Читать книгу: «Стук в стене»

ДИСКЛЕЙМЕР

«Все персонажи и события являются вымышленными. Любые совпадения с реальными людьми, организациями и событиями случайны. Упоминания реальных организаций используются в художественном контексте и не отражают их реальную деятельность».

ПРОЛОГ

Ночь. Тверь. Дом на Трёхсвятской. Вера не спит.

Она лежала в кровати уже третий час, глядя в потолок, считая трещины. Переезд выбил её из колеи. Новая квартира пахла чужими людьми — старыми обоями, пылью на батареях, затхлостью из вентиляции. Она поменяла замки, протёрла полки, выбросила остатки чьей-то жизни из шкафов, но запах оставался. Запах времени.

Риелтор был краток: «Квартира дёшево, потому что соседи старые, дом аварийный, через год капремонт. Ну и за стеной пусто — никто не живёт, собственник пропал лет десять назад». Вера кивнула. Ей нужна была крыша над головой, а не история. Она работала копирайтером на удалёнке, деньги считала, цены в Твери кусались. Эта квартира — на Трёхсвятской, в центре, с высокими потолками и старыми окнами — была удачей. Даже с пустой стеной.

Вера зажмурилась. Завтра нужно было сдать статью про котельные, редактор ждал. Но сон не шёл. Она слышала, как за окном шуршат шины по мокрому асфальту, как капает вода в батарее, как тикает счётчик на лестничной клетке. Слушала, привыкала.

В 2:17 стук пришёл.

Тук.

Она не поняла сначала. Подумала — ветка ударила в стекло. Или трубы. Старый дом, всё стучит.

Тук-тук.

Пауза.

Тук-тук-тук.

Вера села. Сердце ударило по рёбрам. Она затаила дыхание и прислушалась.

Тишина. Только ветер за окном и гул в трубах. Она перевела взгляд на стену. Обои в бледно-розовый цветочек — она не стала их переклеивать, решила, что сойдёт. Трещина змеилась от плинтуса почти до потолка. Вера смотрела на неё и ждала.

Стук вернулся. Теперь другой ритм. Три удара, пауза, два, пауза, один. Чётко, как диктовка.

Она потянулась к тумбочке, нащупала блокнот и ручку. Включила лампу — жёлтый свет резанул по глазам. Записала: три, два, один. И снова: три, два, один. Стук повторился в точности. Кто-то за стеной выбивал ритм. Осмысленно.

Вера замерла, глядя на цифры. В голове всплыло что-то давнее — факультатив в институте, радиотехника, лысый преподаватель с потными ладонями. Он заставлял их учить азбуку Морзе. «Бесполезно, — говорил он, — но в критической ситуации спасёт жизнь». Она тогда смеялась. Теперь не смеялась.

Она начала переводить. Три коротких удара — это буква С. Два коротких — И. Один короткий — Е. Получалось С-И-Е. Снова три — С, два — И. С-И-Е-С-И. Бессмыслица. Она перечитала, нахмурилась. Может, ошиблась? Она не помнила всю таблицу, только базовые знаки. Но три точки — точно С, две — И, одна — Е.

СИЕСИ. Слово, которого нет.

Она смотрела на запись, водила пальцем по бумаге. И вдруг, словно кто-то вставил недостающие буквы в мозг, она увидела иное. Если три — это три коротких, С. Два — две точки, И. Три — снова С. Один — Е. Два — И. Это С-И-С-Е-И. Но если прочитать не как буквы, а как звуки? «Си-се-и»? Нет. «С-с-с»? Нет.

Она переставила. СИ — С. Е — Е. СИ — С. СИЕСИ. Может, наоборот? ИСЕИС. Тоже нет.

Она откинулась на подушку, прикрыла глаза. Стук стих. Она слушала тишину, стараясь уловить что-то за стеной — дыхание, шаги, шорох. Ничего.

Она попробовала ещё раз. Взяла блокнот, записала все варианты, которые помнила из азбуки. Три удара — С. Два удара — И. Один — Е. С-И-Е-С-И. Слова не выходило.

Но вдруг она поняла: стучали не буквами. Стучали звуками. Ритм. Три-два-один-три-два. Если не переводить в буквы, а просто произнести как слоги: «три-два-один-три-два». «Три» — похоже на «смо»? Нет. «Два» — похоже на «три»? Нет.

Она села, взяла ручку, записала словами: три, два, один, три, два. И произнесла вслух: «Три-два-один-три-два». И вдруг услышала: «Смотр-и». С-М-О-Т-Р-И. СМОТРИ.

Она замерла. Она не знала, как мозг соединил эти цифры в слово. Но слово было здесь, в воздухе, висело перед ней. СМОТРИ.

Вера медленно повернула голову к стене. Обои в цветочек. Трещина. Пустота за стеной. Или не пустота.

Она встала с кровати, подошла к стене. Приложила ладонь к холодной штукатурке. Трещина была тёплой. Странно, но факт — под пальцами чувствовалось дыхание. Едва заметное, как будто за стеной кто-то дышал. Она отдёрнула руку. Тишина. Ни звука.

Вера отошла, села на край кровати. Смотрела на стену. Сердце стучало громче, чем любой стук. Она не верила в призраков, в мистику, в потустороннее. Она верила в логику. За звуком всегда есть источник. За стеной есть кто-то живой.

Но кто? И как он там оказался?

Риелтор сказал: квартира 12 пустует десять лет. Дверь заперта, замок сгнил, ключей нет. Она сама проверяла — дёргала ручку, та не поддавалась. В замочную скважину ничего не вставлялось — она забита грязью и ржавчиной. Войти туда невозможно. И выйти — тоже.

Значит, человек, который стучал, был внутри. Заперт. Или прятался.

Вера подошла к стене снова, на этот раз осторожно, будто стена могла взорваться. Коснулась пальцами обоев, провела вдоль трещины. Обои были сухими, старыми, с желтоватыми разводами. Она подумывала их переклеить, но руки не дошли. Теперь она жалела — если бы сняла обои, может, увидела бы что-то.

Она взяла блокнот, записала слово большими буквами: СМОТРИ. Посмотрела на потолок. Смотреть куда? На стену? На окно? На пол?

Она оглядела комнату. Кровать, тумбочка, шкаф, стол, окно с гардинами. Всё на своих местах. Ничего нового. Она проходила по комнате, открывала шкаф, заглядывала за шторы, под кровать. Ничего. Только пыль и вещи, которые она перевезла из своей старой квартиры в Москве. Всё чужое — знакомое.

Она остановилась у окна. Посмотрела на улицу. Трёхсвятская в ночи была пустой — ни машин, ни прохожих, только фонари желтели через равные промежутки. В доме напротив горели два окна. Там кто-то тоже не спал. Она смотрела на свет, на силуэты за шторами. Может, стучал сосед? Но стучали из стены — между её квартирой и пустой.

Она повернулась к стене, приложила ухо. Тишина. Но она слышала, как внутри стены что-то гудит — ровный, низкий звук. Не трубы. Она слышала трубы — они стучали иначе, металлически, периодично. Это было иное.

Вера отошла от стены, включила настольную лампу ярче. Свет разогнал тени, комната стала обычной — уютной, даже слишком. Сел на кровать, взяла блокнот. Перечитала слово: СМОТРИ. Смот-ри. Смотреть. На что?

Она снова подняла глаза на стену. Обои. Цветочки. Бледно-розовые бутоны на сером фоне. Трещина от плинтуса. И вдруг она заметила — на уровне её глаз, возле трещины, обои были чуть вздуты. Воздух под ними. Как будто за ними была пустота.

Она подошла, провела пальцем по вздутию. Обои поддались. Она подцепила край, потянула — бумага отошла с сухим хрустом. Под ней — штукатурка. Серая, шершавая. Ничего.

Но она потянула ещё. Обои пошли слоями, как старая кожа. Она сдирала их до тех пор, пока не открылась часть стены, размером с ладонь. Штукатурка была выщерблена. Кто-то долбил стену. Удары были старые — края осыпались.

Вера отступила. Смотрела на дыру. Маленькую, но глубокую. Она не могла заглянуть внутрь, но чувствовала, что за штукатуркой есть полость. Щель. Ход.

Она взяла блокнот, записала: «Обои вздуты. Под ними — выбоина. Старая». Спросила себя, зачем пишет. Просто чтобы не забыть.

Стук не возвращался. Прошло уже двадцать минут. Она стояла у стены, слушала тишину. Дом дышал сквозь щели в окнах. Где-то капала вода. За стеной — ничего.

Она отошла, села на кровать, уставилась в пол. Старый паркет — потёртый, со сколами, кое-где почерневший от влаги. Плинтус у дальней стены отошёл на пару сантиметров, и в щели чернела пустота.

Вера присела на корточки, провела пальцами по щели. Плинтус был старым, деревянным, краска облупилась. Она потянула за край — он поддался с сухим скрипом. Отвалился, оставив пыльный след на полу.

Она посмотрела на открывшееся пространство. Там, за плинтусом, была полость — пустота между стеной и полом. Глубокая, тёмная. Она сунула руку, пошарила пальцами. Пыль, паутина, сухие крошки. И бумага.

Вера нащупала плотный угол. Вытащила. Жёлтый конверт, запечатанный, но клей высох, клапан отходил сам. Никакой подписи, ни адреса, ни марки.

Она разорвала конверт, вынула содержимое. Фотография — старая, чёрно-белая, с выцветшими краями. Группа людей у подъезда. Тот же дом — она узнала кованую дверь, клумбу с засохшими кустами, табличку «17» над входом. Человек десять, стоят в два ряда. Все улыбаются. В первом ряду — женщина с тёмными волосами, в светлом пальто, худое лицо, высокие скулы. Её мать. Анна.

Вера узнала её мгновенно. По глазам. По линии губ. По тому, как она держала плечи — чуть назад, с достоинством. Мать. Которая умерла десять лет назад. Которую похоронили в закрытом гробу. Которой никогда не было в этой квартире — она снимала другой дом, на окраине. Или Вера так думала.

Лицо Анны было перечёркнуто красным крестом. Жирным, размашистым, фломастером или краской. Кто-то перечеркнул не просто лицо — жизнь. Вера смотрела на крест, и в груди что-то оборвалось.

Она перевернула фотографию. На обороте — тем же красным, тем же почерком: «СПАСИ ДОЧЬ».

Вера прочитала один раз, второй, третий. Спаси дочь. Чью дочь? У неё нет детей. Мать растила её одну, после того как отец ушёл, когда Вере было три года. Анна больше не выходила замуж. Дочь была одна — Вера.

Но на фотографии, рядом с Анной, стояла девочка. Лет десяти, в тёмном платье, с двумя косичками, с серьёзным взглядом. Вера не узнала её. Она точно не была собой в детстве — у неё были светлые волосы, а у этой — тёмные. Другое лицо.

Значит, у матери была ещё дочь. У неё была сестра. Которая сейчас где-то. И которую надо спасать.

Вера сжала фотографию в руке. Подняла глаза на стену. Обои, трещина, дыра, которую она начала отдирать. За стеной — пустая квартира. Но в ней кто-то был. Кто-то стучал. Кто-то знал о матери и о другой дочери. Кто-то ждал, что Вера увидит.

Она встала, подошла к стене, приложила ладонь к трещине. За стеной было тихо. Но она чувствовала, что там, в пустоте, кто-то стоит. Дышит. Ждёт.

— Кто ты? — прошептала она в стену.

Ответа не было.

Вера отошла, села на кровать. Положила фотографию и конверт на тумбочку. Взяла блокнот, написала: «За стеной — кто-то. Стук — Морзе. Слово — СМОТРИ. Фото матери. Красный крест. Надпись — СПАСИ ДОЧЬ. У меня есть сестра».

Она посмотрела на часы — 3:42. До рассвета три часа. Она не знала, будет ли стук снова. Но знала, что не уснёт.

Она сидела на кровати, глядя на стену. Слушала, как ветер воет в вентиляции, как гудит проводка, как половицы вздыхают под соседями сверху. И ждала.

Стук не вернулся.

Но она знала: это не конец. Это только начало.

ЧАСТЬ 1. ТОЧКИ И ТИРЕ

ГЛАВА 1

Вера проснулась на рассвете.

Серый свет просачивался сквозь гардины, ложился на пол полосами. Она лежала неподвижно, глядя в потолок. В голове было пусто — ни снов, ни мыслей. Только одна картинка: стена, обои в цветочек, трещина.

Она повернула голову. Блокнот лежал на тумбочке, раскрытый на той же странице. Взяла его, перечитала слово, записанное ночью: «СМОТРИ». Крупно, торопливо, буквы дрожали. Вера провела пальцем по чернилам. Они высохли. Вчерашняя ночь была реальной. Не сон, не галлюцинация. Стук был. И стена ответила.

Она села, спустила ноги на холодный пол. Босые ступни коснулись паркета — шершавого, старого, со сколами. Вера поморщилась от холода. Встала, прошла в ванную. Открыла кран, подставила лицо под холодную воду. Ледяные струи ударили по коже, заставили вздрогнуть. Она выпрямилась, посмотрела в зеркало. Глаза обведены тёмными кругами. Кожа бледная, губы сухие. Она выглядела так, будто не спала неделю. Так и было — она не сомкнула глаз до пяти утра. Всё смотрела на стену, ждала стука. Он не вернулся. Тишина давила на уши, казалась плотной, почти осязаемой.

Вера вытерла лицо махровым полотенцем, заварила кофе. Запах молотых зёрен разлился по кухне, смешиваясь с запахом старого дерева и пыли. Жидкость обожгла горло, разлилась теплом по груди. Она стояла у окна, смотрела на Трёхсвятскую. Утро просыпалось медленно — редкие машины, женщина с сумкой у магазина, дворник с метлой, сгребающий прошлогоднюю листву. Мир жил своей жизнью, пока она жила вчерашней ночью.

Вера повернулась и уставилась на пол. Паркет. Старый, тёмный, потрескавшийся. Квадратные дощечки кое-где отставали от основания, в щелях чернела пыль. Сколы и царапины прочерчивали поверхность картой времени. Она перевела взгляд на плинтус у дальней стены — тот самый, что она отодвинула ночью. Он стоял на месте, прижатый к полу. Но она знала: он не закреплён. Он просто лежит. Она сама отодвинула его в темноте и так же легко поставила обратно, не задумываясь. А теперь смотрела и вспоминала, как пальцы нащупали там конверт.

Она подошла, присела на корточки. Провела пальцами вдоль щели. Кончики коснулись пустоты. Вера потянула плинтус на себя — он отошёл легко, без звука, оставляя за собой пыльный след на полу. Под ним — темнота. Она снова сунула руку, пошарила. Пальцы нащупали бумагу. Она вытащила второй конверт. Точно такой же, как ночью — жёлтый, пыльный, запечатанный. Только этот был плотнее, тяжелее на вес. Она повертела его в руках, изучила со всех сторон. Ни адреса, ни имени, ни марки. Просто конверт.

Вера разорвала край, достала содержимое. Фотография. Чёрно-белая. Группа людей у подъезда. Тот же дом, та же кованая дверь, та же табличка «17» над входом. Люди стояли в два ряда, улыбались — мужчины в пиджаках, женщины в платьях, дети впереди. В центре — женщина. Тёмные волосы, светлое пальто, высокие скулы. Вера узнала её сразу. Анна. Её мать.

Лицо Анны было зачёркнуто красным крестом. Жирным, размашистым, яростным. Кто-то давил на фломастер с такой силой, что краска проступила на обратную сторону. Вера перевернула фотографию. На обороте — та же рука, та же красная надпись: «СПАСИ ДОЧЬ».

Она сжала снимок в руке. Края погнулись. Она разжала пальцы, расправила. Посмотрела на лица на фото. Рядом с Анной стояла девочка — лет десяти, в тёмном платье, с двумя косичками, с серьёзным взглядом. Вера не узнала её. Но теперь она знала: это не она. Это кто-то другой. Сестра. О которой она никогда не слышала.

