роберта в Тауэре совпало с заключением там Елизаветы, с которой он с детства состоял в дружеских отношениях. Известно, что Роберт ссужал ее в заключении деньгами и даже продал кое-какое имущество, дабы раздобыть требуемые средства. Однако же осталось тайной за семью печатями, какую сумму принцесса получила от него и вернула ли заем. Учитывая обычай Елизаветы никогда не платить долги, вряд ли возврат имел место. По указанию мстительной Марии Тюдор голову на плаху положили герцог-отец и второй сын Гилдфорд; хлопотами вдовы остальные четыре отпрыска осенью 1554 года были освобождены.

Роберт женился рано, в восемнадцать лет, на своей ровеснице, Эми Робсарт (1532–1560), дочери состоятельного провинциального дворянина, активно занимавшегося земледелием и скотоводством. По свидетельствам современников, это был брак по любви, и нам остается лишь поверить им на слово. Согласно брачному контракту, Эми должна была унаследовать имущество отца и матери только после смерти обоих, поэтому молодая семья полностью зависела от средств, выделяемых им на прожитье родителями. Ни одного портрета Эми Робсарт не сохранилось, но остались свидетельства современников, в частности, посол Священной Римской империи германской нации Каспар Бреннер писал в своих донесениях, что «у фаворита королевы очень красивая жена». После казни герцога Нортумберлендского имущество семьи было конфисковано, так что уцелевшим сыновьям пришлось начинать жизнь с чистого листа. Из тринадцати детей герцогской четы к 1558 году в живых остались лишь Роберт с братом Эмброузом и две сестры. В результате тяжких невзгод, постигших семью Дадли, Роберт и его жена остались без крыши над головой. Им и ранее приходилось жить без постоянного угла, но Эми так и не было суждено обрести его. До самой смерти она была вынуждена постоянно искать приюта у друзей.

Со вступлением Елизаветы на престол карьера Роберта круто пошла вверх. Должность шталмейстера была чрезвычайно важной, ибо предполагала непосредственную близость к монарху. К тому же Роберт, прекрасный наездник, отлично разбиравшийся в лошадях и коневодстве, действительно с увлечением занимался порученным ему делом, наведя порядок в переездах королевы, обеспечении подведомственного гужевого хозяйства лошадьми и средствами передвижения на все случаи. Здесь следует сделать отступление, которое пояснило бы важность этой службы для королевы.

Во-первых, Елизавета любила отчаянную верховую езду и соколиную охоту. Во-вторых, большую часть года королева проводила в Лондоне, где каждый день являлась народу. Прочее же время она посвящала пребыванию в различных монарших резиденциях или навещала знатные семейства в их замках или поместьях. При этом у народа появлялась возможность либо поглазеть на свою королеву, либо обратиться к ней с прошением. Сделать это было не так уж сложно, ибо из-за нагруженного различными предметами обоза – Елизавета, например, везде возила за собой свое роскошное ложе – скорость передвижения свиты не превышала трех миль в час. Она не чуралась принимать участие в полуязыческих праздниках черни, терпеливо выслушивала нескладные речи простонародья, во все горло хохотала над неуклюжими шутками плебеев, участливо интересовалась нуждами и чаяниями самых жалких своих подданных. За это ее любили, годовщина восшествия Елизаветы на престол превратилась в ежегодное всенародное празднование с проповедями, молитвами, обильным колокольным звоном, всяческими увеселениями. Вся страна в один голос прославляла «славную королеву Бесс».

Помимо забот о дворцовых конюшнях и их обитателях, на Дадли была возложена обязанность организовывать различные праздники при дворе, причем ему вменялось выступать в роли постоянного партнера королевы в танцах. Он хорошо набил себе руку в сфере развлечений и со временем стал одним из основных покровителей деятелей искусства, литературы и театра в Англии. Дадли регулярно устраивал в пожалованных ему владениях роскошные празднества в честь королевы, занимая, за недостатком личных средств, деньги у купцов из Сити. Роберт был посвящен в рыцари ордена Бани и Св. Михаила, ему были пожалованы титулы графа Лестера и барона Дингби. Королева даровала бездомному Роберту замок Кенильворт с угодьями, обширные земли и экспортные лицензии, которые приносили немалый доход. Ему были выделены покои рядом с королевскими, и Елизавета имела обыкновение входить туда в любое время дня и ночи. Разумеется, она сразу дала понять фавориту, что присутствие его супруги при дворе в высшей степени нежелательно, и Эми Робсарт продолжала скитаться в провинции по домам друзей. Согласно одной из дворцовых хроник, невзирая на редкость встреч с женой, Дадли было приказано, чтобы он «ничего не делал с ней, когда навещал». Беспрецедентно двусмысленное положение Эми с лихвой компенсировалось финансовым благополучием. Она получала солидную долю от доходов с поместий, пожалованных сэру Роберту, баловала себя красивой одеждой и драгоценностями, муж не забывал ее, делая дорогие подарки.

Естественно, чрезмерная неприкрытая близость Елизаветы к фавориту породила в народе массу сплетен. Кумушки в открытую говорили, что сэр Роберт «уделал королеве Бесс красную нижнюю юбку», т. е. лишил девственности, и были совершенно уверены в том, что он сожительствует с ней. Также ходили слухи, что у Эми Робсарт была обнаружена раковая опухоль в одной из грудей и Роберт ждет только ее смерти, дабы жениться на королеве. На самом деле все обстояло несколько иначе.

Разборчивая невеста

Почти все свое правление Елизавета опиралась на верных помощников, таких как сэр Уильям Сесил, собственно говоря, ее премьер-министр, или Фрэнсис Уолсингем, государственный секретарь, наладивший первоклассную осведомительную систему, охватывавшую всю Европу. Они беспрекословно повиновались своей повелительнице, которая не особенно церемонилась с ними. Если на официальных приемах Елизавета являла собой образец величественной и мудрой государыни, каждое слово и жест которой являли собой верх совершенства, то на заседаниях Тайного совета она отбрасывала эти условности. Всесторонне образованная королева сквернословила как рыночная торговка, любила похабные шутки и сама была не прочь отпускать оные, разражалась хохотом во все горло, давала пощечины придворным обоего пола, а в приступе гнева могла запустить в объект недовольства своей туфлей. Это не мешало ей оставаться жестким, решительным повелителем, не делающим скидки на свою принадлежность к женскому полу. Вступив на престол, она четко обозначила свою позицию: «Я – не лев, но я – детеныш льва».

При всем том Елизавета совершенно не утратила чисто женских качеств, любила принарядиться, пококетничать, была тщеславна и обожала лесть. Эти черты ее характера особенно ярко проявились во время эпопеи выбора кандидата в мужья. Не успели опустить бренные останки Марии Кровавой в могилу в Вестминстерском аббатстве, как тут же встал вопрос о замужестве будущей королевы. Ничего удивительного, Елизавета была завидной невестой с роскошным приданым в виде целого царства. Первым заявил о своих притязаниях на руку королевы престарелый лорд Эрендл, на которого девушка произвела сильное впечатление во время заключения в Тауэре, где он подвергал ее допросам. Его так потрясла неустрашимость молодой принцессы и спокойствие, с которым Елизавета отвечала на все каверзные вопросы, что сановник в ту пору упал перед ней на колени и принес нижайшие извинения:

– Ваша милость речет истинную правду, и мы на самом деле чрезвычайно сожалеем о том, что побеспокоили вас по столь ничтожным делам.

Лорд Эрендл во время восшествия Елизаветы на престол находился на континенте, но оставил все дела и резво поспешил в отечество, хотя шансы его были ничтожны по сравнению с могущественными особами, претендовавшими на ее руку.

Овдовевший супруг Марии, Филипп II Испанский, хладнокровно принял немедленное решение жениться на сестре своей покойной супруги.

«Я вознамерился отбросить в сторону все соображения, которые могли бы быть выдвинуты против, и замыслил оказать сию услугу Господу, сделав брачное предложение королеве Англии».

Этот ревностный католик верил, что сможет склонить протестантку Елизавету на сторону папы римского, который изъявил готовность немедленно дать разрешение на бракосочетание. Надо сказать, что при английском дворе нашлось немало сторонников этого замысла.

Елизавета тянула с окончательным ответом, ссылаясь на многие дела, свалившиеся на нее с восшествием на престол, но тут в планы испанских сватов бесцеремонно вмешалась европейская политика. 3 апреля 1559 года были подписаны два договора Като-Камбрезийского мира, один – между Францией и Англией, другой – между Францией и Испанией. Для укрепления отношений между означенными последними королевствами Филипп II женился на дочери короля Франции Генриха II, 13-летней Елизавете Валуа. Вообще-то принцесса была давно помолвлена с сыном Филиппа от первого брака, принцем Карлосом Астурийским, своим ровесником, но интересы политики оказались выше этических соображений. Кстати, брак с Филиппом современники считали вполне удачным. Но сила искусства велика, и, презрев историческую правду, немецкий поэт Фридрих Шиллер и итальянский композитор Джузеппе Верди сумели в своих гениальных творениях под названием «Дон Карлос» превратить сложившийся семейный треугольник при дворе Филипппа II в душераздирающую драму. Что же касается английской королевы Елизаветы, она восприняла потерю испанского претендента на свою руку спокойно, для виду посетовав в беседе с послом де Фериа:

– По-видимому, его величество не был столь влюблен в меня, если не смог выждать какие-то жалкие четыре месяца, – с глубоким вздохом промолвила она, но на губах ее, по свидетельству посла, «играла улыбка».

Государственный секретарь Елизаветы, сэр Уильям Сесил, продвигал претендентов-протестантов. Он начал с шотландца Джеймса Хэмилтона, 3-го графа Эрена (1537–1609). Джеймс, как со стороны отца, так и матери, являлся потомком шотландских королей и одно время был даже вторым по праву наследовать престол Шотландии. После смерти короля Джеймса V Стюарта, оставившего после себя крошечную дочь Марию, отец графа Эрена был назначен регентом при несовершеннолетней наследнице. Все его помыслы и действия были устремлены на то, чтобы женить сына на этой крохе. В конце концов, победила профранцузская партия, Марию Стюарт отправили во Францию в качестве невесты дофина, наследника престола, и малолетний Джеймс последовал за ней.

Там он сделал карьеру в качестве офицера швейцарской гвардии короля, но, в конце концов, за свои протестантские убеждения был арестован. Лорд Уильям Сесил устроил его побег через Швейцарию и дал ему приют в Лондоне. Проект брака графа Эрена с Елизаветой, суливший укрепить союз между Шотландией и Англией, пользовался большой поддержкой в Шотландии, начиная с одного из ведущих священнослужителей этой горной страны, знаменитого протестантского проповедника Джона Нокса. В своих проповедях он провозглашал, что «противно природе, когда правит женщина и господствует над мужчиной». Однако Елизавета с самого начала отвергла кандидатуру Эрена, официально сообщив об этом послу Шотландии¹³.

Но Сесил не отступил и, подобно опытному шулеру, извлек из рукава другой, утаенный про запас козырь – шведского принца Эрика¹⁴ (1533–1577). Тот прямо-таки горел желанием заключить в свои объятия королеву Англии. Елизавета подобного рвения не проявила и вступила с ним в обстоятельную переписку, которая ни шатко ни валко тянулась некоторое время и потихоньку заглохла, когда в 1560 году принц после смерти отца стал королем Эриком XIV.

