Читать книгу: «Змейские чары»

Name: Змейские чары
Author: Наталия Осояну
ISBN: 9785002504619

Шрифт:

Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав.

* * *

…я расскажу тебе сказку.

Любая дорога – отчасти река:
Бежит от истока, не зная преград,
И путник, чья вера тверда, велика,
Отдаться теченью сперва даже рад.

Но к морю стремится коварный ручей,
А в море не выживет легонький челн.
Полно́чь распахнет мириады очей,
Безмолвно взирая на узника волн.

Он вспомнит, каким на дорогу ступил,
Кому слово дал и о чем позабыл,
Что сделал, не сделал, возвел, развалил,
Кого полюбил и кого оскорбил.

Он вспомнит и полный надежды восход,
И ветер, кружащий дорожную пыль,
И как о пощаде просил у ворот,
И давний кошмар, превратившийся в быль.

И прежде, чем сгинуть в морской глубине,
Он взмолится Полночи: «Знай – мочи нет!»
А после очнется, растерян вдвойне,
У пепла костра на обочине.

…Но стоит ли, право, о прошлом грустить,
Вздыхать над пропавшим сокровищем?
И если не вышло героем прослыть,
Пора обернуться чудовищем.

Тринадцатая ночь

Так уж вышло, что в поисках пропавшей невесты заблудился наш герой в чащобе. Наступила ночь, и он долго брел в густой , с трудом разыскивая путь среди бурелома и трясин, пока не увидал впереди огонек. Приближаться было страшно, однако усталость, голод и жажда оказались сильнее.

На поляне у костра сидели трое: немой Мурджилэ, слепой Зорилэ и стоглазая Миазэноапте.

Ты меня слушаешь, сердце мое?

Мурджилэ заглянул в окно спальни на втором этаже, раздвинув тускнеющие лучи Солнца, будто натянутые на ткацком станке нити основы, и посмотрел на Киру с нескрываемым сочувствием. Перед его лицом неторопливо проплыла рыба длиной в локоть, сияя золотой чешуей и помахивая растопыренными колючими плавниками, словно крыльями. Мурджилэ оказался огненно-рыжим, кудрявым и веснушчатым, с глазами василькового цвета. Слушая мамины – и не только – сказки, она представляла его себе совсем не таким. Хорошо бы по-свойски поболтать с необыкновенным гостем и узнать, как он своим великанским ростом не перепугал весь город, но три дня назад голос перестал ей повиноваться.

А вот тело по-прежнему слушается. Кира сумела бы даже встать и подойти к окну – к большой и круглой, словно Cолнце, физиономии Мурджилэ. Она не боится, и ей бы хватило сил…

Чего не хватает, так это воли.

– Там не страшно, – сказал Мурджилэ.

Как же он говорит? У него нет рта – ниже крупного носа с широкими ноздрями только гладкая кожа. Но Кира все слышит совершенно отчетливо. С другой стороны, она теперь частенько слышит и видит то, чего не замечает никто другой, – взять хотя бы ту же парящую в воздухе златоперую рыбу, что впервые появилась позавчера.

– Там нет ни страха, ни боли, ни воспоминаний.

«Не только люди умеют врать из жалости».

Мысль – вялая, как сорванный и брошенный цветок.

Она сомкнула воспаленные веки.

Все началось двенадцать ночей назад – через неделю после того, как родители Киры отправились в паломничество в Белый монастырь на Змеином острове. Они долго сомневались, прежде чем собраться в дорогу: неблизкий путь лежал через горы и леса, где так просто столкнуться с лихими людьми, а на море осенью особенно часто случались волнения и настоящие бури. Но Иштван с каждым днем таял, с трудом дышал и все сильнее кашлял кровью. Он сделался тоненьким и желтым, как церковная свечка, и Эва приняла решение за двоих.

Кира была уже достаточно взрослой, и все-таки ей и в голову не приходило, что она так скоро окажется полноправной хозяйкой семейного дела, включающего три большие лавки со всевозможными тканями, которые последние полтора года Иштвану доставляли закупщики, странствующие далеко за пределами обширного Эрдея, Лесной страны; также на нее оставили склад, где товара было еще больше, мастерскую со всеми пряхами, ткачихами, швеями, вышивальщицами и прочими мастерами, мастерицами и подмастерьями; старших и младших приказчиков, счетоводов, охранников и возчиков с лошадьми в придачу… Она ужасно боялась, хотя вот уже лет пять, будучи единственной наследницей, неустанно помогала родителям и была знакома со всеми тонкостями торгового ремесла – по меньшей мере на словах. К тому же дома оставались главные отцовские помощники – Томаш и Казимир, надежные, как два сторожевых пса, и тетка Делия, двоюродная сестра матери, вдовая и бездетная, управляющая слугами. Кире следовало лишь держать ухо востро и считать дни до возвращения родителей, которое должно было состояться через полтора-два месяца.

Теперь-то она понимала, что не доживет.

Итак, двенадцать ночей. Кира помнила, как навестила склад, – скорее из искреннего интереса, чем по какой-то явной надобности, и, разумеется, не догадываясь, что делает это в последний раз. Там молодой хозяйке показали только что привезенные ткани: дамаст из-за Срединного моря, с блистающим золотистым узором в виде цветов и ползучих гадов на матовом черном фоне; темно-синий шелк из невообразимых восточных далей; нежный зеленый бархат. Казимир принес письма от постоянных покупателей из Фынтыны и Дробеты, которые желали сделать новые заказы, а Томаш отправился на поиски знакомого умельца, чтобы тот починил сломанную повозку. Все это были совершенно заурядные хлопоты. Приближалась осенняя ярмарка в Думбравице, и разговоры шли только о ней. Потом наступил вечер.

Кира легла спать, но сон ускользал. Чем старательнее она пыталась погрузиться в мир ночных грез, тем явственнее эти самые грезы отдалялись. Девушка лежала с закрытыми глазами в своей мягкой и теплой постели, слушала, как шуршит мышь в углу, с тоской думала о родителях – может, и они про нее думают, тщетно пытаясь заснуть под крышей какого-нибудь постоялого двора, а то и у костра, под открытым небом. Стоило вообразить этот самый костер, как Кира увидела пламя во , узрела сквозь сомкнутые веки танцующий золотисто-оранжевый отблеск где-то над собственной головой – вроде как на стене, повыше изголовья кровати; в том самом месте, где висел красивый гобелен с изображением дерева с раскидистой кроной, недавно купленный Делией у бродячего торговца. Некоторое время спустя стало ясно, что ей не мерещится: над кроватью и впрямь что-то горело.

Ни потрескивания, ни запаха дыма. Это был не настоящий огонь. Неужели к ней прилетел збурэтор? Но она тосковала о родителях, а не… о ком-то другом. Не нашлось другого способа узнать правду, кроме как открыть глаза и посмотреть, проверить. Только вот увидела Кира совсем не то, что ожидала.

А еще в тот самый миг она навсегда утратила способность засыпать.

– Тебе пора, – сказал Мурджилэ. – Ты так устала. Я тебя провожу.

– Куда? – прошептала Кира и удивилась внезапно вернувшемуся дару речи.

– На край света. На запад.

– И что же я там увижу?

– Субботнюю Воду. Великую реку-океан, которая огибает весь мир. Она совсем не такая, как море. Ее невозможно описать словами. Там, на последнем берегу, растет ель – до того высокая, что ее верхушка почти касается Первого неба. Той ели надо поклониться и попросить, чтобы она указала путь.

– А потом?

– Потом она согнется дугой и станет мостом. Но что именно ты увидишь по другую сторону реки, я не знаю. Туда мне путь заказан – я не из глины сотворен, и нет во мне бессмертной души, дарованной дыханием Фыртата.

– Бессмертной… – повторила Кира, и уголки ее рта дрогнули в невеселой улыбке, – …души.

– М-да, слабое утешение, – сказал кто-то. Вслух, приятным мужским голосом, с тем же акцентом, с каким говорил отец Киры, родившийся в Аквинке – в Соколиной империи. – Жизнь после смерти. Жизнь без смерти была бы куда интереснее. Но увы, таков удел всех или почти всех сынов и дщерей человеческих. Прошу прощения, иногда без банальностей не обойтись.

Мурджилэ тряхнул буйной шевелюрой и устремил взгляд мимо Киры, на что-то – или кого-то – по другую сторону ее кровати. В васильковых глазах отразилось безграничное изумление, к которому примешивался легкий страх. Он моргнул, взмахнул рукой, коснулся лба, будто кого-то приветствуя, и растаял в промозглых осенних сумерках, почти мгновенно сгустившихся в ночную .

Кира медленно повернула голову.

В кресле у очага, где едва теплился огонь, сидел незнакомец. Сидел спокойно и расслабленно, как у себя дома: вытянув ноги в потертых сапогах и положив руки в темных перчатках на деревянные подлокотники. На вид ему лет тридцать; худощавый, с черными, зачесанными назад волосами, в мешковатом черном кафтане со следами дорожной грязи и ночевок то ли под открытым небом, то ли в сарае или хлеву. Озаренный лишь тусклыми отблесками очага, незваный гость выглядел странно отчетливым, как узор, вытканный или вышитый на блеклом фоне сверкающей нитью. На миг Кире показалось, что в его глазах – тоже темных, загадочных – пляшут колдовские язычки изумрудного пламени, и она болезненно содрогнулась всем телом. На вора вроде не похож. А вот на змея…

Она тряхнула головой. В мыслях появилось не то черное пятно, не то дыра, за которой простиралась опять-таки чернота. И в черноте клубились неописуемые формы и смыслы, грозя прорваться сквозь хрупкую пелену разума. Чей-то голос шипел-шептал ей на ухо, что-то обещал, о чем-то рассказывал, задавал вопросы и притворялся, что ждет ответ. Язвительно смеялся. Она не понимала ни слова, будто говоривший изъяснялся на чужеземном языке. Да и не было рядом никого, кроме незнакомца, который молча сидел и ждал.

– Ты… кто?

Томаш, Казимир и Делия трижды приводили к ней лекарей и один раз – ведуна. Что холеные горожане в чистеньких кафтанах, что отшельник в лохмотьях, с лицом, похожим на кору столетнего дерева, – все они оказались одинаково бессильны, и Кира, вспомнив о своих хозяйских правах, запретила таскать в дом чужаков.

Наверное, не стоит удивляться, что ее не послушались.

– Хватит с м-меня… докторов.

– Разумеется. – Незнакомец еще немного помолчал, устремив на нее немигающий, как у балаура, взгляд. – Вам, госпожа Адерка, не нужен ни доктор, ни знахарь, потому что от медицины в вашем случае не будет ровным счетом никакого толка. Возможно, помогла бы ворожея, но они не любят городских и прячутся так, что до Второго потопа не найдешь. Однако чародей гораздо лучше ворожеи, и чародей… точнее, граманциаш… теперь к вашим услугам.

Кира с трудом приподнялась на локтях. Одеяло соскользнуло, ключицы обдало холодом. Месяц назад она бы провалилась к самым корням Мирового древа всего лишь от мысли о том, чтобы принимать незнакомого мужчину в одиночку, в таком виде – простоволосой, неумытой, в несвежей сорочке. Но змеи, целители и замаячившее на горизонте место-без-воспоминаний навеки покончили с ее стыдливостью.