Вера подошла к стене, приложила ладонь к трещине. Штукатурка под пальцами была холодной, но не мёртвой — она чувствовала вибрацию. Может, трубы. Может, ветер. А может, кто-то там, за стеной, стоял и ждал. Приложив ухо, она слушала. Тишина. Только гул проводки, и где-то далеко — скрип половиц этажом выше.

Она отошла, села на кухне, разложила перед собой две фотографии — ночную и утреннюю. Сравнила. На первой — та же группа, но Анна стоит левее, рядом с мужчиной. На второй — Анна в центре, рядом девочка. Даты? На оборотах ничего. Только надписи. Только красные буквы. «СПАСИ ДОЧЬ».

Вера взяла блокнот, записала: «У матери была ещё дочь. Моя сестра. Она жива? Где она? Кто её прячет? Кто стучит?»

Она смотрела на вопросы. Ответов не было. Только стена, обои, трещина и тишина за ней.

Вера отложила блокнот, допила кофе. Кофе остыл, горечь прилипла к языку. Она не чувствовала вкуса — только холод. Она посмотрела на часы. 8:42. Весь день впереди. И ночь тоже.

Она не знала, что делать дальше. Но знала, что не уйдёт. Она останется здесь, в этой квартире, и будет ждать следующего стука.

Вера встала, подошла к стене, коснулась обоев там, где начиналась трещина. Бумага была старой, хрупкой. Она поддела край ногтем — и обои отошли с сухим хрустом. За ними — серая штукатурка, выщербленная, потрескавшаяся. Она отодрала ещё кусок, потом ещё. Открылось пятно размером с ладонь. В середине — вмятина. Кто-то бил по стене. Не раз, не два. Много раз. Вмятина глубокая, края осыпались.

Вера провела пальцем по вмятине. Внутри — пыль, сухая, мелкая. Она поднесла пальцы к носу — пахло старым деревом, цементом, временем. Она достала телефон, сфотографировала стену, вмятину, обои, трещину. Закрыла галерею.

Села на пол, прислонилась спиной к стене. Смотрела на окно. Светлело. Город просыпался, за окном гудели машины, хлопали двери. Жизнь шла своим чередом. А она сидела на полу чужой квартиры, держала фотографию мёртвой матери и ждала, когда стена заговорит снова.

Вера поднялась, убрала фотографии в блокнот, конверты положила в ящик тумбочки. Заварила второй кофе. Съела бутерброд с сыром, не чувствуя вкуса. Прошлась по квартире — маленькая, две комнаты, кухня, коридор. Заглянула в каждую комнату, под каждую кровать, в каждый шкаф. Ничего. Только пыль и вещи.

Она открыла шкаф в прихожей — пусто. Только вешалки, старая коробка из-под обуви, забытая предыдущими жильцами. Вера открыла коробку. Там лежали старые квитанции — счета за свет, за воду, за отопление. Адрес — Трёхсвятская, дом 17, квартира 12. Даты — десять лет назад. Фамилия — Морозова.

Морозова. Её мать. Анна Морозова.

Вера смотрела на квитанции. Анна платила за квартиру 12. Но риелтор сказал: там никто не живёт десять лет. Выходит, Анна жила там? Или просто снимала? Она перелистнула квитанции. Последняя была датирована сентябрём, десять лет назад. Через месяц Анна умерла. Несчастный случай — падение с лестницы. Похороны, закрытый гроб, слёзы. Вере тогда было тридцать два. Она приехала в Тверь, подписала бумаги, уехала. Не вникала. Не спрашивала. Не искала правду.

Теперь правда приходила к ней сама — стуком в стене.

Вера взяла квитанции, вышла в коридор. Подошла к двери, посмотрела в глазок. Пустая лестничная клетка. Серая, с облупившейся краской. Она открыла дверь, вышла на площадку. Посмотрела на дверь квартиры 12. Табличка поцарапана, номер почти не виден. Замок — старый, навесной, покрытый ржавчиной. Вера дёрнула ручку — заперто. Приложила ухо к двери. Тишина. Только ветер гулял в щелях.

Она повернулась и пошла к соседней двери — квартира 11. Нажала звонок. Длинный, дребезжащий звук. Шаги за дверью. Медленные, шаркающие. Дверь приоткрылась на цепочку.

В щели показалось лицо. Старуха, лет восьмидесяти. Морщинистая, с седыми волосами, собранными в пучок. Глаза выцветшие, но цепкие. Вера показала фотографию, приложив к стеклу.

— Вы знаете эту женщину? — спросила она. — Анна Морозова?

Старуха посмотрела на фото. Побледнела. Рука дрогнула на цепочке. Она быстро, почти испуганно, отодвинула задвижку и захлопнула дверь. Из-за неё донеслось:

— Не лезь. Тут люди пропадали.

Вера постояла у закрытой двери. Сердце забилось быстрее. Она постучала — раз, другой. Тишина. Она прижалась лицом к двери:

— Пожалуйста, я не хочу вам зла. Я просто хочу понять.

Ни звука. Только скрип половиц внутри.

Вера отошла. Посмотрела на дверь квартиры 12. Дверь 11. И тут снизу, с лестницы, раздались шаги. Медленные, тяжёлые. Кто-то поднимался. Металлический звук подошв о бетон.

Вера вжалась в стену у своей двери. Затаила дыхание. Шаги стали громче, ближе. Через секунду они затихли прямо у лифта — за углом. Кто-то стоял и дышал. Шумное, тяжёлое дыхание. Вера не видела лица, только край пальто — коричневого, старого, потёртого.

Она ждала. Мгновение. Другое. Дыхание не уходило. Потом шаги раздались снова — но теперь удалялись, вниз, по лестнице. Затихли.

Вера выдохнула, разжала кулаки. Она даже не заметила, как сжала их до боли. Ладонь была мокрой от пота. Она снова посмотрела на дверь квартиры 12. Заперто. Но за стеной — кто-то есть. Она теперь знала это наверняка.

Вера вернулась в квартиру, закрылась на все замки. Села на пол у стены. Посмотрела на трещину. На обои, которые начала отдирать. На вмятину.

Она взяла блокнот и написала: «Сестра. Квартира 12. Анна жила там. Стук. Соседка боится. Шаги. Коричневое пальто.»

Она смотрела на слова. Рисунок складывался — но не полностью. Не хватало куска. Она перевела взгляд на стену.

И тогда она поняла: она должна войти в квартиру 12. Узнать, кто там. И почему мать держала это в тайне.

Она встала, подошла к стене, приложила ухо.

Тишина.

Но она знала — ночью стук вернётся.

Вера стояла у стены и ждала.

ГЛАВА 2

Вера вышла на площадку.

Дверь за спиной захлопнулась с глухим стуком. Она стояла в полумраке лестничной клетки, слушала, как затихает эхо. Свет над головой мигал — старая лампа накаливания, прикрученная к потолку, гудела и дрожала. Вера подняла глаза. Потолок был серым, с разводами, кое-где отвалилась штукатурка. Стены выкрашены в бледно-зелёный — когда-то, лет тридцать назад.

Она повернулась к двери квартиры 12. Табличка с номером была поцарапана — кто-то водил по ней ключом или ножом. Буквы почти стёрлись, но Вера разглядела: «12». Дверь массивная, старая, филёнчатая, покрытая тёмным лаком, который облупился и потрескался. Замок — навесной, тяжёлый, ржавый. Вера дёрнула ручку. Заперто. Она приложила ухо к двери, затаила дыхание.

Тишина. Только гул в трубах — вода перекатывалась где-то в стенах, да ветер свистел в щелях. Вера зажмурилась, вслушиваясь. Ни шагов, ни дыхания, ни стука. Пустота.

Она отступила на шаг, посмотрела на дверь 11. Напротив. Такая же старая, но ухоженная — без сколов, с новой ручкой, с глазком. Под глазком — маленькая табличка: «Галина Степановна». Вера нажала звонок. Дребезжащий, тонкий звук прорезал тишину.

За дверью раздались шаги. Медленные, шаркающие. Кто-то подошёл, остановился. Вера знала: старуха смотрит на неё в глазок. Она стояла неподвижно, глядя в чёрный кружок. Через несколько секунд дверь приоткрылась на цепочку.

В щели показалось лицо. Старуха лет восьмидесяти — кожа в морщинах, седые волосы собраны в тугой пучок, глаза выцветшие, но живые, цепкие. Она смотрела на Веру настороженно, словно ждала чего-то плохого.

— Вам кого? — голос скрипучий, с хрипотцой.

Вера достала из кармана фотографию, ту, что нашла за плинтусом. Приложила к стеклу.

— Вы знаете эту женщину?

Старуха посмотрела на фото. Вера видела, как изменилось её лицо — побледнело, стало серым, словно вся кровь отхлынула. Рука дрогнула на цепочке. Она перевела взгляд на Веру, потом снова на фото. И быстро, почти испуганно, задвинула задвижку.

— Не лезь, — донеслось из-за двери. Голос был глухим, дрожащим. — Тут люди пропадали.

Дверь захлопнулась. Звук замка — старый, металлический.

Вера стояла, глядя на закрытую дверь. Сердце колотилось. Она не понимала, что сказала не так. Просто спросила про мать. Про квартиру. А старуха побледнела и захлопнула дверь.

Вера постучала — раз, другой. Тишина.

— Пожалуйста, — сказала она в щель. — Я не хочу вам зла. Я просто хочу понять. Это моя мать. Она умерла десять лет назад. Я не знала, что она жила здесь.

Ни звука. Только скрип половиц внутри — кто-то ходил. Потом тишина. Старуха не отвечала.

Вера приложила ладонь к двери. Дерево было тёплым, старым, пахло лаком и пылью. Она стояла так несколько секунд, потом опустила руку, отошла.

Она снова посмотрела на дверь 12. Заперто. Но она знала, что за этой дверью — ответы. Или тот, кто стучал по ночам.

Она шагнула к квартире 12, присела, заглянула в замочную скважину. Чёрная, забитая грязью и ржавчиной. Ключ не войдёт. Вера выпрямилась, провела пальцами по косяку. Краска облупилась, под ней — старое дерево, серое от времени.

И тут снизу, с лестницы, раздались шаги.

Медленные, тяжёлые, металлические. Кто-то поднимался. Удары подошв о бетонные ступени — ритмичные, спокойные. Вера вжалась в стену, замерла. Шаги становились громче, ближе. Она посмотрела на перила — оттуда, снизу, поднимался силуэт.

Она не видела лица. Только край пальто — коричневого, старого, потёртого. Подол касался ступеней. Шаги дошли до её этажа и затихли. Кто-то стоял за углом, у лифта. Вера не дышала. Слышала, как стучит сердце в горле, как пульс гудит в висках.

Дыхание. Тяжёлое, шумное. Кто-то дышал в нескольких метрах от неё, за углом. Вера не двигалась. Смотрела на стену, на облупившуюся краску, на пятна сырости. Она знала, что должна посмотреть. Но ноги не слушались.

Дыхание продолжалось. Потом шаги раздались снова — теперь вниз, удаляясь. Металлический стук — ступенька, другая, третья. Затихли.

Вера выдохнула. Она не заметила, как задержала дыхание. Лёгкие горели. Она прислонилась спиной к стене, закрыла глаза. Чёрные пятна танцевали под веками.

Она открыла глаза. Посмотрела на лестницу. Пусто. Никого. Только свет внизу мигал, как и наверху. Она сделала шаг к перилам, заглянула вниз. Никого. Ни звука.

Но она видела край пальто. Коричневого. И слышала дыхание — тяжёлое, хриплое. Кто-то стоял на её этаже и смотрел на неё, пока она стояла у двери квартиры 12.

Вера вернулась к своей двери, открыла ключом, зашла внутрь. Захлопнула, замкнула все замки. Прислонилась к двери, прикрыла глаза. Сердце всё ещё колотилось.

Она отошла от двери, прошла на кухню. Налила воды из-под крана, выпила залпом. Холодная, металлическая. Она поставила стакан, села за стол. Достала блокнот, записала: «Шаги. Коричневое пальто. Прятался за углом. Дышал. Смотрел на меня.»

Она перечитала. Провела рукой по волосам. Они были влажными от пота. Она не заметила, как вспотела — так сильно испугалась.

Вера взяла телефон, набрала номер риелтора, который сдал ей квартиру. Гудки. Длинные, с перебоями. Трубку взяли на пятом.

— Алло? — голос сонный, хриплый.

— Здравствуйте, это Вера Андреевна. Вы сдавали мне квартиру на Трёхсвятской.

— Да, помню. Что-то случилось?

— Скажите, вы знаете, кто жил в квартире 12? Ну, та, что пустует?

На том конце повисла тишина. Вера слышала, как риелтор дышит в трубку.

— А зачем вам?

— Мне просто интересно. Соседка упомянула.

Риелтор кашлянул.

— Там жила женщина. Лет десять назад. Фамилия Морозова. Анна. Она снимала квартиру, потом умерла. Несчастный случай. С тех пор квартира пустует. Собственник не объявился.

— У неё была дочь? — спросила Вера.

Риелтор замялся.

— Не знаю. Я её не видел. Мы общались по телефону. Она оплачивала счета, но потом перестала. Квартиру опечатали.

— Кто опечатывал?

— Слесарь из домоуправления. Виктор Степанович. Он работает в нашем доме, живёт на первом этаже. Может, он знает больше. Вы с ним поговорите.

Риелтор назвал номер квартиры. Вера записала.

— Спасибо. И ещё — вы не знаете, почему она умерла? То есть, что именно случилось?

— Падение с лестницы, — коротко ответил риелтор. — Травма головы. Скорая констатировала. Дело закрыли. Так что не ищите там ничего, Вера Андреевна. Прошлое есть прошлое.

— Спасибо, — сказала она.

Положила трубку. Смотрела на номер, который записала в блокноте: квартира 2. Виктор Степанович. Слесарь.

Вера встала, подошла к окну. Посмотрела вниз. Во дворе никого. Только старый «Москвич», серый от пыли, стоял у подъезда. Она повернулась, посмотрела на стену. Трещина, обои, вмятина.

Она решила: завтра она пойдёт к слесарю. Спросит про Анну, про квартиру, про дочь. Про всё.

Она подошла к стене, приложила ладонь к трещине.

— Я вернусь, — прошептала она.

Стук не раздался.

Но Вера знала: ночью он придёт.

Она села на пол, прислонилась спиной к стене, закрыла глаза. Ждала. Тишина была плотной, тяжёлой. Только ветер за окном да гул в трубах.

И где-то в доме — шаги. Медленные, тяжёлые. Они шли по этажам, искали, поднимались.

Вера открыла глаза. Посмотрела на дверь. Заперто. На окно. Закрыто.

Но шаги были рядом.

Она встала, подошла к двери, приложила ухо. Тишина. Ничего. Только её собственное дыхание.

Она отошла, села на кровать. Посмотрела на стену.

Стук не вернулся.

Но она знала — он ждал. Как и тот, кто стоял за углом. Как и та, кто за стеной.

Вера ждала следующей ночи.

ГЛАВА 3

Вера спустилась на первый этаж.

Лестница скрипела под ногами — каждая ступенька жаловалась на вес, на время, на пустоту. Она держалась за перила, старые, деревянные, покрытые слоями краски. Спускалась медленно, всматриваясь в темноту пролётов. На втором этаже горела лампа, на первом — нет. Свет падал из подъездной двери, от уличного фонаря.

Она вышла в холл. Маленький, тесный — три метра на три. Стены выкрашены в зелёное, облупившееся, с потёками. У входа — столик, на нём горшок с засохшим цветком. Рядом — кресло. В нём сидела женщина.

Лет семидесяти, в сером платке, с вязанием в руках. Спицы двигались быстро, мерно — носок, или шарф, Вера не разглядела. Женщина подняла голову, когда Вера остановилась у неё. Глаза — светлые, выцветшие, но внимательные. Она смотрела на Веру без удивления, будто ждала её.