Филипп II был вынужден отказаться от идеи заключить брак с Елизаветой, но отнюдь не похоронил надежду навязать ей мужа-католика, благо в его династии Габсбургов многодетность считалась благословением Божьим. Как невест, так и холостяков там всегда было в изобилии, а потому он без труда нашел двух кандидатов, эрцгерцогов Фердинанда и Карла. Король настолько спешил, что даже не счел нужным остановить свой окончательный выбор на одном из них. Это дало Елизавете повод еще раз зло посмеяться над испанцами. Когда испанский посол де Квадра, сменивший на этом посту графа де Фериа, явился к ней с этим проектом, она насмешливо спросила его, какой же, все-таки, из эрцгерцогов предназначен ей в мужья. Тот быстро пораскинул мозгами и предложил более молодого Карла, сына императора Священной Римской империи Фердинанда I. Королева начала привередничать. Сначала ей не понравилась внешность претендента, мол, слишком у него большая голова и больно он уж, на ее вкус, полный. Поскольку эрцгерцог был одним из 15 отпрысков императора (причем все они ухитрились дожить до совершеннолетия, что по тем негигиеническим временам было поистине чудом), дела с финансами у него обстояли неважно. Королева долго капризничала, а потом заявила послу:

– Я не могу вступить в брак с человеком, коего должна кормить, и поведать всему свету, что взяла себе в мужья особу, каковая не в состоянии содержать себя.

Надо сказать, что Елизавета очень ловко умела перекладывать свои расходы на подданных. Она чрезвычайно любила гостить со своей свитой в знатных семьях, которые после такой великой милости, оказанной им, потом по десятку лет выплачивали долги. В копеечку влетали устраиваемые по этому случаю празднества, ибо в ходе развлечений свита поглощала неимоверное количество напитков и яств. Например, два с половиной дня приема королевы в поместье лорда Норта обошлись ему в 761 фунт. При этом было выпито 74 бочки пива, 6 бочек кларета, 20 галлонов шампанского, съедено 32 лебедя, 34 поросенка, 32 гуся и несчетное количество дичи, рыбы и устриц. Помимо этого лорд Дадли положил начало обычаю, согласно которому королеве вручался дорогой подарок при прибытии в поместье и другой – при отъезде. Поэтому большая часть огромного собрания серебра и украшений Елизаветы состояла именно из таких подношений.

Но этот абзац – всего лишь небольшое отступление от главной темы о монархах, сватавшихся к королеве. История с Карлом тянулась чуть ли не десять лет, пока у эрцгерцога не лопнуло терпение и он не женился на принцессе Марии-Анне Баварской, с которой прижил, по примеру родителей, равным образом 15 детей, в частности, будущего императора Фердинанда II. Но это совершенно не означало, что католики оставили надежду вернуть Англию в лоно истинной церкви. Была задумана более многоходовая комбинация, героем которой стал дон Хуан Австрийский (1547–1578), побочный сын императора Карла V Великого от некой немецкой дамы, т. е. он приходился сводным братом уже известному нам Филиппу II. Император Карл V официально признал его своим сыном. Красивый, бесстрашный и исключительно обаятельный, дон Хуан отверг пожелание отца посвятить свою жизнь религии и очень рано прославился как блестящий воитель. Подобно всем королевским бастардам, им владела навязчивая идея стать законным монархом. С этой целью он собрался предложить свою кандидатуру овдовевшей Марии Стюарт, королеве Шотландии, с расчетом, что после смерти Елизаветы она унаследует также и английскую корону. Только преждевременная смерть дона Хуана от тифа в военном лагере в Намюре во Фландрии помешала проведению этого замысла в жизнь – неравнодушная к мужской красоте Мария вряд ли бы устояла перед его чарами.

Елизавету уговаривали вступить в брак все, начиная с ее преподавателей и кончая парламентом. Уже известный нам ее наставник Эскем писал своему коллеге:

«Я желаю, мой Стурмиус, чтобы ты призвал всю ту силу, которую приобрел из наилучших источников мудрости и красноречия, будь то рассуждения Демосфена или речи Цицерона, дабы склонить ее на сей шаг».

Когда их совместные усилия – воззвания к разуму, политической целесообразности, мнению античных классиков – потерпели поражение, хорошо изучивший свою ученицу наставник пришел к обескураживающему выводу:

– Она по своей собственной воле, без чьего-либо совета, испытывает отвращение к замужеству и воздерживается от него.

Действительно, Елизавета постепенно создала вокруг себя двор по образцу рыцарских романов и легенд, где окружающие должны были поклоняться ей, изображая безнадежно влюбленных, обожающих свою королеву, пребывающую на недостижимой для простого смертного вершине. При этом жен у них как будто бы и не было – они невидимой тенью маячили где-то на заднем плане, погруженные в прозаическую трясину домашних хлопот.

Роберт Дадли, граф Лестер, не терявший надежды стать ее супругом, устраивал роскошные празднества, сопровождавшиеся представлениями аллегорического характера, например соревнованием Юноны и Дианы, причем чаша весов склонялась в пользу Юноны. Но такое сравнение Елизавете не нравилось. Вельможи продолжали осаждать ее с требованием выйти замуж, некоторые были даже склонны допустить ее брак с Дадли. В первые пять лет после восшествия на престол она могла бы вступить в брак с кем угодно, и англичане благосклонно приняли бы эту особу в качестве мужа королевы. Особенно донимал ее парламент, но Елизавета умышленно старалась созывать этот орган как можно реже, лишь в случаях чрезвычайной нужды. Она не хотела попадать в положение просительницы денег и занимала их где и у кого угодно, лишь бы не попасть в зависимость от членов этого крикливого и скупого сборища. Тем временем произошло событие, которое, казалось бы, поставило ребром вопрос о браке королевы.

Таинственная смерть

Эми Робсарт в конце 1559 года поселилась в особняке Камнор-холл, располагавшемся в местечке, ныне находящемся на окраине Оксфорда. Она сняла часть жилища, перестроенного из бывшего монастырского здания, у друзей четы Дадли, сэра Энтони Форстера и его родных. Эми занимала лучшее помещение на втором этаже с отдельным входом и лестницей, ведущей к нему. 8 сентября 1560 года было воскресеньем, неподалеку в местечке Эбингдон шумела праздничная ярмарка, и леди Дадли отправила туда всю свою прислугу развлечься. Она также потребовала от родни сэра Форстера поехать на ярмарку, и даже рассердилась, когда одна из женщин отказалась, поскольку, по ее мнению, благородной даме не подобало посещать столь простонародные развлечения в воскресный день.

Вернувшиеся с ярмарки слуги обнаружили Эми Робсарт лежавшей на полу около лестницы. По всей видимости, она упала с нее и сломала шею. Удивительным выглядело то, что, несмотря на две раны на голове, сложная прическа осталась совершенно в порядке. Было назначено следствие, допрошены слуги и соседи. Любопытные показания дала горничная Эми Робсарт, миссис Пикто. По ее мнению, это был несчастный случай, в котором «неповинен ни кто-либо еще, ни сама жертва. Она была хорошей добродетельной благородной женщиной, ежедневно молилась коленопреклоненной. Несколько раз миссис Пикто слышала, как хозяйка молила Господа избавить ее от отчаяния». Дознаватель Томас Блаунт при этих словах спросил, не было ли у леди Дадли мысли о самоубийстве, на что служанка попросила его не делать подобный вывод из ее слов, если он пришел к такой мысли, то она сожалеет, что сказала лишнего.

Коронер и 15 присяжных заседателей пришли к выводу, что причиной смерти стал несчастный случай. Вердикт был вынесен почти через год, 1 августа 1561 года. Дадли закатил жене роскошные похороны за 2 000 фунтов, колоссальная сумма по тем временам, но сам на них не присутствовал, что было вполне обычным делом. Он носил по супруге траур полгода, двор соблюдал траур один месяц. Последствия смерти Эми стали губительными для его репутации. Все обыватели были твердо убеждены в том, что Дадли отделался от жены, чтобы жениться на королеве. Кстати, распространению этих слухов весьма способствовали некоторые вельможи Елизаветы, включая ее государственного секретаря Уильяма Сесила, ибо не хотели возвышения Дадли. Послы, отстаивавшие интересы иностранных женихов, в негодовании извещали друг друга и своих монархов, что Елизавета дурачит их пустыми отговорками, выжидая, пока Дадли избавится от жены с помощью яда. Среди недовольных возвышением фаворита даже составлялись заговоры, имевшие своей целью убийство выскочки, некоторое время ему пришлось носить под одеждой тонкую кольчугу.

Споры об истинной причине смерти Эми Робсарт длятся по нынешний день. Один из видных английских онкологов уже в наше время выдвинул свою версию, заключавшуюся в следующем: если Эми действительно страдала раком груди, образовавшиеся метастазы сделали ее позвоночник более хрупким, и он вполне мог переломиться даже от незначительного удара. У этой гипотезы нашлось немало сторонников. Но в XVI веке люди подобных тонкостей не ведали, а потому версия преднамеренного убийства все-таки являлась преобладающей. Ее и поддержал знаменитый писатель Вальтер Скотт, который в своем романе «Кенильворт» объединил всех женщин графа Лестера в трогательный образ Эми Робсарт и поселил в этом замке, сделав из нее жертву заговора.

Несомненно, отношения графа Лестера с Елизаветой были чрезвычайно близкими, причем все это протекало на виду у двора. Как-то, когда королева еще лежала в постели, Роберт вошел в ее спальню и подал ей рубашку. Это вызвало целую бурю в Тайном совете, но Елизавета как будто ничего не замечала. Она продолжала навещать его в любое время дня и ночи. В Виндзорском замке Елизавета переодевалась горничной и тайком пробиралась в парк, чтобы понаблюдать, как Дадли стреляет по мишени. Возводя его в звание пэра, королева потрепала любимца по шее. Разгорячившись в середине партии в теннис, Дадли схватил носовой платок Елизаветы и вытер им свой вспотевший лоб. Фаворит целовал ее без приглашения, хотя самый высокопоставленный иностранец мог сделать это лишь с дозволения королевы.

Они были молоды, им еще не исполнилось тридцати, и вели себя соответственно своему возрасту. Тем не менее что-то останавливало их от того, чтобы переступить порог физической близости. Историки считают, что все истории о детях Елизаветы от Дадли не имеют под собой основания, ибо невозможно было бы при открытом образе жизни королевы скрыть этот факт при наличии штата обслуги числом более тысячи человек. Елизавета всегда отрицала интимные отношения между ними. В 1561 году она тяжело заболела, ее тело внезапно распухло, возникла опасность смертельного исхода. Посол де Квадра писал Филиппу: «Королева утверждала в то время, что, хотя она любит и всегда горячо любила лорда Дадли, между ними никогда не происходило ничего неподобающего».

После гибели Эми Робсарт Елизавета как-то заявила:

– Про меня говорили, что я не выхожу замуж, потому что влюблена в графа Лестера, и не выйду замуж, потому что у него есть жена. Хотя теперь у него нет жены, я все еще не замужем…

Второй фаворит

Действительно, примерно в эту пору у Дадли появился первый серьезный соперник, сэр Кристофер Хэттон (1540–1591). Он был сыном провинциального дворянина, обучался в Оксфорде, но оставил его, не получив степень, и поступил в «Иннэ Темпл» – самую старую и известную корпорацию барристеров¹⁵, где ученики набирались ума-разума у опытных юристов. Хэттон был высок, красив, хорошо сложен, и судьба не стала медлить с его вступлением на стезю исключительных возможностей. В 1561 году он исполнял роль церемониймейстера на празднестве, устроенном в корпорации, и его танцевальное мастерство в исполнении гальярды¹⁶ привлекло внимание Елизаветы. Виртуоз тут же был обласкан ее вниманием, и на молодого человека посыпались все знаки королевской милости.

