Читать книгу: «Плазма и структуры»
Плазма и структуры
Он поставил горячую кружку на стол. Звук этого действия разлетелся по комнате. Человек распался на молекулы, вибрации которых и образовали этот звук. Человек был одновременно воздухом, всеми предметами, отражающими волну, и самой волной.
В периоды, когда сфера сжималась до определённой степени, всё протекало автоматически, без перегрузок. Диапазон колебаний оставался в приемлемых пределах относительно вибраций других сфер. Иногда это были точки с географическими координатами, образующие кластеры. Эти кластеры стремились сжать более крупные сферы до размера большинства внутри кластера. Если же это были кластеры сфер, они стремились расширить точки внутри себя до размера, подобного своему собственному. Динамика изменений этих точек, сфер и кластеров — их слияний и смещений — тяготела к равномерному распределению согласно их диапазонам расширения и сжатия.
Города и деревни, соединённые дорогами, образовывали кластеры и пути между ними, покрывая планету подобно категориям с внутренними подкатегориями — фрактально вовнутрь и вовне. Их стабильности распределялись согласно вибрациям сфер внутри каждой подкатегории по распределению неуловимой термодинамики, где всё есть движение. Фиксация картины была условной, вероятностной, ограниченной восприятием субъекта — относительно диапазона динамики сферы восприятия в соответствующий период и момент субъективного взгляда.
Иногда феноменологическая топология сворачивалась в двухмерное пространство. Детали сливались в реку. Он двигался по ленте Мёбиуса.
Первые утренние солнечные лучи, омывая планету волной, активировали пробуждающихся людей, животных и птиц, которые двигались волной на зов метаболизма, возвращаясь к вечеру на свои прежние места. Так повторялся усреднённый планетарный морфизм. К утру всё начиналось заново.
Все говорят разные слова, каждый по-своему. Одни слова влияют на одних людей положительно, на других отрицательно. Иногда они сначала влияют на других отрицательно, затем всплывают в нужный момент и влияют положительно, потом снова отрицательно, и наоборот. Это носит колебательный характер. Слова воздействуют на животных, рыб, птиц и людей в разной степени, а возможно, на молекулярном уровне, через волны, и на все предметы в форме их микровибраций.
Некоторые люди говорят: «Я этого не говорил», — хотя аудиозапись ясно показывает, что говорили. Что бы это могло быть? Возможно, подсознание стирает память, рассчитав, что в случае обнаружения противоречия оно проиграет — потеряв пару тысяч потенциальных порций дофамина. Это как-то связано с зеркальными нейронами. Возможно, это адаптивная микроконфабуляция. Возможно, утверждение было сделано в состоянии микроаффекта, или само высказывание «Я этого не говорил» было произнесено в состоянии микроаффекта. Это может быть привычкой, паттерном для нейрооптимизации. С другой стороны, это могут быть гены импульсивности, темперамента. Это может быть неспособностью считывать собственную память — память есть, но к ней невозможно получить доступ из-за импульсивного движения в сторону этого воспоминания, где скорость не позволяет остановиться в нужной точке и рассмотреть её. Взгляд по инерции проскакивает мимо этой точки, даже со второй и третьей попыток. Подсознание и сознание принимают эти попытки как неоптимальные и в целях самозащиты, выбирают энергосберегающие функции. Хотя пара тысяч молекул дофамина и других пептидов — не великая потеря для долгосрочной оптимизации, возможно, в некоторых случаях это значительно.
Если исследования верны, нейроны, кажется, тянутся друг к другу, формируя связи и сливаются при определённых условиях и с практикой, со скоростью один миллиметр за четыре дня — примерно сопоставимо со средней скоростью роста волос на голове. Даже если отбросить эту теорию и упростить мозг до нейроархитектуры в трёхмерном пространстве — нейронных магистралей, где можно строить объезды и ответвления как дополнения к уже существующему, — это могут быть концепты, в которых могут растворяться сгустки энергии. Лингво-логические структуры, разряжающие напряжения. Например, если человек лжёт, в теле возникает микротермодинамический процесс, который детектор лжи может зафиксировать, считывая повышенное потоотделение, вызванное волнением, и повышенный пульс.
