Читать книгу: «Зеркало Распутина»

ДИСКЛЕЙМЕР

«Все персонажи и события являются вымышленными. Любые совпадения с реальными людьми, организациями и событиями случайны. Упоминания реальных организаций используются в художественном контексте и не отражают их реальную деятельность».

ПРОЛОГ. «Кровь на зеркале»

Время: 17 декабря 1916 года, 23:30

Место: Петроград, дворец Юсуповых на Мойке, 94

1916 | Феликс Юсупов

В подвале пахло сыростью и старым вином.

Феликс Юсупов поправил воротник сорочки — душный, крахмальный, он врезался в шею, — и посмотрел на часы. Половина двенадцатого. Распутин опаздывал на двадцать минут, и это было хорошо. Феликс успел выпить три пальца коньяку, стоя у дубового стола, где под салфетками лежали пирожные.

Он посмотрел на них.

Маленькие, изящные, с розовой помадкой. Те самые, которые заказал у Клемма. В каждый было всыпано столько цианистого калия, что хватило бы на роту солдат. Феликс сам размешивал порошок в креме. У него дрожали руки, но он справился.

Он должен был справиться.

Из-за стены доносились голоса — Дмитрий и Пуришкевич ждали наверху. Пуришкевич, старый дурак, предлагал просто застрелить Григория при входе. Но Феликс хотел красиво. По-английски. Он читал про отравления при дворах Ренессанса — Медичи, Борджиа. Он хотел, чтобы Распутин уснул с улыбкой на лице. Чтобы всё было тихо и прилично.

Но цианид не брал старца.

Феликс проверил это неделю назад — дал попробовать то же пирожное собаке. Пёс умер через три минуты. А Распутин в прошлый раз съел три штуки и только расцвёл. Феликс тогда уверил себя: подсыпал мало. Сегодня он всыпал вдесятеро.

Он ждал.

Шаги на лестнице. Тяжёлые, скрипучие. Феликс выпрямился, изобразил на лице радушие.

Дверь открылась.

Распутин вошёл, стряхивая снег с шубы. Огромный, бородатый, пахнущий потом и какой-то сладкой травой. Глаза — странные, острые, даже в полумраке подвала они блестели по-кошачьи.

— Феликс, Феликс, — голос низкий, тягучий. — Зачем звал в такую ночь? Дома-то жена ждёт, детки…

— Григорий Ефимович, — Феликс указал на кресло у камина. — Я хотел показать вам одну вещь. Редкую.

Он надеялся, что голос звучит ровно. На самом деле внутри всё дрожало.

Распутин крякнул, сел. Сразу потянулся к пирожным — взял одно, надкусил, зажмурился от удовольствия. «Эх, хороши». Феликс смотрел, как шевелятся его челюсти. Ждал. В горле пересохло.

Распутин съел первое — ничего.

Второе — улыбнулся.

Третье — крякнул и полез за платком вытереть усы.

Четвёртое…

Феликс перестал считать.

Он смотрел на старца в ужасе. Тот сидел румяный, довольный, посасывал зубочистку, разглядывал винные бутылки на полках. Спросил: «Чего ты такой бледный, Феликс? Не болен ли?»

— Нет, — выдавил Феликс. — Я… я сейчас.

Он вышел в соседнюю комнату, где за массивным дубовым шкафом лежал револьвер. Руки тряслись так, что он выронил его один раз, потом второй. Поднял. Проверил барабан — пять патронов.

Вошёл обратно.

Распутин сидел к нему спиной, наклонившись к огню. Феликс поднял револьвер. Целился в затылок. Пальцы на спусковом крючке — лёд.

— Григорий Ефимович, — сказал он.

Старец обернулся. Улыбнулся — открыто, по-детски.

Феликс выстрелил.

Грохот в подвале показался оглушительным. Распутин дёрнулся — что-то крикнул — и рухнул лицом вниз, прямо на ковёр. Тёмная кровь потекла по медвежьей шкуре.

Феликс опустил револьвер. Дыхание не выравнивалось.

— Вот и всё, — прошептал он. — Вот и всё.

Он наклонился. Перевернул тело. Распутин лежал с открытыми глазами — мёртвыми, стеклянными. Феликс перекрестился по привычке.

В этот момент Григорий открыл рот и выдохнул:

— Феликс…

Феликс отшатнулся, споткнулся о кресло, упал на спину. Распутин приподнялся на локтях — пуля вошла в лоб, но он не был мёртв. Он смотрел на Феликса. Кровь текла по лицу, но он улыбался.

— Феликс, Феликс… — голос был шёпотом, хриплым. — Завтра… смотри в зеркало…

И он протянул руку.

Феликс закричал. Не по-мужски, тонко. Распутин тянулся к старинному зеркалу в серебряной раме, что висело между бутылками коньяка. Кровавая ладонь коснулась стекла — и осталась на нём отпечатком. Чётким, пять пальцев, полосы на ладони.

Феликс вскочил. Схватил револьвер. Выстрелил ещё раз — в упор, в висок. Распутин дёрнулся и затих окончательно.

Секунду Феликс стоял, тяжело дыша. Потом бросил оружие и кинулся к лестнице — звать Дмитрия и Пуришкевича.

Они спустились через минуту. Дмитрий был бледен, Пуришкевич — зол. Осмотрели тело. Пуришкевич сказал: «Я ж говорил — стрелять сразу». Феликс не слушал. Он подошёл к зеркалу, достал платок, начал стирать кровавый отпечаток.

Платком — стёр. Отпечаток проступил снова.

Он тёр тканью, потом рукавом, потом подолом сюртука — без толку. Пять пальцев глядели на него со стекла. Феликс отступил, уронил платок.

— Что с тобой? — спросил Дмитрий.

— Зеркало… — выдохнул Феликс. — Оно не стирается.

Дмитрий посмотрел. Пожал плечами — ничего не понял. «Врёшь, наверное. Протри сильнее». Но Феликс уже не слышал.

— Заверните тело, — сказал он глухо. — И позовите Ивана.

Через полчаса Иван Горич, старый слуга, стоял перед ним в подвале. Ноги у него дрожали. Он смотрел на свёрток на полу — видно было, что угадал что к чему, но спросить не смел.

Феликс указал на зеркало.

— Убери это. В подвал. Замуруй в стене, чтобы никто не нашёл. Никто, слышишь?

— Слышу, барин, — голос Ивана был едва слышен.

— И никому ни слова. Ни жене, ни попу. Забудешь.

— Забуду, — кивнул Иван. — А если спросят?

Феликс посмотрел на зеркало. Отпечаток всё ещё горел на стекле.

— Скажешь, что не было никакого зеркала.

Он развернулся и вышел из подвала.

За спиной Иван Горич начал возиться с креплениями.

ЧАСТЬ I. «БЛОКАДНОЕ ЗЕРКАЛО»

Глава 1. «Фрейлина из подвала»

Время: 19 января 1943 года, 14:00

Место: Ленинград, набережная Мойки, коммунальная квартира

Блокада | Алексей Ухтомский

После прорыва блокады в городе наступило странное, хрупкое затишье. Ладожский лёд ещё держал дорогу жизни, но немцы отошли — недалеко, на считаные километры, но дышать стало легче. Алексей Ухтомский получил это дело в четырнадцать ноль-ноль, когда в кабинет Смольного вбежал запыхавшийся дежурный с известием о трупе.

— В бывшем Юсуповском дворце, — сказал дежурный. — На Мойке.

Алексей надел шинель. На улице было двадцать пять градусов мороза, но после декабря, когда столбик опускался до сорока, это казалось теплом. Он прошёл пешком — машины не дали, сказали «всё на фронт». Идти было около получаса. Набережная Мойки встретила его пустыми домами с выбитыми окнами, заколоченными фанерой. Снег лежал сугробами по пояс, кое-где виднелись тропинки, протоптанные до воды.

Дворец Юсуповых выглядел сиротливо. Когда-то здесь сверкали люстры, гремели балы, Феликс Юсупов водил гостей в подвал, где показывал «ту самую комнату». Теперь в парадных залах ютились коммуналки — по шесть-семь семей на этаж, с общими кухнями и сортирами во дворе. Война разметала жильцов: кто умер от голода, кто эвакуировался, кто ушёл на фронт. Пустые комнаты опечатывали, но воры всё равно лазали.

Алексей поднялся на второй этаж. У двери стоял патрульный — молодой, с обмороженными щеками, трясущийся от холода.

— Товарищ капитан, — козырнул он. — Там внутри. Я не трогал.

— Давно нашли?

— Соседка пришла хлеб просить, а она лежит. Часа два назад.

Алексей кивнул и вошёл.

Квартира была угловой, с тремя окнами на Мойку. Мебель старая, ещё с дореволюционными резными ножками, но ободранная, кое-где растопленная в буржуйке. В воздухе стоял запах смерти — сладковатый, тошнотворный, тот, который Алексей уже научился распознавать с первого вдоха.

Тело лежало посередине комнаты.

Женщина — на вид лет семидесяти, седая, худая до прозрачности, в чёрном платье с кружевным воротником — лежала на спине, раскинув руки. Глаза открыты, смотрят в потолок. Шея в синих и багровых полосах — её душили. Пальцы правой руки сломаны.

Рядом — осколки.

Алексей опустился на корточки. Зеркало в серебряной раме — рама погнута, но узнаваема, тонкой работы, с вензелями и цветочным орнаментом. Стекло разбито вдребезги, крупные куски валяются на полу, перемешанные с пылью и сором.

Но самое странное было на стене.

Над телом, на уровне головы, на выцветших обоях — отпечаток ладони. Кровавый, чёткий, все пять пальцев, с завитками на подушечках. Ладонь крупная, мужская, явно больше руки убитой.

