Читать книгу: «Скорпион под малахитом»

ПРОЛОГ. «Малахитовая комната»

Время: 15 марта 1934 года, 23:00

Место: Ленинград, Эрмитаж, кладовые Уральской экспедиции (подвал Зимнего дворца)

1934 | Сотрудник ОГПУ (агент под прикрытием)

Подвал Зимнего дворца пах так, как может пахнуть только место, где тысячу лет никто не убирал по-настоящему. Не сыростью — плесенью, известкой, старой древесиной и ещё чем-то металлическим, тяжёлым, что тянуло из-за железных дверей, за которыми лежали сокровища, не принадлежавшие никому. И ничьи. После революции, после национализации, после того как Гохран пересчитал и перепрятал всё, что осталось от Романовых, здесь хранились камни. Малахит, яшма, родонит, изумруды, александриты — всё, что за сто лет намыли, нарубили, награбили на Урале и в Сибири.

Сейчас, в четверть двенадцатого ночи, в подвале горели три керосиновые лампы. Света хватало только чтобы различать лица и не споткнуться о ящики. Электричество в Эрмитаже давали с перебоями — экономили, страна строила социализм, не до лампочек в музейных запасниках.

Молодой человек в форме сотрудника ОГПУ (без знаков различия, как и положено при таких операциях) стоял у стены, сложив руки на груди, и смотрел. Его звали — для этой операции — просто «Сергей». Настоящее имя не имело значения. Сегодня он был не личностью, а функцией. Глазами и руками тех, кто отдавал приказы.

В центре подвала, у длинного деревянного стола, работали двое. Один — пожилой, в очках с треснувшей дужкой, с дрожащими руками и испуганными глазами — хранитель Эрмитажа, которого привезли сюда час назад, объяснив, что это «плановая ревизия». Звали его Борис Алексеевич Карелин, он заведовал отделом минералогии двадцать лет. Второй — молодой крепкий парень в чёрной куртке, без очков, но с цепкими, ничего не выражающими глазами — его помощник, сотрудник той же конторы, что и «Сергей», но рангом ниже.

Перед ними на столе, на выцветшем бархате, лежала плита. Малахитовая. Размером с большой кухонный поднос, толщиной в три сантиметра, с отполированной поверхностью, где природа и время нарисовали узор, которого не смог бы повторить ни один художник. Зелёные волны, тёмные прожилки, замысловатые завитки — и в центре, если прищуриться, можно было разглядеть очертания скорпиона. Точно не вырезано рукой человека — природный каприз, который сделал эту плиту единственной в мире.

«Скорпион».

Карелин смотрел на плиту так, будто провожал ребёнка на войну. Глаза его были влажными, губы дрожали.

— Вы не можете, — сказал он в который раз. — Это же не просто камень. Это история. Его нашли в 1843 году на Гумешевском руднике, он числится во всех каталогах академии наук, о нём писал сам Кокшаров...

— Борис Алексеевич, — перебил его «Сергей», не меняя позы, — мы не забираем. Мы проводим ревизию. Всё, что вы подпишете, останется в фондах.

— А что я подписываю?

«Сергей» кивнул помощнику. Тот достал из портфеля лист бумаги — плотный, с водяными знаками, отпечатанный на машинке — и положил перед Карелиным.

«Акт № 47/М от 15 марта 1934 года. Комиссия в составе: (фамилии не указаны, только должности — представитель Гохрана, представитель ОГПУ, хранитель отдела) произвела осмотр фондов уральских минералов Государственного Эрмитажа. В ходе осмотра установлено: образец № 187 (малахитовая плита «Скорпион») имеет признаки необратимой порчи (трещины, изменение цвета, деструкция связующего вещества). Образец признан непригодным для хранения и экспонирования. Списать по акту № 47/М. Карелин Б.А. (подпись).»

Карелин прочитал, побледнел.

— Это ложь, — сказал он. — Камень в идеальном состоянии. Я проверял его три дня назад.