Если посмотреть на холодильник и сказать, что его не существует, детектор зарегистрирует это как ложную информацию. Но если человек убеждён, что атомы состоят на девяносто девять процентов из пустоты, а холодильник состоит из атомов, то для человека в действительности он по большей части состоит из пустоты. Следовательно, можно с уверенностью заявить, с девяностодевятипроцентной вероятностью, что холодильника не существует. В таком случае есть вероятность, что детектор сочтёт эту информацию правдивой, потому что человек не будет нервничать. Теоретически он на девяносто девять процентов прав, и его пульс останется нормальным. Это гипотетически, но тем не менее обоснованно. Да и нет — такова логика Джорджа Буля, согласно которой текут множества решений. Но между да и нет существуют степени и динамики да и нет, девяносто девять процентов как степень атомной пустоты, динамика да и нет, его актуальность, его изменчивость во времени, в зависимости от контекста, из которого смотреть.
Да и нет могут быть одновременно и неправильными, и правильными. Лента Мёбиуса говорит, что верх и низ — это одна непрерывная поверхность. Ризома говорит об отсутствии одного главного — главное есть всё, всё взаимосвязано: микробы, металлы в теле, водоросли. Это своего рода расщепление. Возможно, это не будет полезным, учитывая субъективный организм, сформировавший собственные пути оптимизации на протяжении поколений, свои собственные способы бытия. Но если запомнить хотя бы одно новое слово, это уже определённое дополнение, расширение того, что уже существует. Появится ещё на одно слово больше пространства для электричества в голове.
Темперамент, с одной стороны, способствует жизни, но дело не только в том, что, но и в том, как — в скоростях, динамиках, интенсивностях.
Детали могут отступать в молекулы и космос, в тишину, сквозь призму абстрактной субъективной логики, математики, анимации, смешанной с человеком, который распадается на молекулы и собирается вновь, расщепляется надвое, превращаясь в две вселенные, каждая со своим миром и внутренними мирами внутри.
Иными словами, это как смотреть на что угодно, что имеет различие, и видеть различие. Картина, в которой есть хоть что-то, что отличается от фона, — где сам фон и есть картина. Даже если это пустой белый лист, при взгляде на который можно найти различия: различия в восприятии, в видении. Это у каждого по-разному — речь о микрооттенках, фокусе, охвате, диапазоне. У ребёнка глаз маленький, у взрослого побольше, а то, как это обрабатывается в голове, и во времени,есть округление.Потому как статика сама как вещь в себе, а в восприятии статика это динамика… Если в глаз попадает равномерный свет, субъективный глаз видит не только этот свет — он видит и некие блики, затемнения по краям, и движения. При полном отсутствии света в памяти возникают световые формы: лица людей, события и звуки — смеси воспоминаний света и звука, обретающие форму внутри головы.
В повседневной жизни глаз ежедневно видит множество различий: линии, цвета и оттенки, в зависимости от того, где человек чаще всего находится. В комнате больше прямых линий и прямых углов — шкафы, стулья, тумбочки, кровати, коробки, столы, ровно приклеенные обои, равномерно уложенные половицы. Всё влияет на человека. Он сам становится квадратным и линейным, бессознательно, частично. В деревне — лес, река — всё извилисто. Флора растёт извилисто; если она прямая, она гнётся на ветру, образуя волны. В общем, это зависит от того, о каких деталях идёт речь, к чему субъект тяготеет, и от ситуационного контекста.
Это скорее геометрический синтез кривых и прямых — колеблющийся ползунок между точкой и бесконечным множеством всех возможных и невозможных форм.
С одной стороны, линия и линейность похожи, но что означает линейность? От рождения и до конца жизни это линия, но кто помнит эту линию полностью? Только фрагментарно. Даже вчерашний день нельзя описать линейно — это скорее будут фрагменты, ограниченные часами, минутами, скорее секундными фрагментами. Иными словами, чтобы сказать, что жизнь линейна, нужно увидеть её всю сразу, как целое. Моргание делит день на тысячи фрагментов. Линейность связана с событийностью, но события — это тоже фрагменты, даже если они плавно переходят одно в другое, потому что воспоминания — это фрагменты.