Новый фаворит несколько отличался от первого. Если Дадли не смог изжить в себе черты отчаянного рубаки, привитые ему воспитанием, подобающим сыну крупного феодала, то Хэттон принадлежал к когорте первых серьезных адвокатов Англии. Несмотря на внешность утонченного щеголя, это был умный и образованный человек, исполнявший при королеве роль литературного секретаря. Кроме того, мужчина был убежденным холостяком и ярым приверженцем протестантской церкви. Уже говорилось, что Елизавете не нравились епископы, состоявшие в браке. Поэтому, когда Хэттон возжелал заполучить в собственность местечко Или с особняком, принадлежавшим женатому епископу, доктору Коксу, королева без малейшего промедления приняла решение передать его своему фавориту. Доктор Кокс, естественно, заупрямился, но королева безо всяких церемоний направила ему письмо следующего содержания:

«Гордый прелат, вы знаете, кем вы были до того, как я вас сделала тем, кем вы являетесь теперь. Если вы немедленно не выполните мое требование, клянусь Богом! – я лишу вас сана».

Епископ был человеком с развитой деловой жилкой, хорошо нагревшим руку на конфискации собственности католической церкви, что, несомненно, было известно королеве. Она имела обыкновение изрекать во всеуслышание:

– Мои епископы – шайка мошенников, – и беззастенчиво трясла с них деньги.

В 1572 году Хэттон стал капитаном лейб-гвардии, корпуса стражей королевской особы из 60 человек, известных под чисто английским названием йомены. В 1577 году его произвели в рыцари. Елизавета в исключительной мере доверяла Хэттону, называя его либо своей «овечкой», либо «бараном-вожаком». В 1587 году Хэттон стал лордом-канцлером и в качестве такового председательствовал в палате лордов и суде лорда-канцлера, об ту пору верховном суде Англии. Он входил в число комиссаров, признавших Марию Стюарт виновной в государственной измене, и приказал направить предписание по ее казни в замке Фотерингей. Современники свидетельствовали, что, хотя он не обладал глубокими познаниями в законах, но при слушании дел вел себя «разумно и справедливо».

Как это ни странно, но Дадли и Хэттон вполне мирно ладили друг с другом. Это являло собой некоторый образец рыцарского поведения, которому, к сожалению, не следовали будущие поколения фаворитов. Разумеется, оба прекрасно осознавали, что королева не потерпит борьбы между ними и попыток оспаривать ее волю. Любопытно, что Елизавета сама уравновешивала свою привязанность к фаворитам, именуя Дадли своими «глазами», а Хэттона – «веками».

Елизавета считала, что перед ней стоит неразрешимая дилемма: она могла выйти замуж только за особу королевских кровей, но все претенденты были иностранцами, навязать англичанам чужеземца было бы непростительно. Стать женой англичанина означало соединиться в браке со своим подданным, что было ниже достоинства королевы. Поэтому она все чаще заводила речь о том, что желает сохранить свою девственность и остаться матерью отечества.

В 1563 году Дадли был предложен в мужья Марии Стюарт, и та дала свое согласие при условии, что Елизавета назначит ее своей наследницей. Собственно, именно в 1564 году Дадли пожаловали титул графа Лестера, чтобы придать ему более высокий статус для женитьбы на королеве Шотландии. Однако Елизавета поставила условие, что после венчания Мария и Дадли должны проживать при английском дворе, ибо королева не могла отказаться от привычки неотступно держать фаворитов при своей особе. Это неприятно удивило Марию, но Дадли отказался от столь высокой чести и даже стал поддерживать кандидатуру лорда Дарнли, будущего супруга Марии. Затем Дадли пытались женить либо на немецкой, либо на французской принцессе, дабы он перестал противодействовать замужеству Елизаветы с иностранцем. В период с 1565 по 1578 год таких кандидатур было предложено четыре, но Дадли ловко избегал брачных цепей. Постепенно он начал понимать, что брак с Елизаветой невозможен. Рассказывают, что во время одной из ссор со своим фаворитом разгневанная Елизавета выкрикнула:

– Здесь должна быть только одна повелительница и никакого повелителя!

Роковая соперница

Раз уж здесь было упомянуто имя Марии Стюарт, то стоило бы немного рассказать об этой печальной странице в славном правлении Елизаветы. У ее отца, Генриха VIII, была старшая сестра Маргарет, которую выдали замуж за короля Шотландии Иакова IV Стюарта с целью укрепления союза между двумя королевствами. Исконно благие намерения кончились войной и гибелью супруга в битве при Флоддене; сын, король Иаков V, скончался не достигнув и 30 лет, оставив наследницей крошечную дочь Марию. Мать девочки, происходившая из могущественного рода французских герцогов Гизов, отправила малышку на воспитание ко французскому двору, где ее в 16 лет выдали замуж за наследника престола. С одной стороны, жизнь Марии складывалась сказочно удачно: шести дней от роду она унаследовала корону Шотландии, в 16 лет – коронована королевой Франции, правда, пробыла ею недолго, ибо болезненный Франциск II через год скончался. Ей, воспитанной в католической вере, пришлось возвратиться в Шотландию, которая к тому времени стала протестантской.

Мария не отличалась особой красотой, к тому же (в том вина изрядной примеси крови Тюдоров!) обладала рыжими волосами. На Британских островах это не считалось недостатком, но во Франции быть рыжей считалось постыдным, так что восхваления придворных поэтов следует воспринимать как типичные подношения, сдобренные порядочной долей лести. При французском дворе она вызывала неподдельное восхищение не столько красотой, сколько ученостью. Семь лет, прошедших с момента ее прибытия в Шотландию до заключения под стражу в Англии, она прожила, снедаемая бурными страстями: замужество со своим родственником лордом Дарнлеем¹⁷, рождение сына, ужасная гибель мужа в результате заговора не без ведома Марии, вынужденное отречение от престола в пользу сына, пылкая любовь и опрометчивый брак с графом Босуэлом, полное поражение в попытках усмирить бунтующих предводителей шотландских кланов и бегство в Англию, где она стала пленницей Елизаветы.

Тут следует напомнить, что ввиду двусмысленного положения Елизаветы, которую отец объявил незаконнорожденной, а брак с ее матерью Анной – недействительным, было велико количество людей, считавших Марию законной претенденткой на трон Англии, тем более что ее бабка Маргарет была старшей сестрой Генриха VIII. Марии же была присуща совершенно гипертрофированная гордость, и она всегда демонстративно подчеркивала свое первостепенное право на корону Англии. Более того, находясь в заключении, пленница не переставала плести интриги и вдохновлять заговоры в свою пользу¹⁸, причем активно просила о помощи для вторжения в страну глав иностранных государств, включая папу римского.

Естественно, Елизавета не собиралась уступать трон и всячески старалась подавить любые попытки Марии укрепить свое положение как претендента. Одно время на Марии собирался жениться трижды овдовевший герцог Норфолкский (1536–1572), самый богатый и родовитый вельможа королевства. Но шпионы Уолсингема быстро пронюхали об этом замысле, преследовавшем далеко идущие цели: Норфолк сам собирался сесть на трон Англии. У Елизаветы остались отвратительные воспоминания от пребывания в Тауэре, и она отправила туда герцога, которого по обвинению в государственной измене вскоре казнили.

Стремилась ли Елизавета действительно любой ценой избежать гражданской войны и сохранить покой в королевстве или ее неприязнь к Марии Стюарт была окрашена чисто женской завистью соперницы, не познавшей счастье супружества и материнства? Была ли лишенная прав шотландская королева действительно той безвинной жертвой, которой ее изображали поэты и писатели-романтики? Историки спорят об этом по сей день.

Когда в 1566 году Мария Стюарт произвела на свет сына, Елизавета, получив это известие во время танцевального вечера, прекратила исполнять фигуру и бессильно опустилась в кресло, с горечью промолвив:

– Королева Шотландии родила прекрасного сына, а я – бесплодная смоковница!

Но уже на следующий день, когда гонец, сэр Джеймс Мелвил, явился к ней с официальным сообщением, она весело приветствовала его непринужденным исполнением сложного танцевального коленца. Хитрый шотландец решил немного попугать ее и стал в мельчайших подробностях распространяться на тему тяжких родов Марии Стюарт.

– Ей так досталось, – разглагольствовал Мелвил, стараясь напустить страху на королеву-девственницу, – представьте, ее величество пожалела, что вообще вышла замуж. – Лукавый царедворец надеялся, что Елизавета раздумает вступать в брак и английская корона со временем отойдет к Шотландии.

Как известно, королева-девственница так и не решилась сковать себя цепями Гименея, но от мужского поклонения отказываться не собиралась. Помимо графа Лестера у королевы были еще фавориты заведомо платонические, к числу которых следует отнести отважных путешественников с пиратскими задатками – сэра Фрэнсиса Дрейка и сэра Уолтера Рэли. Последний вообще был весьма характерной личностью для елизаветинской эпохи: придворный, политик, моряк, воин, путешественник, исследователь и поэт, посвятивший королеве множество любовных стихов. В 1592 году он впал в немилость, когда на свет Божий выплыл его тайный брак с фрейлиной королевы Элизабет Трокмортон, родившей сына. Елизавета сочла этот союз по любви предательством и отправила супругов на пару месяцев одуматься в Тауэре.

В заключении Рэли написал поэму «Океан – Синтии¹⁹», сохранившуюся лишь в рукописи, из чего историки делают вывод, что она является искренним излиянием души человека, не предназначенным для посторонних глаз. Рэли представляет себя в поэме Океаном или водой. Тут надо пояснить, что королева, любившая давать прозвища своим придворным, называла его своей «Водой»²⁰. Елизавета же выступает Синтией, богиней Луны, повелевающей приливами и отливами в зависимости от того, как прихотливо меняется ее настроение и, отсюда, милость к приближенным. В стихах Рэли чувствуется неприкрытая горечь, Луна становится олицетворением женского непостоянства. К тому же обычно поэты восславляли красоту и непреходящую молодость королевы-девственницы, Рэли же в этой поэме изображает ее как убывающую луну, т. е. стареющую женщину с увядающим телом и переменчивым умом, на который нельзя положиться. Автор явно и не помышлял о том, чтобы напечатать подобное крамольное творение.

Увлечения за кулисами

Фавориты были неотъемлемой составляющей пышного елизаветинского царствования, но полностью жертвовать своей частной жизнью для своевольной и капризной королевы было делом тяжким. Естественно, будучи нормальным, здоровым и красивым мужчиной, граф Лестер не мог совершенно игнорировать женщин, слетавшихся к нему, как мухи на мед. По большей части он пробавлялся кратковременными увлечениями, которые прошли незамеченными для дворцовых сплетников. Однако в конце 1568 года у Роберта завязался более или менее постоянный роман с вдовой Дуглас Шеффилд (1542–1608). Она происходила из могущественной семьи Говардов, служила фрейлиной при королевском дворе, где и подцепила себе мужа, очень богатого пэра, барона Шеффилда. В браке родились двое детей, но муж вскоре скончался, и Дуглас могла полностью наслаждаться законной свободой.

Однако роман с фаворитом развивался как-то рывками. Вдова жаждала выйти замуж за Роберта, но он в своих письмах совершенно откровенно заявлял ей, что не может жениться даже с целью обзавестись законным наследником, ибо потеряет милость королевы. Граф Лестер зашел настолько далеко, что предложил любовнице помощь в обретении достойного мужа, поскольку из соображений респектабельности ей было предпочтительно обзавестись таковым, пока Дуглас была молода и в состоянии обрести претендентов на свою руку. Тем не менее эта связь продолжалась, и в 1574 году вдова родила младенца, которого также назвали Робертом. Лорд Дадли признал мальчика своим сыном и очень любил его. С Дуглас Шеффилд он, в конце концов, расстался, но мирно договорился с ней о совместном воспитании ребенка. Мальчик проживал в основном в доме Дадли, где ему обеспечивалось хорошее образование, но мог в любое время посещать мать. Та деятельно занялась устройством своей личной жизни и в 1579 году вышла замуж за Эдварда Стаффорда, человека с большими связями при дворе. Знакомства с влиятельными сановниками позволили ему получить должность посла Англии во Франции, каковые обязанности он исполнял в период с 1583 по 1591 год. В Париже его жена пользовалась большим уважением и даже сумела завоевать дружбу королевы Катарины Медичи.