— Вы проверяли? — «Сергей» наконец отлепился от стены, подошёл ближе. — Значит, вы не заметили трещин. Это бывает. Вы ведь не эксперт по минералогии, вы — хранитель. Хранители смотрят на сохранность, а не на внутреннюю структуру. Мы пригласили эксперта из Москвы. Он подтвердит, что камень испорчен.

— Какого эксперта?

— Неважно.

Карелин сжал бумагу.

— Я не подпишу.

— Подпишете, — спокойно сказал «Сергей». — Потому что если вы не подпишете, завтра вашу дочь исключат из университета. А послезавтра вашего зятя арестуют за хищение на заводе. У нас есть документы.

— Это шантаж.

— Это забота о кадрах. — «Сергей» повернулся к помощнику. — Дайте ему ручку.

Карелин взял ручку. Пальцы дрожали так сильно, что чернила легли криво, но подпись поставил.

«Сергей» забрал акт, сунул в портфель.

— Теперь — списываем.

Помощник подошёл к ящику, стоявшему в углу, открыл крышку. Внутри, на слое ваты, лежала ещё одна малахитовая плита. На вид — точная копия «Скорпиона». Тот же размер, тот же узор, те же прожилки. Но «Сергей» знал — это муляж. Искусственный малахит, изготовленный в лаборатории в Москве по новой технологии. Специалист с лупой отличит, но в закрытой витрине, под стеклом, на расстоянии вытянутой руки никто не заметит подмены.

Помощник взял муляж, положил на место подлинника. Подлинник — в ящик, на вату, закрыл крышку.

— Грузите, — сказал «Сергей».

Ящик был не один. В дальнем конце подвала, за стеллажами с керном, стояли ещё пять — поменьше, с маркировкой «Урал. 1934. Образцы». Подлинники меняли повсюду. Изумруды, александриты, редкие кристаллы-двойники, которых не было даже в Британском музее. Всё, что представляло ценность, упаковывали в ящики, а на их место ставили муляжи.

— Зачем? — спросил Карелин, когда помощник ушёл за следующим ящиком. — Зачем вам это? У нас же нет дефицита камней. Их много. Вы можете запросить официально, через Гохран, через правительство...

— Не можем, — ответил «Сергей». — Потому что то, что мы вывозим, не должно числиться в документах. По документам — эти камни испорчены и уничтожены. На самом деле они уедут в Москву, а оттуда — дальше.

— Куда?

— В Кёнигсберг. Потом в Финляндию. Потом в Швецию.

Карелин закрыл лицо руками.

— Вы продаёте национальное достояние.

— Мы его спасаем. — «Сергей» говорил спокойно, будто объяснял ребёнку азбуку. — В стране голод, разруха, через пять лет, может быть, новая война. Эти камни — валюта. На них можно купить станки, хлеб, технологии. Лежать в подвале они не должны.

— А куда пойдут деньги?

— Туда, куда нужно.

Карелин поднял голову. Глаза его были мокрыми, но в них появилось что-то новое — злость, смешанная с отчаянием.

— Вы — бандиты, — сказал он. — Бандиты в форме.

«Сергей» усмехнулся.

— Мы — государство, Борис Алексеевич. Какая разница, в какой форме?

Он повернулся к лестнице, где уже стоял помощник с третьим ящиком, и вдруг замер.

В дверях, ведущих в соседний запасник, кто-то стоял.

Тень.

Силуэт человека — невысокого, худого, в негнущейся от холода шинели. Лица не разглядеть — кепка надвинута на глаза, воротник поднят. Но «Сергей» узнал его по тому, как он стоял — не прятался, не боялся, ждал.

— Кто там? — спросил «Сергей», вытаскивая наган.

Тень шагнула в свет.

Молодой парень, лет двадцати пяти, с живыми, испуганными глазами. В руке — блокнот и карандаш. На плече — геологическая сумка, потёртая, с пятнами.