— Здравствуйте, — сказала Вера. — Вы Зоя Павловна?

Женщина кивнула, не переставая вязать.

— Я консьержка, да. Вы новенькая? Из третьего?

— Из тринадцатой, — Вера достала фотографию. — Я хочу спросить у вас об этой женщине.

Она протянула снимок. Зоя Павловна отложила вязание, взяла фото. Посмотрела. Пальцы дрогнули. Лицо изменилось — стало бледным, серым, как у старухи с четвёртого этажа. Она долго смотрела на фотографию, на зачёркнутое лицо, на девочку рядом.

— Откуда у тебя это? — голос её был шёпотом.

— Нашла в квартире. За плинтусом.

Зоя Павловна поднесла фото ближе к глазам, провела пальцем по красному кресту.

— Ты похожа на неё, — сказала она. — На Анну. Такая же худая, такие же глаза. Я сразу заметила, когда ты въехала. Думала, показалось. А ты её дочь.

— Да, — Вера села на корточки рядом с креслом. — Расскажите мне о ней. Пожалуйста.

Зоя Павловна молчала. Смотрела на фото. Потом сказала, всё так же шёпотом:

— Она жила в двенадцатой. Снимала. Хорошая женщина. Тихая, никому не мешала. Работала в библиотеке, на Ленинградской. Каждый день в восемь утра выходила, в шесть возвращалась. В выходные гуляла с дочкой — в сквере, у фонтана.

— С дочкой? — переспросила Вера. — У неё была дочь?

Зоя Павловна подняла глаза.

— А ты не знала? Она не говорила тебе?

— Я не знала, что она здесь жила. Она умерла, когда мне было тридцать два. Я приехала на похороны, подписала бумаги и уехала. Она никогда не говорила мне про Тверь. Про эту квартиру. Про дочь.

Зоя Павловна покачала головой.

— У Анны была дочь. Оксана. Десять лет ей было. Маленькая, серьёзная. Всё с мамой, всё за руку. А потом Анна упала с лестницы. На третьем этаже. Скорая сказала — травма головы. Несчастный случай.

Она замолчала. Спицы застыли в руках.

— Я не верю, что она упала, — тихо сказала она. — Я знаю Анну. Она была осторожной, не пила, не спотыкалась. Она боялась высоты. И вдруг — падение. С третьего этажа. Нет.

— Что вы видели?

Зоя Павловна оглянулась на дверь подъезда, на лестницу, на почтовые ящики. Убедилась, что никто не смотрит.

— Я слышала крик, — сказала она. — Короткий, резкий. А потом удар. Я выбежала — она лежала на площадке. Кровь. Много крови. Я вызвала скорую. Пока ждала, на лестнице стоял мужчина. В коричневом пальто. Смотрел на меня, потом ушёл.

— Кто это был?

— Я не знаю. Но он хромал. На правую ногу.

Вера вспомнила шаги на лестнице. Тяжёлые, медленные. Хромые? Она не заметила. Зоя Павловна перевела взгляд на фотографию. Красный крест.

— А кто зачеркнул её? — спросила Вера. — Кто это сделал?

Зоя Павловна побледнела ещё сильнее. Быстро, почти судорожно, она спрятала фотографию в карман своего жилета.

— Не спрашивай, — прошептала она. — И не показывай это никому. Никому, слышишь? Если кто-то увидит, что ты носишь это фото...

— Что сделает?

— Ты не хочешь знать. Просто спрячь. Или отдай мне. Я сохраню.

Вера хотела возразить, но Зоя Павловна уже завязала карман и взялась за спицы. Спицы застучали с новой силой.

— Уходи, — сказала она, не поднимая глаз. — И не приходи с этим больше.

Вера стояла на месте. Смотрела на консьержку. Она хотела спросить про Оксану, про коричневое пальто, про Виктора Степановича. Но Зоя Павловна молчала, глядя в вязание.

— Спасибо, — тихо сказала Вера.

Повернулась и отошла.

Она направилась к почтовым ящикам. Рядом с подъездной дверью — стена, в ней ниши. Десять ящиков, старые, жестяные, с номерами квартир. На некоторых — таблички с фамилиями. Вера пробежала глазами. Семёнов, кв. 5. Кузнецова, кв. 8. Орлов, кв. 3. И один — на самом верху, с табличкой: «Виктор Степанович Громов, кв. 2».

Под ней, шариковой ручкой, кто-то дописал: «Слесарь».

Вера замерла. Смотрела на фамилию. Громов. Тот самый слесарь. Который опечатал квартиру 12. Который мог знать о матери.

Она повернулась к двери квартиры №2. Она была прямо напротив почтовых ящиков, слева от входа. Обычная, такая же, как все, но ручка блестела — новенькая. Вера сделала шаг к двери. И в тот же миг дверь открылась.

На пороге стоял мужчина. Лет шестидесяти, седой, коренастый. В старой клетчатой рубашке, заправленной в брюки. На руках — мозоли, следы многолетней работы. Лицо крупное, с мягкими чертами, но глаза — холодные, оценивающие. Он улыбнулся. Широко, доброжелательно.

— Я Виктор Степанович, — сказал он. — А вы новенькая, да? Из тринадцатой? Я вас видел, когда завозили вещи. Заходите, чай пить.

Он посторонился, придерживая дверь. Внутри, за его спиной, пахло старым деревом, махоркой, варёным картофелем.

Вера замешкалась. Посмотрела на него, на его улыбку, на мозолистые руки. На дверь, которая открылась в тот самый момент, когда она подошла.

— Спасибо, — сказала она. — Я, наверное, не сейчас.

— Ну что вы, — Виктор Степанович шагнул вперёд, в холл, улыбка не сходила с лица. — Соседи должны знакомиться. Тем более я слесарь, если что — я всегда помогу. В доме старые трубы, вечно текут.

Он посмотрел на почтовые ящики, на её руку, где она сжимала ключи. Потом на её лицо.

— Вы похожи на Анну, — сказал он тише. — На Анну Морозову. Она тоже снимала здесь квартиру. Тоже новая была. Тоже ходила с этим лицом.

Вера замерла. Он знал Анну. Знал, что она похожа. Знал, что она из тринадцатой.

— Вы знали мою мать? — спросила она.

Он кивнул, не переставая улыбаться.

— Знал. Хорошая женщина. Жаль, что так вышло. Несчастный случай. На лестнице поскользнулась. Я тогда вызвал скорую. Но было поздно.

Вера смотрела на него. Он был спокоен, мягок, даже участлив. Но внутри неё что-то сжалось. Она не знала, что именно — может, его улыбка, которая не касалась глаз. Или то, как он упомянул скорую. Или то, что он стоял у открытой двери и ждал, пока она подойдёт.

— Спасибо, — сказала она. — Я зайду как-нибудь.

Она развернулась и быстро пошла к лестнице. Слышала за спиной его голос:

— Я всегда здесь. Если что — звоните. Дверь открыта.

Вера поднималась по лестнице. Ступеньки скрипели, эхо разносилось по подъезду. На втором этаже она остановилась, перевела дыхание. Прислонилась к стене, прикрыла глаза.

— Ты похожа на Анну, — повторила она шёпотом.

Взяла себя в руки, поднялась на третий этаж. Подошла к своей двери, вставила ключ. Замок щёлкнул. Она зашла внутрь, закрылась, задвинула засов. Прислонилась спиной к двери.

Тишина. Только сердце стучало в ушах.

Она прошла в комнату, подошла к стене. Обои в цветочек, трещина, вмятина. Она приложила ладонь к холодной штукатурке.

— Я знаю, что ты там, — прошептала она. — Я узнаю, кто ты. И кто убил мою мать.

За стеной было тихо. Но Вера знала: она не одна.

ГЛАВА 4

Вера стояла у двери квартиры №2 пять минут, прежде чем постучать.

Она смотрела на облупившуюся краску, на новенькую ручку, на щель под дверью, откуда тянуло запахом махорки и старого дерева. Пальцы сжимали ключи. Она думала о том, что сказала Зоя Павловна: «Не спрашивай. И не показывай это никому». И о том, что сказал Виктор Степанович: «Я вызвал скорую. Но было поздно».

Вера постучала.

Дверь открылась сразу, будто он стоял за ней и ждал. Виктор Степанович улыбался той же широкой улыбкой. На нём был тот же клетчатый халат, руки в карманах. Он посторонился, пропуская её.

— Заходите, заходите. Я как раз чайник поставил.

Вера перешагнула порог. Квартира была маленькой — кухня, совмещённая с комнатой, одна дверь в спальню, прихожая заставлена шкафами. Пахло так, как она и чувствовала из коридора — махоркой, деревом, варёной картошкой, ещё чем-то сладким, приторным. Старые обои в полоску, потолок пожелтел от времени, на полу линолеум, потёртый, кое-где дырявый. В углу — старый телевизор, чёрно-белый, с антенной.

Виктор Степанович прошёл на кухню, загремел посудой. Вера осталась стоять у входа, оглядываясь. На стене, напротив дивана, висели фотографии. Несколько рамок, старых, деревянных. Она подошла ближе.

На одной — группа людей. Вера узнала подъезд своего дома, ту же кованую дверь, ту же клумбу. Те же лица, что на фотографии, найденной за плинтусом. Только Анна здесь была моложе — лет тридцать, с короткой стрижкой, улыбалась. Рядом с ней стоял мужчина. Молодой, коренастый, с густыми волосами. Виктор Степанович. Он обнимал Анну за плечи. Оба смеялись.

Вера смотрела на фото. Мать смеялась. Она редко видела мать смеющейся. В памяти — уставшее лицо, синяки под глазами, вечная спешка на работу. А здесь она была другой. Лёгкой, счастливой.

— Это мы, — раздалось за спиной. Виктор Степанович стоял с двумя кружками в руках. — Давно, лет двадцать назад. Анна только въехала. Помогал ей с переездом. Хорошая была женщина.

Он поставил кружки на стол — старый, покрытый клеёнкой. Жёлтый чай, пар поднимался.

— Вы похожи на неё, — сказал он, садясь. — Тот же взгляд. Такая же худая, серьёзная. Она тоже въехала, когда ей было под сорок. Одна, с дочкой. Ни мужа, ни родственников. Говорила, что так спокойнее.

Вера села напротив. Кружка была горячей, обжигала пальцы. Она не пила, просто держала, смотрела на фотографию.

— Что с ней случилось? — спросила она тихо.

Виктор Степанович пожал плечами. Взял свою кружку, отхлебнул, крякнул.

— Упала, — сказал он. — Несчастный случай. На лестнице, на третьем этаже. Поскользнулась, ударилась головой. Я тогда был внизу, в подвале, трубы проверял. Услышал крик, выбежал — она уже лежала. Вызвал скорую. Приехали быстро, но поздно. Травма тяжёлая.

Он покачал головой.

— Такая молодая, такая красивая. Жалко. Очень жалко.

Вера смотрела на его руки. Крупные, с толстыми пальцами, с мозолями на ладонях и костяшках. Руки слесаря, который всю жизнь держал гаечные ключи, трубы, молотки. Руки сильные, грубые. Она представила, как эти руки сжимают молоток. Как поднимаются. Как бьют.

Она отогнала картинку.

— У неё была дочь, — сказала Вера. — Оксана. Куда она делась?

Виктор Степанович нахмурился. Поставил кружку, посмотрел в окно. Свет падал на его лицо, и Вера увидела морщины у глаз, седые волосы на висках. Он казался старше, чем минуту назад.

— Оксана, — повторил он. — Девочка. Тихкая, серьёзная. После смерти матери её забрали в интернат. Я слышал, она уехала из Твери. Куда — не знаю. С тех пор никто её не видел.

— Вы знали её?

— Знал. Она часто сидела у меня, когда мать была на работе. Я чай ей наливал, печенье давал. Хороший ребёнок. Жалко, что так вышло.

Вера молчала. Пальцы сжимали кружку. Она хотела спросить про красный крест, про фотографию, про надпись «Спаси дочь». Но что-то останавливало. Она смотрела на Виктора Степановича, на его добрую улыбку, на его руки, на фотографии на стене.

— Вы знаете, кто мог зачеркнуть её лицо на фото? — спросила она осторожно.

Виктор Степанович замер. Улыбка исчезла.

— Какое фото?

— То, что я нашла. За плинтусом. Старое, чёрно-белое. Анна в центре. Лицо зачёркнуто красным.

Он долго молчал. Смотрел на стол, на свои руки, на кружку. Потом медленно поднял голову.

— Не знаю, — сказал он тихо. — Может, дети. Или кто-то из соседей. Многие злились на Анну. Она была... странной. Много знала, много видела. Не всем это нравилось.

— Что значит — много знала?

— Она работала в библиотеке. Читала много. Говорила, что в доме что-то не так. Что за стенами кто-то есть. Я считал, что это нервы. Переезд, одиночество. А она боялась. Всегда закрывала дверь на два замка. Окна запирала. Даже ко мне в гости не заходила — говорила, что следит за ней кто-то. Я не верил.

Вера смотрела на него. Она видела, как он говорит — спокойно, ровно, без эмоций. Как будто рассказывает историю, а не жизнь.

— Кто за ней следил?

— Не знаю. Она не говорила. Только однажды сказала: «Виктор Степанович, если со мной что-то случится, скажите Оксане, чтобы она уехала. Подальше. И не возвращалась». Я спросил почему. Она не ответила. Через неделю она упала с лестницы.

Тишина повисла в комнате. Вера слышала, как тикают часы на стене — старые, с маятником. Как за окном шумит ветер. Как дышит Виктор Степанович — ровно, глубоко.

Она подняла глаза на него. Он сидел, опустив голову, и смотрел в кружку.

— Я хочу найти Оксану, — сказала Вера. — Мою сестру.

Виктор Степанович поднял голову. В глазах мелькнуло что-то — удивление, или тревога.

— Твою сестру? — переспросил он. — Ты знаешь, что она твоя сестра?

— Догадываюсь.

Он кивнул, помолчал.

— Она уехала из Твери. Я слышал, что в Москву, но не знаю точно. Может, она не хочет, чтобы её нашли.

— Почему?

Он пожал плечами.

— Она видела смерть матери. Это оставляет след. Особенно если ты ребёнок.

Виктор Степанович встал, подошёл к плите, налил ещё кипятка в кружку. Вера смотрела на его спину. Широкую, чуть сгорбленную. На руки, которые держали чайник — спокойные, уверенные.

И вдруг он замер.

Поставил чайник, прислушался. Голова повернута к стене.

— Слышите? — сказал он тихо.

Вера замерла. Сначала она ничего не слышала. Только тиканье часов. Потом — из стены донёсся звук. Короткий, глухой. Тук. Пауза. Тук-тук.

Короткий-длинный.

Виктор Степанович повернулся, подошёл к стене, приложил ладонь к обоям. Постучал в ответ: три удара, пауза, два. Стук затих.

Вера смотрела, как он стоит у стены, слушает, касается обоев кончиками пальцев. Он был спокоен, как будто это происходило каждый день.

— Трубы, — сказал он, повернувшись. — Старый дом. Вода перекатывается, стучит. Вечно что-то гудит.

Он улыбнулся. Но улыбка была холодной, и глаз она не касалась.

— Вы часто это слышите? — спросила Вера.

— Каждый день. Особенно ночью. Трубы старые, весь дом стучит. Не обращайте внимания. Привыкнете.

Он вернулся на своё место, сел, поднял кружку.

— Вы не пьёте чай, — заметил он.

Вера посмотрела на свою кружку. Чай остыл, поверхность покрылась плёнкой. Она не сделала ни глотка.

— Я пойду, — сказала она, вставая. — Спасибо за чай и за разговор.

Виктор Степанович тоже встал, проводил её до двери.