Алексей достал блокнот, сделал набросок. Потом обошёл комнату.

— Кто соседи? — спросил он у патрульного.

— Две семьи съехали в сорок первом. Одна умерла от дистрофии в декабре. Остался только мужчина, но он исчез. Вчера ещё был, а сегодня нет.

— Фамилия?

— Не знаю. В картотеке не значится.

Алексей записал. Потом подошёл к окну. Во дворе дети возились в снегу — живые, худые, но живые. Играли в войнушку, кричали «ура!». Он отвернулся.

Он знал эту квартиру. Точнее, знал дом. В 1910-х здесь жили приближённые ко двору, а одна из комнат принадлежала фрейлине императрицы. Алексей не помнил имени, но что-то зацепилось в памяти. Когда он вернётся в Смольный, нужно поднять архивы.

— Вызовите санитаров, — сказал он патрульному. — И опросите всех, кто живёт в этом подъезде. Пусть даже дистрофики — пусть говорят, что видели и слышали.

— Слушаюсь.

Алексей ещё раз посмотрел на отпечаток. Потом наклонился к телу. В правой руке убитой — зажатый в сломанных пальцах — был маленький серебряный крест. Алексей осторожно вынул его. На оборотной стороне гравировка: «Ф.Ю. – А.О. 1916».

Он сунул крест в карман гимнастёрки.

Ф.Ю. — это мог быть только Феликс Юсупов.

А.О. — кто? Анна Оболенская? Александра Орлова?

Он поднялся, отряхнул колени. В дверях столкнулся с соседкой — маленькой старушкой в платке, которая заглядывала с коридора.

— Вы к ней? — спросила она шёпотом.

— Да. Вы что-то знаете?

— Баронесса, царство ей небесное, — старушка перекрестилась. — Она вчера всё говорила: «идёт, идёт, за мной пришёл». Я думала, бредит. А он и правда пришёл.

— Кто «он»?

Старушка посмотрела на него мутными глазами и прошептала:

— Распутин. Григорий Распутин. Она говорила, что он из зеркала смотрит. И что за ней пришёл.

— Вы видели убийцу?

— Нет, — она затрясла головой. — Но слышала шаги. Тяжёлые. Мужские. А потом стёкла звякнули, и всё. Я в чулан спряталась.

Алексей вздохнул и закрыл блокнот.

Дело обещало быть странным.

Он вышел на лестницу. Внизу, у парадного, стоял его ординарец — молодой лейтенант Семёнов, который ждал с папиросой.

— Что там, товарищ капитан? — спросил Семёнов.

— Старуху убили, — сказал Алексей. — И разбили зеркало.

— Грабеж?

— Не похоже. Документы, деньги — всё на месте. И отпечаток ладони на стене.

— Чей?

Алексей помолчал.

— Крупный мужчина. И соседка говорит, что убийца — Распутин.

Семёнов поперхнулся дымом.

— Распутин? Тот самый? Его же убили в шестнадцатом.

— Знаю, — Алексей зашагал к выходу. — Поэтому, лейтенант, нам придётся копнуть поглубже. На сто лет назад.

Они вышли на набережную. С Мойки тянуло холодом и гарью — где-то топили буржуйку старыми книгами. Алексей остановился у парапета, достал крест из кармана, повертел в пальцах.

Ф.Ю. – А.О. 1916.

— Завтра поедем в архив на Литейный, — сказал он. — Посмотрим, кто такая А.О. и какое отношение ко всему этому имеет Феликс Юсупов.

— Думаете, это из-за старого?

— Не знаю, — Алексей спрятал крест. — Но две войны прошли, а люди всё ещё убивают друг друга из-за того, что случилось при царе.

Он посмотрел на затянутое облаками небо.

— Дорогая моя, — прошептал он, обращаясь неизвестно к кому. — Куда же ты нас завела?

Глава 2. «Отпечаток»

Время: 20 января 1943 года, 10:00

Место: Ленинград, Лиговский проспект, морг

Блокада | Алексей Ухтомский

Лиговский морг размещался в подвале бывшего доходного дома, который в блокаду приспособили под временное хранение трупов. Алексей спустился по обледеневшим ступеням, толкнул тяжёлую дверь. В нос ударил запах карболки, формалина и чего-то ещё — сладковато-приторного, от чего у неподготовленного человека сразу начинало кружиться голова.

За столом в углу сидел патологоанатом — мужчина лет пятидесяти в засаленном халате поверх ватника. Его звали Борис Маркович Цирес, и Алексей знал его ещё с довоенных времён. Цирес был из тех врачей, которые видели всё и ничему не удивлялись.

— А, Ухтомский, — сказал он, не поднимая головы от бумаг. — Опять к нам? Что на этот раз?

— Фрейлина с Мойки, Борис Маркович. Вчерашняя.

Цирес надел очки, посмотрел на Алексея поверх стёкол.

— Старушка? С разбитым зеркалом?

— Она самая.

— Странный случай, — патологоанатом отложил бумаги и поднялся. — Пойдёмте, покажу.

Они прошли в секционный зал. Здесь было холодно — градусов пять тепла, не больше, но для морга в блокаду это считалось комфортно. На стальном столе лежало тело, накрытое простынёй. Цирес откинул ткань.

Алексей увидел то же, что и вчера: седые волосы, впалые щёки, чёрное платье. Но сейчас тело выглядело ещё более безжизненным — кожа приобрела восковой оттенок, глаза закрыли, руки аккуратно сложили на груди.

— Что скажете? — спросил Алексей.

Цирес подошёл к столу, указал на шею.

— Смерть от удушения. Видите эти полосы? Пальцы — крупные, мужские. Жертву душили сзади, скорее всего стоя. Следов борьбы почти нет — она была слаба, дистрофия второй степени. Сопротивляться не могла.

— Пальцы сломаны?

— Да. Правой руки, четыре пальца. Фаланги раздроблены. Похоже, их ломали целенаправленно, после смерти или в агонии — кровоизлияния минимальные. Убийца что-то искал в её руке.

— И нашёл, — Алексей достал из кармана серебряный крест. — Вот это. Она зажала его в кулаке.

Цирес взял крест, повертел.

— Ф.Ю. — А.О. 1916. Не знаю, что это. Но вещь старая, серебро хорошей пробы. Небось ещё до революции сделали.

— А отпечаток ладони на стене?

— Ах да, — Цирес вернулся к столу, снял с тела простыню полностью. — Это самое интересное.

Алексей подошёл ближе. Цирес указал на левую руку убитой.

— Я снял отпечатки с её пальцев. Сравнил с тем, что на стене. Не совпадают, конечно.

— А чей тогда?

— Пока не знаю. Но могу сказать точно: ладонь мужская, крупная, человеку выше ста восьмидесяти сантиметров. У нашей жертвы ладонь маленькая, женская — она и рядом не стояла.

— Отпечаток был кровавый, — сказал Алексей. — Значит, убийца поранил руку?

— Или испачкался в крови жертвы. Но здесь другое странно.

Цирес подошёл к шкафу, достал папку с фотографиями. Алексей увидел чёрно-белые снимки — стена с отпечатком, крупным планом.

— Посмотрите сюда, — патологоанатом ткнул пальцем. — Видите? Пальцы расставлены широко, ладонь напряжена. Это не случайное прикосновение. Человек приложил руку с силой, вдавил в стену. Зачем?

— Хотел оставить след?

— Возможно. Или хотел что-то сказать. Вот это, — Цирес указал на линию на снимке, — похоже на старый шрам. На ладони, между большим и указательным пальцем. Убийца когда-то порезался, шрам остался. На отпечатке его видно — тонкая полоса, где крови меньше.

Алексей взял фотографию, присмотрелся.

— Шрам. Это зацепка.

— Если найдёте человека с таким шрамом, — сказал Цирес, — зовите. Я сравню.

— Обязательно.

Алексей убрал снимок в планшет. Потом посмотрел на тело.

— Ещё что-нибудь?

— Да. Осколки зеркала, которые вы принесли. Я их не трогал, лежат в ящике. Но скажу сразу: зеркало разбили до смерти или в момент убийства. Осколки на полу, некоторые под телом. Убийца бил с силой, может быть, даже не один раз.

— Зачем ему разбивать зеркало?

— Не знаю, — Цирес пожал плечами. — Может, хотел уничтожить улики. Может, метафора. Вы же историк, вам виднее.

Алексей вздохнул.

— Историком я был в другой жизни, Борис Маркович. А сейчас я капитан НКВД, который ищет убийцу старух.

— И находит кресты с царскими вензелями.

— И это, — Алексей достал из кармана клочок бумаги, где набросал отпечаток. — Я забираю осколки. Может быть, в Эрмитаже что-то подскажут.

Цирес кивнул, достал из-под стола холщовый мешок.

— Здесь всё, что собрали. Крупные куски и мелкие. Осторожнее, края острые.

Алексей взял мешок, почувствовал тяжесть. Стекло звенело.

— Спасибо, Борис Маркович.

— Удачи, — патологоанатом уже сел за свой стол, вернулся к бумагам. — Она вам понадобится.

Алексей вышел из морга. На улице мороз усилился, небо затянуло свинцовыми облаками. Семёнов ждал у машины — на этот раз дали «эмку», старенькую, но на ходу.

— В Эрмитаж, — сказал Алексей, садясь. — На Дворцовую.

— Есть, товарищ капитан.

Машина чихнула, завелась и покатила по Лиговскому. Алексей смотрел в окно на пустые улицы, на трамваи, вмёрзшие в лёд, на очереди за хлебом. Ленинград жил — еле-еле, на пределе, но жил.