Граманциаш… Сквозь тоску и тупую боль в груди пробился росток любопытства. Слово было колючим и опасным, как застрявшая в горле рыбья кость. Мысли заметались стайкой перепуганных птиц над камышами; чтобы успокоить бешено колотящееся сердце, пришлось закрыть глаза и перевести дух. Нет, сказок про странников в черном ей мама не рассказывала. Эва Адерка не любила жуткие истории, которые закапывались в ил на самом дне памяти, а потом время от времени выбирались оттуда, заставляя с криком просыпаться по ночам. Она о таком предпочитала умалчивать.

Но нашелся другой сказочник.

– Ч-ч… чернокнижник, – проговорила Кира, пристально глядя на гостя.

Он вежливо улыбнулся и кивнул. В темных глазах вновь мелькнули изумрудные блики. Нет, не померещилось. Кира вдруг поняла, что лицо у него очень странное: красивое… да, красивое, взгляд не оторвать… но стремящееся прочь от любых других слов и определений, то и дело исчезающее, как ныряющий под нити основы челнок. Она видела удлиненные очертания, чуть впалые щеки, резко очерченный подбородок. А какой у гостя нос? Прямой или с горбинкой? Есть ли у него борода? Жесткий ли рот или с пухлыми, женственными губами? Морщины на лбу, оспины или шрамы на щеках? Ничего. Лишь намеки, очертания. Незаконченный узор.

Но… узор красивый.

Кира села ровнее.

– Граманциаш, – сказала она, неотрывно глядя на чернокнижника. – Выпускник Тринадцатой школы, ученик… той, кого не принято упоминать ночью. Чародей, для которого не существует правил. А вы действительно умеете летать верхом на балаурах?

– Действительно, – бесстрастно подтвердил гость. – И не только летать. И не только на балаурах. Что же до правил, они все-таки существуют: например, я всегда выполняю то, о чем меня просят. И, по правде сказать, если упомянуть мою наставницу – хоть ночью, хоть днем, – не случится ровным счетом ничего ни плохого, ни хорошего. Она точно не появится – делать ей больше нечего, отвечать на каждый призыв. Ну, если вам так удобнее, пусть остается Той-Кого-Нельзя-Называть. Вижу я, госпожа Адерка, вы неплохо осведомлены.

Последние слова прозвучали с нескрываемой иронией. Кира набрала было воздуха в грудь, чтобы съязвить в ответ, но не успела – увидела краем глаза знакомый золотисто-оранжевый отблеск над изголовьем кровати. Всхлипнула, зажмурилась и тихонько заскулила-застонала, зная, что будет дальше.

Голос граманциаша, волоча за собой целый хор причудливых отголосков, сопроводил ее во .

– Впрочем, это все ерунда. Мое имя Дьюла, Дьюла Мольнар. Я пришел, чтобы вместе с вами спуститься к змеям, госпожа Адерка. – Он опять замолчал, явно выдерживая паузу, как подобает хорошему повествователю. – Видите ли, только мне известна природа вашего проклятия и только я могу вас спасти. Вы этого хотите?

– Да, – чуть слышно прошептала она.

Мальчик, который выжил

Как взошла над горами полная Луна, восстала стригойка из неглубокой могилы и тайком вернулась в городок, чьи жители всей душой хотели от нее избавиться, да позабыли, что для этого нужно. Тенью тени, отголоском шепота прошлась дочь по улицам, и ни один пес ее не учуял. Видел незваную гостью лишь старый одноглазый кот, дремавший у коновязи постоялого двора. Он выгнул спину дугой, зашипел и заорал дурниной, но толстяк-хозяин лишь перевернулся с боку на бок и выругался спросонок.

В каждый колодец, в каждую кадку с водой дождевой плюнула стригойка.

А к утру ее и след простыл.

– Ш-ш-ш…

Мальчик, забывший собственное имя, стоял на краю обрыва. У подножия утеса плескались волны. Море было черным, и камни с беззвездным, бескрайним небом – тоже. Мальчика со всех сторон окружала , чья разнородность отзывалась столь же неодинаковой внутренней дрожью – словно невидимые руки касались незримых струн – и ощущениями, для которых не находилось подходящих слов в известном ему языке. Иногда казалось, что у есть крылья, изогнутые рога и длинный хвост с острым шипом на конце, но потом она превращалась в кошку или в изможденную женщину, всю в черном. От глаз и зрения в этом странном месте не было толку.

– Давай я их тоже заберу? – предложила . – Ш-ш-ш-ш…

Мальчик нахмурился. В опустевших чертогах памяти гуляли сквозняки. Если судить по воспоминаниям, его жизнь началась только что, у этой пропасти, над этим морем, во . Но что-то – инстинкт, чутье – подсказывало не соглашаться.

Он и так отдал слишком многое.

вздохнула.

– Нет так нет. Чего же ты хочешь?

Однажды – об этом безымянный мальчик тоже забыл – мама поведала ему сказку о принце, который отправился на поиски страны Вечного Лета и после долгих странствий ее действительно нашел. Устав с дороги, прилег под раскидистым деревом и задремал, разинув рот. Тогда-то и заползла в него змея по имени Тоска. До поры до времени она не тревожила принца – знай себе росла в потаенных пещерах души. И все же настал день, когда змея сделалась слишком большой и стиснула сердце так, что он отчаянно возжелал увидеть родные места еще раз, хоть издали, на мгновение, краешком глаза. Принц отправился в обратный путь, чтобы в конце концов – или в начале начал – сгинуть бесследно, ибо тот, кто выпал из Текста, обречен утонуть в океане чернил.

Мальчик об этом позабыл и пожелал вернуться – сам не зная куда.

Но знала.

Исчез утес, исчезли черное море и беззвездное небо; мир обернулся ветошью, расползающейся даже от самого осторожного прикосновения. За нею, как за занавеской, притаилась , продолжая тихонько шуршать: «Тебе не скрыться от меня… ш-ш-ш… никогда и ни за что на свете… ш-ш-ш… ибо отныне я и есть твой свет…»

Сперва он услышал тишину, зловещую и тяжкую, как кладбищенская земля; потом ощутил гнилостный сладковатый запах, от которого при каждом вдохе сводило судорогой горло и ныло в груди; а еще почувствовал боль. Из-за нее вспомнил, что у него есть тело, и в этом теле болело все без исключения – от почерневших пальцев рук и ног до корней тех волос, какие еще остались. Мальчик медленно поднялся, хрустя суставами, как старик, и постанывая от мучительного жжения в тех местах, где пузырящаяся кожа сошла лохмотьями, прикипев к каменному полу. Наверное, окажись пол земляным, бедолага и сам бы к нему прирос – врос бы в него, запустив глубокие-преглубокие корни, вознес гордый ствол через пролом в крыше и раскинул руки-ветви над руинами, укрыв их своей широкой кроной. Куда приятнее шелестеть листвой, чем ковылять, держась за стены, к приоткрытой двери, за которой поджидает неизвестность.

Он то падал по-настоящему, то проваливался в беспамятство; иногда это происходило одновременно. Сквозняки в чертогах памяти выметали из потаенных углов пыль, а еще какие-то обрывки, щепки, осколки. Из фрагментов складывались бессмысленные картины; стрела времени отказывалась лететь положенным курсом, то петляла, то замирала в нездешнем пространстве.

– Ш-ш-ш…

Вот безымянный мальчик бредет по узкой улице, под небом синюшного цвета, с которого смотрит не Солнце и не Луна, а огромный драконий глаз зеленовато-желтого, желчного цвета, рассеченный узким зрачком; навстречу ковыляет закутанное в тряпки нечто, прижимая к себе сверток и тихо подвывая.

Свернуть? Но справа в переулке белеет груда костей, а слева простирается огромная – такая, что не обойти, – черная лужа, в которой что-то копошится, булькает, кашляет, подхихикивает… Нечто со свертком ковыляет дальше, ничего вокруг не замечая.

Из недр очередного пустого дома доносится чавканье, сменяемое приглушенным рычанием, и мальчик, заглянув туда, видит огоньки глаз: поначалу они витают у самого пола, а потом взмывают выше его собственного роста, примерно там, где и должны быть глаза рослого мужчины. Мальчик пятится, спотыкается о камень, падает на спину, и взгляд упирается в пролом в крыше – там колышутся на холодном ветру ветви того самого древа, в которое он мечтал превратиться.

На одной из ветвей болтается нечто темное, длинное; стоит приблизиться, как свесившаяся набок голова висельника резко поднимается, блестят в полумраке зубы длиной в палец, из-за которых нижняя челюсть не смыкается с верхней, и тянутся когтистые лапы – им не хватает совсем чуть-чуть…

И опять мир становится то ли ветошью, то ли вуалью, под которой смутно виднеются очертания текучего, мощного чешуйчатого тела, похожего на замысловатый узел, на лабиринт без начала и конца, на реку, огибающую весь мир.

Безымянный мальчик встает. Идет.

Снова и снова, не имея ни малейшего представления куда и зачем.

– Ш-ш-ш…

На центральной площади – он понимает, что это «площадь» и она «центральная», но ни за что не смог бы объяснить, в чем суть этих слов, даже если бы вспомнил, как пользоваться голосовыми связками, – вопреки ожиданиям, оказалось многолюдно и совсем тихо. Люди сидят, лежат, некоторые даже стоят – и все сохраняют наводящую ужас неподвижность, словно обугленные деревянные статуи. Их очертания размыты, и он не знает, в сумерках ли дело или в том, что тупая боль на дне глаз искажает увиденное.

Он подошел к ближайшей «статуе» – согбенному старцу в просторном одеянии вроде монашеского, с торбой через плечо и посохом. Коснулся посоха кончиком пальца – быть может, ткнул чуть сильнее, чем хотел, потому что мышцы измученного тела повели себя своенравно, – и старец осел бесформенной кучей, рассыпавшись на куски, большей частью оставшиеся внутри рясы, как в мешке. Куски не горелого дерева, не черного камня, а зеленовато-лиловой плоти, изъеденной червями.

Как будто он был сшит гнилыми нитками, которые наконец-то лопнули.

Увиденное скорее озадачило мальчика, чем испугало. Он неуклюже отпрянул, споткнулся и опять упал, стукнувшись затылком о мостовую. В голове стало очень светло, и сквозь звон в ушах прорезался сперва невнятный ропот, похожий на бормотание взволнованной толпы, а потом – череда хлюпающих звуков, как в лавке мясника, где отрезают от огромной туши кусок за куском и швыряют на прилавок.

Он поднес к лицу собственные руки с растопыренными пальцами, черными и кривыми, обломанными, как тонкие побеги на двух ветках покрупнее. Ладони и предплечья испещрены кривыми бороздами: кто-то процарапал на его коже кривую сеть с ячейками размером от рыбьей чешуйки до серебряного талера. Борозды сочатся жидкостью – наверное, это густая кровь; под сумеречным небом, в свете драконьего глаза она выглядит черной. И безымянный мальчик понял, что, если просунуть ноготь в одну из борозд, да поглубже, можно дотянуться до кости, и тогда…

– Так-так, – проговорила … или кто-то очень на нее похожий, но несравнимо старше и сильнее. – Кто тут у нас?