— Заходите, если что, — сказал он. — Я всегда здесь. Дверь открыта.

Вера вышла в коридор. Дверь за ней закрылась, щёлкнул замок. Она стояла на лестничной клетке, смотрела на дверь, на табличку с его фамилией.

Она поднялась на третий этаж, зашла в свою квартиру. Закрылась, задвинула засов, села на пол у стены. Смотрела на трещину, на обои, на вмятину.

И вдруг услышала стук.

Из стены. Короткий-длинный. Тот же самый.

Вера замерла. Сердце забилось.

Она приложила ладонь к стене. Стук повторился. Два коротких, пауза, один длинный. Короткий-короткий-длинный.

Она не знала, что это значит. Но знала: кто-то был там. И он стучал ей.

Вера встала, подошла к стене, прижалась к ней всем телом.

— Кто ты? — прошептала она.

Стук стих. Тишина.

Она ждала. Стук не вернулся.

Но она знала — он вернётся. Ночью.

ГЛАВА 5

Ночь опустилась на Трёхсвятскую быстро, как всегда в сентябре. Вера сидела на кухне, в темноте, и смотрела на стену. Свет не включала — не хотела спугнуть. За окном шумел ветер, где-то в трубах гудела вода. Она ждала.

2:17. Стук пришёл ровно в то же время, что и прошлой ночью.

Короткий. Пауза. Два коротких. Пауза. Длинный. Короткий. Длинный. Ритм был другим — медленнее, тяжелее. Вера взяла блокнот, записала, не зажигая света: • — • • — — • —.

Она расшифровала быстро. Буквы складывались в слова. «НЕ ХОДИ К НЕМУ».

Вера замерла. Ручка дрожала в пальцах. Она перечитала запись. Не ходи к нему. К кому? К Виктору Степановичу? Она была у него сегодня. Он знал мать. Знал про Оксану. Он сказал, что вызвал скорую. Но Зоя Павловна сказала: она слышала крик и удар. А он сказал — упала. Что-то не совпадало.

Она постучала в стену: три коротких, пауза, два длинных. «КТО».

Ответ пришёл через минуту. Медленно, как будто тот, кто стучал, собирался с силами. Вера считала удары. Точки и тире ложились на бумагу. «Я ТА, КТО ВИДЕЛА».

Вера опустила блокнот. Посмотрела на стену. Обои в цветочек, трещина, вмятина. За стеной — пустота. Или не пустота. Она приложила ладонь к холодной штукатурке.

— Ты видела что? — прошептала она.

Стук не заставил себя ждать. Короткие и длинные удары складывались в предложение. Вера записывала, не глядя на бумагу, слушая ритм.

«В ПОДВАЛЕ».

Она перечитала. В подвале. Что в подвале? Тело? Улики? Тот, кто убил?

Она постучала: «ЧТО В ПОДВАЛЕ».

Ответ был быстрым: «ПРИДИ. Я ПОКАЖУ».

Вера встала. Сердце колотилось в груди. Она не знала, кто стучит. Не знала, можно ли верить. Но стук был единственным, что у неё было. Фотографии, конверты, слова — всё шло оттуда, из стены. Она должна была узнать правду.

Она оделась быстро — джинсы, свитер, куртка. Сунула ноги в кроссовки. Взяла телефон, ключи, фонарик. Блокнот сунула в карман. На столе лежала старая монтировка — Вера нашла её в кладовке. Она взяла и её. На всякий случай.

Она открыла дверь, вышла на лестничную клетку. Темно. Светильник на площадке не горел — лампу выкрутили, или она перегорела. Вера включила фонарик на телефоне. Луч заметался по стенам, выхватывая облупившуюся краску, старую лестницу, грязный пол.

Она спускалась вниз. Ступеньки скрипели под ногами. На втором этаже — тихо. На первом — тоже. Она прошла мимо двери консьержки. За ней было темно. Зоя Павловна ушла домой — её смена заканчивалась в восемь. Вера прошла к двери подвала.

Массивная, деревянная, обитая жестью. Ручка — старая, ржавая. Вера дёрнула. Дверь поддалась — открылась с протяжным скрипом. За ней — темнота, сырость, запах плесени и земли. Вера включила фонарик, шагнула внутрь.

Подвал был огромным. Низкий потолок, бетонные стены, трубы вдоль потолка. Вдоль стен — старые ящики, сломанная мебель, коляски, велосипеды. Пыль на всём, паутина в углах. Вера шла медленно, луч фонарика шарил по полу. Следы на бетоне — старые, давние.

— Я здесь, — прошептала она. — Покажи.

Тишина. Только капли воды падали где-то далеко. Вера замерла, прислушиваясь. Ничего.

Она пошла дальше, вглубь подвала. Миновала ряд ящиков, обогнула старый шкаф. За ним — ещё одна дверь. Металлическая, с засовом. Вера подошла, потянула засов. Он поддался с лязгом. Она открыла дверь.

За ней — небольшая комната. Бетонные стены, голые. В центре — старый стол, на нём свеча, спички. Рядом — стул. На стуле — папка. Вера взяла её, открыла. Внутри — бумаги. Квитанции, письма, фотографии. Она перелистнула. Фотографии. Анна, молодая, с Оксаной. Анна у подъезда. Анна на работе — в библиотеке, за стойкой.

И одна — Анна с мужчиной. Тот же, что на фото у Виктора Степановича. Коренастый, с густыми волосами. Он обнимал Анну. Оба улыбались. На обороте — карандашом, почти стёршееся: «Анна и Витя. 1995».

Витя. Виктор Степанович.

Вера сжала фото. Она уже знала: он был не просто соседом. Он был близок с Анной. Может, больше, чем просто друг. Она посмотрела на другие бумаги. Паспорт Анны — старый, пожелтевший. Свидетельство о рождении Оксаны. Фотография маленькой девочки — в коляске, улыбается.

И письмо. Ручкой, на тетрадном листе. Вера поднесла к свету фонарика. Адресовано «Виктору Степановичу» — и зачёркнуто, а сверху дописано: «Прочитай, если я умру».

Она развернула письмо.

«Я знаю, что ты сделал. Я видела тебя. Ты думал, что никто не смотрит, но я видела. Я скажу всем. Ты не сможешь это скрыть.»

И подпись: «Анна».

Вера перечитала три раза. Сердце колотилось в груди. Письмо было обвинением. Анна видела что-то. Она собиралась рассказать. И через неделю умерла. Несчастный случай.

Она сложила письмо и убрала в карман. Забрала папку, закрыла дверь, пошла обратно. Шаги гулко разносились по подвалу. Она торопилась, луч фонарика прыгал по стенам.

Она дошла до выхода. Дверь подвала была приоткрыта.

Вера замерла.

Она точно закрывала её за собой. Держала за ручку, слышала, как щёлкнул замок. А теперь дверь была открыта на ладонь.

Она осторожно подошла, приложила ухо. За дверью — тишина. Она толкнула дверь, вышла в холл. Пусто. Только ветер гулял в подъезде. Она оглянулась. На лестнице — никого. У почтовых ящиков — никого. Дверь консьержки закрыта.

Но она слышала шаги. За спиной, когда шла по подвалу. Кто-то был там.

Вера выбежала на лестницу, взлетела на третий этаж. Заскочила в квартиру, захлопнула дверь, задвинула все замки. Прислонилась к двери, тяжело дыша. Сердце стучало так, что она слышала его в ушах.

Она подошла к стене, приложила ладонь.

— Я в подвале была, — прошептала она. — Я нашла письмо. Анна знала. Она видела. Её убил Виктор Степанович?

Из стены пришёл стук. Два коротких, пауза, три длинных, пауза, точка. Точка-точка-тире-тире-тире-точка. Она расшифровала: «НЕТ».

Вера замерла. Нет. Не Виктор Степанович. Тогда кто?

— Кто убил её? — спросила она.

Стук затих. Прошла минута, другая. Вера ждала, прижавшись к стене. И вдруг стук раздался снова. Короткий, короткий, длинный, пауза, длинный, точка, тире, точка.

«В СТЕНЕ».

Вера отшатнулась. Посмотрела на стену. На обои, на трещину, на вмятину. Тот, кто стучал, говорил, что убийца в стене. Что это значит?

— Ты там? — прошептала она. — Ты в стене?

Ответа не было. Только ветер за окном и тиканье часов. Вера смотрела на стену. Она знала: это не конец. Это только начало.

Она села на пол, прижалась спиной к стене. Сжимала в руках папку с письмом. И ждала. Ночь была длинной. И в стене кто-то был.

Она чувствовала это.

ГЛАВА 6

Вера не могла уснуть. Она лежала на кровати, глядя в потолок, и прокручивала в голове слова из стены: «В СТЕНЕ». Убийца в стене. Что это значило? Она не знала. Но знала, что не найдёт ответа, пока не вернётся в подвал.

В 4:30 она встала. Надела ту же одежду, сунула ноги в кроссовки. Фонарик в карман. Монтировка — в руку. Она вышла в коридор, спустилась по лестнице. Холл был пуст. Дверь подвала приоткрыта. Она не закрывала её после прошлого раза.

Вера толкнула дверь, шагнула в темноту. Сырость ударила в лицо — запах плесени, старого бетона, гнилых тряпок. Она включила фонарик. Луч разрезал темноту, выхватывая из неё старые ящики, сломанные стулья, перевёрнутый комод. Паутина свисала с потолка, как серая ткань.

Она пошла в глубь подвала. Фонарик дрожал в руке. Стены были влажными, с потёками. Из труб капала вода — монотонно, мерно. Где-то в углу скрипнула половица.

Вера замерла. Прислушалась. Тишина. Она пошла дальше.

В углу, между старым шкафом и стеной, стоял деревянный ящик. Маленький, размером с обувную коробку, присыпанный опилками. Сверху лежал кусок картона. Вера подошла, отодвинула опилки. Ящик был старым, с металлическими уголками. Она поддела крышку монтировкой — та поддалась с сухим треском.

Внутри — папки. Жёлтые, пожелтевшие, перевязанные бечёвкой. Вера вытащила первую, развязала. Квитанции — за свет, за воду, за газ. Адрес: Трёхсвятская, 17, кв. 12. Имя: Морозова Анна. Даты — больше десяти лет назад.

Вторая папка — детские рисунки. Вера перебирала их при свете фонарика. Солнышко с лучами, домик с трубой, цветы на поляне. На одном рисунке — три фигуры: женщина в платье, мужчина в очках, маленькая девочка с бантиком. Подпись детским почерком: «Мама, папа, я. Оксана, 8 лет».

Вера задержала дыхание. Оксана рисовала семью. Отца. Значит, у неё был отец. И он был рядом. Но кто он? Анна никогда не говорила о муже. Вера даже не знала его имени.

Она перевернула рисунок. На обороте — ещё одна фигура. Нарисована отдельно, в углу. Маленькая, штриховая, с большими глазами. С подписью: «Дядя Витя».

Дядя Витя. Виктор Степанович. Значит, он был в доме. Близко. Возможно, даже в их квартире. Вера представила его — коренастого, с мозолистыми руками, сидящего за столом с Анной и Оксаной. Улыбающегося, наливающего чай. А через несколько лет Анна пишет письмо, в котором обвиняет его. И умирает.

Вера сложила рисунки в папку, перевязала бечёвкой. Взяла ящик под мышку. Пошла к выходу.

И вдруг услышала звук. Сзади — шорох. Будто кто-то провёл рукой по бетонной стене.

Вера обернулась. Луч фонарика метнулся в угол. Никого. Только старый шкаф, ящики, паутина. Она перевела дыхание. Пошла дальше.

Звук повторился. На этот раз — с лестницы. Шаги. Тяжёлые, медленные.

Вера замерла, прислушалась. Шаги были наверху, в холле. Кто-то ходил по первому этажу. Она выключила фонарик — чтобы не заметили. Подошла к двери подвала, приоткрыла её на сантиметр. Посмотрела в щель.

Холл был пуст. Никого. Свет над дверью горел тускло, мерцал. Вера выдохнула. Открыла дверь шире, вышла. Сделала шаг к лестнице — и увидела на бетонном полу след.

Свежий след мужского ботинка. Чёткий, с рисунком протектора. 43-й размер — она знала, потому что мерила обувь отцу. След вёл от двери подвала к лестнице. И обратно.

Кто-то был здесь. Пока она сидела в подвале. Кто-то стоял за дверью и слушал. Или ждал.

Вера подняла глаза на лестницу. Пусто. Она быстро пошла наверх, перешагивая через ступеньки. Сердце колотилось в груди. На втором этаже она остановилась, перевела дыхание. Прислушалась. Тишина.

Она поднялась на третий. Подошла к своей двери — и замерла.

Дверь была приоткрыта.

Она точно закрывала её. На два замка. Она помнила, как поворачивала ключ, как щёлкал засов. А сейчас дверь стояла открытой на ладонь. Внутри горел свет.

Вера толкнула дверь. Вошла, держа фонарик перед собой. В прихожей горела лампа — та, что она не включала. В коридоре — тоже. Она прошла на кухню. На столе лежала записка. Белый лист, сложенный пополам.

Она развернула его. Печатные буквы, из газет вырезаны: «ТЫ НАШЛА ТО, ЧТО НЕ НАДО».

Вера сжала лист в руке. Оглядела кухню. Всё было на местах — кружка на столе, блокнот, ручка. Она проверила спальню, ванную, коридор. Никого. Только свет горел там, где не должна была гореть лампа.

Она вернулась на кухню, села за стол. Смотрела на записку. Кто-то заходил в её квартиру. Пока она была в подвале. Кто-то, кто знал, что она там. Кто-то, кто ждал её.

Вера подошла к стене, приложила ладонь к трещине.

— Ты знаешь, кто заходил? — спросила она.

Ответа не было. Стук молчал. Вера стояла, вслушиваясь в тишину. Только ветер за окном, только капли в трубах. Ни стука, ни шагов, ни дыхания.

Она отошла от стены, села на пол, положила перед собой папки, рисунки, записку. Смотрела на них. Убийца в стене. Следы в подвале. Записка на столе. И стук, который звал её.

Вера взяла блокнот, записала: «В подвале — следы. Кто-то был там. Зашёл в квартиру. Оставил записку. Значит, знает, что я ищу. Значит, боится».

Она подняла глаза на стену.

— Я найду тебя, — сказала она. — Кто бы ты ни был. Я найду.

Стук вернулся. Короткий, резкий. Вера вскочила, подошла к стене. Приложила ухо. Стук повторился: три коротких, пауза, два длинных. «КТО». Она ответила: три коротких, пауза, точка-тире. «Я». Стук затих. А потом пришёл ответ: «Я ТА, КТО В СТЕНЕ».

Вера замерла.

— Ты в стене? — прошептала она.

Ответа не было. Только тишина. Но Вера знала — она не одна. И стена знала больше, чем говорила.

ГЛАВА 7

Вера закрыла дверь на все замки. Проверила окна — заперты. Задвинула засов в прихожей. Прошла по квартире, открывая каждый шкаф, заглядывая под каждую кровать, в каждую кладовку. Никого. Только её вещи, только пыль, только тишина.

Она вернулась на кухню, села за стол. Записка лежала перед ней: «ТЫ НАШЛА ТО, ЧТО НЕ НАДО». Буквы вырезаны из газет, наклеены на бумагу. Вера взяла её пинцетом — не хотела оставлять отпечатки — и убрала в блокнот, между страниц.

Потом открыла папку, которую нашла в подвале. Высыпала содержимое на стол. Квитанции, счета, старые письма. И документы.

Сначала шёл паспорт. Красная корочка, потёртая, с надписью «Российская Федерация». Вера открыла. Фотография — Анна Морозова, 1965 года рождения. Место рождения — Тверь. Прописка — Трёхсвятская, 17, квартира 12. Выдан за пять лет до смерти. Она смотрела на фотографию. Мать была молодой, серьёзной. Те же глаза, что у Веры — тёмные, глубокие. Та же линия губ. Вера провела пальцем по снимку.