Параллельно у Дадли развивался роман с женой Уолтера Деверё, Леттис, урожденной Ноулз (1543–1634). Эта связь вовсе не походила на мимолетную интрижку и вызвала большое неудовольствие королевы, поэтому любовники были вынуждены скрывать свои отношения. Леттис, по мнению иностранных дипломатов, была одной из самых блестящих дам при дворе. Красоту она унаследовала от своей бабки Мэри Болейн, старшей сестры Анны Болейн, так что приходилась Елизавете дальней родственницей. Некоторые современники были склонны считать это родство более близким, ибо Мэри, наделенная броской внешностью, некоторое время состояла любовницей короля Генриха VIII. Предположительно, ее дети Кэтрин (мать Леттис) и Генри Кэри были детьми короля.

Во всяком случае, после воцарения Елизаветы на престоле, Генри Кэри сделал блестящую карьеру, выполняя многие ответственные поручения венценосной кузины, муж Кэтрин был назначен вице-гофмейстером, сама Кэтрин – старшей фрейлиной, а юная Леттис – фрейлиной. Неудивительно, что девушка вскоре нашла себе родовитого и состоятельного мужа, Уолтера Деверё, виконта Херефорда, и поселилась вместе с ним в родовом поместье Чартли. Один за другим пошли дети, в частности, в 1565 году родился сын Роберт, будущий фаворит королевы. Ходили слухи, что уже в пору беременности Робертом у Леттис начался роман с графом Лестером, что вызвало негодование королевы. Впрочем, гнев Елизаветы совершенно не распространялся на законного мужа ветреной красавицы, ибо тот оказал ценные услуги короне, за каковые в 1572 году ему был пожалован титул графа Эссекса.

Лорд Эссекс был преданным слугой королевы и предложил ей план заселения Ольстера англичанами при условии, что получит половину той земли, которую удастся урвать у ирландцев. Для претворения этого замысла в жизнь он был вынужден отправиться на два года в Ирландию, но, по-видимому, и туда до него дошли слухи о неверности супруги, ибо Эссекс стал проявлять большую враждебность в отношении Роберта Дадли. Стоустая молва гласила, что во время его отсутствия жена дважды забеременела от графа Лестера и была вынуждена избавляться от плодов преступной страсти. Неизвестно, чем закончилась бы эта двусмысленная ситуация, если бы 21 сентября 1576 года Эссекс не умер в Ирландии от дизентерии. Разумеется, тут же поползли слухи, что он был отравлен по приказу Дадли. Дабы отвести от себя все подозрения, граф Лестер учредил следствие, подтвердившее, что муж Леттис скончался «от естественных причин».

Видимо, именно по причине оскорбленных супружеских чувств, покойный муж завещал Леттис какие-то крохи, недостаточные для поддержания существования семьи. Она даже была лишена крупного родового поместья Чартли и вынуждена выехать из него вместе с детьми. Тогда вдова затеяла судебную тяжбу с наследниками согласно воле покойного, требуя увеличить свое содержание, в противном случае она-де востребует полагающуюся ей по закону вдовью долю, что составляло треть наследства Эссекса. После длительного сутяжничества Леттис смогла добиться более благоприятного удовлетворения своих требований. Но Елизавета все-таки отомстила сопернице, отказавшись простить долги покойника казне, весьма значительные. Это сильно осложнило положение сына покойного, молодого графа Эссекса.

Когда день в день истек положенный двухлетний срок траура по мужу, ранним утром 22 сентября 1578 года Леттис тайно обвенчалась с Робертом Дадли в его поместье в присутствии шести ближайших родственников. Священник отметил, что на невесте было широкое утреннее платье, из-за чего возникло предположение о ее беременности. Сохранились свидетельства, что свадьба планировалась за год до завершения траура. Роберт Дадли боялся гнева королевы и настаивал на том, чтобы бракосочетание держалось в секрете. Тем не менее уже пару месяцев спустя посол Франции Мишель де Кастельно сообщал об этом факте своему королю. Леттис перебралась в Лондон, поселилась в особняке мужа Лестер-хаус и всячески старалась стать на один уровень с королевой. Она обзавелась туалетами немыслимой роскоши и всегда выезжала в город в великолепной карете, за которой следовали экипажи ее фрейлин. Пышность выезда ослепляла горожан, которые по неведению принимали даму за королеву и приветствовали с подобающим ликованием. Когда вести об этом достигли ушей Елизаветы, она вышла из себя и не стала медлить с местью. В июле 1579 года повелительница приняла графиню Лестер во дворце, прилюдно отхлестала по щекам и навсегда отлучила от двора.

– Только одно солнце светит на небе, и королева Англии только одна! – торжествующе заявила Елизавета.

Гнев королевы вызвал также тот факт, что Леттис затеяла выдать свою старшую дочь Пенелопу от брака с Эссексом за шотландского короля, малолетнего Иакова. Пенелопа, блондинка с карими глазами, славилась своей красотой, вследствие чего стала музой одного из лучших поэтов елизаветинской эпохи, Филиппа Сидни (1554–1586), племянника Роберта Дадли, вдохновив его на сочинение цикла «Эстрофел и Стелла» из 108 сонетов. Елизавета усмотрела в потугах Леттис стать тещей монарха личное оскорбление и с тех пор называла ее не иначе как «волчицей», а Лестера – «рогоносцем». Она громогласно заявила, что скорее король Шотландии потеряет свою корону, нежели вступит в брак с дочерью «волчицы».

После такого афронта Леттис была вынуждена удалиться в провинцию. Даже когда она всего-навсего ненадолго приезжала в Лондон, это вызывало величайшее неудовольствие Елизаветы. Хотя Леттис теперь вела очень неприметный образ жизни и несколько лет подряд продолжала именовать себя графиней Эссекс, ее воздействие на мужа продолжало оставаться весьма значительным. Видно, графу Лестеру судьбой было предназначено всю свою жизнь оставаться подкаблучником. Тот же самый посол Франции Кастельно сообщал о своем посещении особняка Лестера в Лондоне: «Он специально пригласил меня отужинать с ним и его женой, каковая имеет большое влияние на него и с каковой он знакомит только тех, кому желает выказать знак особого расположения».

В 1581 году, к великой радости супругов, у них родился сын Роберт, лорд Денби. Через три года он умер, что погрузило родителей в глубочайшее горе. Пожилая Леттис уже была не в состоянии рожать, и мечту о продолжении рода Дадли пришлось оставить – брат Роберта, Эмброуз, тоже был бездетным. Граф Лестер всегда проявлял чрезвычайную щедрость в отношении своих приемных четырех детей от первого брака жены. Он не прекращал попыток добиться возвращения жены ко двору, но Елизавета оставалась непреклонна в своем решении.

Французский претендент

Похождения графа Лестера ничего не изменили в брачной политике Елизаветы. Иностранные послы продолжали наперебой предлагать ей в качестве женихов либо своих суверенов, либо их отпрысков. В 1579 году желание взять ее в жены изъявил датский король Фредерик II, но она быстро отделалась от него, в утешение произведя его в рыцари ордена Бани. Хотя королеве стукнуло сорок шесть, на горизонте возник совсем молодой претендент. Это был четвертый и младший сын Катарины Медичи, герцог Эркюль-Франсуа Алансонский (1555-84). Сыновья Катарины вообще не отличались крепким здоровьем, этот же, как будто в насмешку над своим именем²¹, с виду вообще выглядел чрезвычайно хилым. Вдобавок к малому росту, искривленному сколиозом позвоночнику и небольшому горбу, лицо его было обезображено перенесенной в детстве оспой, а потому при конфирмации в возрасте 14 лет он взял себе имя Франсуа. Ко всему прочему, его сильно безобразил огромный нос, который Господь при сотворении явно предназначал для кого-то другого.

Идея женить сына на английской королеве завладела Катариной еще давно. Уже в апреле 1572 года в заключенный в Блуа договор между Англией и Францией был дальновидно включен пункт о взаимной помощи. Но печально знаменитая Варфоломеевская ночь 21 августа 1572 года, когда в Париже и по всей Франции были самым зверским образом умерщвлены около 50 тысяч гугенотов-протестантов, чуть было не свела к нулю это дипломатическое достижение. В Англию прибывали десятки судов, набитые религиозными беженцами, и в местном население вскипал праведный гнев против изуверов-папистов.

Посол Англии во Франции, сэр Томас Смит, которому было отлично ведомо, что королеве нравятся высокие и красивые мужчины, не стал обманывать свою повелительницу и привел в донесении вполне объективное описание принца, подкрепив его писаным маслом портретом. Пыл Елизаветы несколько угас, но умудренная опытом Катарина не дала промашки пустить свой замысел на самотек. Она известила потенциальную невестку, что нашла чудо-хирурга, который посулил без следа удалить оспенные метки с лица сына. Елизавета весьма ехидно поинтересовалась, почему королева, известная своей горячей любовью к детям, не сделала этого ранее. Катарина молча проглотила язвительный выпад – невеста с таким приданым могла позволить себе подобную колкость. По наущению маменьки и видавших виды советников герцог Франсуа принялся строчить Елизавете нежные любовные письма, которые, похоже, задели какую-то струну в сердце королевы-девственницы.

В 1574 году Франсуа унаследовал от умершего брата титул герцога Анжуйского и попытался возглавить во Фландрии борьбу против испанского владычества. На короткое время у Англии и Франции возник общий интерес. Обоим королевствам было выгодно изгнание испанцев, но они не горели желанием видеть независимые Нидерланды. Елизавету раздражало, что протестанты-голландцы стремились заполучить защитника в ее лице, она же смотрела на них как на бедных родственников. С 1578 года королева активизировала свои контакты с герцогом Алансонским, его пылкие письма настолько покорили ее, что она однажды написала ему:

«Со своей стороны я признаюсь, что не существует иного принца в мире, каковому я бы с большим расположением, нежели вам, отдалась, чтобы стать его, или каковому я чувствовала бы себя более благодарной, или же с каковым я бы провела годы моей жизни».

Катарина Медичи поняла, что надо ковать железо, пока горячо, и сделала очень ловкий шаг: она послала в Лондон доверенное лицо своего сына. Известно, что королева вовсю эксплуатировала мужскую слабость к женскому полу, содержа при себе целый «летучий отряд» красавиц, готовых по ее приказу обольстить любого. На сей раз надо было найти кавалера, способного покорить капризную и своевольную Елизавету. Катарина остановила свой выбор на друге и гардеробмейстере герцога Алансонского, Жане де Симье. Это был записной донжуан, по воспоминаниям историка Уильяма Кэмдена «опытнейший в любовных играх, приятной лести и придворном флирте». Вместе с тем де Симье отнюдь не был склонен ограничиваться безобидными шутками: за ним стояла кровавая история убийства его жены и брата, заподозренных в прелюбодейной связи. Впрочем, во Франции того времени подобный поступок вызывал всеобщее понимание и даже похвалу человеку, защитившему свою честь.