Он думал о сломанных пальцах старухи, о кровавом отпечатке на стене, о кресте с инициалами Ф.Ю. и А.О. И о зеркале. Почему убийца разбил зеркало? Что оно хранило? Правду? Тайну? Или просто мешало?

— Семёнов, — сказал он.

— Слушаю.

— В архивах после Эрмитажа поищем. Нужны списки фрейлин императрицы. Те, кто служил при дворе в 1910-х.

— Много их было, товарищ капитан.

— Но не все дожили до блокады, — Алексей посмотрел на мешок с осколками. — И не всех убивают с разбитыми зеркалами.

— Думаете, это не последняя?

— Боюсь, что нет.

Машина свернула на Невский. Вдалеке уже виднелись колоннада Эрмитажа и шпиль Адмиралтейства. Алексей закрыл глаза.

Перед мысленным взором всё ещё стоял отпечаток — крупная мужская ладонь, вдавленная в стену, с тонкой полосой старого шрама между большим и указательным пальцем.

Эту руку он запомнит.

Глава 3. «Полковник Медведев»

Время: 21 января 1943 года, 09:00

Место: Ленинград, Смольный, кабинет Алексея

Блокада | Алексей Ухтомский

В Смольном было холодно, как везде. Батареи не работали с декабря, дышали паром изо рта, и секретарши сидели в ватниках поверх форменных кофт. Алексей поднялся на третий этаж, прошёл по длинному коридору с высокими потолками — здесь когда-то заседал Временный комитет, потом Смольный стал колыбелью революции, а теперь был штабом обороны Ленинграда. Время накладывалось на время, история наслаивалась на историю.

Кабинет полковника Медведева находился в торце коридора, за тяжёлой дубовой дверью с табличкой «Особый отдел. Начальник». Алексей постучал.

— Войдите, — голос был сухой, резкий, без приветливых ноток.

Внутри оказалось просторно. Стол, кожаное кресло, портрет Сталина на стене, сейф в углу. На столе — аккуратно разложенные папки, чернильница, карандаши. Ничего лишнего.

Полковник Медведев сидел за столом, поправляя очки. Ему было около сорока пяти, но выглядел он старше — усталые глаза, глубокие морщины на лбу, седина на висках. Алексей видел его впервые, но уже слышал о нём: Медведева назначили в декабре, после того как его предшественника сняли за «недостаточную бдительность». Говорили, что Медведев из Москвы, лично знал Берию, что он жёсткий и подозрительный, что с ним лучше не спорить.

— Капитан Ухтомский, — Медведев не предложил сесть. — Садитесь.

Алексей сел на стул у стены. Медведев смотрел на него поверх очков — взгляд тяжёлый, изучающий.

— Докладывайте по делу фрейлины фон Мекк.

— Убийство, товарищ полковник, — сказал Алексей. — Смерть от удушения, сломаны пальцы, разбито зеркало. На стене — кровавый отпечаток мужской ладони. Свидетельница слышала шаги и голоса.

— Свидетельница — дистрофик второй степени, — Медведев перебил, заглянул в папку. — Её показания ненадёжны. Она могла видеть галлюцинации.

— Она слышала шаги, товарищ полковник. И пряталась в чулане. Это не галлюцинация.

Медведев отложил папку, снял очки, протёр их платком.

— Ухтомский, я прочитал ваше личное дело. Вы работали с Глуховым, имели доступ к секретным материалам. Это делает вам честь. Но сейчас не тысяча девятьсот тридцать седьмой год, и у нас другие приоритеты. Война, блокада, голод. Люди умирают каждый день — от дистрофии, от обстрелов, от сердечных приступов. И если какая-то старуха умерла в своей комнате, это не основание для расследования.

— Её убили, — твёрдо сказал Алексей. — Это не дистрофия. Это убийство.

— Вы патологоанатом? — Медведев посмотрел на него в упор.

— Нет. Но эксперт Цирес подтвердил — следы удушения. И сломанные пальцы не от голода.

Медведев помолчал. Потом встал, подошёл к окну. За стёклами — заснеженный город, дымы над трубами, где-то далеко — разрывы.

— Я скажу вам одну вещь, Ухтомский, и вы её хорошо запомните. — Он повернулся. — Ленинград сейчас — не место для игр в сыщиков. У нас каждый день гибнут люди. Десятки, сотни. И если мы начнём расследовать каждую смерть, армия недосчитается офицеров. Вы поняли?

— Понял, товарищ полковник. Но это дело другое.

— Чем?

— Связью с Юсуповым, — Алексей решил идти ва-банк. — Убитая была фрейлиной, приближённой ко двору. В её руке нашли крест с вензелем Феликса Юсупова. Того самого, который убил Распутина.

Медведев нахмурился.

— Распутина убили в шестнадцатом году. Какое это имеет отношение к сегодняшнему дню?

— Не знаю. Но вторая убитая — княгиня Долгорукая, тоже фрейлина. Убита так же, как и фон Мекк. Возможно, есть и третья.

— Третья?

— Оболенская. Анна Сергеевна. Она жива, лежит в госпитале. Возможно, следующая цель.

Медведев вернулся за стол, открыл папку, пробежал глазами бумаги. Алексей видел, как его лицо меняется — напряжение, сомнение, потом принятие решения.

— Слушайте меня, Ухтомский. Дело закрывается. Официально. Смерть от дистрофии, подпишу акт сегодня.

— Но…

— Не перебивайте. — Медведев поднял палец. — С другой стороны, я даю вам трое суток. Неофициально. Вы проверите всё, что считаете нужным. Найдёте убийцу или докажете, что его нет. Через три дня доложите лично мне.

— А если не найду?

— Тогда вы забудете об этом деле, а я забуду о нашем разговоре. — Медведев посмотрел на него. — И ещё одно.

— Слушаю.

— За мной смотрят. — Голос Медведева стал тише. — Я не знаю, кто именно, но в Смольном есть люди, которые ждут моей ошибки. Если кто-то узнает, что я разрешил вам копать это дело — пострадаем мы оба. Вы поняли?

— Понял, — Алексей кивнул.

— Действуйте тихо. Никаких докладных, никаких запросов через общий отдел. Работайте через Глухова, если нужно — он ещё имеет вес. И помните: трое суток.

— А если убийца найдётся?

Медведев усмехнулся — впервые за весь разговор.

— Тогда приведите его ко мне лично. И сделайте так, чтобы это не выглядело как наша общая инициатива.

Алексей поднялся.

— Разрешите идти?

— Идите. — Медведев уже взял другую папку, другую бумагу. — И Ухтомский?

— Да?

— Будьте осторожны. Если это действительно связано с Юсуповым и Распутиным — вы роетесь в очень старом дерьме. А старое дерьмо иногда взрывается.

Алексей вышел из кабинета. В коридоре он остановился, достал папиросу, прикурил от зажигалки. Руки слегка дрожали — то ли от холода, то ли от разговора.

Семёнов ждал внизу, в вестибюле.

— Ну что, товарищ капитан? — спросил он, увидев Алексея. — Закрыли дело?

— Закрыли, — Алексей выдохнул дым. — Официально. А неофициально — у нас трое суток.

— На что?

— Найти убийцу, — Алексей затушил папиросу. — И узнать, какое отношение к всему этому имеет Распутин.

— Распутин? Тот самый?

— Тот самый, лейтенант. Тот самый, которого убили в Юсуповском дворце двадцать семь лет назад. И похоже, его тень до сих пор кому-то мешает.

Они вышли на улицу. Мороз кусал лицо, ветер гнал позёмку. Алексей посмотрел на небо — низкое, серое, без просвета.

Трое суток.

Маловато.

Глава 4. «Княгиня с Лиговского»

Время: 21 января 1943 года, 16:00

Место: Ленинград, Лиговский проспект, коммунальная квартира

Блокада | Алексей Ухтомский

Вызов поступил через три часа после разговора с Медведевым. Алексей как раз собирался ехать в Эрмитаж с осколками зеркала, когда в кабинет вбежал дежурный.

— Товарищ капитан, ещё один труп. Лиговский, дом семь, квартира двенадцать. Женщина, пожилая.

— Как связались? — спросил Алексей, уже натягивая шинель.

— Соседка пришла за хлебом. Дверь была приоткрыта. Она заглянула — и бегом к нам.

— Соседку не выпускать. И патрульных вызовите — пусть оцепят подъезд.

Дежурный кивнул и убежал. Алексей вышел на лестницу, где курил Семёнов.

— Бросай, лейтенант. Едем.

— Куда?

— Лиговский, семь. Вторая.

Семёнов бросил папиросу, вытер ногой.

— Вторая убитая, товарищ капитан?

— Похоже на то.

«Эмка» завелась с пол-оборота — чудо для блокадной техники. По дороге Алексей думал о том, что сказал Медведев. «Старое дерьмо иногда взрывается». Теперь он понял, что имел в виду. Одна смерть — случайность. Две — закономерность.

Лиговский проспект встретил их пустыми витринами магазинов, заколоченными аптеками и длинной очередью у булочной. Люди стояли в пальто поверх ватников, переминались с ноги на ногу, молчали. В блокаду говорить было не о чем — силы берегли на дыхание.

Дом семь оказался трёхэтажным доходным домом дореволюционной постройки, с облупившейся штукатуркой и выбитыми окнами на втором этаже. Подъезд был тёмным, пахло мочой, кошками и ещё чем-то кислым. Алексей поднялся на второй этаж, прошёл по коридору, где сушилось тряпьё, и остановился у двери с номером двенадцать.

Патрульный уже стоял на посту.

— Внутри никого не было, товарищ капитан. Соседка в соседней комнате.

— Хорошо.

Алексей толкнул дверь.