Она перелистнула страницы. Штампы, отметки, даты. Ничего необычного. Паспорт был чистым — никаких заграничных поездок, никаких перемен. Только адрес. Только Тверь.

Вера положила паспорт в сторону и взяла следующий документ. Свидетельство о смерти. Бланк, заполненный от руки. ФИО: Морозова Анна Сергеевна. Дата смерти: 15 октября 2014 года. Причина: травма головы, падение с высоты. Место: лестничная клетка, дом 17, улица Трёхсвятская.

Вера смотрела на сухие строки. Падение с высоты. Травма головы. Несчастный случай. Так было написано. Но она не верила. Зоя Павловна не верила. И письмо Анны не давало покоя. «Я знаю, что ты сделал. Я видела тебя». Кого она видела? Что именно?

Вера положила свидетельство в сторону. Взяла последний документ — детскую медицинскую карточку. Серая обложка, потрёпанная, с пятнами. Имя: Морозова Оксана Викторовна. Дата рождения: 15 мая 1990 года.

Вера замерла. Перечитала. Оксана Викторовна. Отчество — Викторовна. Значит, отца звали Виктор. Она посмотрела на паспорт матери. Там не было отметки о браке. Анна не была замужем. Но у её дочери было отчество. Викторовна.

Вера перевернула карточку. Записи о прививках, о росте, весе, о болезнях. Внизу — подпись врача. Ничего полезного. Только дата рождения: 15 мая 1990 года.

Вера посчитала. Оксана родилась в 1990 году. Вера родилась в 1995-м. Разница — пять лет. У Веры была сестра. На пять лет старше. Которая жила с матерью здесь, в этой квартире, в доме на Трёхсвятской. Которую мать никогда не упоминала. Ни разу. Даже когда Вера спрашивала про детство, про Тверь, про прошлое. Анна уходила от ответов, переводила разговор, улыбалась и говорила: «Было и было. Неважно».

Теперь Вера знала — было важно. Была сестра. И отец. Виктор. Тот, кто стоял на фотографии рядом с Анной. Тот, кто поил Оксану чаем. Тот, кто жил в квартире №2. Виктор Степанович Громов.

Вера закрыла карточку. Положила на стол. Смотрела на неё, не мигая. Пять лет. Сестра была старше на пять лет. Когда Анна умерла, Оксане было двадцать четыре. Взрослая женщина. Она должна была быть на похоронах. Но Веру никто не предупредил. Никто не сказал: «У тебя есть сестра, она приедет». На похоронах были только Вера и несколько соседей. Соседи с Трёхсвятской, которые смотрели на Веру странно, словно ждали чего-то. Она думала — сочувствие. А они, может, ждали Оксану.

Вера взяла телефон. Набрала в поиске: «Морозова Оксана Викторовна Тверь». Результатов не было. Она попробовала соцсети. Одноимённых оказалось много, но ни одной с Тверью. Ни одной с фотографией, похожей на ту девочку с косичками. Оксана исчезла. Как будто её никогда не существовало. Только карточка, рисунки и слова за стеной.

«Я ТА, КТО ВИДЕЛА».

Вера посмотрела на стену. Обои в цветочек, трещина, вмятина. Она встала, подошла, приложила ладонь к штукатурке.

— Оксана? — прошептала она. — Это ты?

Тишина. Только ветер за окном. Вера ждала. Сердце колотилось. Она снова спросила, громче:

— Это ты? Ты моя сестра?

Стук раздался. Короткий. Пауза. Короткий. Пауза. Точка-точка. Буква И. Потом длинный-короткий-короткий? Нет, она не успела разобрать. Стук затих.

Вера метнулась к столу, схватила блокнот. Стук повторился. Теперь медленно, чётко. Точка-точка-точка. Буква С. Пауза. Два коротких — И. Пауза. Две точки — И.

С-И-И? Нет. Она перебила себя: три точки — С, две — И, три — С. С-И-С? Или С-И-И?

Стук продолжался. Точка-тире-точка — Р. Пауза. Две точки — И. СИРИ? Нет. Она не понимала. Стук ускорился.

Вера закрыла глаза, сосредоточилась. Слушала ритм, считала. Точки, тире, паузы. Она перевела в буквы: С. М. О. Т. Р. И. СМОТРИ.

Она открыла глаза. Снова смотри. Она посмотрела на стену, на стол, на пол. Смотреть куда? На что? Она оглядела комнату, ничего не понимая.

И вдруг заметила. На полу, у стены, под плинтусом, который она отодвинула, лежал ещё один конверт. Она не видела его раньше — упал под батарею. Вера присела, подняла его. Жёлтый, пыльный. Она разорвала край.

Внутри — фотография. Чёрно-белая, старая. Анна, молодая, с тёмными волосами, держит на руках младенца. На обороте — надпись карандашом: «Оксана, 1 месяц. Май 1990».

Вера сжала фото. Она держала в руках доказательство. Её сестра существовала. И она была где-то рядом. За стеной. Или в стене.

Вера поднесла фото к губам, прошептала:

— Я найду тебя, Оксана. Обещаю.

За стеной — тишина. Но Вера знала: она не одна. Сестра слышит её. И ждёт.

ГЛАВА 8

Вера проснулась в шесть утра. За окном было серо, моросил мелкий дождь. Она села на кровати, посмотрела на стопку документов на столе — папки, карточка, фотографии, письмо. Всё это было реальным. Сестра была реальной. И кто-то за стеной ждал.

Она быстро умылась, налила кофе, выпила залпом. Написала на листке: «Татьяна Петровна — ЖЭК». Вышла из квартиры, спустилась на первый этаж. Консьержка Зоя Павловна уже сидела на месте, вязала что-то серое.

— Доброе утро, — сказала Вера. — Где тут управляющая?

Зоя Павловна подняла глаза, кивнула в сторону двора.

— В соседнем доме. Вход со двора, второй этаж. Спросите Татьяну Петровну. Только скажите, что я вас послала, а то не пустят.

Вера вышла на улицу. Дождь сек лицо, мелкий, холодный. Она обошла дом, нашла нужный подъезд. ЖЭК размещался на втором этаже старой пятиэтажки. Дверь была не заперта, внутри пахло казённым — бумагой, пылью, старостью. Вера поднялась, толкнула дверь с табличкой «Управляющая».

За столом сидела женщина. Лет пятидесяти, в очках в тёмной оправе, с короткой стрижкой. Одета в строгий тёмный костюм. Перед ней — стопка бумаг, компьютер с мигающим курсором. Она подняла голову, когда Вера вошла.

— Здравствуйте, — сказала Вера. — Я из семнадцатого дома. Зоя Павловна меня послала.

Женщина кивнула, жестом указала на стул.

— Садитесь. Татьяна Петровна. Чем могу?

Вера села. Достала из сумки паспорт матери, положила на стол. Татьяна Петровна взяла его, открыла. Водила пальцем по страницам, нахмурилась.

— Морозова Анна Сергеевна, — прочитала она вслух. — Прописана в двенадцатой. Третий этаж. Я помню эту квартиру.

Она закрыла паспорт, положила перед собой. Сняла очки, потерла переносицу.

— Жила там с дочкой. Оксана. Тихой ребёнок был, серьёзный. Всегда с книжкой. Анна работала в библиотеке, приходила поздно. А Оксана сидела у нас в ЖЭКе, ждала её. Мы её чаем поили, печеньем угощали.

Татьяна Петровна замолчала. Посмотрела в окно.

— Потом Анна умерла. Упала с лестницы. Травма головы. Скорая приехала, но было поздно. Девочку забрали. Квартиру опечатали.

— Кто опечатывал? — спросила Вера.

Татьяна Петровна снова надела очки. Взглянула на Веру поверх стёкол.

— Слесарь наш. Виктор Степанович Громов. Он тогда работал в домоуправлении, обслуживал все квартиры. После смерти Анны он пришёл с полицией, составил акт, закрыл дверь на ключ. С тех пор квартира стоит пустая. Никто не заявлялся, наследников нет.

— У Оксаны есть ключи?

Татьяна Петровна покачала головой.

— Не знаю. После смерти матери её забрали в интернат. Она уехала из Твери. Я слышала, что в Москву, но точного адреса нет. Мы пытались найти её, чтобы передать имущество. Бесполезно. Она исчезла.

Вера сжала в руках паспорт матери. Смотрела на женщину.

— Вы сказали, что Анна не просто упала. Откуда вы это знаете?

Татьяна Петровна помолчала. Потом медленно встала, подошла к двери, закрыла её. Вернулась к столу, села, понизила голос.

— За день до смерти Анна звонила мне. Голос был странный — испуганный, дрожащий. Она сказала: «Татьяна Петровна, если я завтра не выйду на работу, вызывайте полицию. Меня хотят убить».

Вера похолодела. Сидела не дыша.

— Что вы ответили?

— Я спросила, кто. Она не сказала. Только сказала: «Я знаю, кто это. Я видела его». И положила трубку.

— Кто он?

— Она не сказала. Я думала, может, она переутомилась. У неё был сложный характер, она была нервной. Но на следующий день она упала с лестницы.

Татьяна Петровна снова сняла очки, положила на стол. Посмотрела прямо на Веру.

— Я не верю в случайности. Анна звонила, говорила об угрозе. А через сутки она мертва. И никто ничего не искал. Никто не проверял. Полиция приехала, посмотрела, сказала — несчастный случай. Закрыли дело.

— Кто был в полиции? Участковый?

— Да. Соколов. Капитан Соколов. Он тогда был старшим участковым. Сейчас он тоже работает, в отделе на Советской. Но он не стал вникать. Подписал бумаги и ушёл.

Вера встала.

— Я пойду к нему.

Татьяна Петровна поднялась следом.

— Будьте осторожны. Анна была права — кто-то хотел её убить. Если вы начнёте копать, тот же человек захочет убить и вас.

Она взяла Веру за руку. Пальцы были холодными.

— Вы так похожи на неё. Та же серьёзность, тот же взгляд. Только она была одна, а у вас есть я. Если что — звоните.

Татьяна Петровна протянула визитку. Вера взяла, убрала в карман.

— Спасибо, — сказала она.

Выйдя из ЖЭКа, Вера стояла под дождём. Смотрела на свой дом, на окна третьего этажа. Там, за стеклом, за стеной, кто-то ждал. Она знала теперь — её мать не упала. Её убили. И она была следующей.

Она сжала телефон в руке. Нашла номер участкового Соколова и нажала «Вызов».

ГЛАВА 9

Отделение полиции на Советской оказалось серым двухэтажным зданием с облупившейся краской и металлической дверью. Вера вошла внутрь. В холле пахло табаком, дешёвым кофе и офисной бумагой. За стойкой сидел дежурный — молодой парень в форме, листал телефон.

— Мне нужен капитан Соколов, — сказала Вера.

— По какому вопросу?

— Личному. Я дочь Анны Морозовой, он вёл дело моей матери.

Дежурный поднял глаза, нахмурился, но нажал кнопку селектора.

— Капитан Соколов, к вам посетитель. По делу Морозовой.

Тишина. Потом голос из динамика:

— Пусть заходит.

Вера прошла в коридор, нашла кабинет под номером 14. Постучала. Изнутри раздалось хриплое: «Войдите». Она открыла дверь.

В кабинете было тесно. Стол, заваленный папками, два стула, старый компьютер, на стене — портрет президента и фотография города. За столом сидел мужчина лет тридцати пяти. Уставшее лицо, тёмные круги под глазами, небритость. Он снял очки, потёр переносицу.

— Садитесь, — сказал он. — Слушаю.

Вера села напротив. Рассказала всё: про квартиру, про стук, про азбуку Морзе, про конверты, про фотографии с зачёркнутым лицом, про письмо, где Анна обвиняла кого-то, про Запад — официантку? Нет, не Запад, а Зоя Павловна и Татьяна Петровна. Рассказала про Оксану. Про Виктора Степановича и его фотографии с матерью. Про записку в квартире: «ТЫ НАШЛА ТО, ЧТО НЕ НАДО». Про следы ботинок.

Соколов слушал. Почти не перебивал, только иногда кивал и делал пометки в блокноте. Когда Вера закончила, он помолчал.

— Я помню то дело, — сказал он тихо. — Анна Морозова. Третий этаж. Падение. Травма головы. Свидетелей нет.

Он встал, подошёл к старому металлическому шкафу. Достал ключ, открыл сейф. Внутри — несколько папок. Он вытащил одну, пожелтевшую, с завязками. Поставил на стол.

— Вот, — сказал он. — Всё, что осталось.

Вера развязала тесёмки. Внутри лежали протоколы, схемы, несколько фотографий. Первая — подъезд, вид снизу. Вторая — лестничная площадка третьего этажа. На полу — тело. Анна лежала на спине, руки раскинуты, голова повёрнута в сторону. Кровь, тёмное пятно на бетоне. Белое лицо, закрытые глаза.

Вера смотрела на фотографию. В груди сжалось. Она видела мать мёртвой. Не на похоронах, где гроб был закрыт, а здесь, на бетонном полу, в луже крови, в одиночестве. Она перевернула фото.

На обороте, карандашом, мелким почерком, было написано:

«На шее — следы удушения. Переквалифицировать на убийство».

Вера замерла. Перечитала. Следы удушения. Не падение. Убийство.

Она подняла глаза на Соколова.

— Что это значит? — спросила она.

Соколов тяжело вздохнул. Сел на стул, откинулся на спинку. Скрестил руки на груди.

— Это значит, что я видел тело. Я заметил следы. Ссадины на шее, характерные для удушения. Я хотел переквалифицировать дело. Написал рапорт. Но начальник сказал: «Неси херню». Закрыли как несчастный случай.

— Почему?

— Потому что не было свидетелей. Не было доказательств. Только следы на шее, которые можно объяснить ударом при падении. Начальник сказал: «Не тяни, Соколов. Не вскрывай старые раны». И я подчинился.

Он замолчал. Смотрел в окно.

— Я жалею об этом до сих пор. Каждый день, когда вижу эту папку.

Вера смотрела на него. Он казался искренним. Усталым. Сломленным.

— Почему вы не пошли дальше?

— Потому что мне сказали — иди дальше. И я пошёл. У меня были другие дела, другие убийства, другие смерти. Мне нужно было кормить семью. Я не мог рисковать.

— Но вы знали, что её убили.

— Я предполагал. Но доказательств не было. И не будет. Тот, кто это сделал, был аккуратен.

— Вы знаете, кто это мог быть?

Соколов покачал головой.

— Я думал о Викторе Степановиче. Он был в доме, он нашёл тело, он вызвал скорую. Но у него было алиби — он был в подвале, проверял трубы. Два свидетеля подтвердили. Я проверил. Всё чисто.

Вера смотрела на фотографию матери. Следы на шее. Она перевернула снова, увидела тёмное пятно крови.

— Что это за пятно? — спросила она.

— Кровь из раны. Ударилась головой о ступеньку. Это и было причиной смерти, технически. Но следы на шее говорили о том, что сначала её душили, а потом сбросили.

— Душили.

— Да. Это было видно. Ссадины, кровоподтёки. Характерные. Если бы я настоял, провели бы экспертизу. Но начальник сказал — нет. И я не настоял.

Вера сжала фотографию в руках. Края погнулись. Она смотрела на мать, на закрытые глаза, на следы, которые никто не проверял.

— Я хочу забрать папку, — сказала она.

Соколов помедлил. Потом кивнул.

— Забирайте. Мне она не нужна. Я уже много лет пытаюсь забыть это дело.

Он встал, подошёл к сейфу, достал ещё одну папку.

— Здесь выписки из рапортов, показания свидетелей. То, что я успел собрать до того, как дело закрыли. Возможно, вам это поможет.

Вера взяла папку. Положила на колени.

— Спасибо, — сказала она.

Соколов посмотрел на неё.