Симье прибыл в Лондон в начале 1579 года, поселился в резиденции французского посла и принялся за работу с полным осознанием значимости вверенного ему поручения. Ситуация со сватовством кардинальным образом изменилась: Елизавета привыкла к долгим переговорам через послов, которым она без стеснения дерзила, тут же у ее ног стоял на коленях живой воздыхатель, покоренный ее умом и красотой. Сорокашестилетняя Елизавета помолодела вдвое. Она стала вести себя совершенно безрассудно, французский посол сообщал, что королева приняла его в утреннем платье с декольте «до пупка». Де Симье, которого Елизавета ласково называла «Обезьянкой» (к сожалению, не сохранилось никаких сведений о его внешности), настолько заворожил ее, что двор не на шутку встревожился. Особенно переполошился граф Лестер, ибо королева поддалась чарам не самого принца, но всего-навсего его гардеробмейстера. Он спешно держал совет с Хэттоном относительно нейтрализации пронырливого француза, и вскоре на де Симье было совершено покушение. Это привело в ужас королеву, которая для обеспечения безопасности приказала поселить Обезьянку в Гринвичском дворце рядом с ее покоями.

Де Симье, который к тому времени прекрасно разбирался во всех тонкостях жизни английского двора, решил отомстить, поведав королеве о тайном браке графа Лестера. Об этом, стараниями Леттис, знали все, но ни у кого не хватало духу известить об этом королеву. Зато хватило у француза, прекрасно оценившего стратегическую важность момента. Елизавета вышла из себя и, как обычно, скрывать своих чувств не стала. Она на глазах у всего двора задала Дадли основательную головомойку и отправила в заключение в Гринвичском дворце. Похоже, гордый фаворит даже был рад убраться с глаз повелительницы. На этом королева не успокоилась и начала поговаривать о том, что недурно было бы отправить графа Лестера в Тауэр. На сей раз придворные, привыкшие получать регулярные взбучки от своей повелительницы, тихо возроптали. От Тауэра фаворита спас злейший враг Дадли, граф Сассекс, мужественно подавший голос в его защиту:

– Негоже подвергать человека гонениям за законное вступление в брак, каковое действие среди всех мужчин издавна почиталось и ценилось.

Однако же Елизавета для науки некоторое время продержала фаворита в заключении. Боль от его предательства была острой и долгой, но лишь подтолкнула ее к тому, чтобы согласиться на свидание с герцогом Алансонским.

Надо сказать, что не только советники и двор выступали против брака королевы. Самыми яростными недоброжелателями проявили себя наиболее ортодоксальные подданные-протестанты, известные как пуритане. Это были семьи, вернувшиеся из религиозной эмиграции в таких крупных городах, как Франкфурт, Страсбург и Антверпен, где они превратились в истинных религиозных фанатиков. Самым непримиримым выразителем этого протеста стал Джон Стаббс (1544–1589). Он окончил Кембриджский университет и некоторое время преподавал юриспруденцию в корпорации адвокатов «Линкольнз Инн». В 1579 году он разразился памфлетом «Разоблачение пучины, каковой, похоже, будет поглощена Англия через другой французский брак, если Господь не запретит оглашение о предстоящем бракосочетании, позволив ее величеству узреть сей грех и наказание за него». Помимо той избитой истины, что Елизавета в ее возрасте уже неспособна иметь детей и потому ей нет нужды выходить замуж, Стаббс также утверждал, что английский образ жизни, обычаи и даже язык пострадают от подобного союза с французским королевством. Самое главное, этот брак приведет к восстановлению католической религии. Автор весьма вульгарно сравнил это супружество с «безнравственным союзом, сведением в одну упряжку чистого быка с нечистым ослом», согласно изречению святого Павла, что навлечет на Англию гнев Господень. Естественно подобные вещи не могли пройти безнаказанно, хотя автор утверждал, что намеревался защитить свободу мысли и высказывания, присущие лишь протестантизму.

Распространение памфлета было запрещено, против Стаббса, его издателя и печатника возбудили дело. Вестминстерский суд нашел всех троих виновными в распространении «прелестных писем» и приговорил к отсечению правой кисти руки посредством мясницкого ножа, который забивался в запястье киянкой. Сама Елизавета склонялась в пользу смертного приговора, но советники уговорили ее смягчиться. Удалось также спасти от столь жестокого наказания издателя, а Стаббс и печатник в ноябре 1579 года были подвергнуты этому тяжкому увечью на рыночной площади при стечении объятой ужасом толпы. После истязания Стаббс взмахнул левой рукой своей шляпой в воздухе, воскликнул «Боже храни королеву!» и упал в обморок.

Естественно, принц должен был явиться к избраннице инкогнито, и визит надлежало держать в тайне, но все равно он мог приехать в Англию лишь с согласия королевы. Де Симье переселили в дом садовника резиденции в Гринвиче, и именно в этом дворце герцог должен был покорить ее сердце. Он тайно прибыл по Темзе в августе 1579 года и провел в Гринвиче два дня. Советникам королевы было приказано в эти воскресные дни посвятить себя отдохновению в семейном кругу, поэтому никто не знает, что происходило между ней и претендентом на ее руку. Похоже, визит протекал в обстановке удовольствия и развлечения, ибо Елизавета быстро дала искателю своей руки прозвище «Лягушонок» и заявила, что ее вполне устраивает сделанный ею выбор. По истечении срока «Лягушонок» удалился так же бесшумно, как и появился. В Париже принц выразил полное удовлетворение результатами своего посещения. Королева и герцог официально связали себя обетом верности. Однако у де Симье душа была неспокойна, и он откровенно заявил:

– Я не буду удовлетворен, пока полог над их ложем не будет задернут, свечи потушены и Месье²² не уложен в постель.

Королева явно медлила с назначением даты бракосочетания, и де Симье довольно бесцеремонно пытался вырвать у нее решающее слово. Естественно, она убоялась принимать решение единолично и передала сей капитальный вопрос на рассмотрение Тайного совета. Члены Совета убили на изучение проблемы два месяца, но не смогли прийти ни к какому окончательному выводу. Они жевали одну и ту же жвачку:

– По годам королева годится ему в матери. Сомнительно, чтобы появилось потомство. Это удавалось лишь немногим старым девам.

Можно представить себе, сколь оскорбительно эти слова звучали для пожилой женщины, которую пылкое ухаживание молодого человека заставило почувствовать себя юной и желанной. Но миновали те времена, когда она могла ломаться и выбирать кандидата из всех коронованных голов Европы. Однако пламя, разожженное в ее сердце молодым поклонником, не угасало, а только разгоралось, и зимой 1581 года Елизавета пригласила герцога с официальным визитом.

На сей раз, предвкушая решительный момент, герцог Алансонский бросил все военные дела в Голландии, и, невзирая на запрет своей семьи, явился в сопровождении голландской свиты и официального посольства из Парижа. Поскольку он был твердо намерен добиться своего, мать и брат решили поддержать герцога, дабы злокозненные англичане не перехитрили принца из дома Валуа.

Одной из сильных позиций герцога в протестантской Голландии являлось то, что он был помолвлен с королевой Англии. Дабы улестить ее величество, голландцы предложили ему корону. Елизавете, которая упорно отказывалась от чести быть провозглашенной королевой Голландии, этот проект не понравился. У нее не было желания отпускать возлюбленного обратно во Францию с таким весомым трофеем, но и не хотелось самой управлять голландцами. Однако желание иметь дитя-наследника, продолжателя линии Генриха VIII, победило, и Елизавета призвала поклонника к себе. На сей раз принц сам начал усиленно осаждать эту крепость, не обращая внимания на сопротивление защитников. По-видимому, герцог Алансонский осознавал, что вся Европа смотрит на него, сильно сомневаясь в победе. Возможно, он с юных лет вбил себе в голову, что действительно влюблен в Елизавету, поскольку неизвестно, чтобы в его жизни присутствовало какое-либо другое увлечение. Безусловно, принц не мог опозорить признанной репутации французов как неотразимых сердцеедов. Причем Алансон теперь начал настаивать на переходе от духовной любви к плотской.

Французский двор оказывал герцогу всю мыслимую поддержку. В конце концов, припертая к стенке Елизавета потребовала возвращения города Кале, которое, как монарха, ее не особенно интересовало. Советники отговаривали повелительницу, уверяя, что французы только и ждут, чтобы герцог женился на этой старухе (по стандартам того времени Елизавета, которой было под пятьдесят, считалась именно таковой). До них дошли слухи, что у нее уже год как не заживает язва на ноге, так что под предлогом лекарства они могут всучить ей такое зелье, что через пяток месяцев герцог останется вдовцом, женится на королеве Шотландии и станет законным правителем двух объединенных королевств.

Невзирая на все эти предупреждения, 22 ноября 1581 года французский посол явился к Елизавете утром, когда она прохаживалась в галерее со своим женихом и вырвал у нее публичное заявление. Захваченная врасплох женщина потеряла самообладание и в присутствии Уолсингема, графа Лестера и еще ряда вельмож объявила, что станет женой герцога Алансонского. Они обменялись кольцами и поцелуями в губы, как только что обвенчанная пара. В Париже поспешно объявили о фактической свадьбе. Как сообщал один из авторов еженедельных писем банкирского дома Фуггеров²³, «наш король получил вчера известия из Англии, что его брат вступил в брак с королевой 22 числа сего месяца. Некоторые говорят, что они уже спали вместе».

Но тут начало нарастать возмущение подданных Елизаветы. Проповедники в один голос твердили, что Алансон есть не что иное как истинное воплощение в плоти библейского змия, стремящегося соблазнить «английскую Еву», дабы разрушить «английский же рай». Королева отдала вопрос о замужестве на рассмотрение Тайного совета. Семь членов высказались против, пятеро – за. Предстояло под вежливым предлогом выпроводить молодого человека обратно в Голландию. Были пущены в ход некоторые дипломатические усилия, дабы добиться провозглашения его правителем Брабанта. Герцога чуть ли не силком отправили обратно в Голландию в сопровождении нескольких вельмож во главе с графом Лестером. Елизавета лично сопровождала его до Кентербери, где она рассталась с ним подобно невесте, провожавшей жениха на войну.

Дальнейшая судьба герцога была незавидной. Он проявил в Голландии наихудшие черты своей натуры, двуличность и трусость. Хотя его и объявили сувереном этой страны, но он не пользовался популярностью среди населения из-за страха, что будет насаждать католическую религию. Ему пришлось, в конце концов, покинуть Голландию, вскоре герцог умер от чахотки в возрасте всего 29 лет. Оказалось, что Елизавета не забыла своего жениха и объявила придворный траур по нему. С тех пор она каждый год поминала его в день смерти. Королева, похоже, действительно испытывала к нему какие-то чувства, о глубине которых можно судить по стихотворению, сочиненному ею после отъезда герцога Алансонского:

 
Меня томит печаль, открыть ее не смею,
Его люблю, но хладость чувств должна казать,
Теряю разум я, в растеряньи немею,
Уста молчат, хоть рвусь в душе роптать.
Я здесь – и нет меня, горю и стыну,
Отныне сущности иной надену я личину.
 
 
Любовь моя как тень за мной скользит,
Но в руки не дается, прочь летит,
А ночью спать упорно не велит
И грустью тайною мне душу бередит.
Из сердца мне ее не исключить,
Как тяжкий крест судьбой дано носить.
 
 
Нежнее страсть, о, посети меня,
Забвеньем сладостным к себе мани!
Ласкай меня иль жги сильней огня,
На небо вознеси иль в бездну урони!
Иль дай мне жить, спокойствия вкусив,
Иль умереть, любовь свою забыв!
 

Так закончилась последняя надежда подданных увидеть свою королеву замужем.