Линейность — это также лингвистика — само слово «линейность». Геометрия как формы событий, разворачивающихся в линейности. Интуиция. Память. Линейность как общество: все знают, что линейность и общество существуют, но никто никогда не видел их целиком — как и со всем остальным в определённых молекулярных смыслах.
Если память стереть, человек не сможет ничего осознать. Ему нечем будет оперировать — ни словами, ни тем, что он увидит. Он будет существовать в чистой абстракции, но всё же сохранит некоторую молекулярную память: как дышать, как ходить, память определённых функций. А то, что он увидит, услышит и почувствует с первой доли секунды, будет тем, что ему нужно запомнить, чтобы иметь, на чём строить. С этого момента он начнёт самообучаться. Но как он должен помнить, что ему нужно самообучаться, если он ничего не помнит — как в младенчестве?
Откуда клетка помнит, что ей нужно превратиться в человека, похожего на своих предков, а затем начать самообучение? Возможно, память от клетки до младенчества автономна. Это частично автоматический процесс — частично, потому что клетка растёт в среде. Но есть ли у среды память? Можно ли считать память и функцию одним целым? Если да, то что именно представляет собой эта функция, где её границы? И сколько подфункций внутри этой функции, сколько надфункций вовне? Какова их топология? Всегда ли происходит самообучение и адаптация?
Если попытаться прямо сейчас что-то вспомнить, причиной этому будет то, что разговор сейчас о памяти, и эта причина — ассоциация. Ассоциация — это то, что похоже на последнее, от чего отталкивается мысль. Но ассоциаций может быть много, и приоритетная, доминирующая над другими, проявляется хотя бы из-за возможности её выражения через язык во времени. Нельзя выразить все ассоциации одновременно, но можно выразить их последовательно. Однако когда первая ассоциация выражена, останутся ли только те, что были, или на её место могут прийти две или более новых? Потому что время движется дальше. Потому что если думать о чём-то быстро, это будет одно, а если думать долго — другое. Здесь может быть множество вариантов.
Темперамент играет важную роль в этом контексте. Многие действия могли бы и не случиться, но темперамент и время делают своё дело, формируя орбитальные паттерны поведения.
Если всё есть функции и детерминации, то они настолько же сложны, насколько позволяют когнитивные способности. Как определить категории, если вопросы такого рода асимптотичны?
Линейность не проста. Она контекстуальна. В данном контексте, если смотреть на что угодно, оно является не только собой — оно есть тотальность, сингулярность этих тотальностей. Если то, что наблюдается, узнаётся, значит, оно уже есть в памяти. Даже если оно наблюдается впервые, оно состоит из множества деталей из памяти, сравнивается и идентифицируется мгновенно. Части его соединяются, формируя нечто частично новое. И то, как оно ощущается, собирается из таких слоёв, как температура окружающей среды, влажность воздуха, мягкость обуви, которую носит наблюдатель, атмосферное и внутреннее давление, освещение, уровень метаболизма, одежда, настроение, электромагнитная активность, корональные выбросы, звуки окружения, ветер, недавние и отдалённые события, уровни радиации, и то, как сформировалась солнечная система, потенциальное будущее и множество непредвиденных явлений — всё суммировано и сингуляризовано в информационные сгустки, достаточно приемлемые, чтобы быть помысленными. А также немыслимое — через мыслимое. Всё соединяется в одно ощущение, которое динамично.
Это всё в одном. Оно наблюдается. Это может быть пейзаж. Пейзаж, на который смотрит человек, и человек, на которого смотрит пейзаж, — они одно. Нет ни субъекта, ни объекта. Это точка зрения через сингулярность, которая может быть разделена на субъект и объект — то есть сжать видение, акт смотрения, сферу восприятия до уровня более уверенной ориентации внутри неё. Где уверенность — это знание и вера в то, что это так, и этого достаточно, чтобы жить и выполнять функции с повторяющимися паттернами, но также с событиями и спонтанностями. Иными словами, до уровня, стремящегося к автоматизму — начиная с клетки в утробе, которая развивается в известном смысле автоматически. Эта клетка — будущий человек, но он не контролирует собственное развитие. Оно скорее детерминировано — своего рода функция по умолчанию. Можно сказать, что это реакция, следствие и в то же время причина — часть сложного эффекта домино.