Квартира была меньше, чем на Мойке, и темнее. Одно окно, выходящее во двор, завешено тряпкой. Посреди комнаты — железная кровать, застеленная старым одеялом. На кровати — тело.

Княгиня Вера Николаевна Долгорукая лежала лицом вниз, руки вытянуты вдоль туловища. На вид ей было лет семьдесят пять — седые волосы собраны в пучок, чёрное платье, кружевной воротник. Та же эпоха, тот же стиль.

Алексей подошёл ближе. Шея — в синих и багровых полосах. Сломаны пальцы левой руки. На полу — осколки зеркала.

Он опустился на корточки. Зеркало было меньше, чем в прошлый раз, в деревянной раме, позолоченной, но облупившейся. Стекло разбито вдребезги, крупные куски лежали под кроватью, на тумбочке, на полу.

Алексей поднял голову.

На стене — отпечаток ладони. Кровавый, чёткий, пять пальцев. Тот же размер, та же постановка. Между большим и указательным пальцем — тонкая полоса, где крови меньше. Старый шрам.

— Тот же, — сказал он вслух. — Тот же убийца.

Семёнов стоял в дверях, бледный.

— Точно, товарищ капитан?

— Сравните фотографии — увидите. — Алексей достал блокнот, сделал набросок отпечатка. — И здесь зеркало разбито. Что он хочет этим сказать?

— Может, ненавидит своё отражение? — неуверенно предположил Семёнов.

— Или уничтожает улики. Или посылает сигнал.

Алексей обошёл комнату. На тумбочке — старые фотографии в деревянных рамках. Дамы в шляпках, мужчины в сюртуках. На одной — группа женщин во дворцовых платьях. Алексей присмотрелся: среди них он узнал фон Мекк и, вероятно, Долгорукую. Рядом — молодая женщина с высокой причёской. Он перевернул фотографию. На обороте — карандашная надпись: «Лето 1914. Царское Село».

— Отойдите! — раздался голос из коридора.

Алексей обернулся. В дверях стояла женщина в платке и ватнике — соседка, которую привел патрульный. Её звали Клавдия Ивановна, она жила в соседней комнате и работала уборщицей в типографии.

— Вы нашли её? — спросила она, глядя на тело. — Я говорила — что-то случится.

— Что вы имеете в виду? — Алексей подошёл к ней.

— Княгиня вчера весь вечер шептала. Я слышала сквозь стенку. Она повторяла: «Идёт, идёт, за мной пришёл». Я думала — бред. Дистрофия у неё была, слабость. А она шептала и шептала.

— Что ещё она говорила?

Клавдия Ивановна перекрестилась.

— «Распутин. Он смотрит из зеркала. Прости нас, Господи».

— Она назвала имя?

— Распутина. Григория Распутина. — Женщина заплакала. — Я думала, она с ума сошла. А сегодня утром пошла хлеб взять — дверь открыта, а она… — Она всхлипнула. — И зеркало разбито. Как вчера, когда я заходила, зеркало было целое. Висело вот здесь, над кроватью. А сегодня — осколки.

— Вы видели или слышали что-нибудь ночью?

— Нет. Я сплю крепко, а утром встаю затемно. Ничего не слышала.

Алексей записал показания. Потом вернулся к телу. Осмотрел руки — сломаны пальцы левой руки, как у фон Мекк — правой. Опять что-то искали.

— Семёнов, — сказал он. — Проверьте, что лежало на тумбочке, когда мы пришли. Всё запишите.

— Есть.

Алексей наклонился над тумбочкой. Кроме фотографий — ничего. Ни документов, ни украшений, ни креста. Возможно, убийца забрал то, что искал. Или княгиня не успела ничего зажать в кулаке.

Он подошёл к окну, отодвинул тряпку. Во дворе — пустота, сугробы, брошенные сани. Вдалеке — дым над Печами. Жизнь продолжалась.

— Что думаете, товарищ капитан? — спросил Семёнов, закончив опись.

— Думаю, что убийца — один и тот же человек. И он охотится на фрейлин, связанных с Юсуповым. — Алексей посмотрел на Семёнова. — Вопрос: зачем?

— Может, он ищет что-то, что они спрятали?

— Возможно. У фон Мекк он сломал пальцы — вынул крест. У Долгорукой — тоже сломал, но ничего не нашёл. Или нашёл, но забрал. Или не успел.

— Значит, третья — Оболенская?

— Оболенская, — Алексей кивнул. — Она в госпитале. Если убийца знает о ней — он будет там.

— Сегодня?

— Сегодня или завтра. — Алексей взглянул на часы. — У нас трое суток. Восемьдесят процентов времени уже прошло? Нет, только полдня. Но медлить нельзя.

— Едем в госпиталь?

— Сначала в Эрмитаж. Нужно понять, что за зеркала и почему убийца их разбивает. Потом — в госпиталь.

Алексей ещё раз обвёл взглядом комнату. Странное чувство не покидало его — будто он опаздывает. Будто кто-то невидимый наблюдает за ним из прошлого.

Он подошёл к стене, посмотрел на отпечаток. Крупная ладонь, шрам между пальцами.

— Кто ты? — спросил он шёпотом.

Отпечаток молчал.

— Семёнов, — Алексей повернулся. — Вызовите санитаров. И пришлите фотографа. Нужно снять отпечаток и осколки.

— Есть.

— И найдите мне адрес Оболенской. Какой госпиталь, какая палата.

— Уже есть, товарищ капитан. Госпиталь на Выборгской стороне. Палата для дистрофиков, четвёртый этаж.

Алексей кивнул.

— Сегодня вечером будем там.

Он вышел из квартиры, спустился по тёмной лестнице на улицу. Мороз ударил в лицо. Он глубоко вдохнул и выдохнул облако пара.

— Распутин смотрит из зеркала, — повторил он слова княгини. — Что за чертовщина?

Он знал, что чертовщины не бывает. Всё имеет объяснение. Вопрос — какое.

Глава 5. «Дело 1918 года»

Время: 22 января 1943 года, 11:00

Место: Ленинград, архив НКВД на Литейном

Блокада | Алексей Ухтомский

Архив на Литейном размещался в здании бывшего градоначальства — сером, мрачном, с узкими окнами и решётками на первом этаже. Здесь пахло пылью, старыми бумагами и машинным маслом — где-то в подвале работала типография. Алексей бывал в этом здании и раньше, когда искал дела тридцать седьмого года, но тогда ему помогал Глухов. Сейчас он действовал сам.

— Мне нужны материалы ЧК за 1918 год, — сказал он дежурному сержанту. — Дела о расстрелах.

— По какому основанию, товарищ капитан?

— По особому распоряжению полковника Медведева. — Алексей протянул бумагу с подписью. Медведев дал её «на всякий случай» — с условием, что пользоваться будут редко.

Сержант изучил бумагу, кивнул, полез в картотеку.

— Дела восемнадцатого года — в подвале. Провожу?

— Да.

Они спустились на минус первый этаж. Здесь было холодно, как в склепе, и темно. Сержант включил тусклую лампочку под потолком, достал с полки несколько папок в картонных обложках с надписями от руки.

— Вот, — сказал он. — ЧК, Петроградский округ. Сентябрь — декабрь 1918 года.

Алексей сел за стол, открыл первую папку. Бумаги были пожелтевшими, печатные машинки тогда ещё не везде были — много писано от руки, каллиграфическим почерком, с завитушками.

Дело № 47-Ф. Алексей нахмурился. Номер был похож на те, что он вёл с Глуховым в сороковых. Совпадение? Или система?

Он открыл папку.

Первая страница — постановление ЧК от 15 октября 1918 года: «За сокрытие контрреволюционных документов, представляющих угрозу Советской власти, подлежат расстрелу».

Список из трёх фамилий.

Софья Эдуардовна фон Мекк.

Вера Николаевна Долгорукая.

Анна Сергеевна Оболенская.

Алексей провёл пальцем по строчкам. Фон Мекк и Долгорукая — убиты в 1943-м, за двадцать пять лет после приговора, который не был приведён в исполнение. Оболенская — жива.

Почему?

Он перевернул страницу. Далее шли показания: кто-то донёс, что фрейлины прячут «документы контрреволюционного содержания, связанные с убийством Григория Распутина и последующей деятельностью князя Юсупова».

Свидетели — бывший слуга Юсупова Иван Горич. Алексей остановился. Горич? Фамилия знакомая. Он вспомнил, что видел её в каких-то других делах. Но сейчас не время отвлекаться.

Дальше — показания Горича: «Барин Феликс приказал спрятать зеркало. В зеркале — тайна. Фрейлины знали, где оно. Я видел отпечаток руки на стекле. Рука старца».

Алексей перечитал последнюю фразу несколько раз.

«Рука старца».

Старец — это Распутин. Отпечаток на зеркале — тот самый, который Феликс не смог стереть. Горич видел его. И донёс чекистам.

— Интересно, — сказал Алексей вслух.

Он листал дальше. В деле были протоколы допросов фрейлин. Фон Мекк: «Я ничего не знаю о зеркале. Феликс никогда не говорил мне об этом». Долгорукая: «Мы поклялись молчать. Я не скажу ни слова». Оболенская: «Убейте меня, но я не предам память Феликса».

Приговор — расстрел.

Но в конце папки Алексей нашёл странный документ. От руки, на клочке бумаги, без подписи:

«По личному распоряжению председателя ЧК Феликса Эдмундовича Дзержинского расстрел Анны Сергеевны Оболенской заменить пожизненной ссылкой. Причина: состояние здоровья».

— Что за чушь? — Алексей повертел бумагу. — Дзержинский помиловал фрейлину? Зачем?