Королева-солнце

Тем не менее Елизавета продолжала образ жизни полной сил, цветущей женщины, окружая себя молодыми придворными и до упаду танцуя на балах. Правда, ей теперь приходилось прибегать ко все большим ухищрениям, чтобы поддерживать образ вечно юной королевы-девственницы. Утренний туалет королевы перед явлением народу занимал не менее двух часов и выполнялся лишь строго доверенными лицами, служившими ей много лет. Слой белил²⁴ на ее лице становился все толще, она уже давно носила рыжие парики и ловко скрывала частичное отсутствие почерневших от сладостей зубов во рту. Ей было под семьдесят, когда она купила шесть больших париков, двенадцать еще большего размера и сотню прядей, служивших искусным дополнением к парикам. Дабы ввалившиеся щеки не свидетельствовали самым предательским образом об истинном возрасте королевы, под них подкладывались небольшие шарики из плотно свернутой ткани.

Елизавета справедливо считала, что никто не может быть одет роскошнее и элегантнее королевы, появляясь в платьях со все более замысловатой и дорогой отделкой и аксессуарами, хотя пуритане считали приверженность к подобным атрибутам тщеславия чуть ли не смертным грехом. Она долго сохраняла красивое декольте, в отличие от кожи лица, быстро одряхлевшей от опасных белил. Елизавета понимала необходимость поддержания образа могущественной королевы в глазах прочих монархов и дипломатов и не скупилась на роскошные, временами уникальные, платья. К сожалению, ткани быстро ветшают, из легендарных 3000 одеяний королевы почти ничего не сохранилось, но мы судим о них по множеству портретов. Зачастую это не просто женские туалеты, это – символ королевской власти или иных черт, присущих королеве. Язык этих символов известен ныне только специалистам. Например, существуют два портрета Елизаветы с золотым ситом. Вряд ли кто-нибудь воспринимает их как отсылку к легенде о римской весталке Тучче, которой девственность придала силу донести воду в сите с берега Тибра до храма этой богини огня в домашнем очаге.

Пожалуй, наиболее впечатляющим из всех портретов Елизаветы является ее изображение в «радужном платье», написанное примерно в 1600 году Маркусом Герертсом-младшим для первого министра королевы, сэра Роберта Сесила. Она облачена в наряд Астреи, богини Золотого века, символа вечной весны. То были легендарные времена правления Сатурна в мире и процветании, когда Астрея щедро раздавала милости своего супруга. На портрете королева держит в правой руке радугу, над которой парит девиз: «Нет радуги без Солнца». Елизавета, таким образом, уподобляется солнцу, которое создает радугу на небе и приносит мир людям, т. е. воплощает собой хорошее правление. Расшитое весенними цветами платье олицетворяет Астрею, накидка с вытканными глазами и ушами прославляет советников Елизаветы, бдительных и скрытных. Расположенная на левом рукаве змея – трудно сказать, вышивка это или ювелирное изделие – держит в пасти драгоценный камень в форме сердца, голова увенчана небесной сферой, символизирующей Благоразумие, повелителя страстей и вдохновителя мудрых решений. Что касается небольшой перчатки, закрепленной на кружевном воротнике, то этот предмет отсылает к церемонии награждения монархом победителя в турнирах по случаю годовщины ее восхождения на престол. Украшение в форме полумесяца, венчающее прическу, представляет собой ссылку на образ Синтии, богини луны и повелительницы морей, с которой сравнивал королеву сэр Уолтер Рэли в своих стихах в 1580-х годах.

Конечно, только обладающая непоколебимой мощью повелительница могла позволить себе щеголять в одеянии вроде «государственного платья Армада» с вытканными символами, прославляющими победу над Испанией. Изображение русалки, которая искушает и губит моряков, символизирует противодействие испанским мореходам. Голова Елизаветы расположена в центре кружевного воротника и уподоблена солнцу, от которого расходятся лучи. В платье преобладают черный и белый цвета, олицетворяющие чистоту и постоянство, вместе – вечную девственность. Рука королевы, как символ власти, покоится на глобусе на изображении двух Америк, пальцы указывают на область Виргинию, названную так в ее честь. На других платьях Елизаветы также присутствуют символы весьма глубокого значения. Например, пеликан, который в период голода выдирает с груди перья и кормит птенцов своей кровью – символ королевы-матери и вечной радетельницы интересов подданных. Есть платье, украшенное фениксом – райской птицей, всегда возрождающейся после смерти из огня.

И, конечно же, она украшала себя все более ослепительными и редкими драгоценностями невероятной стоимости. Елизавета унаследовала от отца великолепные рубины и превосходный крупный сапфир, который теперь красуется в короне Британской империи. Уже было сказано об обычае дарить королеве подарки при посещении ею поместий вельмож. В результате в 1587 году по инвентарной описи у нее числилось более 600 ювелирных украшений, из-за которых ей в открытую завидовал папа римский. Среди ее драгоценных камней есть несколько весьма специфических, так называемые безоаровы²⁵ камни. Это – твердые образования, которые находили в желудках жвачных животных, таких как антилопы, верблюды, козы, лани. Они имели репутацию предохранения от яда, заразных болезней или излечения меланхолии, а потому широко использовались в украшениях при европейских дворах. На Марии Стюарт в день ее смерти был «черный камень против яда, формой и размером как голубиное яйцо, оправленный в золото».

XVI век – расцвет использования жемчуга для украшений, ибо ювелиры тогда еще не научились огранять алмазы таким образом, чтобы продемонстрировать игру этого камня в наиболее выигрышном аспекте. Елизавета безумно любила жемчуг, которого у нее, судя по портретам, было совершенно немыслимое количество. Например, на портрете «Армада» насчитали 800 жемчужин, да не какой-то мелочи неправильной формы, продававшейся дюжинами, а скатных зерен. Надо полагать, особых проблем с его приобретением у нее не было. Во-первых, в ту пору в чистейших реках Англии, еще не изгаженных промышленной революцией, в изобилии водились раковины речной жемчужницы, порождавшие весьма высококачественные зерна. По одной из легенд, великий полководец Юлий Цезарь решился на вторжение в туманный Альбион именно по этой причине, ибо страстно любил жемчуг. Во-вторых, к стопам королевы в качестве добычи слагали ларцы с жемчугом английские мореходы, практически узаконенные пираты, грабившие испанские суда, шедшие из американских колоний с ценным грузом. Правда, историки не упускают случая вставить шпильку королеве, намекая на ее прижимистость и уверяя, что она не гнушалась нашиванием фальшивого жемчуга на свои платья. Сохранились счета, где цена за жемчужину составляет 1 пенни (между прочим, столько стоил хлебец в Лондоне). Но и первоклассные восточные жемчуга у нее тоже были. Любопытна судьба одного из таких гарнитуров королевы.

В 1533 году четырнадцатилетняя сиротка из дома герцогов тосканских Катарина Медичи вышла замуж за французского принца, будущего короля Генриха II. Устроивший с чисто политическими целями этот брак ее родственник, папа римский Клемент VII, подарил девице на свадьбу шесть ниток великолепного жемчуга и 25 грушевидных жемчужин «величиной с мускатный орех». Как утверждали современники, в день бракосочетания невеста блистала «самыми крупными и замечательными жемчугами, которые когда-либо видели». Тридцать лет Катарина щеголяла папскими жемчугами, пока ее сын не женился на шестнадцатилетней наследнице шотландского престола Марии Стюарт. Французская королева не любила Марию, но она была богатой невестой с приданым в виде королевства Шотландии и туманных надежд на трон Англии. Через год Мария овдовела и уехала на родину, увозя подарок свекрови с собой. После казни претендентки на ее престол Елизавета потребовала немедленно доставить жемчуга в Лондон, правда, уплатив за них сыну Марии, королю Иакову VI, крупную сумму. Королеву по приказу Катарины Медичи пытался опередить французский посол, но опоздал. После смерти Елизаветы Шотландия и Англия объединились в единое государство во главе с королем Иаковом. Его супруга Анна Датская очень любила драгоценности и сильно обескровила казну тратами на них. Тем не менее, выдавая свою дочь Елизавету за короля Фредерика V Богемского, царственные родители отдали жемчуга Катарины Медичи за ней в приданое.

Далее начались странствования жемчугов с континента в Англию и обратно. Одно время они даже стали предметом длительной семейной свары, тянувшейся чуть ли не два века между Виндзорской династией и их немецкими родственниками, герцогами Ганноверскими. Современные ювелиры полагают, что грушевидные и круглые жемчужины давно были использованы при изготовлении различных украшений английской королевы (три грушевидные подвески есть даже на короне Великобритании), несколько штук круглых зерен вошли в ожерелье из двух ниток, в котором часто появляется королева Елизавета II.

Кстати, именно ко времени правления Елизаветы I относится любопытное событие, несколько напоминающее историю египетской царицы Клеопатры. Та на спор поклялась устроить самый дорогой пир и с этой целью не пожалела растворить в кубке с вином драгоценную жемчужину. Спустя пятнадцать веков ее подвиг практически повторил финансист королевы Бесс, сэр Томас Гришем. Как и многие из птенцов елизаветинского гнезда, он был совершенно беспринципным деятелем, не брезгавшим любыми сомнительными приемами для пополнения как государственной казны, так и собственного кармана. Надо сказать, Елизавета высоко ценила его труды, произвела в рыцари и даже несколько раз почтила его дом своим посещением. Гришем, часто навещавший Антверпен по причине своих темных делишек, купил там необыкновенной красоты жемчужину, оцененную в 15 тысяч фунтов (для получения современного эквивалента надо умножить эту цифру на 70). В то время самым непримиримым врагом Англии была Испания. Как-то испанский посол закатил роскошный пир в честь короля Филиппа. Сэр Гришем поклялся посрамить надменного испанца. Он также устроил торжественный обед, на котором растер редкостную жемчужину в порошок, высыпал его в кубок и выпил вино за здоровье королевы. Победа осталась за ним.

Закат фаворита

Хотя отношения между Робертом Дадли и Елизаветой после отъезда герцога Алансонского вроде бы восстановились, его звезда явно миновала свой апогей. Видимо, ему сильно вредило наличие такой честолюбивой жены, как Леттис, никак не оставлявшей намерения стать на один уровень с королевой. Когда Дадли был отправлен с экспедиционными силами в Соединенные провинции Голландии, Елизавета всячески противодействовала желанию Леттис присоединиться к мужу. Возможно, ее раздражали курсировавшие в столице слухи, что Лестер, которому голландцы предложили пост штатгальтера, собирается создать в Голландии нечто вроде собственного двора, по пышности не уступающего королевскому. Будто бы Леттис вела к тому активные приготовления в Англии, заказывая кареты, утварь, подбирая придворных кавалеров и дам, подготавливая туалеты невообразимой роскоши и даже мантию, отороченную горностаем, чей мех являет собой, как известно, символ королевской власти. Историки считают это чистыми наветами, ибо, уезжая в Голландию, Дадли поручил жене решить ряд чисто хозяйственных проблем, связанных с управлением его землями, но, как известно, желающих поколебать положение фаворита было немало.