— Я не... я просто проверял, — заикаясь, сказал он. — Меня послали за керном. Я услышал голоса...

— Ты кто? — «Сергей» не опустил наган.

— Геолог. Нестеров. Василий Нестеров. Я работаю в экспедиции, мы составляем опись... Я не хотел...

— Ты слышал разговор.

— Нет! Я ничего...

Он врал. «Сергей» видел по глазам. Слышал. И понял, что происходит.

— Выходи, — сказал «Сергей» спокойно. — Руки вверх.

Нестеров вышел. Руки поднял, но блокнот не выронил — зажал под мышкой.

— Что там у тебя в блокноте? — спросил «Сергей».

— Записи... рабочие...

— Дайте сюда, — сказал «Сергей» помощнику.

Тот вырвал блокнот, пролистал. На одной из страниц — торопливые карандашные строчки. Не керн, не номера образцов. Имена. Фамилии. «Глухов», «Кёнигсберг», «ящики», «подмена».

— Он всё записал, — сказал помощник, протягивая блокнот «Сергею».

«Сергей» прочитал. Потом поднял глаза на Нестерова.

— Ты понимаешь, что ты наделал?

— Я ничего... — Нестеров побелел как полотно. — Я не знал... Я думал, это просто учёт...

— Это государственная тайна. А ты — свидетель.

«Сергей» повернулся к Карелину.

— Борис Алексеевич, вы не видели этого человека. Поняли?

Карелин кивнул. Глаза его были пустыми.

— Уходите, — сказал «Сергей». — И забудьте, что здесь было.

Карелин, шатаясь, пошёл к лестнице, исчез в темноте.

Остались трое. «Сергей», помощник, Нестеров.

— Что с ним делать? — спросил помощник.

«Сергей» смотрел на блокнот. На имена, которые не должны были попасть в чужие руки. На строчку, где было написано «Глухов приказал вывезти камни».

— Ты знаешь, что делать, — сказал он.

Помощник достал пистолет с глушителем. Нестеров рванул к выходу, но споткнулся о ящик, упал.

Выстрел был коротким, сухим, как удар палкой по подушке.

Нестеров дёрнулся, замер.

Помощник наклонился, проверил пульс. Кивнул.

— Чисто.

«Сергей» подошёл к телу, достал из кармана маленький металлический предмет. Скорпион. Отлитый из тёмного металла, с загнутым хвостом и цепкими клешнями. Рядом — выгравированный год: 1934.

— Это что? — спросил помощник.

— Подпись. — «Сергей» положил скорпиона в карман убитого геолога. — Чтобы свои знали. И чтобы чужие боялись.

Он выпрямился, вытер руки о платок.

— Ящики грузите в машину. Через час отправка.

— Куда?

— В Москву. А оттуда — по старому маршруту. Кёнигсберг, Финляндия, Швеция.

— А тело?

— Оставить здесь. Пусть завтра утром находит уборщица. Напишут — сердечный приступ. Или несчастный случай. У нас хорошие эксперты.

Помощник кивнул, подхватил ящик.

«Сергей» остался один. Он смотрел на тело Нестерова, на его молодое, ещё не обросшее щетиной лицо, на открытые, мёртвые глаза. Вспомнил, что такой же скорпион лежит в кармане у молодого Глухова (того самого, который через семь лет будет полковником в Смольном и отдаст приказ утопить грузовик на Ладоге). И у фон Дервиза в Таллине. И у Лундквиста в Стокгольме.

Скорпион был символом. Знаком того, что эти камни — не простые. Что за ними стоит система.

«Сергей» поднял ящик с «Скорпионом» — подлинником, — понёс к выходу.

За спиной остались кладовые, мёртвый геолог, подпись в виде металлической фигурки.

Над входом в подвал, на ржавой табличке, кто-то когда-то выцарапал номер: 734.