Мальчик с огромным трудом приподнял голову, которая внезапно сделалась тяжелой, словно камень, и увидел, что мертвецов – или того, что от них осталось, – на площади больше нет. Драконий глаз озарял брусчатку и высившиеся со всех сторон дома, непостижимо темные и непоправимо мертвые.

Посередине опустевшего пространства стояла высокая женщина в черном платье. Ее темные волосы уложены в высокую прическу и заколоты золотыми гребнями и шпильками, тускло поблескивающими в лучах странного светила; густая вуаль скрывает лицо. Женщина подняла руку – мальчик увидел изящные пальцы с черными ногтями – и поманила к себе.

Все вокруг застыло.

Он поднялся, разрываясь между стремлением как можно скорее ответить на зов незнакомки и трусливым желанием двигаться очень медленно, потому что на этот раз чувствовал не только боль. К ней добавилось еле уловимое потрескивание нитей, скрепляющих тело и душу. Они были изъедены той же хворью, что убила город, оставив в живых лишь его одного, но отняв имя, память и лицо.

Вуаль дрогнула; незнакомка вздохнула, шагнула вперед. Каким-то образом она в один миг преодолела разделяющее их расстояние. Мальчик узрел перед собой женщину, четкую, как узор на парче. В этом узоре притаились письмена, но безымянный, беспамятный ребенок не мог прочитать ни слова – он не знал такого языка. Символы гудели от переполняющей их мощи, грозные и красивые. Где-то во скользили, пребывая в неустанном движении с начала времен, тугие витки змеиного тела.

Длинный и острый ноготь – коготь? – коснулся его щеки.

По коже потекла вязкая струйка.

– Не бойся Пагубы, – донеслось из-под вуали. – Она сестра моя, но тебя больше не тронет. Теперь ты мой.

Теперь ты принадлежишь Дракайне.

Подземье

Пришли медведи домой и увидели помятые кусты, с которых кто-то обтрусил больше спелой малины, чем сумел съесть, а еще объедки-огрызки на столе и чью-то лохматую голову под пуховым одеялом. Все трое они рассердились. Тотчас схватили малышку, разорвали на части да и съели.

Непослушных детей, забредших куда не следовало, наказывают.

Но это не про тебя.
Ты же у нас хорошая девочка…

Кира открыла глаза.

Переход из мира людей в Подземье всегда происходил внезапно – как будто она становилась иглой, которую проталкивали сквозь ткань. В самый первый раз Кира упала на колени от потрясения и ужаса. обступила ее со всех сторон, липкая и плотная, как грязь в свинарнике, а еще живая – полная невнятных шепотов, смутных отголосков смеха, едва ощутимых прикосновений тысячи пальцев… Постепенно впереди нарисовался уходящий вглубь туннель, и чем пристальнее Кира его разглядывала, тем отчетливее становились каменные стены – они были черными, с тускло мерцающими золотыми прожилками. А еще неровными, но при этом гладкими и маслянистыми, как оплывшая свеча. Кира протянула руку к той, что простиралась справа, однако пальцы замерли на волосок от каменной поверхности, будто обзавелись собственной волей. Девушка пригляделась и почему-то начала мысленно считать. Раз… два… Ничего не произошло… Три… четыре… Каменные наплывы дрогнули и… пять… шесть… покрылись отчетливой рябью, как будто шкура на боку огромного зверя начала подергиваться, поскольку этот зверь не желал, чтобы к нему прикасались. Четырнадцать… пятнадцать… Ей в спину ударил порыв теплого ветра, и она побежала, зажмурившись. Двадцать… двадцать один… Кира сбилась со счета, прежде чем вспомнила, что надо дышать, а туннель все никак не заканчивался…

На этот раз она всего лишь пошатнулась.

– Вы в порядке, госпожа Адерка?

Стоило ли удивляться, что странный гость, Дьюла Мольнар, тоже очутился в Подземье? Наверное, для граманциаша это отнюдь не подвиг. Кира приложила руку к груди, пытаясь унять вновь разволновавшееся сердце, и увидела белопенное кружево на запястье. Колдовское преображение свершилось, вернулись ясность мыслей, здоровье и сила; с каждым разом это все больше походило на издевательство. И платье… белое, нежное, из тончайшего шелка и паутинного кружева, с изящной темно-красной вышивкой на подоле, напоминающей тонкую вязь змейского письма. Венец сдавил чело. Позвякивали золотые монеты, вплетенные в распущенные волосы, вновь ставшие густыми и блестящими; тяжелое ожерелье слегка натирало шею. Невеста змеев, всех троих. Кира смутилась, но почему-то гораздо сильнее, чем совсем недавно, когда была в одной грязной сорочке. Было неприятно, что незнакомец – а Дьюла Мольнар оставался таковым, хоть она знала теперь не только его род занятий, но и имя, – узрел ее в роли добычи, игрушки, безвольной куклы из механических часов, обреченной каждую ночь повторять один и тот же танец.

Но… что он сказал перед тем, как они перенеслись?

– Ты заберешь меня отсюда?! – вырвалось у Киры, и она едва узнала собственный охрипший голос. На глаза навернулись слезы. – Ты сказал, что можешь меня спасти. З-забери… умоляю, забери…

Она отвернулась и судорожным жестом прижала ладонь ко рту, понимая, что вот-вот разрыдается.

Граманциаш приблизился – осторожно, как к раненому зверю, – и коснулся волос Киры, вынуждая встретиться с ним взглядом. Его лицо перестало расплываться и забываться; оно и впрямь оказалось очень красивым, с тонкими, благородными чертами, которые теперь выглядели вполне отчетливо и оказались совершенно человеческими. Лишь глаза сияли изумрудным светом, чьи отблески, выходит, ей не привиделись.

– Скоро все закончится, – проговорил господин Мольнар (почему-то даже мысленно не получалось назвать его по имени) тихим, успокаивающим тоном. – Но не прямо сейчас. Закончится, обещаю. Не сомневайся, сегодня последняя ночь. То, что ты вытерпела, не повторится.

Кира всхлипнула, и это была ошибка: иногда, чтобы рухнула плотина, достаточно одной трещины.

Остатков самообладания хватило лишь на то, чтобы не броситься граманциашу на грудь. Ноги подкосились, и она рухнула на ближайший камень, теплый и шершавый, словно лошадиный бок. Живой черно-золотой коридор ее уже давно не пугал, сам по себе он был наименьшей угрозой в царстве змеев. Тем не менее вся боль двенадцати жестоких ночей вырвалась на свободу, превратившись в один мучительный стон, а потом в голове все окончательно смешалось, и на некоторое время Кира перестала различать мысли и слова. Она что-то говорила… она пыталась ему все рассказать, умолкала от стыда и опять говорила, потому что больше не могла терпеть… Граманциаш стоял рядом, не пытаясь вновь к ней прикоснуться; просто смотрел и слушал, чуть нахмурив безупречные брови. Он был совершенно чужим, но с каждой секундой казался роднее и ближе любого, кого Кира знала. Включая родителей, которые ничем ей не помогли, потому что оказались слишком далеко, когда она повстречалась с бедой.

– Скоро все закончится, – повторил он, когда Кира наконец-то затихла.

«…но не прямо сейчас», – подсказала услужливая память.

Она сжала кулаки до побелевших костяшек и вмятин от воткнувшихся в ладони ногтей. Где-то под сводами из живого камня проснулось эхо: змеи смеялись, все трое. Они знали, что отсюда нет другой дороги, и, чтобы вернуться домой, ей придется снова спуститься в их логово.

Кира встала, шмыгнула носом и отвернулась, чтобы высморкаться. Лицо вытерла рукавом, не жалея дорогую ткань, которая была иллюзией, существующей лишь в Подземье. Как и ее пока что здоровое, нетронутое тело.

– Врешь?

– Нет.

В коротком ответе чувствовалось нечто большее. Кира бросила косой взгляд на граманциаша: не проскользнет ли по красивому лицу тень насмешки? Не проступит ли змейский третий глаз? Нет… Чернокнижник смотрел на нее с жалостью и словно чего-то ждал.

– Почему ты мне помогаешь? Что потребуешь взамен? В чем твоя выгода?

Уголки красивого рта дрогнули. Отголоски змейского смеха растворились во мраке.

– В том, что мне необходимо попасть в место, дорога к которому лежит через логово змеев, – с готовностью ответил господин Мольнар, ничуть не удивившись и не рассердившись из-за шквала вопросов. – Нам, если можно так выразиться, по пути. Я проскользнул через первую дверь, превратившись в твою тень, и ты поможешь мне открыть вторую. Не бойся, от тебя потребуется лишь сказать одно-два слова. Потом ты вернешься в свою постель, а я отправлюсь дальше.

Кира сглотнула.

– И где же эта… вторая дверь?

Он как будто уже ответил на этот вопрос, но нужное слово провалилось в дыру.

– У змеев. Там, куда ты попадаешь каждую ночь.

Как же все случилось в первый раз?

На ней было другое платье – красное, непривычного фасона, очень узкое в талии. Тяжелый подол путался в ногах, заставляя спотыкаться на каждом шагу. Кира брела по туннелю, чьи стены подрагивали, и гадала, что ждет впереди; золотистый свет понемногу делался ярче, но лишь настолько, чтобы плотный мрак перестал давить со всех сторон. Иногда сзади налетал теплый ветер с таким звуком, словно кто-то тяжело вздыхает. Дыхание незримого существа колыхало волосы Киры и пахло землей.

Потом Кира достигла места, которое позже стала называть Перекрестком, – просторной пещеры с высоким, как в храме, потолком. Пол усеивали каменные шипы в два-три человеческих роста, неохватно толстые и покрытые каплями густой влаги. Им навстречу с потолка тянулись другие шипы, словно отражения в немыслимом зеркале, но шипы не соприкасались – острые кончики разделяло пространство, чью протяженность Кира не могла определить даже на глазок. Все в Подземье выглядело странным – плотным и зыбким одновременно; все сбивало с толку и кружило голову.

С высоты – откуда-то издалека – раздался писк потревоженных летучих мышей, и огромный невидимка опять вздохнул, как в туннеле. На этот раз его вздох прозвучал очень громко и породил эхо, от которого Кира невольно пригнулась и обхватила себя за плечи, дрожа.

Она понятия не имела, сколько времени понадобилось, чтобы обойти всю пещеру, каким-то чудом не заблудившись в лесу каменных шипов; намного позже осознала, что в Подземье не испытывает усталости. Только безмерный, неуемный страх. Усталость накатывала после возвращения домой и с каждым разом становилась все сильнее.

Выходов было три, они были расположены примерно на одинаковом расстоянии друг от друга. Правый через полсотни шагов привел ее к обвалу из камней, которые выглядели, в отличие от стен, мертвыми. Прикасаться к ним было неприятно, все равно что к падали – хоть они в действительности ничем не пахли, ощущение мертвечины нахлынуло с такой силой, что ее едва не стошнило. Под самым потолком нашлась узенькая щель, из которой тянуло ледяным холодом. На четвертую ночь Кира попыталась пролезть через нее, но застряла и была вынуждена беспомощно ждать, пока не придут змеи. Явившись долгое время спустя, они вытаскивали ее так небрежно и грубо, что повредили бедро об острый камень – кровь хлынула рекой. Все трое по очереди окунули в нее ладони, измазали друг другу лица, урча от удовольствия, и ушли, бросив Киру умирать.