Дадли, которому Елизавета не разрешала отлучаться от себя, был так называемым паркетным полководцем, не обладавшим практическим опытом ведения военных действий. Он отправился в поход во всем блеске роскошного снаряжения, и суровые жители Нидерландов удивленно и неодобрительно таращились на его одежды из бархата и атласа, дорогие латы и оружие, роскошную упряжь породистых лошадей. Все это мало вязалось с его приверженностью идеалам протестантской религии. Действия графа Лестера в Голландии были сочтены неудачными, к тому же Елизавету вывело из себя то, что он согласился принять предложенный ему пост генерал-губернатора Соединенных провинций. В 1587 году граф Лестер подал в отставку с поста главнокомандующего. Этот поступок странным образом восстановил прежние отношения между фаворитом и королевой. Она как будто не замечала, что со временем Дадли располнел, волосы поседели, лицо покраснело как у типичного деревенского сквайра, стало пошаливать здоровье. За неделю до своей кончины он отправил письмо королеве следующего содержания:

«Я нижайше прошу ваше величество простить вашего бедного старого слугу за смелость в направлении послания, дабы узнать, каковы дела у моей милостивой госпожи и как облегчились ее последние боли, каковое есть главнейшая вещь на свете, за каковую я молюсь, да будет у нее хорошее здоровье и долгая жизнь. Касательно моего собственного неважного состояния, я продолжаю принимать ваше лекарство, и оно помогает намного больше, нежели любое другое, каковым меня пользовали. Итак, надеясь получить совершенное излечение на ваннах, я нижайше припадаю к вашим стопам, с продолжением моей обычной молитвы за наибольшее счастливое сохранение вашего величества. Из вашего старого пристанища в Райкотте, утром сей пятницы, готовый продолжить свое путешествие».

4 сентября 1588 года граф Лестер внезапно скончался при переезде со своей супругой из одного поместья в другое. Королева написала на оборотной стороне этого послания: «Его последнее письмо» и вместе с миниатюрным портретом Дадли положила в ящик. В день своего рождения (напомним, что 7 сентября ей исполнилось 55 лет), совпавший с похоронами фаворита, Елизавета заперлась в своих покоях и отказалась видеть кого бы то ни было.

После падения занавеса

Отношения Дадли с женой в последние годы оставляли желать лучшего. Надежды Леттис на свое возвышение не сбылись, Елизавета упорно не допускала ее ко двору, трехлетний сын-наследник графа Лестера умер. Все это давало повод для бесконечных ссор, поэтому, когда Дадли скончался, тут же пошли слухи, что его отравила жена. Леттис вроде бы осталась обеспеченной вдовой, но завещанное ей имущество, оцененное в 29 тысяч фунтов, было отягчено огромным долгом Дадли казне в размере 50 тысяч фунтов, так что сведущие люди посоветовали ей отказаться от наследства. Эти долги серьезно омрачили юность ее сына и наследника титула первого мужа, Роберта Деверё, графа Эссекса.

Ко всеобщему удивлению через полгода после смерти Роберта Леттис вышла замуж за сэра Кристофера Блаунта, на 12 лет моложе ее, бедного католика, военного, который служил шталмейстером графа Лестера и был его доверенным другом. Даже ее сын, граф Эссекс, счел этот брак «дурным выбором», но в действительности супружество оказалось очень удачным. Поспешное замужество вдовы лишь укрепило общество во мнении, что Леттис отравила заболевшего мужа, ибо давно состояла в тайной связи с Блаунтом и безумно боялась разоблачения.

Как мы помним, у Роберта Дадли был побочный сын от Дуглас Шеффилд, которого он признавал и хотел бы, чтобы после смерти его бездетного брата Эмброуза молодой человек унаследовал замок Кенильворт. После смерти Эмброуза, графа Уорвика, в 1590 году началась длительная судебная тяжба. Дело в том, что некоторые строения из вдовьей доли Леттис находились поблизости от замка Кенильворт, тогда как душеприказчики графа Лестера относили их к части, наследуемой молодым Робертом Дадли. После кончины королевы Елизаветы в 1603 году молодой Дадли решил заявить свои претензии на титулы графов Лестера и Уорвика, ставшие выморочными. Роберт утверждал, что граф Лестер был тайно обвенчан с Дуглас Шеффилд, следовательно, он является законным сыном. Отсюда вытекало, что брак с Леттис был двоеженством, т. е. незаконным, и Леттис теряла права на наследство. Сынок привлек к делу свою сильно пожилую мать, которая безбожно сбивалась в показаниях, путая места тайного венчания, имя священника и прочие мелкие, но существенные подробности. Леттис, в конце концов, подала на побочного сына покойного супруга жалобу за клевету в Звездную палату, высший судебный орган для аристократов.

После длительного разбирательства с привлечением нескольких десятков свидетелей, подтвердивших положение Роберта как незаконного сына своего отца, решение было вынесено в пользу Леттис. Дуглас Шеффилд оставалось только публично каяться, уверяя всех, что согласилась на этот спектакль лишь под сильным давлением сына. Леттис восторжествовала и удалилась в свое поместье, где жила еще долго в окружении многочисленного потомства.

Последний фаворит

Елизавета старела, но международное и экономическое положение Англии укреплялись, рос и авторитет ее монарха. Сама она попала в тяжелое положение, ибо после казни Марии Стюарт в 1587 году на нее ополчился весь католический мир. Мария Стюарт завещала свои права на английский трон испанскому королю Филиппу II и призвала его к священному крестовому походу против королевы-еретички. Ватикан сулил заранее отпустить смертный грех любому, кто лишит жизни виновную в казни Марии венценосную англичанку. На это Елизавета мужественно заявила:

– Я испытываю больший страх перед ошибкой в латинском языке, нежели перед Испанией, Францией и Шотландией или домом герцогов Гизов и всеми их союзами. У меня сердце мужчины, а не женщины, и я не оробею ни перед кем.

Теперь до конца правления Елизаветы Англия не прекращала военных действий.

Филипп II осмелел настолько, что затеял грандиозное предприятие по завоеванию Англии. Поход «Великой армады» кончился полным фиаско: лишь одной трети из 30 тысяч военнослужащих и 37 из 132 кораблей удалось вернуться на родину. Берега Англии были буквально усыпаны трупами испанцев, с которых местное нищее население снимало все, что могло. Англичане усмотрели в поражении испанцев промысел Божий и победу над католической церковью. Даже папа Сикст V не смог не выразить восхищение Елизаветой:

– Что за храбрая женщина! Она противостоит двум великим королям на суше и на море… Прискорбно, что Елизавета и я не можем вступить в брак; наши дети господствовали бы надо всем миром.

Теперь уже ни о каких детях и речи быть не могло, ибо Елизавете перевалило за 60. Тем не менее ее настигла поздняя любовь, которая обернулась весьма трагичной стороной как для нее, так и для последнего фаворита. Им стал приемный сын Роберта Дадли, Роберт Деверё²⁶, граф Эссекс. Он родился в 1565 году, т. е. был на 32 года моложе Елизаветы. Напоминаем, что его матерью была Леттис Ноулз, в первом браке графиня Эссекс, родственница королевы и одновременно ее злейший враг. Одной из отличительных черт Роберта была его гордость своим древним аристократическим происхождением. Он почему-то считал, что кровь его была более голубой, нежели у королевы, хотя род его по отцу восходил к норманским баронам, у Елизаветы же – к норманским королям. Любопытно, что о Дадли всегда говорили как о лорде Роберте, о молодом Деверё – исключительно как о лорде Эссексе. Его манеры были учтивыми, но весьма холодными. Фрэнсис Бэкон, его друг и наставник, имел обыкновение говорить:

– Человек может уловить в вашем лике лишь дань вежливости, тогда как лесть следует источать по-дружески и с выражением заинтересованности.

Граф Эссекс не блистал особой красотой и изяществом движений, но выглядел весьма привлекательно со своими темными глазами и каштановыми волосами с золотистым отливом. Он был высокого роста, хорошо сложен, но из-за длительного времяпрепровождения за чтением несколько сутулился. В его поведении периоды бурной активности сменялись длительными периодами вялости и меланхолии. Роберт был чувствительным романтическим юнцом, на чьи плечи слишком рано упала ноша его высокого положения. В одиннадцать лет подросток потерял отца и унаследовал его громкий титул, но без средств для поддержания оного. Помимо утраты отца он тут же испытал еще один удар: злые языки донесли до него, что лорд Эссекс был отравлен любовником матери, графом Лестером. Через два года мать вышла замуж за «отравителя», что опять-таки нанесло ему болезненную травму. Еще больше оскорбило его появление на свет маленького брата в новой семье матери. Он возненавидел отчима и почти не скрывал этого, граф Лестер платил ему тем же. Подросток был бессилен и мечтал об одном: как можно скорее вырасти и приобрести невиданную славу, которая своим блеском заставит померкнуть все его жизненные неурядицы.

До совершеннолетия ему был назначен опекун в лице всесильного лорда Сесила, который был очень строг с подростком. В 12 лет Роберт поступил в Кембриджский университет, а в шестнадцать закончил его со степенью бакалавра гуманитарных наук. Слишком юный возраст выпускника может показаться странным, но тогда система университетского образования была именно такой. Он приступил к занятиям в Тринити-колледже в изношенной и рваной одежде, о чем его университетский наставник с возмущением написал опекуну.

С первых дней в университете и до самого конца жизни его окружали приживалы и подхалимы, которые желали урвать свое от его аристократических связей и были чрезвычайно недовольны тем, когда он оказывал помощь членам своей семьи. Для поддержания репутации юноша влез в огромные долги, продолжавшие неуклонно расти; когда ему исполнилось тридцать, их сумма достигла двадцати трех тысяч фунтов. После окончания университета он поселился в своем поместье и занялся литературой, сочинял стихи, прозу и делал переводы. Такая жизнь, похоже, вполне устраивала его и обеспечила возможность завоевать репутацию одного из самых ученых аристократов своего времени. Это размеренное существование было нарушено участием в экспедиционном походе в Нидерланды под командованием отчима в 1585 году. Там в 1586 году он отличился в битве при Зютфене, в которой погиб знаменитый поэт Филипп Сидней. На его вдове, дочери Френсиса Уолсингема, Роберт женился в 1590 году.

По возвращении на родину его мать, тщеславная Леттис, сочла, что приспело время пристроить сына ко двору. Повиновавшийся ей во всем граф Лестер покорно выполнил пожелание супруги. Вместе с внезапной кончиной трехлетнего сына Леттис от Лестера приказало долго жить и семейное счастье этой супружеской четы. Ни для кого не были секретом постоянные пререкания между ними. В 1591 году на военной службе во Франции погиб второй сын Леттис от Эссекса, Уолтер, и она, по ее собственному выражению, «сделала главным утешением своей жизни» старшего отпрыска, которого называла не иначе как «милый Робин». Возможно, графиня чувствовала, что карьера мужа как фаворита Елизаветы пришла к закату; возможно, считала, что сын сможет занять место отчима и добьется ее возвращения ко двору.

Итак, от идиллических занятий литературой на лоне сельской природы и простой солдатской жизни с ясным осознанием того, кто есть друг, а кто – враг, молодой Эссекс был ввергнут в мир смертельно опасных интриг и махрового фаворитизма. Надо сказать, что история с герцогом Алансонским глубоко запала в душу Елизаветы. Его страстные признания в любви и красивое поклонение вызывали желание вечно оставаться юной и возбуждающей желание молодых мужчин. Елизавета вообще любила лесть, была неисправимой кокеткой и хотела бы вечно упражняться во флирте с молодыми красавцами. Она возродила при дворе рыцарский культ прекрасной дамы и упивалась восхвалением своей личности, которую в стихах сравнивали с такими богинями, как Артемида, Диана и Минерва. Действовал ли Лестер, пристраивая пасынка ко двору, лишь по наущению жены, или у него самого возникли какие-то тайные мысли обеспечить себе замену из числа людей своего круга?