— Вы так похожи на неё. Та же серьёзность, тот же взгляд. Она тоже была одна. И её убили. Будьте осторожны. Тот, кто сделал это, возможно, всё ещё рядом.

Вера встала.

— Я найду его.

Она вышла из кабинета. Шла по коридору, сжимая папку. За спиной — тишина. На улице — дождь. Она стояла под козырьком, смотрела на мокрые улицы.

Мать убили. Не упала. Убили.

Вера сжала фотографию в руках. Следы на шее. Удушение. Убийство.

Она не знала, кто это сделал. Но знала, что найдёт. И что бы это ни стоило.

ГЛАВА 10

Дождь усиливался. Вера вышла из отделения полиции и пошла по Советской в сторону Трёхсвятской. Папка с делом матери тяжелела в руках, промокала под каплями. Она зашла под козырёк магазина «Продукты», чтобы переждать ливень.

Внутри было тепло, пахло хлебом и колбасой. Вера прошла к стойке. За кассой сидела женщина — лет шестидесяти, в клетчатом халате и белом платке. Она взглянула на Веру и нахмурилась.

— Вы из семнадцатого? — спросила женщина.

— Да.

— Ходили к слесарю?

Вера замерла. Она не ожидала, что её узнают.

— Да, я была у Виктора Степановича.

Продавщица быстро оглянулась по сторонам. Магазин был пуст. Только мухи жужжали над прилавком. Она наклонилась через стойку, понизив голос до шёпота.

— Не ходите к нему больше. У него дурная слава.

Вера подошла ближе.

— Какая слава?

Женщина снова оглянулась на входную дверь, потом на дверь подсобки. Убедившись, что никто не слышит, заговорила почти беззвучно.

— Говорят, он причастен к смерти Анны. Той, что жила в двенадцатой. Кто-то видел его на лестнице в тот день. Кто-то слышал крик. Но полиция не стала проверять. Он слесарь, свой человек, все его знают. Никто не доказал, но все знают.

— Кто его видел?

Продавщица пожала плечами.

— Зоя Павловна, наша консьержка. Она видела мужчину в коричневом пальто. Говорит, он хромал. Виктор Степанович хромает. Но она не сказала полиции, боялась. А теперь уже поздно.

— А вы? Вы видели его?

Женщина отрицательно покачала головой.

— Я не видела. Но я знаю Анну. Она приходила ко мне за хлебом каждый день. Хорошая женщина. Справедливая. Она говорила, что кто-то следит за ней. Боялась. Я думала, она просто нервничает. А оказалось — не нервничала.

Она замолчала. Взяла Веру за руку. Пальцы были холодными, влажными.

— И ещё, — сказала она. — Та девушка. Её дочь, Оксана. Она не пропала. Она здесь.

Вера замерла.

— Что значит — здесь?

— Я видела её три дня назад. Она стояла у окна на третьем этаже. В пустой квартире. Я шла из магазина, подняла голову — она стояла и смотрела вниз. Тёмные волосы, худая. Я узнала её. Это была Оксана.

— Вы уверены?

— Я видела её много раз, когда она была ребёнком. Она часто сидела у нас на ступеньках, ждала маму. Я помню её лицо. Это была она.

Продавщица отпустила руку Веры, отошла на шаг.

— Я хотела сказать кому-то, но боялась. Если она прячется, значит, есть причина.

Вера стояла, не двигаясь. Мысли метались. Оксана здесь. В этом доме. За стеной. Она видела её. Зоя Павловна видела её. А она, Вера, слышала её — стук, дыхание, тишину.

— Спасибо, — сказала Вера. — Вы очень помогли.

Она вышла из магазина под дождь. Подняла голову. Посмотрела на окна третьего этажа своего дома.

Там, где была квартира 12, одно окно было приоткрыто. Щель в несколько сантиметров. Тёмная, узкая.

Вера смотрела на это окно. Там кто-то был. Сестра. Живая. За стеной. За дверью. За тишиной.

Она сделала шаг к дому. И не остановилась.

Вера вошла в подъезд. Дождь стучал по крыше, по окнам, по асфальту. Холл был пуст. Зоя Павловна куда-то вышла, стул стоял пустой, вязание лежало на сиденье. Вера прошла мимо, к лестнице. Поднималась медленно, сжимая папку с делом.

Ступеньки скрипели. На втором этаже — тихо. На третьем — она остановилась. Посмотрела на дверь 12. Заперта. Табличка поцарапана. Замок ржавый. Она приложила ухо к двери. Тишина. Только ветер из щели.

Она подошла к своей двери, открыла, зашла. Закрылась на все замки. Сняла мокрую куртку, повесила сушиться. Прошла на кухню, села за стол. Разложила папки: дело Соколова, письмо Анны, фотографии. Смотрела на всё это, собирая пазл.

Теперь у неё было больше кусков. Мать не упала — её убили. Следы удушения на шее. Виктор Степанович был на месте. У него было алиби — подвал, трубы. Два свидетеля. Но Зоя Павловна видела мужчину в коричневом пальто. И он хромал. Виктор Степанович хромал. Продавщица сказала: «Говорят, он причастен». И Оксана здесь. В доме. За стеной. Три дня назад она стояла у окна пустой квартиры и смотрела на улицу.

Вера взяла телефон, набрала номер продавщицы — она дала визитку на всякий случай. Трубку подняли на втором гудке.

— Алло? — голос старухи.

— Это Вера. Из семнадцатого. Я хочу спросить: когда вы видели Оксану у окна, она что-то делала? Махала? Что-то держала?

Продавщица помолчала.

— Нет. Она просто стояла. Смотрела вниз. Как будто ждала кого-то.

— А во сколько это было?

— Вечером. Где-то в девять. Я уже закрывала магазин, вышла на улицу и увидела. Она стояла в темноте, но свет упал из соседнего окна, и я узнала её.

— Вы уверены, что это была именно Оксана? Может, кто-то другой? — спросила Вера, хотя знала ответ.

— Я знаю её лицо, — твёрдо сказала продавщица. — Я видела её каждый день по десять лет. Это она. Худая, тёмные волосы, серьёзная. Только повзрослела.

— Спасибо, — сказала Вера.

Она положила трубку. Посмотрела на стену.

— Оксана, — прошептала она. — Ты здесь. Я знаю.

Стук не раздался. Тишина. Только дождь за окном. Вера встала, подошла к стене. Приложила ладонь к штукатурке. Холодная, влажная. Она чувствовала вибрацию — от ветра, от труб, от города. Но не от человека.

Она отошла от стены, села на пол. Положила перед собой фотографии. Мать на лестнице. Следы на шее. Коричневое пальто. Виктор Степанович, который хромает. Оксана в окне. Записка на столе. Стук в стене.

— Что ты хочешь мне сказать? — спросила она шёпотом.

Стук раздался. Короткий-длинный-короткий. Точка-тире-точка. Буква Р. Пауза. Три коротких — С. Р-С. Она не поняла. Стук повторился. Теперь длинный-длинный-короткий? Нет, она сбилась.

Вера схватила блокнот, записала. Стук стал медленнее, чётче. Точка-тире-точка — Р. Пауза. Три точки — С. Пауза. Точка-тире — А. Пауза. Две точки — И.

РСАИ? Нет. Она перечитала, переставила. Точка-тире-точка — Р. Три точки — С. Точка-тире — А. Две точки — И. Если разбить иначе: точка-тире-точка — Р, три точки — С, точка-тире — А, две точки — И. РСАИ. Бессмыслица.

Но стук не останавливался. Теперь длинная серия. Точка-тире-точка — Р. Пауза. Три точки — С. Пауза. Две точки — И. Пауза. Тире — Т. Пауза. Три тире — О. Пауза. Тире-точка-тире — К? Нет, К — тире-точка-тире.

Р-С-И-Т-О-? Она не поняла. Стук затих.

Вера смотрела на запись. РСИТО. Если поставить ударение? РСИТО. Нет. Р, С, И, Т, О. Какое слово начинается на РСИТО? Никакое.

Она перечитала ещё раз. Точка-тире-точка — Р. Три точки — С. Две точки — И. Тире — Т. Три тире — О. Тире-точка-тире — К. РСИТОК. Нет.

Она стёрла, переписала заново. Слушала внимательно, затаив дыхание. Стук пришёл снова. Точка-тире-точка — Р. Пауза. Три точки — С. Пауза. Две точки — И. Пауза. Тире — Т. Пауза. Три тире — О. Пауза. Тире-точка-тире — К. РСИТОК. Она зачеркнула. Нет.

И вдруг поняла — она не так сгруппировала. Точка-тире-точка-три точки-две точки-тире-три тире-тире-точка-тире. Может, это не буквы, а слово полностью? Она попыталась произнести: «РСИТОК». Нет. Если переставить? «ТОКСИР»? Тоже нет.

Стук стих. Вера стояла, смотрела на блокнот. И вдруг слово пришло само. Она произнесла его вслух: «СОТРИ». СОТРИ. С — три точки, О — три тире, Т — одно тире, Р — точка-тире-точка, И — две точки. СОТРИ.

Она перечитала запись. Если убрать лишние точки, которые она посчитала, и перегруппировать. С — три точки, О — три тире, Т — одно тире, Р — точка-тире-точка, И — две точки. Стук был именно таким. Она просто ошиблась в паузах.

СОТРИ. Сотри. Что сотри? Записи? Или что-то в стене? Или она должна стереть своё прошлое?

Она посмотрела на стену.

— Что сотри?

Тишина. Дождь стих. Вера смотрела в пустоту. Она не знала, что значит это слово. Но знала — оно важно.

Она записала: «СОТРИ. Выяснить, что».

Положила блокнот на стол. Подошла к стене снова. Приложила ухо. Дыхание. Тишина. И больше ничего.

Вера стояла у стены, слушала. И понимала — ответ рядом. Просто она ещё не научилась слышать.

ГЛАВА 11

Вера стояла в коридоре своей квартиры, глядя на стену. Слово «СОТРИ» всё ещё звучало в голове, пульсировало, не давало покоя. Она не знала, что оно значит, но чувствовала — ответ где-то рядом, за этой стеной, за дверью пустой квартиры. Где-то там, в темноте и пыли, пряталась правда. И сестра.

Она вышла из квартиры, плотно закрыла за собой дверь, проверила замок — заперто. Подошла к двери номер двенадцать. Коридор был тёмным, лампа на лестничной клетке мигала, отбрасывая длинные тени на стены. Вера остановилась, приложила ухо к холодному дереву. Тишина. Только ветер гулял в щелях, только капли дождя стучали по подоконнику на лестничной площадке. Она стояла так несколько секунд, вслушиваясь, затаив дыхание.

Она уже хотела уйти, когда раздался стук. Три коротких. Пауза. Два длинных.

«КТО?»

Вера замерла. Сердце забилось быстрее, кровь прилила к вискам. Она прижалась к двери, ощутила холод дерева через тонкую ткань кофты. Постучала в ответ: три коротких.

«Я».

Пауза. Тишина, такая густая, что звенела в ушах. Потом стук — медленный, чёткий, будто тот, кто стучал, хотел, чтобы каждое движение было понято. Вера считала удары, шевелила губами, запоминая ритм. Точка-тире-точка — Р. Пауза. Три точки — С. Пауза. Две точки — И. Пауза. Одно тире — Т. Три тире — О. Две точки — И.

Р-С-И-Т-О-И. Она сбилась. Стук повторился, и она снова считала: три точки — С, две точки — И, одна точка — Е, три точки — С, две точки — И. С-И-Е-С-И. СИЕСИ. Бессмыслица.

Она зажмурилась, сосредоточилась. Стук шёл медленно, буква за буквой. Она считала паузы, разделяла слова. Три точки — С. Пауза. Три тире — О. Пауза. Одно тире — Т. Пауза. Две точки — И. Пауза. Точка-тире-точка — Р. Пауза. Три точки — С. Пауза. Две точки — И. Пауза. Точка-тире-точка — Р. Пауза. Три точки — С. Пауза. Две точки — И. С-О-Т-И-Р-С-И-Р-С-И. Нет.

Она перебила себя. Стук затих на секунду, потом начался заново. Теперь быстрее, словно тот, кто стучал, торопился. Три точки — С. Три тире — О. Одно тире — Т. Одна точка — Е. Точка-тире-точка — Р. Две точки — И. С-О-Т-Е-Р-И? Нет, не так. Если переставить — СОТРИ. С-О-Т-Р-И. Три точки, три тире, одно тире, точка-тире-точка, две точки. СОТРИ.

Вера перевела дыхание. СОТРИ. Сотри. То же слово, что она слышала раньше. Но теперь оно было чётким, полным. И за ним последовало продолжение.

Стук — длинная серия. Точка-тире-точка — Р. Пауза. Две точки — И. Пауза. Три точки — С. Пауза. Тире-точка-точка-тире? Нет, она сбилась. Стук замедлился, и она поняла: буквы складываются в слова. Отдельные слова. Она записывала в блокноте, торопясь, боясь пропустить.

«ТЫ НЕ ТА».

Вера отшатнулась от двери. Не та? Она не та, кто? Она думала, сестра ждала её, что стук звал именно её. Но стук говорил иное. Она не та. Не та, что должна была прийти. Кто же тогда? Она постучала в ответ: три коротких, пауза, три коротких, пауза, два длинных — «КТО ТЫ?»

Ответ пришёл сразу, будто тот, кто стучал, ждал этого вопроса.

«Я ТА, КТО ВИДЕЛА».

Вера узнала эту фразу. Та же, что слышала в подвале, та же, что была в записке. Она прижалась ладонью к двери, чувствуя холод дерева и вибрацию от ударов.

— Ты моя сестра? — спросила она шёпотом, почти беззвучно.

Стук. Медленно, чётко, как будто каждое слово стоило огромных усилий.

«ТЫ ЕЁ ДОЧЬ. Я — ТОЖЕ».

Она снова постучала, быстрее, настойчивее.

«ОКСАНА?»

Ответ пришёл не сразу. Тишина длилась несколько секунд, которые растянулись в вечность. Вера стояла, не дыша, сжимая блокнот в руке. И вдруг стук — один короткий, пауза, два длинных, пауза, два коротких. А-М-И? Нет.

«ДА».

Вера прижалась лбом к двери. Закрыла глаза. Сестра здесь. Живая. За этой дверью, за этим старым деревом, за ржавым замком. Она дышит, она стучит, она ждёт.

— Оксана, я твоя сестра. Я хочу помочь тебе. Открой дверь.

Стук затих. Потом раздался снова, медленный, тяжёлый.

«НЕ МОГУ. ОН ЖДЁТ».

— Кто ждёт?

«НЕ ХОДИ К НЕМУ. ОН ВСЁ ЗНАЕТ. ОН ВИДИТ ВСЁ».

Вера замерла. Она знала — это о Викторе Степановиче. О том, кто убил мать. О том, кто ходит в коричневом пальто и хромает. О том, кто живёт в квартире два. Она сжала кулаки.

— Оксана, открой дверь. Я отведу тебя в полицию. Я защищу тебя. Я не дам ему тебя тронуть.

Тишина. Долгая, тяжёлая, давящая на уши. Вера слышала только собственное дыхание и гул труб. Потом стук — один короткий.

«ТЫ ВЕРНЁШЬСЯ?»

— Я вернусь. Завтра. Я принесу ключи, я открою эту дверь. Ты не одна. Слышишь? Ты больше не одна.

Стук затих. Вера стояла у двери, прижавшись ладонью к холодному дереву. За дверью было тихо. Но она знала — сестра слышит её. И ждёт.

Она отошла от двери, медленно, нехотя, будто отрываясь от чего-то важного. Пошла к своей квартире, открыла замок, зашла внутрь. Закрылась, задвинула засов. Прошла на кухню, села за стол. Положила блокнот перед собой. Руки дрожали.