Туннель, уводящий вперед, оказался затянут паутиной. Плотные, крепкие нити гудели от прикосновений, как струны. На третью ночь она попыталась рассечь их острым мертвым камнем из правого туннеля. Она забыла, что, если потревожить паутину, рано или поздно объявится паук…

Но все это было потом. В первую ночь Кира выбрала левый туннель, довольно длинный и извилистый; в конце концов он завершился двустворчатыми дверями, которые распахнулись сами собой и разбудили гулкое, беспокойное эхо под сводами еще одной пещеры.

В ней было светлее, однако это лишь подчеркивало воистину колоссальные размеры: утыканный каменными наростами потолок простирался так высоко, что Кира с трудом его разглядела, запрокинув голову и прищурив глаза. А внизу раскинулся… сад?

Да, там были деревья. Или статуи в виде деревьев. Высокие, с черными стволами и раскидистыми ветвями без листьев. В ветвях запутался молочно-белый мерцающий туман, местами довольно густой. В неровном туманном свете Кира заметила, что кое-где на деревьях висят привязанные веревочками странные предметы неопределенных – и разнообразных – форм, то совсем маленькие и короткие, то длинные и толстые, то неописуемо кривые, неправильные.

Она подошла ближе, протянула руку к одному из них.

Желтовато-белому.

Совсем как кость…

…точнее, половина человечьей нижней челюсти.

В ту же секунду что-то коснулось ее затылка – что-то холодное, как сама зима. Как смерть. Кира и испугаться не успела. Ее сознание угасло, будто пламя свечи, которую безжалостно задули; она провалилась в небытие. А потом так же внезапно вынырнула из него и первое, что поняла: она лежит на огромной белоснежной кровати, стоящей на поляне посреди черных деревьев, под сводами… все той же пещеры? Не совсем. За ближайшими деревьями угадывались тончайшие линии в местах соединения высоких зеркал, расположенных таким замысловатым образом, что пространство, огороженное и умноженное ими, выглядит частью бесконечного леса или сада. Неподалеку от кровати стоял низенький деревянный позолоченный столик с кривыми ножками, изукрашенными резьбой, а на столике – хрустальный графин, два пустых кубка, блюдо с неведомыми шипастыми орехами, темно-красными фруктами и фиолетовыми ягодами. Возле столика расположились два столь же низких мягких кресла со спинками, которые целиком закрывали и как будто пытались обнять сидящих; обивка была меховая, черная с проседью, напоминающая роскошную шкуру какого-то зверя. А чуть поодаль виднелся настоящий камин, в котором потрескивал огонь – без стены это особенно ошеломляло, – и на каминной полке высились большие, замысловатые часы, явно механические, похожие на дворец. На балконе замерла игрушечная танцовщица, словно в ожидании полуночи, до которой оставалось пять минут. Кровать, столик, камин и кресла стояли не на земле, а на чем-то вроде черно-золотого ковра, который плавно струился, когда Кира смотрела куда-то еще, и застывал непостижимо сложным узором, стоило ей обратить на него внимание. Это была комната, самая настоящая комната – спальня с зеркальными стенами, растущими из пола деревьями, с черно-золотым потолком, где среди каменных шипов с писком метались летучие мыши.

Слева за деревьями что-то затрепетало, и Кира, резко повернувшись, увидела в зеркале – или не в зеркале?.. – зыбкое отражение высокого юноши с узким бледным лицом и вьющимися темными волосами, в свободном черном одеянии. Он стоял и смотрел на нее сверху вниз, и на его губах блуждала странная, тихая улыбка.

Кира невольно перевела взгляд на себя и с ужасом осознала, что лежит в этой огромной кровати нагая, прикрытая лишь тонкой белой простыней. В смятении она опять посмотрела на чужака, который стоял на прежнем месте. Он поднял руку – как будто вымазанную сажей или копотью от запястья до кончиков длиннейших черных когтей – и приложил палец к губам.

– Ш-ш-ш-ш…

Отражение исчезло; из-за дальнего края кровати показалась треугольная черная голова огромного аспида, который заструился по белой ткани всем своим мощным чешуйчатым телом, сияя тремя рубиновыми очами. Онемевшая Кира попыталась отползти, уткнулась спиной в изголовье кровати и застыла. Простыню сдернули одним бескомпромиссным рывком. Змей коснулся ее ступни раздвоенным жалом – нежным, как крыло бабочки, и поразительно холодным.

А потом пополз дальше…

Граманциаш стоял и смотрел на Киру своими изумрудными глазами, как будто ждал ответа на незаданный вопрос – как будто она могла ему отказать и в гордом одиночестве отправиться навстречу змеям с их кровавыми утехами.

Как будто у нее был выбор…

– Ладно, – пробормотала Кира, с трудом унимая разбушевавшиеся чувства. Надежда боролась в ней с тысячью разнообразных подозрений. Как этот человек ее нашел? Почему не пробрался к змеям иначе, раз уж ему понадобилась их… комната? Что у него за дела в месте за второй, неведомой дверью? – Что ж, пойдем…те, господин Мольнар. Чем дольше здесь просидим, тем дольше продлится ночь. Я знаю, я проверяла.

Она знала: что бы ни случилось, на часах всегда будет пять минут до полуночи.

Теперь, сердце мое, я расскажу тебе сказку…

Змеиный источник

Когда первая капля дождя падает Дафине на щеку, царевна вздрагивает и приходит в себя. Сперва она видит площадь родной Сандавы. Здесь собрались, похоже, все жители. Они молчат, и лишь по слабому колыханию шапок, платков и непокрытых макушек можно понять, что время не остановилось. Потом Дафина смотрит в небо: тучи напоминают паутину под потолком царской сокровищницы. Как жестоко судьба над ними подшутила – что стоило трехмесячной засухе закончиться вчера?..

Впрочем, дождь ненадолго, и он бы ничего не изменил.

Чувствуя, как поворачивается в груди кинжал из стекла, царевна наконец смотрит налево – там стоит бан Влайку и что-то говорит, но она не слышит ни единого слова. «Будет эта девочка неуязвима для всякой лжи», – сказали семнадцать лет назад урситоареле, и слова их должны были остаться тайной, но повитуха, так уж вышло, не спала и все услышала.

Иногда Дафине кажется, что разговорчивость наны Динки добавила в полотно ее жизни нити, которые урситоареле, эти бессмертные служанки древнего царя Искандара, не выпрядали. Или наоборот, выдернула какую-то важную нить раньше срока. Не зря же люди говорят, что с иеле шутки плохи. Нана Динка поплатилась за разглашенный секрет; она всегда говорила, что была к этому готова и ни о чем не жалеет, – и все-таки вдруг сказанные слова что-то изменили самым роковым образом в судьбе той, кого она хотела защитить?..

Дафине стыдно за такие мысли, но она не знает, как иначе объяснить случившееся.

В правой руке царевны зажат лоскут, с которым она не расстается со вчерашнего полудня. Все изменилось так стремительно, что иногда ей трудно поверить в реальность происходящего – этого пасмурного дня, забитой народом площади, капель долгожданного дождя, что текут по щекам, словно слезы, которые она старательно прятала все это время, – ведь все это могло быть мороком, наведенным Балауром-из-колодца.

Вчера утром она была готова умереть.

Нет, неправда.

К такому нельзя подготовиться. Она мысленно твердила самой себе, снова и снова, что спасает ценой своей жизни родителей, младшего брата и сестру, всю Сандаву, а может, и окрестные царства с княжествами. Она повторяла эти слова, а потом – тексты из священных книг, и отрывки сказок, которые когда-то рассказывала нана, и даже какие-то запомнившиеся фрагменты разговоров с родными, боярами, слугами, случайными горожанами… Мешала сладкую ложь с бессмыслицей, лишь бы не думать о том, что балаурам нельзя верить.

Балаурам нельзя верить, это все знают, но доведенный до отчаяния засухой, пожарами и подступающим голодом народ был готов ухватиться за соломинку, и царь уже не мог ему перечить. Поэтому вчера утром Дафина, одетая в белое, шла на холм Розы впереди большой и мрачной свиты, ступая немного неуклюже, будто ноги ее были сделаны из дерева. В голове звучали отзвуки рыданий; заглушить их никак не получалось. Ей казалось, рядом идет еще кто-то: девушка того же роста, с такой же фигурой, но в черном платье и под черным покрывалом; идет в ногу, хотя чувствуется, что ее-то страх не сковывает, – будь на то причина, пошла бы быстрее, побежала…

«Интересно, – проговорила Черная, – он сперва сломает тебе шею или вспорет живот, а потом уж надругается, или наоборот?»

Царевна опять вздрагивает и прижимает к груди кулак с зажатым лоскутом.

Усилием воли заставляет себя услышать, что же говорит народу бан Влайку.

– …доблестный этот витязь, избавив нас от мерзкой твари, помолился в дворцовой часовне, возблагодарил Фыртата за то, что тот его не оставил в бою, и продолжил путь в Святые земли за Срединным морем…

Голос бана звучит громко и властно, его наверняка слышат даже на противоположной стороне большой площади. Дафине нередко приходило в голову, что Влайку хранит под богато украшенными одеждами соломонарскую волшебную книгу. Но будь оно так, за минувшие три месяца он пустил бы в ход магию, чтобы не дать Балауру-из-колодца обрести столь ужасающую силу. Бан был обычным человеком, наделенным неимоверной властью, – и собирался стать еще могущественнее.

– …в это же самое время случилась беда. Последним всплеском своей поганой магии Балаур отравил воду, которую пили наш славный государь с супругой, и они оба слегли. Тяжкий недуг сковал их члены, замкнул уста…

«Надо же, – наигранно удивляется Черная. Она стоит за спиной, ободряющим жестом положив ладонь на левое плечо царевны. – Бан стал глуховат и подслеповат. Не слышал, как они кричали, пока не охрипли… и не видел, как бились в конвульсиях. Это все возраст. Время его не пощадило».

Бан совсем не стар – на пять лет моложе отца Дафины.

– Каждому жителю Сандавы от мала до велика известно, что в Пепельном краю по ту сторону Железных гор есть озеро, а на его дальнем берегу – статуя прекрасной безымянной зыны, чьи ноги обвивает змея. Вода этого источника исцеляет любые болезни, избавляет от любого яда! Призываю вас доказать свою любовь и преданность…

Дафина вновь перестает его слушать и слышать. Сердцем она с отцом и матерью, которые страдают от ужасных мук и будут страдать еще неизвестно сколько дней; но при этом не перестает думать про лоскут, оторванный как будто от ветхой рубахи, на котором вчера до поздней ночи не было пятен, если не считать древних желтоватых разводов.

А потом появились они: три капли крови.

Что-что-что это значит, думает Дафина, и Черная шепчет ей на ухо: «Да, что?»

Обеим известно, что витязь – он так и не назвал свое имя – вовсе не продолжил путь в Святые земли. Он отправился к тому самому Змеиному источнику, о котором повествовал бан, заранее зная, что жители Сандавы слишком мудры, чтобы сунуться в гиблые края. Сколько Дафина себя помнит, туда уходили исключительно чужеземцы, чтобы не вернуться.