Он полез в папку дальше. В самом низу, приклеенная к картонной обложке, лежала маленькая записка — карандашом, плохо читаемая:

«Зеркало Юсуповых изъято. Местонахождение: неизвестно. Поиск продолжается. Дело подлежит дальнейшему расследованию».

— Зеркало изъято, — прошептал Алексей. — Изъято кем? ЧК? Куда его дели?

Он закрыл папку, посмотрел на часы. Половина двенадцатого. Времени мало, а вопросов всё больше.

— Сержант, — позвал он.

Дежурный подошёл.

— Мне нужно дело на Горича. Ивана Горича. Бывшего слуги Юсупова.

— Такого нет, товарищ капитан.

— Как нет?

— Горич умер в двадцатом. Дело закрыли за смертью обвиняемого. Бумаги, наверное, в общем архиве.

— Найдите.

Сержант вздохнул, но ушёл. Алексей остался в подвале один. Лампа мигала, тени прыгали по стенам. Он открыл папку снова, перечитал показания Горича.

«Я видел отпечаток руки на стекле. Рука старца. Она не стиралась. Барин сказал: забудь. Я не забыл. И никогда не забуду».

— Что ты знал, Иван Горич? — спросил Алексей. — Что ты видел?

Ответа не было.

Через двадцать минут сержант вернулся.

— Нашёл, товарищ капитан. — Он положил на стол тонкую папку. — Дело Горича Ивана Петровича. Умер в 1920 году от тифа в тюремной больнице.

Алексей открыл. В деле — только анкета, протокол допроса (почти тот же, что в деле фрейлин) и справка о смерти. Ничего нового. Но на последней странице — карандашный рисунок. Кто-то из следователей зарисовал отпечаток ладони.

Тот же отпечаток. Шрам между большим и указательным пальцем.

Алексей взял рисунок, сравнил с фотографиями убийств. Совпадало.

— Это один и тот же отпечаток? — спросил он себя. — Или убийца имитирует?

Он закрыл папку, поблагодарил сержанта и вышел из архива. Семёнов ждал у входа.

— Ну что, товарищ капитан?

— Три фрейлины должны были быть расстреляны в 1918-м, — сказал Алексей. — Две из них дожили до блокады и теперь убиты. Третья — в госпитале.

— И её убьют?

— Если мы не успеем, — Алексей сел в машину. — Едем на Выборгскую.

— Слушаюсь.

«Эмка» завелась, выехала на Литейный. Алексей смотрел в окно на Неву — лёд тёмный, местами взломанный обстрелами. Город жил своей тяжёлой, умирающей жизнью.

— Семёнов, — сказал он.

— Да, товарищ капитан.

— В деле была пометка: «Зеркало Юсуповых изъято. Местонахождение неизвестно». Значит, в 1918-м чекисты искали это зеркало. И не нашли.

— А сейчас оно всплыло?

— Возможно. Убийца разбивает зеркала у фрейлин. Может, он ищет то самое?

— Или уничтожает улики.

— Или, — Алексей задумался, — отправляет послание. Тем, кто помнит.

Машина свернула на Выборгскую. Вдалеке показалось серое здание госпиталя — бывшей женской гимназии, перепрофилированной под больницу. Окна затемнены, у входа — санитар с винтовкой.

— Мы на месте, — сказал Семёнов.

Алексей вышел из машины, поправил шинель.

— Идём, лейтенант. Нужно успеть до того, как убийца доберётся до Оболенской.

— А если он уже здесь?

— Тогда будем встречать, — Алексей толкнул дверь.

Глава 6. «Зеркальщик из Эрмитажа»

Время: 23 января 1943 года, 14:00

Место: Ленинград, Эрмитаж, отдел реставрации

Блокада | Алексей Ухтомский

Эрмитаж в блокаду был городом в городе. Его подвалы стали гигантским бомбоубежищем, где хранились эвакуированные коллекции — тысячи картин, скульптур, фарфора, которые не успели вывезти в Свердловск. В залах было пусто и холодно, портреты Романовых затянули брезентом, люстры опустили вниз, чтобы не разбились при обстрелах. Но в мастерских реставраторов жизнь продолжалась.

Отдел реставрации располагался на первом этаже Зимнего дворца, в бывших комнатах императрицы Александры Фёдоровны. Алексей поднялся по широкой лестнице, прошёл мимо мраморных статуй, зачехлённых в мешковину, и толкнул дверь с табличкой «Реставрация мебели и зеркал».

Внутри было тепло — чудо для блокадного Ленинграда. В углу топилась буржуйка, на ней стоял закопчённый чайник. В воздухе пахло столярным клеем, скипидаром и старым деревом.

За верстаком сидел старик.

Он был маленького роста, сутулый, в телогрейке поверх пиджака, с рукавицами без пальцев, чтобы чувствовать инструмент. Очки в металлической оправе съехали на кончик носа. Когда Алексей вошёл, он поднял голову и посмотрел поверх стёкол — спокойно, даже равнодушно.

— Вы к кому? — спросил он голосом, который бывает у людей, переживших многое и не удивляющихся ничему.

— К вам, — Алексей подошёл. — Мне сказали, вы специалист по старинным зеркалам.

— Сказали правильно. — Старик отложил кисть, вытер руки тряпкой. — Кто направил?

— Генерал Глухов. Он сказал, что вы лучший.

— Глухов? — Старик усмехнулся. — Старый разбойник ещё жив? Передавайте ему привет. — Он выпрямился. — Меня зовут Илья Самойлович Кречетов. Был учеником Игоря Эммануиловича Грабаря, потом работал в Третьяковке. Теперь вот здесь, в Эрмитаже, до самого конца, видимо.

— Алексей Ухтомский, капитан госбезопасности.

— Знаю, кто вы. Ваш прадед был историком, я читал его работы. — Кречетов кивнул на мешок, который Алексей держал в руке. — Что принесли?

Алексей поставил мешок на верстак, развязал тесёмки. Достал один осколок — крупный, с частью рамы и амальгамы. Кречетов взял его в руки, повертел к свету, поднёс к лампе.

— Откуда?

— Из квартиры убитой на Мойке. Бывшая фрейлина. Второе зеркало — с Лиговского — тоже разбито, осколки у меня в машине.

— Юсуповское? — Кречетов посмотрел на него.

— Откуда вы знаете?

— По раме. Вензель, видите? — Он ткнул пальцем в изогнутую линию на серебре. — Это герб рода Юсуповых. Такие зеркала заказывали для дворца на Мойке в 1890-х годах. Мастерская Карла Фаберже, между прочим. Я такие уже видел.

— И что в них особенного?

Кречетов положил осколок на верстак, сел на табурет, закурил папиросу — тонкую, самокрутку. Пустил дым в потолок.

— В обычных зеркалах — один слой амальгамы. Серебро наносят на стекло, потом покрывают лаком. Но у Юсуповых заказывали особые зеркала. С двумя слоями амальгамы и воздушной прослойкой между ними.

— Зачем?

— Для эффекта, — Кречетов улыбнулся. — Представьте: вы смотритесь в зеркало и видите своё отражение. Но если поднести свечу или лампу под определённым углом, между слоями проявляется второй слой — изображение, которое было нанесено при изготовлении. Лицо, пейзаж, что угодно. Это называется «лицо в окне». Фокус для богатых, развлечение для гостей.

— И что, часто так делали?

— Редко. Технология сложная, дорогая. Я знаю только три мастерские, которые умели это делать. Фаберже — одна из них. — Кречетов взял другой осколок, присмотрелся. — Вот, видите? Здесь амальгама наслоена. Два слоя. Между ними — пустота. Возможно, что-то там прятали.

— Что именно?

— Микроплёнку. Или микрописьмо. Иногда в воздушную прослойку вкладывали тончайшие листы с текстом. Плёнку из рыбьего пузыря, на которой писали иглой. При обычном освещении не видно. А если нагреть — проступает.

Алексей вспомнил слова Оболенской: «Список спрятали в зеркале».

— Значит, в зеркале Юсупова мог быть спрятан документ?

— Мог, — Кречетов кивнул. — Если его туда положили при изготовлении. Или после, через микроскопический надрез. Я такие вещи видел в практике.

— Как его извлечь?

— Нагрев. — Кречетов подошёл к плите, включил конфорку. — Осторожно, не сильно, иначе амальгама испортится. Давайте попробуем на одном осколке.

Он взял самый маленький кусок, положил на металлический лист, поднёс к плите. Держал несколько секунд, потом поднял к лампе.

— Смотрите.

Алексей подошёл. На стекле, в глубине амальгамы, проступили линии. Сначала неясные, потом чётче.

Надпись.

«Список агентов Распутина. Хранить у Д.»

Кречетов отложил осколок.

— Ваше дело, капитан. Что это значит — не знаю. Но видите — в зеркале что-то прятали.

— «Список агентов», — прошептал Алексей. — Распутин завербовал кого-то из высшего общества? Или ему приписали?

— История меня не интересует, — Кречетов затушил папиросу. — Я реставратор. А вам советую: ищите все зеркала, которые были в Юсуповском дворце. Если их разбивают — значит, кто-то хочет уничтожить следы. Или, наоборот, найти.

— А как я узнаю, где они?

— У меня есть каталог. — Кречетов подошёл к шкафу, достал толстую папку. — Опись имущества Юсуповского дворца, составленная в 1917 году после революции. Здесь перечислены все комнаты, вся мебель, все зеркала. Тридцать семь штук.

— Тридцать семь зеркал?

— Да. Из них пять — с двойной амальгамой. Особые. Фаберже. — Он перелистал страницы. — Вот: подвал, винный погреб — зеркало в серебряной раме, двойная амальгама. Судьба: изъято ЧК в 1918 году, местонахождение неизвестно.

— То самое, из пролога? — спросил Алексей.