Здесь можно сказать, что проявление памяти — это область между причиной и следствием, движение внутри эффекта домино. И этот эффект домино подобен переплетению всех пространств, учитывая, что время — часть трёхмерного пространства. Таким образом, этот эффект — не только переплетение множеств многомерных пространств, но и времён. Где трёхмерное пространство с условно линейным временем — результат этих переплетений.
Если функции клетки и её память о том, каким должен быть следующий шаг, автоматичны, то это тоже, вероятно, результат переплетений пространств и времён — эффекта домино.
Это как результат фрагментированных взглядов. Но если сгладить углы, соединить промежутки, округлить и смягчить их, возникает нечто бесформенное, недифференцированное — вода. Возможно, это плазма. Это асимптотическое ничто. Но когда появляются дифференциации и различия, возникает сфера с внутренними переплетениями пространств и времён. Внутри неё — трёхмерная повседневность, знакомая тому, кто внутри неё. Но как только сфера начинает расширяться и когнитивная выносливость достигает предела, она становится похожей на пространство с возрастающим множеством всего вообразимого — настолько, что оно вытесняет самого субъекта и словно сжимает его со всех сторон. В то же время, множества, которые сжимают его, и есть он сам.
В противоположном случае происходит опустошение и не за что удержаться, никаких опор. Субъект исчезает или увеличивается — он становится пустотой, что тоже исчезновение, но также и растворение в пустоте. Здесь акцентируются эффекты расширения и сжатия.
Субъект скорее колеблется в спектре генетических ограничений, но с потенциалами, которые активируются при космической синхронистичности, а также синхронистичности внутри пространственной топологии. Попросту говоря, то, что происходит в обычной трёхмерной повседневности, есть результат вращения всевозможных треугольников и квадратов в n-измерениях — и наоборот. В их странных симметриях. Но если убрать угловатость, субстанция плазмируется. Субъект, вращаясь по своей орбите, совершает своего рода скачок на соседнюю орбиталь, но промахивается, и его уносит в галактический рукав, где он плывёт, проходит сквозь плазменное облако. К нему подлетают разноцветные светящиеся плазмоиды размером с мяч — некоторые меньше. Они изучают субъекта, передают импульсы, напоминающие электронно-биоакустические сигналы. Один разделился надвое, меняя своё свечение. Другой стал полупрозрачным и начал расти, поглощая субъекта и остальных, затем рассыпался искрами. Кажется, они просто играют, но не могут покинуть границ плазменного облака. Тем временем галактический рукав закружился и выбросил субъекта обратно на Землю, где он родился. Лишь позже он вспомнил, откуда прибыл.
«Я прибыл сюда из галактического рукава», — сказал он.
В то время ещё немногие знали один общеизвестный факт.
Часть 2
Возвращаясь обратно, он заметил нечто странное справа, у своих ног. Казалось, будто участок асфальта исказился. Он опустил голову ниже и увидел себя маленьким, размером с полмизинца, — который смотрел на него снизу вверх в страхе и убегал между внезапно выросшими, почти идеально ровными каменными плитами, каждая размером с двадцатиэтажный дом. Он оказался среди скал, но его маленький двойник куда-то исчез. Более того, он внезапно осознал, что его имя не совпадает с именем одного знакомого. Он на самом деле был тем знакомым, хотя отчётливо помнил, что у знакомого было другое имя. Как будто он превратился в человека, которого знал, но с другим именем — не своим и не именем знакомого. Он обернулся и увидел этого знакомого, стоящего в шляпе у походного костра.
Обычно, когда он просыпался и открывал глаза, он не сразу появлялся в мире. Требовалось время, чтобы мир загрузился. Он не помнил, что происходило в первые доли секунды — нечто вроде перехода от тьмы к свету, фазово-недифференцированная область. То же было и на следующий день. Он не знал, что скажет. Он встречал людей, с которыми говорил, сталкивался со знакомыми. Он родился, рос, говорил, но не знал заранее, о чём. Сначала следовало приветствие, затем что-то говорилось, а затем то, что следовало, основывалось на том, что было сказано после приветствия. Всё это происходило в моменте.