Тот самый, который через десять лет появится на ящиках с янтарём. Тот самый, который через сорок лет будет выбит на банковской ячейке в Стокгольме.

«Сергей» этого не знал. Но он знал главное: сегодня ночью они украли прошлое. А вместо него оставили будущее, которое никто не сможет отыскать.

Машина завелась. Ящики погрузили.

Камни уезжали в Кёнигсберг.

А в подвале, на холодном цементном полу, лежал геолог Нестеров. В кармане — металлический скорпион.

На губах — застывшая последняя фраза, которую он не успел произнести:

«Там не только малахит. Там кладовые Урала».

ЧАСТЬ I. «УРАЛЬСКИЕ КЛАДОВЫЕ»

Глава 1. «Труп в запаснике»

Время: 15 апреля 1973 года, 09:00

Место: Свердловск, Уральское геологическое управление, закрытый склад керна

1973 | Алексей Ухтомский (65 лет)

Свердловск встретил Алексея низким серым небом и мелкой ледяной крупкой, которая барабанила по крыше такси, как пулемётная очередь. Он сидел на заднем сиденье «Волги», сжимая в руках портфель с документами, и смотрел на проплывающие за мокрым стеклом улицы. Город был неуютным, чужим — не чета Ленинграду. Широкие проспекты, сталинские высотки, заводские трубы на горизонте, из которых валил дым, перемешанный с паром. Пахло здесь по-другому — углём, мазутом, горячим металлом. Запах большого производства, которое никогда не спит.

Он приехал по старой дружбе. Леонид Сергеевич Неволин, геолог, с которым они познакомились ещё в пятидесятые, когда Алексей консультировал Эрмитаж по вопросам геральдики и нумизматики, а Неволин составлял опись уральских минералов для музейной выставки, писал письма, звонил, просил приехать. «У нас тут интересное дело, Алексей Владимирович, — говорил он в трубке неделю назад. — Камни, которые числятся в Эрмитаже, а на самом деле лежат в наших запасниках. Или не лежат. Я не пойму. Приезжайте, посмотрите». Алексей отнекивался: возраст, здоровье, не та уже прыть. Но Неволин настаивал. «Вы же в НКВД служили, — сказал он. — Вы умеете находить то, что другие не видят. Мне нужны ваши глаза».

И вот он здесь. Шестьдесят пять лет, седой, с больными коленями и вечно ноющей спиной — осколок под Нарвой давал о себе знать даже спустя тридцать лет. Но глаза ещё видели, а память ещё держала. Алексей надеялся, что этого достаточно.

Управление находилось на окраине, в трёхэтажном здании из красного кирпича, с облупившейся штукатуркой и покосившимися колоннами у входа. Когда-то здесь была контора уральских горных заводчиков, потом — военный склад, потом — геологи. Внутри пахло пылью, старой бумагой и машинным маслом. Охранник в засаленной форме пропустил его после звонка в отдел, показал дорогу.

Закрытый склад керна находился в подвале, в конце длинного коридора, где лампочки под потолком горели вполнакала и мигали, будто вот-вот перегорят. Дверь была железной, с кодовым замком, который кто-то забыл запереть. Алексей толкнул её плечом, вошёл.

Внутри было темно. Он нащупал выключатель, щёлкнул. Под потолком зажглась одинокая лампа без абажура, разгоняя мрак ровно настолько, чтобы увидеть стеллажи с ящиками, стол в углу и тело на полу.

Неволин лежал на спине, раскинув руки, будто хотел обнять потолок. Лицо его было серым, с синими губами и открытыми, уже остекленевшими глазами. Ему было под семьдесят, но сейчас он выглядел на все сто — осунувшийся, бледный, страшный. Слева от тела, на бетонном полу, валялся шприц. Не наш, не советский — импортный, с тонкой иглой и чёрным поршнем. Рядом — пустой флакон из-под инсулина. Но Алексей знал, что у Неволина не было диабета. Спрашивал в прошлую встречу. «Сердце, гипертония, — смеялся тот. — А сахар в норме, хоть и люблю сладкое».