— Возможно. — Кречетов посмотрел на него. — Его ищут уже двадцать пять лет. И, кажется, нашли.

— Вы знаете, где оно сейчас?

— В запасниках Эрмитажа. Привезли в сорок втором из Москвы, как безымянный предмет. Без документов. Я его видел месяц назад — целое, не разбитое. Висит в подсобке.

Алексей почувствовал, как сердце забилось чаще.

— Оно у вас здесь?

— Да. — Кречетов кивнул на дверь. — Пройдёмте, покажу.

Они вышли в коридор, прошли в конец здания, где за массивной дубовой дверью находилась подсобка. Кречетов открыл замок, включил свет.

В комнате — стеллажи с запасниками, картины в рамах, статуи в мешках. В углу, прислонённое к стене, стояло зеркало.

Большое, в серебряной раме с вензелями. Высота — почти метр, ширина — шестьдесят сантиметров. Стекло потемнело от времени, но не треснуто. Рама — с царапинами, с потёртостями.

Алексей подошёл ближе.

— Это оно?

— Думаю, да. — Кречетов показал на ободок рамы. — Видите гравировку? «Юсуповъ. 1898. Мастерская Фаберже». То самое, из подвала.

— Его нужно нагреть, — сказал Алексей. — Увидеть, что внутри.

— Рискованно. Амальгама старая, может отслоиться.

— Но можно?

— Можно, — Кречетов кивнул. — Если делать осторожно. Но не здесь. Нужна лаборатория, контроль температуры.

— Я организую.

Алексей взял зеркало в руки — тяжёлое, массивное. Серебряная рама холодила пальцы. Он посмотрел на своё отражение — бледное, усталое лицо, шинель, наган на боку.

— Илья Самойлович, — сказал он. — Вы никому не скажете, что я его забрал.

— Мне ваши дела не нужны, — ответил Кречетов. — Но будьте осторожны. Зеркала помнят. Особенно такие.

Алексей кивнул, взял зеркало под мышку и пошёл к выходу.

Глава 7. «Нагрев»

Время: 23 января 1943 года, 16:00

Место: Ленинград, Эрмитаж, подсобка реставратора

Блокада | Алексей Ухтомский

Подсобка реставратора была маленькой комнатушкой без окон, заставленной стеллажами с инструментами, банками с химикалиями и рулонами холста. В углу стояла старая керосиновая лампа — электричество в Эрмитаже давали только в главные залы, да и то с перебоями. Пахло скипидаром, сухим деревом и ещё чем-то сладковатым — возможно, канифолью.

Кречетов зажёг лампу. Свет был тусклым, жёлтым, он выхватывал из темноты лица и предметы, оставляя углы вязкой черноте.

— Ставьте сюда, — реставратор указал на верстак, заваленный стружкой и тряпками. — Осторожно, не уроните.

Алексей поставил зеркало на попа, прислонил к стене. Оно отразило лампу — слабо, тускло, словно смотрело оттуда, из глубины стекла, что-то давнее и забытое.

— Мы будем греть то зеркало? — спросил он. — Или осколки?

— Сначала осколки, — Кречетов достал из ящика тонкую свечу, воткнул её в пустую банку. — На цельном зеркале я не рискну — амальгама может отслоиться, и всё пропадёт. А на осколке можно потренироваться. Если увидим что-то интересное — тогда решим, что делать с большим.

— Вы уже грели его раньше?

— Нет. Не было нужды. — Кречетов зажёг свечу, положил на верстак один из осколков — тот, что с частицей рамы и вензелем. — Смотрите.

Он взял осколок щипцами, поднёс к пламени. Держал на расстоянии — не касаясь, но близко. Алексей видел, как стекло начало нагреваться, как амальгама чуть изменила цвет — стала темнее, с зеленоватым отливом.

— Долго? — спросил он.

— Минуту-другую, — Кречетов не отводил взгляда. — Главное — не перегреть. Серебро, знаете ли, капризное. При сильном нагреве сворачивается в шарики, и прощай информация.

Алексей молча смотрел. На осколке, в глубине амальгамы, начали проступать линии. Сначала лёгкие, едва заметные — как иней на стекле в морозный день. Потом чётче, темнее.

— Есть, — сказал Кречетов. — Смотрите.

Он отодвинул осколок от свечи, положил на тёмную ткань. Алексей наклонился.

Текст был выведен каллиграфическим почерком, тонкими линиями, словно иглой на рыбьем пузыре. Буквы старые, с дореволюционными «i» и «ъ» на конце.

«Список агентовъ Распутина. Хранить у Д.»

Алексей перечитал дважды.

— «Хранить у Д.» — что это значит? Имя? Место?

— Не знаю, — Кречетов пожал плечами. — Я реставратор, а не историк. Моё дело — восстановить, а не расшифровать.

— Вы видели такой текст раньше? В других зеркалах?

— Нет. Но слышал, что у Юсупова была привычка прятать важные бумаги в предметах. Он сам говорил: «То, что висит на стене, никто не тронет».

Алексей достал блокнот, карандаш. Аккуратно перерисовал надпись — буква в букву, с сохранением дореволюционных букв.

— «Список агентов Распутина», — повторил он вслух. — Кого он мог завербовать? Военных? Чиновников?

— Или наоборот, — заметил Кречетов. — Может, это список тех, кто работал против Распутина. Или тех, кто помогал его убивать.

— Феликс Юсупов сам сказал, что убил старца. Зачем ему список помощников?

— Затем, чтобы никто не узнал. Или чтобы шантажировать.

Алексей закрыл блокнот. Надпись на осколке уже начала исчезать — амальгама остывала, буквы таяли, уходили в глубину стекла.

— Сейчас попробуем на большом, — сказал Кречетов. — Но осторожно.

Он подошёл к цельному зеркалу, провёл рукой по раме. Серебро было холодным, с налётом патины — зелёным, почти чёрным в некоторых местах.

— Свечи мало, — реставратор покачал головой. — Нужен более сильный нагрев. У меня есть паяльная лампа, но это опасно.

— Используйте.

— Если зеркало треснет, я не виноват.

— Я беру ответственность, — сказал Алексей. — Делайте.

Кречетов достал из шкафа маленькую паяльную лампу, проверил, заправил керосином. Зажёг. Пламя было голубым, горячим, оно гудело тихо и угрожающе.

— Отойдите.

Он поднёс лампу к зеркалу — на расстоянии, держа руку ровно. Водил пламенем вдоль рамы, не приближаясь к стеклу больше чем на два пальца. Алексей стоял в стороне, смотрел, как амальгама меняет цвет — с серебристого на серый, с серого на тёмно-зелёный.

— Видите? — спросил реставратор.

Алексей подошёл ближе. В глубине стекла, между слоями амальгамы, проступал текст. Тот же самый, что на осколке, но полнее.

«Список агентовъ Распутина. 1916 годъ. Фамиліи и должности. Хранить у Д. Передать только послѣ моей смерти.»

— «Передать только после моей смерти», — прочитал Алексей. — Чьей? Феликса?

— Возможно. Или самого Распутина.

Алексей перерисовывал текст в блокнот. Строчка за строчкой. Рука почти не дрожала — только кончик карандаша слегка вибрировал.

— Сколько там фамилий? — спросил Кречетов.

— Не видно. Амальгама тёмная, проступает только первая строка. Нужно греть сильнее.

— Рискованно. Ещё немного — и амальгама потечёт.

— Делайте.

Кречетов вздохнул, поднёс лампу ближе. Пламя лизнуло стекло. Амальгама потемнела ещё больше, и на мгновение Алексей увидел несколько строчек — фамилии, имена, должности. Министр, генерал, ещё кто-то…

А потом стекло треснуло.

Тонкая трещина пошла от края к центру, тонкая, как волос. Амальгама свернулась в маленькие шарики, и текст исчез.

— Чёрт, — выругался Кречетов, отдернул лампу. — Я же говорил.

— Вы видели фамилии? — спросил Алексей.

— Одна. — Реставратор вытер пот со лба. — Что-то на «Г». Гурко? Гучков? Не успел разобрать. А вы?

— Тоже одну, — Алексей посмотрел на блокнот. — «Временнообязанный». Не успел записать. Остальное пропало.

Он вздохнул, закрыл блокнот. Зеркало теперь стояло мёртвое — с трещиной и испорченной амальгамой. Тайна осталась внутри.

— Что будем делать? — спросил Кречетов.

— Искать другие зеркала, — ответил Алексей. — В каталоге пять штук с двойной амальгамой. Одно мы испортили. Где остальные?

— Не знаю. Война, всё разбросано. Часть в запасниках, часть уехала в эвакуацию, часть, возможно, погибла.

— А те, что разбиты у фрейлин?

— Те самые, — Кречетов кивнул. — Если верить описи, в квартирах на Мойке и Лиговском висели зеркала из Юсуповского дворца. Их разбили — возможно, намеренно. Чтобы никто не прочитал.

— Или чтобы никто не нашел то, что спрятано в других, — сказал Алексей.

Он убрал блокнот, взял осколки, завернул в тряпицу.

— Вы мне поможете, Илья Самойлович? Если найдутся другие зеркала — сможете их нагреть?

— Смогу, — Кречетов затушил паяльную лампу. — Но за результат не ручаюсь. Стекло — не бумага. Оно не вечное.

— Я запомню.

Алексей направился к двери. На пороге обернулся.

— Илья Самойлович.

— Да?

— Этого разговора не было.

Кречетов усмехнулся, поправил очки.

— Какого разговора, капитан? Я ничего не видел.

— И осколков не видели.

— Никаких осколков, — реставратор повернулся к верстаку, взял кисть, будто продолжал работу. — Уходите. И заберите это проклятое зеркало.