Человек просыпается и не знает, что он сегодня скажет, каким будет подтекст дня. Иногда он готовится, ждёт, затем идёт куда-то специально, чтобы поговорить, не зная, о чём. Слова могут быть примерно теми же, но порядок всегда разный. Если он не певец и не поэт, порядок слов стремится к повторению — он кружит вокруг чего-то одного. Иногда он фокусирует взгляд на том, что видит, произнося именно то, что интерпретирует глаз. Это входит в глаз и преобразуется в голос через субъективные фильтры. Процесс говорения включает и то, что не входит в говорение, но связано с ним и влияет на самочувствие.
Когда ребёнок учится говорить, это происходит скорее автоматически. И лишь после того, как он научился говорить, он узнаёт, что именно он говорит. Он учит алфавит. Даже если он заканчивает филологический факультет, он понимает, что понимает о словах не больше, чем раньше, но в то же время понимает больше — энтропийно, эквивалентно — если ему это нужно. Он скорее изобретает то, что открыл. Он думает, прикрепляет что-то к мышлению, изобретает и показывает это другим.
Слова и дела — разные вещи, которые относятся к одному и тому же. Чтобы говорить, нужно делать то, что видно. Если кто-то что-то делает, это и видно, и нет. Если кто-то думает, это невидно. Можно вспомнить что-то, и это не будет видимым, но оно существует — даже если никто этого не видит. Но кто-то может увидеть это и промолчать. Увидит ли кто-то то, что увидел другой, и в какой степени он интерпретирует это по-своему? Если это невидимо, но существует, то для других его не существует, потому что оно невидимо. Но если те другие невидимы, может ли быть, что они существуют, но невидимы? Возможно, они существуют в памяти. Они невидимы, но они в памяти, и там они говорят — каждый своё.
Если я — память, и другие — память, и всё это внутри одного я, то я — также и другие. Если я вижу шкаф, я понимаю, что это шкаф, потому что он существует в памяти. Когда я смотрю на шкаф, я есть шкаф и всё остальное, что есть в памяти. Но в момент смотрения на шкаф вся остальная память покидает поле концентрации. Получается, я — это то, на чём сознание сконцентрировано. И эта концентрация не всегда статична — скорее, она динамична и условна. Получается, что я — это условно рефлексивная динамическая область концентрации в поле ассоциативной памяти.
И если бы концентрация в поле памяти не имела рефлексии о том, чем она сама является, то она является тем, чем себя считает относительно своего текущего объёма концентрации. Возможно, прежде всего, я — это симметрии себя — людей. Или я — это то, чему я присваиваю ценность. Это может быть неодушевлённый предмет, вещи. Но если я присваиваю чему-то ценность, и это я, то кто присваивает ценность? Это молекулярный вопрос, микровремя, микровзаимодействия, ракурсы формирующие нечто большее. Это большее не одно — их много, и они обобщаются в нечто ещё большее, и на каком-то уровне становятся молярными, крупнозернистыми, где открывается порог доступности для человека, который сам является спектром, космическим дифференциалом, — подумал он.
Наконец он добрался до шоссе. Вдали мерцал разрушенный город. Местами, среди разбросанных столбов дыма, контрастировал более светлый дым. Он понимал, что знание причины, по которой это произошло, ничего не изменит, и просто двинулся к предполагаемой остановке.
Впереди был супермаркет, который ему удалось разглядеть в бинокль. Рядом с лесом дымилась ферма. Супермаркет был заперт. Он пролез через разбитую витрину и увидел кассира — давно высохшего, судя по бейджику: Спажек. Спажек давно был пуст, как засохшие фермерские овощи. Единственное, что он нашёл, — шоколадный батончик под опустевшими полками, который ему удалось выгрести ракеткой.
— Спасибо, — сказал он, надев шляпу на сухую голову Спажека. Голова треснула с хрустом, отломилась и рассыпалась, как сухарь, ударившись о плитку, из неё вылетели ключи. Он осознал две вещи: ключи были на шее и они принадлежали велосипеду, пристёгнутому цепью на парковке.