Она взяла ручку, записала: «Оксана в квартире 12. Жива. Не может выйти. Боится Виктора Степановича. Сказала — он ждёт. Вернусь завтра с ключами. Нужно найти способ открыть дверь».

Она положила ручку. Посмотрела на стену. Там, за этой стеной, была её сестра. Живая, настоящая. Не призрак, не слух. Человек, который десять лет прятался, боялся, ждал. И теперь Вера знала — она должна спасти её.

Она подошла к стене, приложила ладонь к штукатурке. Холодная, влажная. Она чувствовала вибрацию — от ветра, от труб, от города. Но не от человека.

— Я вернусь завтра, — прошептала она. — Я не брошу тебя.

Тишина. Ни стука, ни шагов. Только ветер за окном и тиканье часов. Вера стояла у стены, слушала тишину. И знала — завтра всё изменится.

Она отошла от стены, подошла к окну. Дождь кончился, тучи рассеивались, открывая серое небо. Внизу горели фонари, на мокром асфальте отражался их жёлтый свет. Тишина была почти полной — только редкие машины проезжали по Трёхсвятской.

Вера смотрела на улицу, на пустой двор, на мокрые деревья. И вдруг заметила. В доме напротив, на третьем этаже, горел свет. Окно было распахнуто, хотя на улице было холодно. У окна стоял силуэт. Мужчина. Он смотрел на её дом, на её окно. Не двигался. Просто стоял и смотрел.

Вера отпрянула. Сердце забилось чаще. Она подошла ближе, прищурилась, пытаясь разглядеть лицо. Но света в той квартире было мало, и фигура оставалась тёмной, размытой. Она стояла неподвижно, как статуя, вглядываясь в темноту.

Вера ощутила, как по спине пробежал холод. Она не знала, кто это. Но чувствовала — он следит за ней. За её окнами. За её жизнью. За каждым её шагом.

Она опустила штору, задернула её плотно, чтобы не было видно. Отошла от окна, села на кровать. Сжала руки в кулаки, стараясь успокоить дыхание.

Она знала — кто-то следит за ней. И этот кто-то был близко. Очень близко.

Вера легла на кровать, глядя в потолок. Считала трещины, как в первую ночь. Ждала стука. Но стук не приходил. Только тишина, только ветер, только чувство чужого взгляда.

Она закрыла глаза и попыталась уснуть. Но сон не шёл. Перед глазами стояли слова: «НЕ ХОДИ К НЕМУ. ОН ЖДЁТ». И силуэт в окне напротив, смотрящий прямо на неё.

— Я вернусь, — прошептала она в тишину. — Я не боюсь.

И заснула, сжимая блокнот в руке.

ГЛАВА 12

Вера проснулась на рассвете. Серый свет пробивался сквозь щель в гардинах, ложился на пол полосами. Она лежала неподвижно, глядя в потолок, и вспоминала вчерашнюю ночь. Стук. Сестра за дверью. Слова: «ОН ЖДЁТ». И силуэт в окне напротив.

Она села, потёрла лицо. Голова гудела от недосыпа, глаза слипались. Она заставила себя встать, прошла в ванную, умылась ледяной водой. В зеркале — отражение чужого человека. Тёмные круги под глазами, бледная кожа, взгляд испуганный и одновременно решительный.

Она заварила кофе, выпила залпом. Схватила связку ключей, которую нашла в подвале. Старые, ржавые, с номерами на бирках. Она перебрала их, нашла те, что могли подойти к двери двенадцатой квартиры. Один — большой, с длинным стержнем, второй — поменьше, третий — совсем маленький. Она сунула их в карман куртки, надела кроссовки, вышла в коридор.

Подошла к двери квартиры 12. Приложила ухо. Тишина. Ни стука, ни дыхания, ни плача. Только ветер в щелях. Она вставила первый ключ в замочную скважину. Ржавчина скрипнула, ключ вошёл наполовину, но не повернулся. Она попробовала второй — тот же результат. Третий застрял и не вынимался.

Вера выругалась сквозь зубы. Вытащила ключ, посмотрела на дверь. Замок был старым, навесным, с внутренним механизмом. Без специального инструмента его не открыть. Она постучала в дверь: три коротких. «Я». Тишина. Стук не вернулся.

Она отошла от двери, пошла к квартире 11. Нажала звонок. Дребезжащий звук разнёсся по коридору. Шаги за дверью — медленные, шаркающие. Цепочка звякнула. Дверь приоткрылась на несколько сантиметров.

В щели показалось лицо Галины Степановны. Та же седая голова, те же выцветшие глаза. Она смотрела на Веру настороженно, с подозрением.

— Что вам? — спросила она.

— Я хочу показать вам кое-что, — сказала Вера. Достала из кармана фотографию Оксаны — ту, что нашла в подвале. Девочка с косичками, в тёмном платье, с серьёзным взглядом. — Вы видели эту девушку?

Галина Степановна долго смотрела на фото. Её лицо изменилось — стало бледным, почти серым. Она отвела взгляд, посмотрела в сторону двери квартиры 12, потом снова на Веру.

— Она живёт там, — сказала она шёпотом. — В пустой квартире. Я слышу её по ночам. Она плачет. Уже десять лет плачет.

Вера замерла. Десять лет. Десять лет она плачет. В пустой квартире, за запертой дверью, одна. Без еды, без света, без тепла. Но как? Как она выжила?

— Почему она не выйдет? — спросила Вера. — Почему не откроет дверь?

Галина Степановна молчала. Её руки дрожали. Она смотрела на Веру, на дверь квартиры 12, на лестницу. Потом быстро, почти испуганно, закрыла дверь. Задвинула засов. Из-за двери донеслось приглушённое:

— Потому что он ждёт её. Как ждал твою мать.

Вера стояла, глядя на закрытую дверь. Сердце колотилось. Она постучала, но ответа не было. Только тишина, только скрип половиц в квартире за дверью.

Она отошла, встала у перил. Смотрела вниз, на лестничный пролёт. Считала ступеньки, чтобы успокоиться. Раз, два, три, четыре. Остановилась на девяти.

И в этот момент услышала шаги.

Медленные, тяжёлые. Кто-то поднимался по лестнице. Металлический звук подошв о бетонные ступени — ритмичный, спокойный. Вера посмотрела вниз. Через перила она увидела силуэт. Он поднимался со второго этажа. Коричневое пальто, седая голова, широкая фигура.

Виктор Степанович.

Он поднимался медленно, держась за перила. На его лице была улыбка — широкая, доброжелательная. Такая же, как вчера. Как всегда.

Он остановился на полпути, поднял голову, увидел Веру.

— Доброе утро, Вера Андреевна, — сказал он. — Вам помочь?

Вера сжала ключи в кармане. Металл впился в ладонь. Она смотрела на его руки. Крупные, с мозолями, с въевшейся грязью. Руки слесаря. Руки, которые могли держать молоток. Душить. Убивать.

— Нет, спасибо, — сказала она. — Я просто вышла подышать.

Он кивнул, продолжая улыбаться.

— Хорошее утро. Погода налаживается. Хотите чаю? Я как раз заварил.

— Нет, спасибо, — повторила она. — Мне нужно работать.

Она развернулась, открыла дверь своей квартиры, зашла внутрь. Закрылась, задвинула засов. Прислонилась спиной к двери, тяжело дыша.

Она слышала, как он прошёл мимо её двери. Шаги замедлились. Остановились. Потом — снова шаги, но уже дальше, по лестнице, вверх. К квартире 12.

Вера подошла к глазку. Чёрный кружок, залитый светом. Она ничего не видела. Только слышала, как открылась дверь квартиры 12. Как щёлкнул замок. Как Виктор Степанович зашёл внутрь. И дверь закрылась.

Вера отступила. Села на пол в коридоре. Смотрела на дверь. На стену. На трещину в обоях.

— Он был там, — прошептала она. — У неё. Он зашёл в квартиру.

Она поднялась, подошла к стене. Приложила ладонь к штукатурке. Слушала.

И вдруг услышала стук. Три коротких. Пауза. Два длинных. «КТО?»

Вера постучала в ответ: «Я».

Пауза. Стук — чёткий, быстрый. Она расшифровала: «ОН ЗДЕСЬ. УХОДИ».

Вера замерла.

— Оксана, я не уйду. Я здесь. Я помогу.

Стук затих. Потом — один короткий удар. Точка. Вопрос. «КАК?»

Вера постучала: «СЕГОДНЯ НОЧЬЮ. Я ОТКРОЮ ДВЕРЬ. Я ВЫВЕДУ ТЕБЯ».

Тишина. Долгая, тяжёлая. Потом стук — медленный, чёткий. «ОН НЕ ОТПУСТИТ».

— Я заставлю его, — сказала Вера. — Я найду способ.

Стук вернулся. «ОН ВСЁ ЗНАЕТ. ОН ЖДЁТ ТЕБЯ».

— Пусть ждёт, — сказала Вера. — Я приду.

Она отошла от стены. Села за стол. Смотрела на ключи, лежащие на столе. Старые, ржавые. Ни один не подошёл. Но она найдёт другой способ.

Она открыла блокнот, записала: «Виктор Степанович был в квартире 12. У него есть ключ. Он знает, что я знаю. Он ждёт меня. Оксана боится. Я приду ночью».

Вера закрыла блокнот. Посмотрела в окно. Солнце поднималось, разгоняя тучи. На улице было светло, спокойно. Но внутри неё — холод, страх и решимость.

Она выйдет сегодня ночью. Она откроет дверь. И она выведет сестру.

ГЛАВА 13

Вера стояла у двери, не дыша. Глазок был чёрным, холодным, но она знала — он там. Она слышала его дыхание, тяжёлое, ровное, с лёгким свистом. Виктор Степанович стоял на площадке, прямо за её дверью. Она видела его в глазок — размытый силуэт, широкие плечи, седую голову, опущенные руки. Он стоял неподвижно, как статуя, вросшая в пол. Минута. Две. Три.

Она сжала кулаки, затаила дыхание. Каждая секунда длилась вечность. Сердце колотилось так громко, что, казалось, он слышит его через дверь. Но он не двигался. Просто стоял, глядя на её дверь. Она представила его глаза — холодные, цепкие, оценивающие, как у хищника, который выслеживает добычу. Он ждал. Или просто хотел, чтобы она знала — он здесь. Он всегда здесь. Он видит всё.

Потом шаги. Медленные, тяжёлые, с лёгким волочением правой ноги. Они удалялись вверх по лестнице, к квартире 12. Дверь наверху скрипнула, щёлкнул замок, металлический звук разнёсся по пустому коридору. Тишина.

Вера выдохнула, с шумом выпуская воздух из лёгких. Отпустила ручку, которую сжимала так сильно, что побелели костяшки и пальцы онемели. Она отошла от двери, прошла на кухню, села за стол. Руки дрожали, мелкая дрожь пробегала по плечам. Она взяла кружку с остывшим чаем, но пить не стала — просто держала, чувствуя холод керамики, пытаясь успокоиться.

На столе лежала папка с делом матери. Вера открыла её, начала перелистывать страницы. Показания свидетелей, протокол осмотра места, заключение эксперта. Она читала, впиваясь глазами в строки, ища зацепки, которые могли бы указать на убийцу.

«Свидетельница Зоя Павловна, 70 лет, проживает в доме 17 по ул. Трёхсвятской, работает консьержкой. Показала: «Я слышала крик. Женский крик, короткий, резкий, как будто кто-то испугался или удивился. Потом удар — глухой, тяжёлый. Я выбежала из будки, посмотрела на лестницу. На третьем этаже лежала женщина. Я узнала её — Анна Морозова, жила в 12-й квартире. Я вызвала скорую и полицию. На лестнице стоял мужчина. В коричневом пальто, седой, коренастый. Он смотрел на меня, потом повернулся и ушёл. Он хромал на правую ногу. Я не видела лица»».

Вера перечитала этот абзац три раза. Коричневое пальто. Хромота на правую ногу. Она подняла глаза, посмотрела на дверь, за которой только что стоял Виктор Степанович. Она видела, как он ходит. Он прихрамывал. Не сильно, но заметно — когда он спускался по лестнице, правая нога чуть волочилась, будто он давно привык к боли. Это не было врождённым — скорее, следствием травмы. Может, старой, может, не очень.

Она взяла блокнот, записала: «Виктор Степанович хромает на правую ногу. Зоя Павловна видела мужчину в коричневом пальто, который хромал на правую ногу. Совпадение? Слишком точное, чтобы быть случайным. Нужно проверить его пальто — есть ли у него коричневое?»

Она закрыла блокнот, взяла следующую бумагу. Показания соседей. Квартира 5 — женщина, 60 лет: «Я ничего не слышала. Спала». Квартира 8 — мужчина, 45 лет: «Я был на работе». Квартира 11 — Галина Степановна: «Я слышала шум, но не выходила. Боялась. В нашем доме никогда не было спокойно». Никто ничего не видел. Только Зоя Павловна. Только она заметила мужчину.

Вера отложила бумаги. Посмотрела на фотографию матери, лежащую на столе. Анна смотрела на неё с чёрно-белого снимка — серьёзная, уставшая, с тёмными кругами под глазами, как у самой Веры. На фото ей было лет сорок, она стояла у подъезда, держала в руках сумку, смотрела в объектив с лёгкой улыбкой. Вера провела пальцем по лицу матери.

— Я найду его, — прошептала она. — Обещаю тебе. Я не остановлюсь, пока не узнаю правду.

Она встала, подошла к окну. Смотрела на улицу. Дождь кончился, небо прояснилось. Солнце пробивалось сквозь тучи, освещая мокрые крыши, лужи на асфальте, деревья, с которых ещё капала вода. В доме напротив горели окна, люди просыпались, начинали свой день. Кто-то выходил из подъезда, кто-то выгуливал собаку, кто-то стоял у окна с кружкой кофе. Мир казался нормальным, спокойным, безопасным.

И вдруг в доме напротив, на третьем этаже, зажёгся свет.

Вера замерла. Она смотрела на окно, которое находилось прямо напротив её кухонного окна. Там, за стеклом, горела лампа — жёлтый тёплый свет, который разгонял утренний полумрак. И у окна стоял силуэт. Человек. Он стоял неподвижно, глядя прямо на неё.

Она не могла разглядеть лицо — свет бил сзади, оставляя фигуру тёмной, лишённой деталей. Но она видела очертания: мужчина, широкие плечи, седые волосы, слегка сутулая спина. Он стоял и смотрел. Не двигался. Не отворачивался. Просто стоял и смотрел на её окно, на её кухню, на неё.

Вера отступила на шаг. Сердце снова забилось быстрее, кровь прилила к лицу. Она подошла к окну ближе, прищурилась, пытаясь разглядеть лицо. Но свет мешал. Только силуэт — чёткий, угрожающий, неподвижный, как манекен.

Она взяла телефон, навела камеру на окно напротив. Приблизила изображение на экране. Качество было плохим — старая модель телефона, сетка пикселей — но она видела: мужчина в коричневом пальто. Он стоял у окна и смотрел на неё. Так же, как вчера. Так же, как прошлой ночью. Так же, как всё это время.

Вера опустила телефон. Она не знала, кто это. Но знала — он наблюдает за ней. Он знает, где она живёт, что она делает, когда выходит из дома, когда возвращается. Он ждал её, когда она выходила из подъезда. Он стоял за дверью, когда она зашла в квартиру. И теперь он стоял в доме напротив и смотрел на неё открыто, не скрываясь, не прячась.

Она задернула штору. Плотно, до самого подоконника, чтобы не осталось ни щёлочки. Отошла от окна, села на пол, прислонилась спиной к стене. Смотрела на трещину в обоях, на вмятину, на следы ударов, оставленные неизвестно кем и неизвестно когда.

— Кто ты? — прошептала она в пустоту.

Ответа не было. Только тишина, только гул в трубах, только чувство чужого взгляда, проникающего сквозь занавески, сквозь стены, сквозь сон. Она знала — он всё ещё стоит там, за шторами, на третьем этаже, и смотрит на её окно, даже не видя её.