Алексей вышел в коридор. В руках он нёс тяжёлый мешок с осколками, под мышкой — испорченное зеркало. Стекло треснуто, амальгама испорчена, но главное — он увидел. Увидел подтверждение.

Список существовал.

Теперь нужно было найти того, кто его писал. И того, кто убивал фрейлин.

Глава 8. «Кто такой Д.?»

Время: 24 января 1943 года, 09:00

Место: Ленинград, Смольный, кабинет Алексея

Блокада | Алексей Ухтомский

Кабинет Алексея был маленькой комнатой на втором этаже Смольного, с одним окном, выходящим во двор. Обстановка спартанская: стол, два стула, сейф в углу, портрет Сталина над головой. На столе — папки, карандаши, керосиновая лампа на случай отключения электричества. Сейчас горела лампочка под потолком — тускло, но достаточно, чтобы читать.

Алексей сидел за столом с вечера. Он не спал почти сутки — сначала морг, потом Эрмитаж, потом долгая дорога через весь город с мешком осколков и испорченным зеркалом. Тело гудело от усталости, но голос был ясным. Он перебирал в голове улики, как чётки.

На листе бумаги перед ним была написана одна буква.

Д.

— Дмитрий? — вслух спросил он. — Долгорукий? Дурново? Деникин?

Он закурил папиросу, выпустил дым в потолок. Дым медленно расползался, таял в полумраке.

Список возможных кандидатов был длинным. В Петрограде до революции было десятки Д. — князей, генералов, чиновников, банкиров. Но «хранить у Д.» означало, что этот человек был доверенным лицом. Тем, кто знал о списке и должен был передать его дальше.

— Кому передать? — спросил Алексей. — После чьей смерти? Феликса?

Он открыл блокнот, перечитал надпись, которую перерисовал из зеркала: «Передать только после моей смерти». Без подписи. Но контекст подсказывал — Феликс Юсупов. Скорее всего, он спрятал список в зеркале и оставил инструкцию для доверенного лица.

— Значит, Д. — тот, кому Феликс доверял. Друг, родственник, охранник?

Алексей затушил папиросу, встал, прошёлся по комнате. В голове всплыли имена из дел 1918 года. Допросы фрейлин. Показания свидетелей.

Фон Мекк: «Мы поклялись молчать. Я не скажу ни слова даже Д.».

Долгорукая: «Д. не виноват. Он ничего не знал».

Оболенская: «Если Д. узнает, он убьёт нас».

Алексей остановился. Он пропустил эти строчки в архиве — они были написаны мелким почерком на полях, почти нечитаемые. Но сейчас, когда он вспомнил, холодок пробежал по спине.

«Если Д. узнает, он убьёт нас».

— Убил? — прошептал Алексей. — Или убьёт?

Он полез в папку, достал копии дел, которые сделал в архиве. Пролистал до допроса Оболенской. Вот оно, на полях, карандашом, вероятно, пометка следователя: «Оболенская назвала имя Д. — отказалась повторять. Говорит, что боится. Утверждает, что Д. опаснее ЧК».

Алексей отложил бумаги.

— Кто такой Д., которого боятся фрейлины больше, чем чекистов?

Он вернулся к столу, открыл другую папку — список знакомых фрейлин, который он составил вчера. Фон Мекк, Долгорукая, Оболенская — у каждой были родственники, друзья, покровители. Общее? Все три были близки к князю Феликсу Юсупову. Все три знали о зеркале. Все три молчали двадцать пять лет.

— Значит, Д. тот, кто тоже знает о зеркале. Или тот, кто хочет его получить.

Алексей взял чистый лист, написал в столбик имена:

Дмитрий Павлович — великий князь, участвовал в убийстве Распутина. В 1919-м эмигрировал, умер в 1942-м во Франции. Не мог убивать фрейлин в блокадном Ленинграде.

Долгорукий — князь, старый род. Многие Долгорукие служили при дворе. Но конкретный?

Дурново — Пётр Николаевич Дурново, министр внутренних дел в 1905–1906 годах. Умер в 1915-м. Не подходит.

— У Оболенской муж — Дмитрий Оболенский, — вспомнил Алексей. — Князь, старый род. В 1918-м был арестован, потом выпущен. В 1920-м эмигрировал. Жив ли сейчас?

Он полез в картотеку эмигрантов — бумаги, которые Глухов передал ему ещё до войны. Оболенские — несколько ветвей. Дмитрий Александрович Оболенский — родился в 1882-м, в 1920-м уехал в Париж, умер в 1937-м. Не подходит — умер до войны.

Его сын? Дмитрий Дмитриевич? Жив, наверное, но в Париже. Не мог быть в Ленинграде.

— Тогда кто?

Алексей потер виски. Голова болела от недосыпа и напряжения. Он открыл окно — в комнату ворвался холодный воздух, пахнущий снегом и гарью. Стало легче дышать.

— Нужно спросить у Оболенской, — сказал он себе. — Она в госпитале. Возможно, она знает, кто такой Д. И почему его боятся.

Он закрыл окно, собрал бумаги в папку. Посмотрел на часы — половина десятого. Сегодня он должен быть в госпитале. Утром, до обхода, пока врачи не начали перевязки.

— Семёнов! — крикнул он в коридор.

Лейтенант появился через секунду — видимо, ждал у двери.

— Слушаю, товарищ капитан.

— Едем на Выборгскую. К Оболенской. Нужно успеть до того, как её убьют.

— А если убийца уже там?

— Тогда будем стрелять, — Алексей взял наган со стола, проверил обойму. — Предупреди госпиталь. Пусть подготовят палату, усилят охрану.

— Слушаюсь.

Семёнов вышел. Алексей остался один, посмотрел в окно на серое утро, на дымы над городом, на трамвай, который медленно полз по Невскому, набитый людьми.

Ленинград жил. Ленинград боролся. И где-то в этом городе прятался убийца, который охотился на старух, знавших тайну столетней давности.

— Кто ты, Д.? — спросил Алексей шёпотом. — И зачем тебе список?

Ответа не было.

Он надел шинель, сунул блокнот в карман и вышел в коридор. Полы Смольного гудели шагами — день начинался.

Глава 9. «Третья фрейлина»

Время: 25 января 1943 года, 12:00

Место: Ленинград, госпиталь на Выборгской стороне

Блокада | Алексей Ухтомский

Госпиталь на Выборгской стороне размещался в здании бывшей женской гимназии — трёхэтажном, кирпичном, с высокими потолками и широкими коридорами. В мирное время здесь учились девочки в форменных платьях, теперь — умирали солдаты и гражданские, которых война не щадила. Запах карболки, йода и гниющей плоти въелся в стены так глубоко, что казалось — его не выветрить никогда.

Алексей поднялся на четвёртый этаж, где размещалась палата для дистрофиков. Семёнов остался внизу — проверять документы у входа. У Алексея был пропуск, подписанный Медведевым, но медсестра у поста всё равно долго вертела его в руках, разглядывая фотографию.

— Княгиня Оболенская? — переспросила она. — А вы кто ей будете?

— Следователь, — сказал Алексей. — По особому делу.

— У неё нет никаких дел. Она умирает.

— Я ненадолго.

Медсестра вздохнула, махнула рукой.

— Третья палата, кровать у окна. Только не утомляйте её. Она слаба, почти не ест, почти не видит. Дистрофия, знаете ли.

— Знаю, — Алексей кивнул и пошёл по коридору.

Палата была большой — на двенадцать коек. В каждой лежал человек, точнее — тень человека. Худые, бледные, с провалившимися глазами и обтянутыми кожей скулами. Кто-то спал, кто-то смотрел в потолок, кто-то тихо бредил. Воздух был спёртым, пахло мочой и старым потом.

У окна, на железной койке, под серым одеялом, лежала старуха. Очень маленькая, почти невесомая, седые волосы распущены, руки сложены на груди. Глаза открыты, но взгляд пустой — слепые, мутные, глядящие куда-то в бесконечность.

Алексей подошёл, сел на стул рядом.

— Анна Сергеевна?

Старуха не ответила. Пальцы её слегка дрожали, но лицо оставалось неподвижным.

— Анна Сергеевна Оболенская? — повторил он громче.

— Слышу я, слышу, — голос был тихим, шепелявым, с дореволюционным выговором. — Не кричите, молодой человек. Я не глухая. Слепая, но не глухая.

— Извините.

— А вы кто?

— Капитан Ухтомский. Я расследую убийства.

— Чьи?

— Софьи Эдуардовны фон Мекк и Веры Николаевны Долгорукой.

Старуха замолчала. Пальцы её перестали дрожать. Она медленно повернула голову в сторону Алексея — не глядя, но чувствуя его присутствие.

— Обеих убили? — спросила она шёпотом.

— Да. Задушены, сломаны пальцы, разбиты зеркала.

— Зеркала… — Оболенская вздохнула. — Значит, он вернулся.

— Кто?

— Он. Распутин.

Алексей помолчал. В палате было тихо — только хриплое дыхание умирающих да где-то далеко плач ребёнка.

— Вы верите, что Распутин мог вернуться? — спросил он осторожно.

— Не в том смысле, — старуха покачала головой. — Я не о воскрешении. Я о том, что дело его живёт. Тайна, которую мы хранили, — она не умерла. И теперь кто-то охотится за ней.

— Что за тайна?

Оболенская повернулась к окну, хотя всё равно ничего не видела.

— Феликс, — сказала она. — Князь Феликс Юсупов. Он убил Распутина в декабре шестнадцатого. Но перед смертью старец успел оставить послание. Отпечаток ладони на зеркале.

— Я знаю, — сказал Алексей. — Я видел записи в архиве.