Бан заканчивает речь, поворачивается к царевне и берет ее за руку. Его улыбка предназначена для толпы, которая должна поверить, что этот статный мужчина с наполовину седыми, но все еще густыми волосами, с льдистыми глазами и сломанным в давнем бою носом позаботится об осиротевших царевичах, как о собственных детях. В первую очередь о ней, о Дафине позаботится. Мысль о том, что про его отеческие интонации и гримасы никто даже не вспомнит, когда объявят о свадьбе, заставляет Черную хохотать.

Хорошо ей – никто не видит, не слышит.

Дафина просто кивает. Большего от нее и не ждут.

Перед тем как повернуться и уйти за дворцовые ворота вместе с баном и прочими придворными, принявшими участие в этом маленьком представлении, царевна бросает на толпу последний взгляд и вдруг видит в море чужих лиц одно знакомое – возможно, оно там было давно, просто Дафина, погруженная в мрачные раздумья, заметила его слишком поздно.

Они уже далеко друг от друга, и все же царевна может разглядеть, как шевелятся губы пожилой женщины, одноглазой, сморщенной и седой, но прямой как палка. Она произносит единственное слово, и Дафина читает по губам.

Ну да, разумеется. Как же она раньше об этом не подумала?

Камень.

Дафина спускается в погреб, и, хотя под каменными сводами, одновременно высокими и давящими на макушку, пахнет грибами, плесенью и чуть-чуть вином, ее внезапно одолевает пряный запах нечеловеческой крови.

Там, у колодца, Безымянный сражался с поразительной быстротой. Дафина вовсе не мнит себя знатоком военного дела, но ей случалось вместе с отцом наблюдать за состязаниями молодых витязей, которые старались предстать перед царем и царевной в лучшем виде, поэтому совсем невеждой ее тоже не назовешь. И к тому же в том, как он двигался, как взмахивал мечом, словно тот весил не больше соломинки, она ощутила нечто странное и… негармоничное. Небывалое. Словно кошачий лай, полет оленя или искренность лжеца.

«Человек не может так биться», – сказала Черная, пока Дафина просто смотрела, парализованная страхом. Прямо сейчас, на ступеньках погреба, царевна вспоминает сперва ее слова, а потом – одну за другой все старые сказки, которые когда-то рассказывала нана.

Сказки были о разном – о царствах, страдающих из-за темного колдовства или набегов жутких кэпкэунов; о тоскующих супругах, которым Всевышний не отмерил в свое время радости родительства, чтобы на старости лет вдруг одарить странным ребенком, золотоволосым, вещим, вечно с книгой в руке; о хитрых простолюдинках, что обманывали мерзких стригоев и даже демонов из Преисподней, – но почти в каждой рано или поздно появлялся грозный витязь, защитник слабых и обездоленных, способный одолеть любое чудовище.

Знала бы Дафина, что однажды увидит его воочию.

Знала бы она, что герой будет безжалостным и холодным, точно статуя…

Нет-нет, все не так. Царевна вновь сжимает лоскут с тремя пятнами крови. Он оставил ей эту тряпицу, чтобы… что? Позвать на помощь? Оповестить о своей гибели? Разрешить выйти за бана Влайку?

Она переводит дух. Подступает дрожь – в погребе очень холодно, парадное платье с богатой вышивкой застывает, как будто превращаясь в доспех. Надо побыстрее отыскать камень или убедиться, что его тут нет. Иначе она замерзнет и заболеет.

«И жених твой расстроится…» – смеется Черная.

Балаур высовывал из колодца головы, Безымянный их рубил, и в какой-то момент Дафина сбилась со счета. Семь? Тринадцать? Двадцать две? Неважно, потому что, когда покатилась последняя голова, все прочие обернулись пеплом, да и тело твари, эта мощная темно-зеленая туша, усохла до почти человеческих размеров. Кожа осталась темно-зеленой, местами чешуйчатой, и еще он был нагим. По дороге от колодца до погреба его мужское достоинство кто-то отрубил, и Дафина может разглядывать труп без тени смущения.

Впрочем, ее интересует голова.

Она тоже уменьшилась, но по форме осталась драконьей, с вытянутым рылом и зубами в три ряда, с длинным раздвоенным лиловым языком, который еще вчера трепетал перед лицом царевны, а сегодня вывалился меж челюстей, словно кусок мяса. Да он и был куском мяса – и ее враг целиком тоже был просто куском мяса. Где-то внутри этого мяса таилась драгоценность.

«Случается такое раз в семь лет, – говорила нана с таинственным лицом. – Собираются в глухой чаще двенадцать гадюк, медянок, ужей да полозов, из которых каждый сто лет не видал даже тени человеческой. Сплетаются в один большой клубок и давай друг о друга тереться, пока из пастей не пойдет пена и не покроет их тела целиком. А когда они в конце концов расплетутся, останется на месте клубка волшебный камень, и кто камень этот проглотит, тот уже не будет простым ползучим гадом…»

Дафина подходит к голове балаура, привычно размышляя о чем угодно, только не о том, что должно произойти. Как же кстати оказалось решение Влайку сберечь труп, чтобы потом скормить его псам! Она бы все равно вспомнила про камень и потом мучилась до конца своих дней, что упустила шанс проверить, сколько правды в древней сказке.

Царевна переводит дух и сует правую руку в пасть мертвого чудовища.

Покрытый плотной вышивкой рукав цепляется за зубы – три ряда! – и бережет ее кожу от порезов. Мертвечиной от головы не пахнет – скорее сладкой подгнивающей зеленью, да и то если принюхаться как следует. Дафина на всякий случай перестает дышать. Ее пальцы исследуют нёбо – твердое, твердое, мягкое… – снова и снова, делаясь все смелее… Вот маленькая выемка с ровными краями, только в выемке пусто. Разочарование проводит ледяной ладошкой по хребту, а следом на плечи ложится усталость – как будто она взвалила на себя безголовый труп балаура, чтобы вынести его из погреба и… похоронить по-человечески.

Да, понимает Дафина. Если бы от нее хоть что-то зависело, она унесла бы его в лес, чтобы закопать под высоким дубом, потому что к поверженному врагу – который уже не причинит никакого вреда – стоит отнестись милосердно.

Продолжать поиски бессмысленно: камня нет. Может, его и не было; или кто-то ее опередил – не исключено, сам бан Влайку. Не зря же он придумал эту изощренную месть тому, кого сам убить не сумел или не захотел.

Царевна вытаскивает руку из пасти, прячет ее, перемазанную в слюне, в широкий рукав платья и делает шаг назад. Пол внезапно оказывается неровным – неужели там ступенька? – и она, потеряв равновесие, падает прямо на оскаленную башку мертвого балаура. Чешуя царапает щеку.

«Он бы всю тебя расцарапал», – замечает Черная.

Дафина, отшатнувшись, поворачивается и смотрит вниз.

Под каблук угодил серый округлый камень размером с ноготь большого пальца: обыкновенная галька, почти незаметная среди теней, рожденных припадочным светом факелов под каменными сводами. Сердце в груди Дафины отбивает три удара, пока она смотрит на эту гальку, склонив голову набок.

А потом царевна с быстротой атакующей гадюки наклоняется, хватает гальку, кладет ее в рот и – чувствуя соль, чувствуя пыль, чувствуя то, для чего ни в одном человеческом языке нет подходящего слова, – прижимает языком к нёбу.

Приходит тьма.

…тело твое – пушинка, паутинка, пылинка в солнечном луче, что низвергается наискосок, пронзая темноту погреба и проникая дальше, через каменный пол, фундамент, основу, до самого иного неба змейской страны, где Солнце зеленое, а облака фиолетовые и вместо звезд сияют очи падших ангелов, подвешенных за ноги, и когда один из них падает, то возникает в земле провал, откуда дышит жарким пламенем Преисподняя, где в самом центре на железном троне восседает…

Дафина приходит в себя стремительно, будто падает в ледяную воду. Она лежит на полу. Ее тошнит, все тело охватила болезненная слабость, словно после тяжелой лихорадки, а правое плечо саднит – ударилась, когда потеряла сознание. Что-то случилось. Что-то изменилось. Она с трудом садится, моргает и, когда последние клочья тумана перед глазами рассеиваются, в ужасе вскрикивает, глядя на чужие руки перед своим лицом.

Пальцы удлинились, ладони сделались шире и грубее. Край рукава – не расшитая золотом и серебром парча парадного платья, а кафтан из грубой шерсти, похожий на те, что носят стражники.

Она проводит кончиками пальцев по щекам, замирает.

Если зажмуриться, все станет как было?

Даже Черная не знает, что сказать.

Откуда-то сверху доносятся звуки: грохот, звон, тяжелые шаги, неразборчивые голоса. Кто-то спускается в погреб: может, слуги за провизией; может, стражники услышали нечто странное и захотели проверить, а то и просто отрезать себе еще кусок балаурова мяса на память; или, может, отсутствие царевны заметил бан Влайку и велел найти, хоть никому бы и в голову не пришло, что она может каким-то образом покинуть замок.

Дафина встает, ухватившись за край стола, на котором лежит труп, и ковыляет к бочкам. В закутке между ними очень темно, пахнет пылью, плесенью и мышами; она и сама как мышь – забилась бы в нору, найдись одна по размеру… Или теперь достаточно пожелать, а мир подстроится? Нет, царевна не верит в простые ответы на сложные вопросы.

Если зажмуриться…

Это слуги, всего лишь слуги: сплетничают, жалуются друг другу на больную спину и обожженный локоть, собирают в корзины все, что кухарка приказала принести к ужину, набирают вино – к счастью, из отдаленной бочки. Дафина сидит, уткнувшись лбом в колени, прислушивается. Глаза царевны закрыты – ей почему-то кажется, что во тьме они будут светиться, словно у кошки, и эти двое обязательно ее заметят, чего нельзя допустить. Она почти не дышит.

В конце концов они уходят, не торопясь, и царевна выбирается из своего укрытия…

Нет.

Из-за бочек выбирается стройный парень в простой одежде – то ли слуга бана или воеводы, то ли младший придворный, из тех, чьи имена всегда забывают. Ощупывает кафтан – или тело под ним, – вздрагивает и всхлипывает; потом трогает лицо и волосы. Недолго стоит, закрыв глаза и сжимая кулаки, а потом бежит к лестнице из подвала, с каждым шагом ступая все увереннее.

Когда он покидает замок через главные ворота, никто даже не смотрит в его сторону.

– Нана! Нана!

Голос тоже стал чужим до дрожи.

Домишко на окраине Сандавы покосился и врос в землю так, что за густыми зарослями бузины, в ранних сумерках, его почти не видно. Здесь почти никто не бывает – только бродячие псы и чужаки, свернувшие не туда на одном из перекрестков. Дорога на запад ведет к Железным горам. Что там искать, если жизнь дорога́?

– Нана!