Она взяла блокнот, записала: «В доме напротив, третий этаж, окно напротив моей кухни. Мужчина в коричневом пальто. Стоит и смотрит на меня. Возможно, тот же, что был на лестнице. Возможно, Виктор Степанович. Или кто-то другой, с кем я ещё не встречалась. Проверить дом напротив — кто там живёт, кто снимает квартиру на третьем этаже. Узнать, есть ли там мужчина в коричневом пальто».

Она закрыла блокнот. Посмотрела на стену. Там, за ней, была сестра. И там же, возможно, был убийца. Или кто-то, кто знал правду, но боялся её сказать. Или кто-то, кто ждал, когда Вера перестанет искать.

Она встала, подошла к стене. Приложила ладонь к холодной штукатурке. Шершавая, влажная, с мелкими трещинками. Она чувствовала вибрацию — от труб, от ветра, от города. Но не от человека.

— Я узнаю, кто ты, — сказала она. — И я остановлю тебя. Кем бы ты ни был.

Стук не раздался. Только тишина. Только ветер за окном. Только сердце, стучащее в груди.

Но Вера знала — он придёт. Сегодня ночью. Она будет ждать. Она всегда ждала.

ГЛАВА 14

Вера сидела на полу у стены, сжимая блокнот в руках. Мысли метались, как мухи в закрытой комнате — хаотично, бестолково, без остановки. Мужчина в коричневом пальто. Он стоял в доме напротив и смотрел на неё. Она знала, что не может оставить это без ответа. Если он следит за ней, значит, он знает что-то важное. Или боится, что она узнает. Или просто ждёт момента, чтобы ударить.

Она встала, подошла к шкафу, достала старый бинокль. Тяжёлый, советский, с потёртой коричневой кожей, с надписью «Made in USSR» на боку. Она взяла его ещё из дома матери, когда переезжала. Тогда он казался бесполезным хламом, который только занимал место. Теперь — единственным способом увидеть правду, разглядеть то, что скрыто за чужими стёклами.

Вера подошла к окну, осторожно отодвинула штору на сантиметр. Навела бинокль на окно напротив. Фокусировка была плохой — линзы запотевали от её дыхания, — но она настроила, покрутила колёсико, и изображение стало чётким. Третий этаж, то же окно, тот же жёлтый свет. Она видела каждую трещину на стекле, каждое пятно на подоконнике.

Но теперь там стояла не мужчина.

Женщина. Молодая, худая, с тёмными волосами, падающими на плечи. Она стояла неподвижно, глядя прямо в объектив бинокля. В руках она держала лист бумаги. Вера приблизила изображение, насколько позволяла оптика. На листе крупными печатными буквами, выведенными чёрным маркером, было написано:

«ТЫ ВИДИШЬ МЕНЯ?»

Вера опустила бинокль. Сердце забилось быстрее, кровь прилила к лицу. Женщина. Это была Оксана? Она не была уверена — та девочка с косичками выросла, лицо изменилось, черты стали острее. Но что-то было знакомым — линия губ, разрез глаз, худоба, которую не скрывала даже темнота. Она снова подняла бинокль. Женщина всё ещё стояла, но теперь она опустила лист и смотрела на Веру. Без страха. Без улыбки. Просто смотрела, как будто ждала, что Вера увидит её и поймёт.

Вера не раздумывала. Она бросила бинокль на диван, надела куртку, сунула ноги в кроссовки. Выбежала из квартиры, хлопнув дверью. Спустилась по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки, не глядя под ноги. Вылетела из подъезда, пробежала через мокрую дорогу, влетела в соседний подъезд. Дом был таким же старым, как и её, с облупившейся краской, запахом сырости и плесени, с тем же мигающим светом на лестнице.

Она взбежала на третий этаж. Сердце колотилось в груди, дыхание сбивалось. Она постучала в дверь квартиры, которая выходила на её окно. Громко, настойчиво, кулаком. Тишина. Она постучала снова, сильнее. Ни звука за дверью. Приложила ухо к холодному дереву — ничего. Только ветер в щелях, только далёкий гул машин за окном.

Она посмотрела в глазок. Чёрный кружок, в котором отражалась пустота и её собственное искажённое лицо. Квартира была тёмной, без света. Но она знала — женщина была там. Она только что стояла у окна, смотрела на неё, держала лист с вопросом.

Вера дёрнула ручку. Дверь поддалась. Приоткрылась сама собой, будто ждала её, будто её специально не заперли, чтобы она могла войти.

Она шагнула внутрь. Квартира была пустой. Совершенно пустой. Ни мебели, ни вещей, ни даже занавесок на окнах. Только голые стены с выцветшими обоями, пыль на полу, тонкий слой грязи на подоконниках. И следы. Босых ног на сером линолеуме. Чёткие, свежие, без пыли, оставленные несколько минут назад. Следы вели от окна к центру комнаты и обратно. Как будто кто-то стоял у окна, потом отошёл, потом снова вернулся. И так много раз.

Вера медленно прошла вглубь комнаты. Пол скрипел под её кроссовками, каждый звук казался оглушительным в пустоте. Следы босых ног были чёткими, без пыли — значит, их оставили недавно. Кто-то был здесь. Прямо перед тем, как она зашла. Прямо перед тем, как она постучала.

Она посмотрела на пол. Рядом с окном, у самого подоконника, лежала записка. Белый лист, сложенный пополам, прижатый маленьким камнем, чтобы не улетел. Она подняла его, развернула. Крупными печатными буквами, той же рукой, тем же маркером, было написано:

«Я ТА, КТО ЗА СТЕНОЙ. НЕ ИЩИ МЕНЯ. ОНИ СЛЕДЯТ».

Вера сжала записку в руке. Бумага хрустнула. Они следят. Кто? Виктор Степанович? Мужчина в коричневом пальто? Или кто-то ещё, о ком она не знала, кто скрывался в тени, следил за каждым её шагом, каждым вздохом?

Она подошла к окну. То самое, у которого стояла женщина. Посмотрела вниз, на улицу. Двор был пустым — ни машин, ни прохожих, только мокрый асфальт, лужи, отражающие серое небо. Она перевела взгляд на свой дом, на своё окно, на свою квартиру. И замерла.

Внизу, у подъезда её дома, стоял Виктор Степанович. Он смотрел на неё. Подняв голову, глядя прямо на окно, где она стояла. На его лице была улыбка — широкая, знакомая, но теперь она казалась иной. Угрожающей. Руки были в карманах его коричневого пальто. Пальто было тем же, что она видела в подъезде, у магазина, у её двери. Он стоял неподвижно, как статуя, и смотрел на неё.

Вера отшатнулась от окна. Сердце колотилось так сильно, что она слышала его в ушах. Он видел её. Он знал, что она здесь. Он ждал её. Или следил за ней. Или просто хотел, чтобы она знала — он всегда рядом.

Она повернулась и побежала к выходу. Спустилась по лестнице, перепрыгивая через ступеньки, чуть не упала на последнем пролёте. Вылетела на улицу, огляделась. Но Виктора Степановича уже не было. Только пустой двор, мокрый асфальт, серое небо, наливающееся дождём.

Она стояла, тяжело дыша, сжимая в руке записку. Смотрела на его подъезд, на его окна, на дверь его квартиры. Свет в окне не горел. Но она знала — он не исчез. Он просто ушёл. Чтобы вернуться. Когда она не будет ждать.

Она перевела взгляд на свой подъезд, на свою дверь. Там, за ней, её ждала сестра. Или правда. Или смерть. Она не знала.

Она сжала записку в руке и пошла к своему подъезду. Не оглядываясь. Но чувствуя спиной чужой взгляд.

ГЛАВА 15

Вера перешла дорогу медленно, чувствуя, как дрожат ноги. Каждый шаг давался с трудом, будто она шла по зыбкой почве, которая могла провалиться в любой момент. Она вошла в свой подъезд, остановилась на мгновение, прислушиваясь к тишине. Холл был пуст. Кресло консьержки пустовало — Зоя Павловна, видимо, ушла на обед, оставив вязание на сиденье. На лестнице никого. Только ветер гулял в приоткрытой двери.

Она поднялась на третий этаж, медленно, держась за перила. Каждая ступенька скрипела, каждый звук отдавался эхом. У двери своей квартиры она остановилась, достала ключи, вставила в замок. Руки дрожали, ключ не попадал в скважину. Она заставила себя успокоиться, глубоко вдохнула, открыла дверь.

Зайдя внутрь, она закрылась на все замки, задвинула засов, проверила окна. Всё было заперто. Она прошла на кухню, села за стол, положила перед собой записку, которую нашла в соседнем доме. «Я ТА, КТО ЗА СТЕНОЙ. НЕ ИЩИ МЕНЯ. ОНИ СЛЕДЯТ».

Она перечитала её снова и снова. Они следят. Кто? Виктор Степанович? Мужчина в коричневом пальто? Или кто-то ещё, кто прячется в тени, ждёт, наблюдает? Она не знала. Но знала — она должна понять, что происходит. Иначе она сойдёт с ума.

Она подняла глаза на стену. Обои в цветочек, трещина от плинтуса, вмятина. Она смотрела на неё, ждала. Тишина давила. Только тиканье часов на стене, только гул в трубах, только ветер за окном.

И вдруг стук начался.

Короткий-длинный-короткий-пауза-длинный. Вера схватила блокнот, записала: точка-тире-точка-пауза-тире. Р-Т. Нет, она ошиблась. Стук повторился: короткий-длинный-короткий-пауза-длинный. Точка-тире-точка — Р, пауза, тире — Т. РТ. Не слово. Она перебила себя, подождала. Стук повторился снова, теперь медленнее. Три коротких — С. Пауза. Три тире — О. Пауза. Короткий-длинный-короткий-длинный? Нет, она сбилась.

Стук затих на секунду, потом начался заново. Она считала: три коротких — С, три тире — О, одно тире — Т, две точки — И. С-О-Т-И. Потом точка-тире-точка-тире? Нет.

Она записала: «СОТИ…» Непонятно.

Стук повторился, теперь чётко, по буквам. Три точки — С. Три тире — О. Одно тире — Т. Две точки — И. Точка-тире-точка — Р. Три тире — О. Две точки — И.

С-О-Т-И-Р-О-И. СОТИРОИ. Бессмыслица.

Она закрыла глаза, сосредоточилась. Стук продолжался, медленный, настойчивый. Она снова разбила: СОТИ — РОИ. СОТИРОИ. Может, это два слова? СОТИ и РОИ. Нет.

И вдруг она поняла, что неправильно считала паузу между словами. Она разбила иначе: три точки — С, пауза, три тире — О, пауза, тире-точка-тире-точка? Нет.

Она снова перечитала запись. Точка-тире-точка — Р. Пауза. Две точки — И. Пауза. Три точки — С. Пауза. Тире-точка-тире — К. Пауза. Две точки — И.

Р-И-С-К-И. РИСКИ.

Она выдохнула. Риски. Они знают.

— Кто? — прошептала она.

Стук ответил сразу: две точки — И, три точки — С, одна точка — Е. ИСЕ? Нет. Она перебила. Стук повторился: две точки — И, три точки — С. ИС. Потом пауза, три тире — О. ИСО. Нет.

Она зажмурилась, сосредоточилась. Слушала ритм, считала паузы. Стук шёл медленно, буква за буквой. Две точки — И, пауза, три точки — С, пауза, точка-тире-точка — Р, пауза, две точки — И. И-С-Р-И. Нет. Снова.

Три точки — С, пауза, три тире — О, пауза, одно тире — Т, пауза, две точки — И, пауза, точка-тире-точка — Р, пауза, три тире — О, пауза, две точки — И. СОТИРОИ. Она снова сбилась.

Она открыла глаза, стёрла запись, начала заново. Стук повторился чётко, разделяя слова. Три точки — С, пауза, три тире — О, пауза, одно тире — Т, пауза, две точки — И. СОТИ. Пауза — длинная, почти две секунды. Потом точка-тире-точка — Р, пауза, три тире — О, пауза, две точки — И. РОИ. СОТИРОИ.

Нет.

Она закусила губу, стиснула ручку. И вдруг поняла, что слушает неправильно. Стук был не по буквам, а по словам. Целыми словами. Она услышала ритм: короткий-длинный-короткий-пауза-длинный. Это было слово. Не буква. Целое слово.

Она произнесла его вслух: «Тук-тук-тук — тук». Нет.

Стук повторился. Короткий-длинный-короткий — Р. Пауза. Длинный — Т. РТ. Нет, не слово. Но если это не буквы, а слоги?

Она закрыла глаза, откинулась на стуле. Стук звучал снова: короткий-длинный-короткий-пауза-длинный. Она произнесла ритм: «ди-да-ди-пауза-да». «Дидади-да». Похоже на «смотри»? Нет.

Она попробовала ещё раз: короткий-длинный-короткий — это точка-тире-точка — Р. Длинный — тире — Т. РТ. Нет.

Стук повторился снова, теперь иначе. Короткий-длинный-короткий-пауза-длинный-короткий-длинный? Она запуталась.

Она взяла блокнот, записала все комбинации, которые слышала: точка-тире-точка-пауза-тире. Р-Т. точка-тире-точка-пауза-тире-тире. Р-М. Нет.

Стук затих на мгновение. Потом начался снова, теперь медленнее, чётче. Она считала: короткий-длинный-короткий — точка-тире-точка — Р. Пауза. Длинный-длинный — два тире — М. РМ. Нет.

Она снова закрыла глаза. И вдруг услышала слово. Не буквами, а звуком. «Они знают». Она произнесла это вслух: «Они знают». И стук повторился — три коротких, три тире, одно тире, две точки. С-О-Т-И. Нет. С-О-Т-И — СОТИ. Не «ЗНАЮТ».

Но она знала — она слышит правильное слово. «Они знают». Она постучала в стену: три коротких — КТО?

Ответ пришёл сразу: «ВСЕ».

Вера замерла. Все. Кто все? Все соседи? Все жильцы? Все, кто жил в доме десять лет назад? Она постучала: «Я ВИДЕЛА ТЕБЯ В ДОМЕ НАПРОТИВ».

Ответ пришёл не сразу. Пауза длилась несколько секунд. Потом стук — медленный, чёткий.

«НЕ ХОДИ ТУДА БОЛЬШЕ. ОНИ ЖДУТ».

Она сжала блокнот. Они ждут. Кто? Те, кто следит? Те, кто убил мать? Те, кто прячет Оксану? Она постучала: «КТО ОНИ?»

Ответ: «ТЕ, КТО ВИДИТ ВСЁ».

Вера положила ручку. Смотрела на стену. Она не знала, что это значит. Но знала — она должна быть осторожной. Каждый шаг мог быть последним.

Стук затих. Тишина заполнила комнату, плотная, давящая. Вера сидела неподвижно, смотрела на стену, ждала продолжения.

И вдруг за дверью раздался звук. Шорох. Будто кто-то сунул что-то под дверь. Тихо, почти бесшумно. Вера вскочила, подбежала к двери. На полу лежал конверт.

Она подняла его, разорвала край. Внутри — фотография. Чёрно-белая, старая. Анна Морозова и Оксана. Они стояли у подъезда, обе улыбались. Рядом с ними — мужчина. Коренастый, с седыми волосами. Его лицо было зачёркнуто красным крестом. Тем же, что на других фотографиях. Только руки остались видны. Крупные, с мозолями, с въевшейся грязью. Руки слесаря.

Вера смотрела на фотографию. Она знала эти руки. Видела их вчера, когда он наливал ей чай. Когда он стоял на лестнице. Когда он смотрел на неё из окна.

Виктор Степанович.

Она сжала фотографию в руке. Посмотрела на стену.

— Я знаю, кто ты, — прошептала она.

Стук не раздался. Только тишина. И чувство чужого взгляда, проникающего сквозь стены.