— Тогда вы знаете, что отпечаток не стирался. — Оболенская говорила медленно, с паузами, будто каждое слово давалось с трудом. — Феликс пытался его стереть — платком, водой, щёткой. Бесполезно. Отпечаток оставался. Тогда он приказал спрятать зеркало.

— Зачем?

— Потому что в нём был список, — старуха понизила голос. — Список людей, которых Распутин завербовал. Шпионов, предателей, тех, кто работал на Германию. Феликс нашёл этот список в бумагах Распутина после убийства. И спрятал в зеркале. Чтобы никто не нашёл.

— А вы?

— Мы помогали, — Оболенская кивнула. — Я, Софи, Вера. Мы знали о списке. Феликс сказал: «Если со мной что-то случится, вы — хранительницы тайны». Мы поклялись молчать.

— Но кто-то узнал.

— Кто-то узнал, — эхом отозвалась старуха. — И теперь он убивает нас, чтобы забрать список.

— Кто? Назовите имя.

Оболенская замолчала. Её лицо исказилось — то ли страх, то ли боль.

— Я не знаю, — прошептала она. — Но он говорит голосом Распутина. Угрожает. Шепчет из темноты.

— Он к вам приходил?

— Нет. Но звонил. По телефону, месяц назад. Сказал: «Отдайте зеркало, иначе умрёте». Я повесила трубку. Софи тоже звонили. Вера — та сама позвонила ему, сказала, что ничего не отдаст. Через три дня её убили.

— Вы знаете, где сейчас зеркало?

— Не знаю. Феликс спрятал его в подвале дворца, но потом революция, всё разграбили. Где оно — один Бог ведает.

Алексей задумался. Сказать старухе, что зеркало у него? Что он уже видел надпись «Список агентов Распутина»? Не сейчас. Сначала нужно узнать больше.

— Кто такой Д.? — спросил он.

Оболенская вздрогнула.

— Откуда вы… — она замолчала на полуслове.

— В зеркале была надпись: «Хранить у Д.». Кто этот Д.?

— Не могу сказать.

— Почему?

— Потому что Д. — не человек, — старуха повернулась к нему, и в её слепых глазах Алексей увидел ужас. — Д. — это система. Сеть. Те, кто следит, чтобы тайна не вышла наружу.

— Вы боитесь их?

— Мы все их боимся. Даже Феликс боялся.

— Но они существуют до сих пор?

Оболенская не ответила. Она отвернулась к стене, закрыла глаза.

— Уходите, — прошептала она. — Уходите, пока вас не заметили. И не возвращайтесь.

— Анна Сергеевна…

— Прошу вас. Я и так сказала слишком много.

Алексей поднялся. Понял, что больше сегодня не добьётся ничего. Но одно он уяснил твёрдо: Д. — не один человек, а группа. Те, кто охраняет тайну. Возможно, те, кто убивает.

— Я поставлю охрану у вашей палаты, — сказал он. — Вы в безопасности.

— Никто не в безопасности, капитан, — ответила старуха. — Особенно те, кто знает о зеркале.

Алексей вышел в коридор. Семёнов ждал у лестницы.

— Ну что, товарищ капитан?

— Пока ничего, — Алексей закурил прямо в коридоре — медсестра зашипела, но он не обратил внимания. — Она знает больше, чем говорит. Боится.

— Кого?

— Д. — таинственная организация. Или система. — Алексей выпустил дым. — Нужно понять, кто это. И как они связаны с убийствами.

— Может, это «Комитет»? — спросил Семёнов.

Алексей посмотрел на него.

— Возможно. Но тогда это меняет всё.

— В каком смысле?

— В том смысле, что мы имеем дело не с одним убийцей, а с целой сетью. — Он затушил папиросу о стену. — И они уже знают, что мы здесь были.

Глава 10. «Исповедь в госпитале»

Время: 25 января 1943 года, 14:00

Место: Ленинград, госпиталь, палата Оболенской

Блокада | Алексей Ухтомский

Алексей вернулся в палату через два часа. Он обошёл госпиталь, поговорил с заведующим, оставил Семёнова у входа. Убедился, что охрана выставлена — два красноармейца с винтовками дежурили на лестничной клетке. Теперь можно было продолжить разговор.

Оболенская лежала в той же позе — лицом к стене, руки на груди. Алексей подумал, что она спит, но когда он сел на стул, старуха шевельнулась.

— Вы вернулись, — сказала она. — Я думала, ушли навсегда.

— Я обещал найти убийцу, Анна Сергеевна. Без вашей помощи мне не справиться.

— А если я не хочу помогать?

— Тогда следующая будете вы, — Алексей сказал это жёстко, без прикрас. — И те двое, что стоят на лестнице, вас не спасут. Убийца уже пробрался в госпиталь однажды. Проберётся снова.

Оболенская повернулась к нему. Слепые глаза смотрели мимо, но в их глубине Алексей увидел страх.

— Вы жестоки, капитан.

— Война, Анна Сергеевна. Она всех сделала жестокими.

Старуха помолчала. В палате кто-то застонал, медсестра прошлёпала тапками к соседней койке. Оболенская вздохнула и начала говорить — тихо, прерывисто, как исповедь на духу.

— Всё началось в декабре шестнадцатого. Феликс позвал нас троих — меня, Софи и Веру — в свой дворец на Мойке. Мы приехали вечером, в карете. На улице был снегопад, такой же, как сегодня.

— Через два дня после убийства? — уточнил Алексей.

— Да. Феликс был бледен, руки тряслись. Он отвел нас в подвал, в ту самую комнату, где застрелил Распутина. Там всё ещё пахло порохом и кровью.

— И что он сказал?

— Он показал нам зеркало. То самое, что висело между бутылками коньяка. — Оболенская понизила голос. — На стекле всё ещё был отпечаток ладони. Феликс не смог его стереть. Он плакал, капитан. Я никогда раньше не видела, чтобы князь Юсупов плакал.

— Он боялся?

— Он был в ужасе. Распутин перед смертью сказал: «Смотри в зеркало». И Феликс смотрел. И видел там лицо старца. Мы тоже видели — тень, силуэт, улыбку. — Она перекрестилась. — Но Феликс сказал: это не мистика. Это технология. Двойная амальгама, «лицо в окне». Между слоями стекла — что-то спрятано.

— Список, — сказал Алексей.

— Да. Феликс показал нам бумагу — тонкую, как папиросная, всю исписанную именами. «Это список людей, которых Распутин завербовал для Германии, — сказал он. — Министры, генералы, банкиры. Если этот список попадёт в чужие руки, начнётся резня». Он решил спрятать его в зеркале. Между слоями амальгамы, где никто не найдёт.

— А вы?

— Мы помогали. Зашифровали список — каждая из нас написала часть ключа. Феликс сам вложил бумагу в воздушную прослойку. Потом сказал: «Если со мной что-то случится, храните тайну. Никому не говорите о зеркале. Ни под пытками, ни под угрозой смерти».

— И вы хранили?

— Двадцать пять лет, — старуха кивнула. — Даже когда большевики нас арестовали. Даже когда расстреливали.

— Расскажите про арест.

Оболенская замолчала. По её щеке потекла слеза.

— В восемнадцатом году кто-то донёс. Сказали, что мы прячем контрреволюционные документы. Чекисты пришли ночью, увели нас в подвал. Допрашивали трое суток. Меня не били — мне было шестьдесят восемь, и я была слаба сердцем. А Софи и Веру… — Она всхлипнула. — У них были сломаны пальцы. Как сейчас.

— Допросы вели чекисты?

— Да. Но один следователь был свой. Из нашего круга. Дворянин, который перешёл к красным. Он знал о зеркале. Он требовал, чтобы мы выдали список.

— Имя?

— Я не могу, — Оболенская затрясла головой. — Я поклялась.

— Его уже нет в живых.

— Его дети есть. Внуки.

— Вы боитесь мести?

— Я боюсь за своих внуков, капитан, — старуха повернулась к нему. — Д. не прощает предательства.

Опять Д. Алексей сделал пометку в блокноте.

— Вас приговорили к расстрелу? — спросил он.

— Да. Но в последний момент пришла бумага от Дзержинского. Замена на пожизненную ссылку. Софи и Веру расстреляли бы, но они бежали — подкупили конвоира. Им удалось уйти, сменить документы, затеряться в Петрограде.

— А почему вас помиловали?

— Не знаю. Может, заступился кто-то. Может, Д. решил, что мёртвая я принесу больше проблем, чем живая.

— Д. уже тогда существовал?

Оболенская не ответила. Она отвернулась к окну, хотя всё равно ничего не видела. Алексей понял — это её предел.

— Спасибо, — сказал он. — Вы очень помогли.

— Найдите убийцу, капитан, — прошептала старуха. — Он придёт за мной. Я чувствую.

— Не придёт. Я выставлю охрану.

— Он пройдёт через любую охрану. Он везде проходил. В шестнадцатом, в восемнадцатом, в сорок первом.

— Кто он?

— Не знаю. Но он носит лицо Распутина.

Оболенская закрыла глаза. Разговор был окончен. Алексей поднялся и вышел в коридор.

Семёнов ждал на лестнице.

— Что узнали?

— Список существует, — сказал Алексей. — Три фрейлины его спрятали. Убийца хочет его найти.

— Д. — это кто?

— Пока не знаю. Но похоже, что Д. — не один человек. Сеть. Организация. Которая следит за тайной и уничтожает тех, кто говорит лишнее.

— «Комитет»?

— Возможно. Но тогда это опаснее, чем мы думали.

Алексей посмотрел на часы. Четыре часа дня. До темноты оставалось три часа.

— Останемся здесь на ночь, — сказал он. — Если убийца придёт — мы будем ждать.