Естественно, занять место графа Лестера хотелось многим, и молодые дворяне из лучших семей вступили в жестокое состязание за обладание молодым сердцем престарелой королевы. Они совершенно бесстыдным образом льстили ей; упражнялся в сложном искусстве курить фимиам коронованному божеству и граф Эссекс. Вот что писал он в одном из своих посланий Елизавете:

«Два окна в покоях вашего величества станут полюсами моего полушария, в котором, пока ваше величество не решит, что я недостоин сего рая, я не упаду подобно звезде, но буду поглощен подобно пару, солнцем, каковое возносит меня к зениту. Пока ваше величество дозволяет мне говорить „я люблю вас“, как мое счастье, так и моя любовь ни с чем не сравнимы. Ежели когда-нибудь вы лишите меня сего права, вы можете отнять мою жизнь, но не поколебать мое постоянство, ибо, даже если вся доброта вашего характера внезапно обернется озлобленной ожесточенностью, каковое может случиться не по вашей воле, хотя вы являете собой великую королеву, сие не умалит мою любовь к вам».

Но соперники также не менее умело изощрялись в излиянии своих чувств, и как-то Роберту показалось, что его обходит сэр Чарльз Блаунт, барон Монтджой (1563–1606), которому Елизавета в знак отличия прислала фигурку королевы из своего золотого набора шахмат. Чарльз не преминул похвастаться этим отличием и прикрепил фигурку на золотую тесьму, которой был расшит его рукав. Эссекса вывело из себя бахвальство столь дурного тона, и он во всеуслышание воскликнул:

– Дуракам везет!

Блаунт тотчас же вызвал его на дуэль, в которой Эссекс был ранен в ляжку. Услышав об этом, королева призвала дуэлянтов к себе, выбранила их, подобно доброй бабушке, пытающейся усовестить неразумных внуков, и тем положила начало крепкой дружбе между молодыми людьми. Но возникающая временами жгучая боль в ноге не позволяла молодому человеку забыть о том, что его положение фаворита постоянно пребывает под угрозой.

Уже в 1587 году королева передала молодому Эссексу пост шталмейстера, который в течение трех десятков лет занимал его отчим. Должность шталмейстера была чрезвычайно важной, ибо это лицо было единственным человеком в Англии, которому дозволялось официально прикасаться к королеве, помогая ей сесть в седло и спуститься с лошади. Елизавета настаивала, чтобы Эссекс сопровождал ее на обожаемую ею соколиную охоту. После смерти Лестера в 1588 году молодому человеку была передана королевская монополия на сладкие вина, обеспечивавшая его доходом от налогов на эти напитки. В 1593 году он стал членом Тайного совета, рыцарем ордена Подвязки.

Служба при дворе

Впоследствии Эссекс не проявил себя ни выдающимся государственным деятелем, ни сколько-нибудь способным военным. Он был, так сказать, интеллектуальным фаворитом. Между Эссексом и королевой существовала общность духа, на уровне умственного развития они были равными. Оба с упоением вступали в интеллектуальное состязание, где каждый стремился обогнать соперника, и наслаждались этой игрой разума. Вечернее времяпрепровождение Елизаветы было довольно однообразным: сначала танцы – королева танцевала только с Эссексом – или посещение театра, а затем игра в карты до утра, в течение которой они непрерывно беседовали, пользовались игрой слов, выискивали редкостные сравнения, сочиняли эпиграммы и загадки, соревновались в красноречии. Здесь собеседники становились равными по возрасту. Подобные изнурительные посиделки выматывали придворных, но молодой фаворит поначалу безропотно переносил эту повинность.

Леттис попыталась использовать фавор сына, чтобы занять место при дворе, достойное матери любимца. Елизавета долго уклонялась от аудиенции с ней, назначая встречи, но не являясь на них. Наконец она милостиво дозволила ей вернуться в королевский дворец, но Леттис несколько поспешила отпраздновать свою победу. Как только Елизавета заметила, что та носит более роскошные платья, чем ее повелительница, она вновь отлучила ее от двора, приказав никогда не возвращаться туда вновь. Изгнанница теперь прочно обосновалась в своем поместье и, похоже, смирилась с этим, ибо в одном из писем философски заметила:

«…жизнь в деревне является наиболее подходящей для опальных особ».

Не иначе как попытки Леттис перещеголять королеву по части великолепия туалетов стали той последней каплей, которая подвигла Елизавету на издание указа по ограничению чрезмерной роскоши в одежде. Как следствие оживления в экономической деятельности Англии и развития торговли, в страну стало поступать неимоверное количество тканей самого разного качества и на любой вкус, так что люди с тугим кошельком могли позволить себе очень дорогие одеяния, невзирая на свое скромное происхождение. Несоответствие одежды социальному статусу больше всего волновало королеву, и был издан указ об ограничениях. В частности, ткани красного и пурпурного цвета могли использовать лишь особы королевской крови; расшитые золотом и серебром – только придворные высшего ранга; шелк и бархат – исключительно дворяне. Даже шелковые чулки разрешалось носить единственно придворным не ниже рыцарского звания. Сильно ограничивалось ношение меха. Если Елизавета и ее фавориты щеголяли в соболях, то для всех прочих разрешались лишь более скромные меха. Соболя, кстати, были подарком царя Ивана Грозного, точно так же как и две шубы из горностая. По-видимому, царь серьезно рассчитывал попасть в вереницу претендентов на руку королевы-девственницы.

Граф Эссекс, всегда окруженный свитой лизоблюдов, не имел опыта придворной жизни, где каждый боролся только за свое личное благосостояние, и слишком близко принимал к сердцу проблемы этих прихлебателей, стараясь замолвить словечко за так называемых друзей. В конце концов, по мнению историков, именно эта толпа приживалов, которых он считал своими единомышленниками, и содействовала его гибели. Приятели способствовали укреплению его уверенности в себе, росту убежденности в том, что возможности его безграничны и Роберт способен на большее. Он потихоньку стал делать попытки устраниться от повинности постоянного пребывания при королеве. Эссекс часто сказывался больным, впрочем, вполне вероятно, что на него действительно находили свойственные ему приступы меланхолии. Деятельная сторона его натуры требовала выхода скопившихся в нем сил, влекла его к обретению славы. В 1589 году он, практически против воли королевы, принял участие в так называемой Английской армаде, имевшей своей целью окончательно разгромить испанский флот. Предприятием командовали сэр Фрэнсис Дрейк и Джон Норрис. Однако эта попытка провалилась, поскольку испанский флот сумел отбить атаку, а на обратном пути шторм погубил большое количество английских кораблей.

Невзирая на полученный горький урок, молодой человек жаждал большего, нежели место любимого собеседника королевы. Казалось, события благоприятствовали тому, ибо из жизни начали уходить люди, много лет верой и правдой служившие королеве. В 1590 году скончался один из самых преданных слуг Елизаветы, государственный секретарь, сэр Фрэнсис Уолсингем, непревзойденный мастер шпионажа. Фаворит пожелал занять эту должность, но она досталась горбатому Роберту Сесилу, сыну Уильяма Сесила, лорда Бёргли, опекуна Эссекса. Ему же отошли и другие должности, на которые целился любимчик королевы. Тогда Эссекс вновь решил отличиться на полях сражений. Он получил весьма заманчивые предложения от короля-протестанта Франции Генриха IV, который попросил у Елизаветы оказать ему помощь в борьбе с Католической лигой и предложил Эссекса как идеального командующего для воинского соединения. Королева согласилась и послала своих воинов во Францию под командованием графа. Экспедиция провалилась, но, невзирая на требование королевы вернуться, фаворит не спешил покидать полюбившуюся ему Францию.

Елизавета во гневе разбушевалась и заявила французскому послу:

– Граф Эссекс вообразил, что он управляет моим королевством, но нет ничего более ложного. Я сделаю его самым презренным созданием в моем королевстве. – Конечно, она и не собиралась следовать этой угрозе, ибо любила молодого фаворита и тайно гордилась его неукротимым нравом.

Участие Эссекса в разгроме Великой армады прошло незамеченным, поражение же Английской армады лишь распалило в нем жажду славы сокрушителя испанцев. В 1596 году, через девять лет после блестящей операции Дрейка²⁷, Елизавета уступила настояниям фаворита и позволила ему принять участие в экспедиции в Кадис. Флотом командовал адмирал Чарльз Говард, сухопутными силами – граф Эссекс. Говарду удалось сжечь часть испанских кораблей, но остальные сумели спастись бегством; Эссекс захватил Кадис и сжег город дотла. Однако вместо того, чтобы сохранить богатую добычу для королевы, фаворит раздал ее своим дружкам, и в Англию были привезены всего лишь колокол и ценная епископская библиотека.

На родине Эссекса прославили как героя, но королева, привыкшая к возврату своих затрат сторицей, была вне себя от ярости, ибо это предприятие обошлось ей очень дорого. Поэтому Елизавета воздержалась от того, чтобы осыпать своего любимчика похвалами. К тому же фаворит рассорился с адмиралом Говардом, но королева не сочла нужным поддержать его. Так между ними произошла первая размолвка. Эссекс в расстройстве уехал в поместье и отдался сочинению стихов, выражавших его меланхолию и утрату иллюзий. Это особенно заметно в стихотворении «Бедная трудовая пчелка». Там идет речь о несчастной глупой пчелке, которая работала до разрыва сердца, но одна изо всего роя не получала вознаграждения, хотя несла в улей и воск, и мед, тогда как праздные шмели, осы, комары и бабочки жили в свое удовольствие.

Период меланхолии миновал, и поэт решил принять участие в пиратском походе на Азорские острова. Целью нападения были суда, груженные сокровищами из Южной Америки. Но пока Эссекс ссорился с адмиралом, суда проплыли мимо, и фаворит вновь вернулся с пустыми руками. Елизавета начала ощущать, что деяния молодого честолюбца не делают ей чести, и даровала лорду Говарду титул графа Ноттингемского, Эссекс же не получил ничего. По-видимому, он все-таки требовал вознаграждения, ибо, в конце концов, Елизавета сдалась и пожаловала ему титул маршала Англии, совершенно пустой, хотя и с очень внушительным звучанием. Его нельзя было приложить ни к какому виду службы, его просто возобновили именно для графа Эссекса.

Историкам не удалось отыскать никаких достоверных свидетельств о личной жизни Эссекса. Да, в 1590 году он тайно женился на Фрэнсис, дочери Уолсингема и вдове поэта Филиппа Сидни, племянника графа Лестера. Брак был заключен с соблюдением такой секретности, что год венчания впоследствии установили лишь приблизительно по дате рождения первенца; всего детей у супругов было шестеро. Когда о бракосочетании донесли Елизавете, ту постиг привычный приступ негодования, ибо к ней не обратились за разрешением. После этого Фрэнсис, как сообщает один из современников, «жила очень уединенно в доме своей матери», и в дальнейшем ее имя вообще перестает упоминаться.

Граф Эссекс не обходил своим вниманием и других женщин. Уже после его женитьбы Элизабет Саутвелл, фрейлина королевы, в октябре 1591 года родила сына Уолтера, которого Роберт признал своим и отдал на воспитание Леттис в ее поместье. Впоследствии мальчик весьма сдружился с законным сыном отца и вместе с ним делил все невзгоды после казни графа Эссекса. Помимо этой интрижки сохранились упоминания о его шашнях с некой миссис Бриджиз и фрейлиной королевы Мэри Говард. Елизавета надавала миссис Бриджиз пощечин, а леди Мэри пригрозила всеми возможными карами.

Тем не менее женщины не были его страстью. Он больше внимания уделял друзьям, и вокруг него постепенно начала образовываться партия преданных ему молодых аристократов. Старая гвардия Елизаветы, верой и правдой служившая ей и готовая всегда поддержать ее, постепенно покидала земную юдоль. Королеве были незнакомы и чужды новые поколения молодых людей, желавших побыстрее получить свое и убрать с пути особ, служивших им преградой в достижении высоких целей.