Дафина бежит по тропинке, прижимая к груди кулак с зажатой в нем тряпицей, на которой по-прежнему видны три капли крови. Это единственное, что осталось неизменным. Царевне кажется, что мир превратился в ветхую ткань, и по краям поля зрения она все сильнее расплетается на уто́к и основу; всякая нить так и норовит зажить отдельной жизнью, уползти, как гадюка. Почти у самого порога Дафина резко останавливается, сообразив, что хозяйка дома ее не узнает, а произнести вслух нужные слова не хватит сил.

У слов есть власть.

Стоит им прозвучать – и окажется, что все это действительно случилось.

Пока она стоит, тяжело дыша, кривая дверь покосившейся хибары со скрипом открывается и наружу выглядывает одноглазая старуха. Внимательно смотрит на гостью – гостя, – и сердце Дафины говорит: тук-тук, тук-тук, тук-тук.

– Ах, – шепчет старуха. – Входи же, входи быстрее.

Шагнув в сторону, чтобы пропустить Дафину, она добавляет:

– Славный из тебя получился фэт-фрумос.

Давно это было. Родилась у царя с царицей дочь, прекраснее которой не было на свете. Кудри у нее были золотые, как пшеничное поле, очи – синие, как васильки, и цветы распускались там, где она прошла. Окрестные земли с замиранием сердца ждали, когда она войдет в невестин возраст, и вот наконец это свершилось. Царь объявил, что просить его дочь в жены может лишь самый доблестный, умный и красивый юноша, и устроил множество испытаний всем претендентам. Испытания были сложные, и один за другим принцы, княжичи и дерзкие простолюдины их проваливали. Но нашелся один, который справился со всеми: был он высок, статен, умен, как соломонар, и исполнен соколиной красоты. Царевне он понравился, однако царь-отец заподозрил неладное и приставил к жениху соглядатаев. Они-то и увидели, что по ночам у него во лбу загорается алым пламенем третий глаз.

«Не отдам дочь змею!» – заявил царь. Подлили жениху в вино сонного зелья, а потом изрубили бедолагу на части. Невесту на это время заперли в покоях, и она могла только рыдать, понимая, что вершится злодеяние.

И той же ночью налетел на царство губительный ветер, который все живое на своем пути обращал в пепел. Говорят, перед смертью царь просил у кого-то прощения, – но врут, наверное, ведь никто не выжил, кроме царевны, которая от тоски превратилась в каменную статую да так с тех пор и стоит на берегу озера, полного слез, подле родника с живой водой. Ноги ее обвивает змей, а может, змея – та самая, что за погибшего сына отомстила.

Старуха долго молчит, и по ее морщинистому лицу нельзя прочитать, о чем она тревожится, что видит в будущем, – ибо с той поры, как урситоаре отняли у нее глаз в отместку за болтливость, уцелевший стал более зрячим, чем положено смертной женщине.

В конце концов она тихонько вздыхает и начинает объяснять.

Безымянный отправился к Змеиному источнику, потому что такова доля геройская, говорит нана. Если герой видит, что кто-то нуждается в помощи, он не может отказать. Похоже, у источника с ним что-то случилось. И поскольку вода по-прежнему нужна, чтобы поскорее исцелить родителей Дафины, делать нечего – придется ей пойти следом за Безымянным, по геройской тропе.

Точнее, сперва надо выбрать тропу, говорит нана. Их две: длинная, но безопасная и короткая, но опасная. Пять дней или один день. Какую выберешь, юный Дафин-витязь? Решай сейчас.

Царевна смотрит в глаза своей нане и вдруг понимает, что Динка за те годы, что отпечатались в памяти, совсем не изменилась. Лет десять – тринадцать назад она была такой же старой и морщинистой, как сейчас; да и раньше, просто те воспоминания совсем размытые, и верить им трудно. Сколько же ей на самом деле?..

Об этом, конечно, можно спросить и потом.

Дафин-витязь встает из-за шаткого, древнего стола, переводит дух.

Показывай короткую тропу, говорит. Пора в путь.

Нана улыбается, взмахивает рукой.

Дверь хижины открывается, расступаются кусты бузинные – а за ними вовсе не окраина Сандавы, а густой лес, где деревья так высоки, что цепляют звезды верхушками. Как же вышло, что уже глубокая ночь? Неужто они так долго говорили, а царевна не заметила?

Нана Динка кладет руку ей на плечо: то ли желая подтолкнуть, то ли намекая, что Дафина может передумать и вообще никуда не идти, – в этом покосившемся домике для нее всегда найдется где поспать и что поесть. О прошлом, конечно, придется забыть.

Царевна берет эту руку и целует, поклонившись.

Иди, говорит нана и сует ей трайсту, в которой краюха, фляга и почему-то клубок ниток.

Иди же.

…луч вонзается ему в центр правого зрачка и летит сквозь плотные тучи тоски по утраченному навсегда девятому небу, обиды на Фыртата, который без его помощи не смог бы сотворить все, что было сотворено, болезненной любви к людям, которых он слепил из глины по образу и подобию своему, но вышли тупые глиняные болваны, с болванами и поговорить-то не о чем, а говорить он любит, хотя в Преисподней теперь уж собеседников достаточно, надо лишь снять любого с цепей или вынуть из котла и отправиться вдвоем на короткую прогулку по берегу Субботней Воды, текущей из ниоткуда в никуда, хранящей в недрах своих один необычный остров…

Змейский лес – а в том, что это колдовское царство, у Дафины нет сомнений – дышит фиолетовым холодом и источает ядовитый интерес. Здесь каждая ветка так и норовит ухватить за одежду, каждая шишка – упасть на голову и вцепиться в волосы, за каждым деревом прячется кто-то зубастый и терпеливый. Сойди с тропы, просят они. Сойди, ну что тебе стоит?

Дафина идет вперед.

Если смотреть под ноги, тропы не видно – видно только землю, покрытую толстым слоем опавших игл. Но когда царевна-витязь смотрит вперед, подальше, она смутно различает серебристую ленту, что вьется, вьется, бежит туда, где ждет опасность похуже существ, притаившихся в лесу.

Так продолжается несколько часов, и незнакомые звезды над головой все это время покачиваются – словно танцуют парами – и наблюдают за ней с любопытством, моргая. Один раз тропу в отдалении пересекает что-то очень большое и темное, размером с дворцовую часовню; оно громко пыхтит и источает смесь звериного мускуса и вишни, будто только что вывалялось в опавших плодах под огромным деревом. А может, думает Дафина, змейская вишня на запах и вкус совсем не похожа на человеческую и чудище пахнет чем-то совсем другим.

Она идет, идет, а потом невольно замедляет шаг, увидев мерцающий среди деревьев перекресток.

И куда теперь?..

Ближе к перекрестку тропа у нее под ногами расширяется, превращаясь в дорогу, и та, что ее пересекает, тоже оказывается широкой дорогой – две телеги разминулись бы без труда. Чутье – а может, усталые ноги – подсказывает Дафине остановиться. Наконец-то. Сейчас что-то произойдет.

И в тот самый миг, когда она останавливается шагах в тридцати от второй дороги, раздается грохот, словно прямо над ее головой схлестнулись две халэ – неправедные души, обернувшиеся грозовыми тучами. Кажется, что небо падает, и Дафина бросается ничком на тропу. Спиной она чувствует мощный порыв горячего ветра, а потом опасливо приоткрывает один глаз и видит нечто поразительное.

Над перекрестком мерцающих дорог парят два громадных огненных колеса; одно горит серебром, другое – золотом. Там, где положено быть ступице, у обоих чернеет густая тьма, а по ободу рассеяны очи, которые то пристально глядят, то зажмуриваются, когда колеса, чуть разбежавшись, несутся навстречу друг другу и сталкиваются с тем самым грохотом – от него в голове царевны начинает звенеть. Теперь от них еще и летят искры, и одна даже попадает на рукав, прожигая его насквозь.

Дафина понимает две вещи: она не должна сворачивать, но миновать перекресток не получится, ведь там… эти.

Пока она размышляет, что делать, колеса успевают столкнуться еще трижды.

Не считая цвета пламени, существа совершенно одинаковые, и ничто в их облике не говорит о том, что они устали, страдают от ран… или поломались? Судя по всему, что бы ни вызвало эту битву, закончится она очень нескоро, потому что у противников неисчерпаемый запас сил. Скорее царевна-витязь умрет на этом перекрестке от голода, чем колеса угомонятся.

Поэтому она вскакивает и кричит:

– Хватит!

Колеса замирают, и наступает тишина, нарушаемая лишь потрескиванием пламени. Очи на ободах прищуриваются. Дафина вновь чувствует позади Черную, которая шепчет ей на ухо что-то язвительное, но в присутствии серебристого и золотого существ значение слов теряется, они превращаются в шипящий звуковой поток: ш-ш-ш-ш-с-с-с…

Пауза тянется, мучительная, словно нож в ране.

И в конце концов:

– ТЫ СУДИЯ? – спрашивают существа в унисон. Их голоса не громче того звука, с которым сталкивались колеса, не похожи на визг или скрежет, они иные: вонзаются в уши, будто две стальные спицы, и сквозь жуткую боль Дафина чувствует, как по шее текут струйки теплой крови. Кровь разбивается на капли, которые взмывают перед ее лицом и складываются в алые буквы. – ТЫ СУДИЯ?

Она видела, как отец вершил суд.

Она и не думала, что придется делать то же самое.

– ТЫ СУДИЯ?! – в третий раз спрашивают колеса, и становится ясно, что это последняя возможность ответить.

– Да, – говорит Дафина и сама себя не слышит. – ДА!

– ОНА ОБМАНУЛА МЕНЯ, – тотчас же заявляет левое, золотистое колесо. – ОТДАЛА НА ВОСПИТАНИЕ СВОЕГО СЫНА, ПОТОМУ ЧТО ОН БЫЛ ЕЙ НЕ НУЖЕН. Я ЕГО ПОЛЮБИЛА. ТЕПЕРЬ ОНА ТРЕБУЕТ ЕГО ВЕРНУТЬ.

– ОНА ОБМАНУЛА МЕНЯ, – не отстает правое, серебристое. Оттого что спицы теперь вонзаются по очереди то в одно ухо, то в другое, не легче. – Я ОТДАЛА ЕЙ СЫНА НА ВРЕМЯ, ПОТОМУ ЧТО НЕ МОГЛА ЕГО ВОСПИТЫВАТЬ. ТЕПЕРЬ ОНА НЕ ОТДАЕТ! Я ХОЧУ ЕГО НАЗАД! ПУСТЬ ОНА ВЕРНЕТ МОЕГО РЕБЕНКА!

– РАССУДИ!

– РЕШИ!

– КТО ИЗ НАС ЕГО МАТЬ?

– ТВОРИ СВОЮ ВОЛЮ…

– …ТАКОВ ДА БУДЕТ ЗАКОН!

Вновь пауза вонзается в тело, как нож в неумолимой руке. Дафина пошатывается от боли: ноги едва держат, колени подгибаются. Что же делать, что делать? Во что она вмешалась? Как ей решить спор этих… женщин? Колеса горят, очи смотрят не мигая. Тропа, ведущая прямо, зовет и торопит.

«Твори волю свою».

– Покажите мне… – говорит Дафина и вновь себя не слышит. Скрипнув зубами, продолжает, выталкивая слова по очереди: – Ребенок. Покажите. Сейчас.