На спущенных шинах он доехал до первого попавшегося дома, разбил окно и укрылся от дождя, который только начал усиливаться. Вдали грохотал гром так громко, что Спажек, скорее всего, полностью рассыпался. Приближался затяжной дождь. Судя по слою пыли, дом давно пустовал, как и кухонные полки. Дверь в кладовую была не заперта. Спустившись по ступеням, он обнаружил ещё одну — на этот раз запертую металлическую дверь.
Поиски во всех подходящих местах не дали результатов. Ключа не было ни под вазой, ни под камнями во дворе, ни на полках. В гараже лежал небольшой ломик. Зазор в двери был меньше, чем кончик ломика. Молотка не было. Он использовал камень, пытаясь загнать ломик, который был согнут под неудобным для такой работы углом. Уже стемнело, хотя у двери и так всё время было темно — теперь стало ещё темнее.
Внезапно послышался лай собак, приближающихся к дому. Он запер первую дверь кладовой изнутри. Кто-то вошёл в дом — судя по звукам, несколько человек. Собаки сразу почуяли его присутствие и подошли к двери кладовой, лая и царапаясь. Послышался звук передёргиваемого дробовика. Внезапно металлическая дверь внизу открылась, и механический карлик выбежал к верхней двери. Открыв её, он побежал по коридору, минуя собак. Человек с дробовиком нажал на спусковой крючок. Карлик отлетел метров на пять. Металлическая дверь кладовой уже была заперта изнутри.
Он оказался в каком-то клубе. Играла музыка. Вокруг танцевали люди. Среди присутствующих выделялись трое — лакированные причёски, костюмы, цепи, сигара, виски. Двое здоровяков направились к новому гостю, который уже шёл неторопливо, но уверенно к выходу. Не теряя ни секунды, он ускорился по улице. Здоровяки вышли из клуба и двинулись в его направлении. Он свернул в тёмный переулок и оказался в тупике. Увидев металлическую лестницу, он начал взбираться по ней. Один из здоровяков выстрелил пару раз, но промахнулся и понял, что пуля может срикошетить в его напарника, который уже лез на лестницу. Лестница не выдержала — часть пролёта обрушилась, и здоровяк упал в мусорный бак.
Оказалось, что рабочие только что вылили на крышу смолу, и его ноги приклеивались к ней, как клей. Ему удалось лишь добраться до трубы диаметром в метр и прыгнуть в неё.
Устремившись вглубь трубы со множеством поворотов и, наконец, достигнув последнего поворота в виде рампы, он вылетел из трубы на свадьбу. Включилась дым-машина. Из трубы повалил дым. Когда дым начал рассеиваться, мафия поняла, что это тот, кого они искали. Он нырнул в дым и спрятался в саду. В итоге ничего не сработало, кроме как запрыгнуть обратно в трубу. Мафия заметила это, подбежала к трубе и начала её трясти.
Его трясло, но тряска вскоре прекратилась. Он преодолел атмосферу. Капсула, в которой он находился, присоединилась к рою кораблей — Крионическому рою, где спали многие земляне, пока они выясняли, что делать, потому что по существу не было достаточных оснований ни для чего. Не было цели.
Человечество забрело в так называемый рукав самоаннигиляции. Рой был суммой сознаний — модулей, которые вместе образовывали единый кластер. Внутри него проживались голограммы: земные жизни, обычные повседневные рутины. Параллельно решались сверхдифференциации, которые с каждым шагом, каждой итерацией порождали саму причину, по которой это в принципе происходило.
Тот, кто открыл это, думая внутри земной итерации, идя по лесу, счёл бы эту мысль притворством, что делало невозможным проснуться на корабле, в капсуле. Это, помимо прочего, стабилизировало процессы кластера.
Притворство — это ветвь творения, степень предтворения, способ удерживать пробелы в оболочке — одна из многих функций оптимизации. Притворяться какое-то время означает создавать свой собственный мир, в котором всё так, как должно быть для оптимизации земного человека. Притворство может производиться и меняться редко, а может — каждую секунду, в зависимости от частоты практики и интенсивности растущего симбиоза. Оно субъективно и отличается от притворства других — своей интенсивностью и частотой.