Колеса еще немного молчат, а потом вспыхивают так ярко, что Дафина зажмуривается. Вновь открыв глаза, она видит посреди перекрестка еще одно действующее лицо, только оно не летает, а копошится.

Мальчик.

До чего странный мальчик…

С виду всего пару месяцев – совсем кроха, и ползать не должен. А он, судя по всему, даже бегает. Голый. Кожа серебристая, на голове копна волос стального цвета, глаза сияют, как две луны, на пальчиках чернеют острые коготки. Смотрит на царевну-витязя снизу вверх и улыбается; по темно-лиловым губам скользит раздвоенный фиолетовый язычок.

Дракуленок похож на маму, понимает Дафина. Ответ на заданный вопрос кажется очевидным, но что-то не дает сказать это тотчас же. Она приглядывается, одновременно задвигая жуткий страх, у которого множество причин, куда-то в отдаленные уголки чертогов разума.

В картине, что открылась ее взору, есть какая-то несуразность, неправильность… Асимметрия!

– Ребенок, – говорит Дафина, по-прежнему не слыша себя, но уже не пытаясь кричать. – Знает. Кого. Любит.

Взмахом руки она указывает на расстояние между дракуленком и колесами: едва появившись точно в центре перекрестка, он чуть-чуть сдвинулся в сторону золотого существа. Значит, оно ему дороже. Значит, оно и есть его мама.

– Он твой.

Колеса вновь начинают говорить, и на этот раз так быстро и громко, что кровавые буквы сливаются друг с другом, – даже если бы Дафина могла их прочитать, она бы не успела, но она не может, ибо перед глазами у нее все заливает красным, весь мир становится краснее некуда, и царевна-витязь теперь точно знает, какого цвета боль.

…пронзив толщу воды, луч разбивается о хрустальные кроны деревьев и пляшет радужным дождем по траве на берегу молочного ручья, где сидит высокий человек в белых одеждах, с виду не мужчина и не женщина, с гладким спокойным лицом, большеглазый и улыбчивый, всем своим видом выражающий спокойствие, какого не знают ни мир людей, ни мир змеев, ибо оно возможно лишь в краю безгрешных рохманов за Водой Субботней, куда попадают лишь избранные души да бесплотные лучи, чтобы потом отправиться дальше, дальше…

Дальше они идут вдвоем.

Точнее, Дафина идет, а дракуленок восседает у нее на плече, вцепившись коготками в кафтан и сопя на ухо. Он не умеет или не желает говорить, но в прищуренных глазах светится совсем не детский – и даже не человеческий – ум. Деревья в колдовском лесу становятся выше, но сами заросли уже не такие густые, и вокруг как будто светлеет, хотя на небе по-прежнему покачиваются и мерцают парные звезды. Знать бы, что здесь считается признаком рассвета.

Наступает момент, когда царевна-витязь уже не может обманывать саму себя: от усталости она засыпает на ходу, спотыкается о каждую кочку, заставляя дракуленка шипеть и вонзать когти в плоть.

В конце концов, беспомощно оглядевшись по сторонам, Дафина садится прямо на тропе, скрестив ноги, и прячет лицо в ладонях. Черная гладит ее по макушке. Это все сон, сон, она скоро проснется, и… ее повезут к колодцу, чтобы отдать балауру на съедение.

Дракуленок, пыхтя, сползает на землю и забирается в трайсту, проверяя припасы. Вскоре он начинает чавкать. Дафина, тяжело вздохнув, отбирает у него краюху, разламывает и возвращает половину.

Через некоторое время – час? два? пять? – царевна лежит на тропе, свернувшись клубочком, чувствуя спиной теплую серебристую шкурку мирно сопящего дракуленка, устремив взгляд в пустоту.

А потом она слышит музыку.

Где-то внутри нее притаилось интуитивное знание о том, что с тропы сходить нельзя, но теперь оно уже не кажется неоспоримым фактом. Флуер звучит тоскливо, как ветер в коридорах замка в ненастную ночь, и Дафине мнится, что там, за деревьями, есть тот, кто сможет ей помочь. Она отвечает на зов – решительно встает и идет влево, забыв про дракуленка. Тот, проснувшись, моргает ей вслед, тихонько шипит и, запустив руку в брошенную трайсту, вытаскивает клубок. Привязывает нить свободным концом к кустику на обочине и ковыляет следом за Дафиной, прижимая клубок к груди.

Музыка становится все громче и настойчивее, а еще – сложнее. Это не дойна, не жалоба на невыносимую бренность бытия, человеческого или змейского. Это нечто замысловатое, как философский диспут царя с каким-нибудь заезжим мудрецом, и хитроумное, как интриги бана Влайку. Мелодия, словно рыболовный крючок, тащит ее к рыбаку.

У самого края поляны царевне каким-то чудом удается схватиться за низкую ветку и перевести дух. Она лишь отчасти понимает, как здесь оказалась, но морок все еще действует, лишая страха. Дафина смотрит вперед.

Посреди поляны, залитой бледным светом – как будто лунным, даром что Луны в небе нет, – стоит человек, окруженный туманом. Мужчина. Не змей – слишком хрупкого телосложения, да и не слышала Дафина, чтобы у змеев были такие белые волосы. Одежда на незнакомце когда-то была белой, но истрепалась и запачкалась, так что теперь она серая, местами черная. У него и кожа белая, понимает Дафина, приглядываясь как следует, и длинные пальцы на дудочке, и та часть лица, что видна сквозь туман, цветом напоминают тесто. Он играет с закрытыми глазами.

Посмотрев вниз, она видит, что ноги музыканта… закопаны в землю до лодыжек. Судя по всему, он вырыл яму, встал в нее и забросал землей. Но зачем? Вновь взглянув на его сосредоточенное лицо, царевна замечает кое-что еще. В тумане, кружащемся возле музыканта, проступают фигуры.

Чьи-то обнаженные руки.

Чьи-то плечи, тонкие талии, окутанные полупрозрачной тканью, круглые пятки.

Чьи-то ясноглазые лица и длинные, очень длинные волосы.

Все это свободно парит над землей.

Чем внимательнее Дафина – и чем сильнее она освобождается от чар, – тем отчетливее слышится тихий женский смех и шепот на непонятном языке. Иеле летают вокруг музыканта, трогают его жемчужные волосы бестелесными пальцами, пытаются заткнуть дудочку, тянут за одежду. Он не перестает играть.

И тут по другую сторону поляны раздается шорох, и из кустов выбирается кролик. Обычный серый кролик с длинными мягкими ушами. Несмелыми прыжками подбирается он к музыканту, останавливается у его ног и, чуть помедлив, начинает рыть, с каждой секундой действуя все более сосредоточенно.

Смех иеле становится громче.

Музыкант нервничает. Это заметно по тому, как он поводит плечами – словно пытается без помощи рук стряхнуть со спины назойливого слепня; чуть приседает, борясь с инстинктивным желанием высвободить одну ногу и дать кролику пинка. Впрочем, одну ногу зверек уже почти освободил…

– Наш-ш-ш… – шепчут иеле. – Заберем с собой. Наконец-то заберем… Будем вместе летать, пока ты не станеш-ш-шь сухим и тонким, как ветош-ш-ш… Конец тебе, Алистар, сын моли…

Он продолжает играть.

А кролик – рыть.

Дафина, вцепившись в ветку, лихорадочно перебирает в памяти все, что ей известно про иеле по рассказам наны. Воздушные плясуньи и в мире людей обожают такие уединенные места. А еще им нравится уносить в небо тех бедолаг, кому случится помешать их веселью. Но, кажется, они гораздо опаснее для мужчин, чем для женщин.

Поди знай, что случится с ней в нынешнем облике.

Раздается треск – ветка, оказавшаяся сухой и надломленной, окончательно отделяется от дерева. Она пару локтей в длину, не слишком тонкая и не слишком толстая. Дафине ни разу в жизни не приходилось драться, но каким-то образом ее руки сами берутся за импровизированную дубинку нужным образом, и остается лишь ринуться на поляну, что царевна-витязь и делает.

От удара кролик отлетает почти к самым кустам, из которых и появился. Подскакивает, шипит совершенно не по-кроличьи и, задумавшись на мгновение, исчезает в лесу, вильнув пушистым хвостиком.

Теперь шипят иеле:

– Ты кто? Муш-ш-ш или ш-ш-шена?

Дафина молчит, стоя с палкой наперевес. Как будто бесплотным существам можно причинить вред таким способом…

– Я с-с-снаю. – Одна летунья приближается к ней, почти лицом к лицу. Черты иеле то проявляются, то исчезают в воздухе, и от необходимости постоянно сосредоточивать на них взгляд начинает болеть голова. – Ты змейс-с-ская мерс-с-сость.

Она проводит ладонью по плоской груди царевны-витязя, хихикает и ныряет вниз. По телу Дафины проходит волна трепета и жара, не похожая ни на что испытанное прежде. Она взмахивает палкой и чувствует, что воздух стал плотным, неподатливым; но иеле смеются – им не больно. Дафину вновь атакуют жар и трепет, а невидимые пальцы трогают ее в самых немыслимых местах, будто забираясь внутрь. Остатки решимости тают, как снег весной.

– Увидимся, мерс-с-сость, – шепчет на ухо тихий голос. – Увидимс-с-ся.

И иеле исчезают – уносятся прочь, то ли сотворив порыв ветра, то ли оседлав его.

– Ох, дружище… – говорит музыкант, в какой-то момент переставший играть.

Царевна-витязь поворачивается и смотрит на него: глаза у «Алистара, сына моли» самую малость зеленоватые, цвета несвежего молока, и точки зрачков кажутся дырками в ткани бытия.

– Я не знаю, кто ты такой или что такое, но ты спас мне жизнь – и теперь я твой должник.

…туда, где во мраке безвременья простирает ветви цветущая яблоня – ибо каждый знает, что в яблоке истина, смысл и червь, именуемый «тайна», именуемый «грех», – и корни ее оплетают громадную рыбу, подле коей еще четыре маленькие плавают в пустоте, а когда та рыба хочет поглядеть на своих деток, осыпается с ветвей белый цвет, рушатся в мирах людей и змеев горы и города, реки текут вспять, все живое дрожит от ужаса, потому что ощущает тьму, ныне лучом пронзенную…

Обратно на тропу их выводит дракуленок: забирается к Дафине на плечо и начинает потихоньку сматывать нить, ворча – пусть нечленораздельно, но с явным неодобрением. Алистар бредет следом и говорит, говорит, говорит. Пожелай царевна-витязь ответить на какой-либо из его вопросов, не дал бы он ей шанса.

– Ты понимаешь, что произошло? Знаешь, как эти красавицы берегут свои песни? Но я ее вытащил, у меня получилось! Никому еще не удавалось выведать их тайную мелодию, а я смог! Конечно, если бы они меня сцапали, это… а, не важно! Ты мне помог, и я смог!

И так далее.

Музыкант слеп как крот, но каким-то образом умудряется неплохо ориентироваться в лесу – по крайней мере, пока они пробирались сквозь заросли, он ни разу не стукнулся о дерево, вот и прямо сейчас, на тропе, идет совсем уверенно. Если не смотреть в глаза, и не поймешь, что незрячий. Он тянет руку к дракуленку – тот клацает зубами и шипит. Новый попутчик смеется.