С одной стороны, притворство — это создание и поддержание множеств субъективных миров для оптимизации этих же миров и тех, из которых они производятся. С другой стороны, это мягкая геометрия — переплетающиеся узоры, которые приобретают либо острые углы и грубые двухмерные формы, либо невероятные футуристические многомерные мягкие отражения, проекции, чьи симметрии составляют трёхмерное состояние человека в обычной повседневности. Преобладание той или иной многомерной формы зависит от гравитации, которая, в отличие от земной гравитации, является симметрией. Симметрии влияют и определяют состояние материи. Фармаконы как промежуточные звенья в состоянии человека — так он думал.
У него был с собой вещмешок, спички, табак и сухари. Он шёл по лесу и увидел вдалеке небольшую возвышенность, в которой была неприметная приоткрытая дверь. Войдя в неё, он обнаружил, что это бункер, и дверь сразу же автоматически закрылась. Это была герметичная дверь с кодовым замком. Внутри было несколько отсеков. Переходя из одного отсека в другой, он видел, что их только два, но при переходе из второго в первый он обнаруживал, что это уже другой отсек — иными словами, третий. А когда он снова переходил в то, что было вторым, он понимал, что это не второй, а четвёртый. Так он насчитал семнадцать отсеков, которые зацикливались и повторялись снова.
Когда ему, наконец, надоело открывать и закрывать двери, он лёг спать в наиболее подходящем третьем отсеке.
Проснувшись, он перешёл в другой отсек, который уже не походил ни на один из вчерашних. Это был продовольственный отсек с двумя холодильниками и коробками, содержащими разнообразные консервы, крупы, коробки печенья, какао, сухое молоко, орехи, всевозможные шоколадные батончики, ёмкости с водой, фильтры, медицинские коробки с аптечками.
Следующий отсек тоже был другим: душ, туалет, велотренажёр, стиральная машина. На этот раз было только три зацикленных отсека. Он понимал, что каждый день их количество и содержимое менялись, но менялись они в зависимости от того, что он это понимал и, основываясь на этом понимании, выстраивал паттерны, открывал категории и типы, вёл вычислительные записи, строил диаграммы. Ему приходилось годами носить вещмешок с записями, картами, заметками. Компасы, линейки, карандаши, запасные очки, увеличительные линзы — всё это он упаковывал в вещмешок, прежде чем направиться в соседний отсек. Иногда он оставлял вещмешок и возвращался к нему снова, зная заранее паттерн временных переходов. Он привык оставлять вещмешок и всегда возвращался за ним вовремя.
Однажды он вернулся за вещмешком, но его там не было. Он всегда знал код двери, но он также знал, что код менялся каждый день. Все заметки были в записях. Он придвинул стул, сел за стол, прищурился и начал производить расчёты. Он закрыл глаза и в тишине, в течение четырёх лет, пришёл к тому, что дверь открылась. Вошли люди, бережно уложили его на носилки с бубенцами и понесли в горы. Там они его оставили и удалились.
Он проснулся в третьем отсеке, и всё повторилось снова — и снова, и снова. Иногда он бормотал во сне, что он монах, и он не один — он повторяющийся монах, мульти-монах, — бормотал он.
Однажды он проснулся в горах и немедленно рассеялся по всем горам. Один прожил всю свою жизнь в местной деревне. У других жизней были другие траектории. Некоторые линии зацикливались, ветвились, но все они имели непрерывные траектории, пересечения, симметрии, образуя геометрические метаморфозы.
Иногда это были горные хребты. Внизу виднелись волнистые холмы. Возле холмов виднелись округлые крыши хижин. В траве виднелись грибы. У реки были грибники.
Всё было там, где оно было в каждый момент времени. А там, где его не было, было что-то другое. Было отсутствие того, чего не было. Было присутствие отсутствия. Был монах. Их было много. Они были там, где не было ничего, кроме них. Там, где не было монахов, было всё остальное. Когда что-то появлялось, монахи исчезали. Когда что-то исчезало, монахи появлялись.
Все монахи — это один монах. Всё есть тень монаха, кроме самого монаха. Тень — это тень этой тени. Тень тени — это тень, кроме самой тени. Тень — это тень. Тень.