– Непростой ты человек, Дафин.

Она была немногословна: имя, важность дела, цель пути.

Почему-то эта цель кажется все более далекой.

– Я ни разу не бывал у Змеиного источника, хотя слышал о нем, конечно. Ты знаешь, откуда взялась статуя? Вижу, знаешь… А как собираешься вернуться из мира змеев в мир людей? Мм?

– Пойму, когда дойдем, – отвечает Дафина, когда пауза затягивается.

– Исчерпывающе… – бормочет себе под нос Алистар и ненадолго умолкает, чтобы с новыми силами начать рассказ о том, как всю свою жизнь посвятил музыке, как обошел два мира и нацелился на третий и как ему не страшны ни иеле, ни змеоайки, ни балауры.

«Знал бы ты», – думает царевна-витязь, но не перебивает, и поток алистаровского красноречия все льется и льется рекой неудержимого бахвальства, от которого даже дракуленок в конце концов начинает раздраженно хмуриться и издевательски пыхтеть.

А потом они выходят на опушку, и оказывается, что тропа ведет к краю обрыва.

Дафина опасливо приближается. Дна пропасти не видно, как и другой стороны – все тает в клубящемся черном тумане, непроницаемом для света звезд и серебристого лесного сияния, чей источник так и остался тайной для царевны-витязя. Она легким пинком отправляет в полет камешек, лежащий на краю, но ничего не слышит – он как будто вываливается из реальности. Может, все правильно? Может, надо просто закрыть глаза и сделать шаг?

Дракуленок впивается когтями ей в плечо, и одновременно Алистар тихо говорит:

– Я бы не стал.

Она тяжело вздыхает и садится на ближайший обломок скалы, уронив голову на руки. Музыкант что-то объясняет про битву великанов-новаков, которых не вынесла земля и обрушилась даже не до Преисподней, а глубже; Дафина же вспоминает слова наны. Наверное, она что-то не так поняла и надо было выбирать длинную, но безопасную тропу. А вдруг Безымянный здесь и сгинул?..

Вдруг из тьмы какой-то звук, и она машет Алистару, призывая его замолчать.

Писк?

Дафина вскакивает и бежит на звук, сама не понимая зачем. Дракуленок падает, не удержавшись, и оставляет глубокие царапины на ее спине. Бежать приходится долго – здесь все расстояния не те, чем кажутся, – и в конце концов во тьме впереди вырисовываются очертания огромного старого дерева. Писк идет откуда-то из его кроны, и, оказавшись достаточно близко, она понимает, в чем дело.

По обожженной старой коре ползет гадюка, нацелившись на гнездо, едва заметное высоко в листве. Гадюка с виду совершенно обычная, хотя довольно крупная. Она уже преодолела две трети пути, еще немного – и птенцам не поздоровится.

Случись такое несколько дней назад – до битвы Безымянного с балауром, до огненных колес на перекрестке и иеле с их зачарованным кроликом, – Дафина бы растерялась и испугалась. Теперь же она без малейших раздумий хватает с земли камешек и швыряет в гадину. За первым камнем летит второй, третий, а когда к ней присоединяются Алистар и дракуленок, на змею обрушивается каменный ливень. Та шипит, извивается и нехотя сдается.

Отползает.

Писк на дереве затихает, потом сменяется встревоженным курлыканьем. Алистар вытирает пот со лба, оставляя на нем серую полосу грязи. Качает головой. Дракуленок снова, ворча, вскарабкивается на плечо Дафины. Маленькое происшествие кажется таким простым и бестолковым, что никому не хочется говорить. Но усталое молчание длится недолго.

На них падает тень.

Точнее, тень затмевает часть ночного неба – очень большую его часть – и вытесняет воздух. Тень тяжело опускается на край обрыва и застывает там – одновременно необъятная и плоская, как дыра в занавесе, за которым тьма. Дафине кажется, что она видит силуэт – крупную голову с мощным клювом, огромные крылья, – но на самом деле это лишь ее воображение пытается придать существу хоть отчасти понятный облик.

– Пажура… – шепчет Алистар у нее за спиной. – Крылатая царица…

Голова-не-голова поворачивается, наклоняется ближе, сминая ткань реальности, и на Дафину накатывает дурнота. Хочется повернуться и убежать в лес, но нельзя. Пажура приближается еще сильнее, а потом кончиком клюва касается ее лба. Капля крови стекает на переносицу, и царевна каким-то образом понимает, что этого прикосновения и этой капли птице-не-птице достаточно, чтобы узнать о ней все. Проходит еще один томительно длинный миг. Черная плоскость разворачивается, падает к ногам Дафины. Молчаливое приглашение.

Дракуленок на плече шипит.

– Если ты не передумал, Алистар, – говорит Дафина.

Вместо ответа музыкант нервно смеется и кладет руку ей на второе плечо.

…по стволу яблони, который кажется то восковым, то стеклянным, то вовсе невидимым, выше, выше, сквозь пустоту и небесную синеву, где соломонары летают верхом на халэ, покрытых ледяной чешуей, с крыльями из грозовых облаков, мимо золотых покоев брата-Солнца и серебряной обители сестры-Луны, сквозь иные миры и небеса, выше, к самому началу – или концу – витой лестницы, по которой спускаются ангелы…

Ощущения очень странные: Дафина держится за ничто, летит сквозь ничто, но при этом не боится упасть, хотя, казалось бы, нет участи ужасней, чем вечно падать в пустоту. Мимо мчат печальные звезды змейского мира – они тихо поют бесконечные, безумные песни в ожидании конца собственной жизни или всего мироздания, – и остается лишь туман. Сколько еще лететь, никто не знает.

В какой-то момент дракуленок у нее на плече говорит:

– У-у-у!..

И показывает вниз.

Дафина смотрит на свои руки – по ощущениям, ее пальцы погружены во что-то мягкое, похожее на перья и пух, но если верить собственным глазам, то там ничто. Однако это ничто, судя по всему, пьет ее кровь: на предплечьях выступили синие жилы, кожа побелела, и снизу вверх волной подымается слабость. Это не плата за перелет через пропасть между мирами, понимает царевна и сама удивляется своему спокойствию. Это плата за прикосновение к тьме.

Она засыпает и видит во сне ветви пышно цветущей яблони, такой огромной, что ее крона могла бы удержать весь мир.

А потом в лицо ей дует легкий ветерок, принося знакомый запах сосен. Дафина открывает глаза, заранее зная, что увидит: место, знакомое по описаниям наны, – даром что сама царевна там ни разу не была. Большое озеро, похожее на черное зеркало, которое зына уронила в предгорьях; лесистые берега и на дальнем плане – суровые пики Железных гор. Выбери она длинный, но безопасный путь, была бы сейчас на каком-нибудь перевале.

За горами тает закат того же дня, зарю которого она встретила в Сандаве.

В густых сумерках на другом берегу смутно белеет изваяние.

Дафина, не думая, идет к воде – обескровленные, бессильные руки болтаются, как две веревки, – и та сразу же вздымается стеной. Как будто царевна могла бы пройти по поверхности озера, как по суше, как будто нужна еще одна преграда, чтобы не пустить ее к цели… Она все равно подходит к этой водяной стене вплотную, видит расплывчатое отражение – стройный темноволосый парень в кафтане, с дракуленком на плече, с бледным призраком за спиной – и утыкается в него лбом. Прохладная поверхность кажется стеклянной.

По щекам текут слезы.

– Ну что ты, не надо… – просит Алистар. Берет ее за руку, ахает и начинает растирать предплечье, чтобы кровь вновь потекла по жилам. – Уже ночь. Сейчас нет смысла пробираться туда через лес – сомневаюсь, что тебе охота встретиться с медведем. В этой глуши вряд ли стоит рассчитывать на чью-то помощь… Переночуем, а завтра снова в путь, и засветло будем у источника, вот увидишь! Ну что за это время изменится?

Она позволяет ему отвести себя подальше от воды, усадить на камень и едва замечает, как музыкант в одиночку берется за обустройство ночлега и приготовление ужина. Точнее, сперва он ловит ужин: прихватив котомку, уходит в лес, чтобы вернуться через некоторое время с торжествующей и слегка злорадной ухмылкой на лице. Щека испачкана в земле, в волосах застряла веточка; одной рукой он держит за уши кролика – это вполне может быть тот самый кролик, который чуть было его не погубил.

Дракуленок, все это время дремавший на коленях у Дафины, приподнимается и заинтересованно хмыкает. Потом сползает на землю и начинает резво таскать хворост.

И вот уже горит костер…

Дафина трет лицо руками – силы давно вернулись, но кончики пальцев все еще кажутся чужими, бесчувственными, – и думает о том, что она могла бы рассказать этому странному музыканту всю правду. Его как будто не тревожит молчаливость попутчика; он болтает о всякой ерунде, отвечая на хмыканье и ворчанье дракуленка, и возится с крольчатиной с видом заправской кухарки. Сколько лет он ужинает вот так, под открытым небом, в компании случайных людей? Сколько он видел и узнал? Его вряд ли можно чем-то удивить.

Да, она могла бы…

– Пустите погреться, – доносится с вершины ближайшей ели, старой и кривой. – Я так замерзла…

Царевна вздрагивает. Алистар и дракуленок замирают.

Все трое смотрят на ель.

– Пустите погреться, – повторяет кто-то. – Тут холодно и голодно…

Голос жалобный, надтреснутый, вроде старческий, но каким образом старая женщина оказалась даже не под деревом в глухом лесу, а на дереве? И к тому же это не просто старая женщина, а лгунья. Чутье Дафины, о котором сказали урситоаре, не дает сбоев.

Старуха – существо, которое обращается к ним с ели, – врет.

Царевна снова вспоминает Безымянного. Сейчас все в их руках: если ответить на зов, нечто спустится к костру и их жизни окажутся в опасности. Но если не ответить? Завтра она наберет воды из источника и отправится в обратный путь и, что бы ни случилось в Сандаве, до конца дней будет думать о тайне, оставшейся неразгаданной. Не то чтобы она мнила себя сильнее фэт-фрумоса, который расправился с многоголовым балауром. Не то чтобы ей хотелось рисковать своим и чужим будущим…

– Пустите меня к огню, – в третий раз просит существо.

Дракуленок смотрит на Дафину, Алистар – перед собой. Они уступают выбор ей.

– Спускайся, – говорит царевна. – Добро пожаловать.

Черная, стоя за спиной, кладет ладонь ей на макушку.

Громко шелестят ветки, осыпаются сучки и кусочки коры. Ель трясется, словно в судорогах, и длится это долго, потому что тварь большая – даже странно, как она поместилась на верхушке. Верхняя часть ее тела и впрямь принадлежит очень старой женщине – пегие космы, уродливое лицо с крупными чертами, с тяжелой челюстью и большой язвой, почти дырой, в правой щеке; костлявые руки и пустые груди, закинутые за спину. А вот ниже талии начинается мощный и очень длинный чешуйчатый хвост. Край каждой чешуйки слабо мерцает серебром. Хвост обворачивается вокруг костра и путников, и кажется, что он мог бы сделать это дважды или трижды.

Бесплатный фрагмент закончился.