Алексей опустился на корточки, стараясь не наступать в лужицу, которая расползалась из-под головы. Жидкость была не кровью — какой-то мутной, желтоватой, с резким химическим запахом. Он наклонился, понюхал. Формалин? Или что-то другое, чего он не знал.

Пальцы коснулись шеи — холодная, пульса нет. Мёртв уже часов восемь, не меньше. Но трупное окоченение ещё не наступило полностью — странно для такого срока.

Алексей поднялся, осмотрел тело.

Шприц — профессиональный, не из наших поликлиник. В аптечках таких не держали. Инсулин — импортный, с этикеткой на немецком. Рядом, в кармане пиджака, лежал маленький малахитовый образец. Алексей взял его в руки, поднёс к свету.

Камень был отполирован с одной стороны, с другой — скол естественной породы. Размером с куриное яйцо, тяжёлый, прохладный. Внутри, под гладью, если присмотреться, угадывались знакомые очертания. Не скорпион — меньший брат. Фрагмент того самого узора, который он видел когда-то в Эрмитаже, на знаменитой плите. Той самой, что выставили в витрине после войны, а потом убрали в запасники.

Алексей перевернул образец.

На обратной стороне, на естественном скола, кто-то выцарапал знак. Тонкой иглой, почти ювелирно. Меч. Тот самый, который он видел на шее Кедрина в 1941-м. На фарфоровых тарелках. На янтарных ящиках. На ключе от банковской ячейки в Стокгольме.

Сердце кольнуло — не боль, а холод, который разлился от груди к пальцам. Он думал, что всё это кончилось. Глухов умер в 1957-м. Фон Дервиз — в 1940-м. Лундквист — неизвестно когда, но давно. А знак остался. Меч.

— Леонид, — сказал он тихо, глядя на мёртвого друга. — Что ты нарыл?

Тело не ответило.

Алексей спрятал образец в карман, поднял шприц и флакон — завернул в носовой платок, положил в портфель. Потом обыскал стол Неволина. В ящиках — бумаги, накладные, старые фотографии. В верхнем, выдвижном, лежала потрёпанная тетрадь в клеёнчатой обложке — дневник.

Алексей открыл на последней странице.

Почерк Неволина — крупный, размашистый, торопливый, будто писал на бегу. Дата — три дня назад.

«12 апреля 1973 года. Я понял, куда делись камни. Те самые, из описи 1934 года. Их не уничтожили. Их вывезли. Через Кёнигсберг. Те же люди, что вывозили янтарь. Те же счета. Я нашёл накладную. Глухов, Лундквист, D. & Co. И ещё одно имя. Тот, кто отдавал приказы. Л.С. Если меня убьют — ищите у него. Он в Москве. Он всё ещё у власти».

Алексей перечитал три раза.

Л.С.

Те же инициалы, что и в деле о партитуре. Тот самый, кого он искал тридцать лет. Полковник из Москвы, который давал указания Глухову. Который стоял над всей этой сетью.

Значит, Неволин нашёл. И его убили.

Но зачем геологу в Свердловске копаться в делах тридцатилетней давности? Откуда он узнал про Л.С.? И кто успел раньше?

Вопросов было больше, чем ответов.

В коридоре послышались шаги. Тяжёлые, сапоги. Не один человек — двое. Алексей быстро закрыл тетрадь, сунул в портфель, застегнул.

Дверь открылась.

На пороге стояли двое в штатском — один пожилой, с усами, в кожаной куртке, второй молодой, с бледным лицом и цепкими глазами.

— Вы кто? — спросил пожилой, оглядывая Алексея, его портфель, тело на полу. — Что здесь делаете?

Алексей достал удостоверение — ветеран НКВД, консультант Эрмитажа. Без званий, без полномочий, но дающее право хотя бы на то, чтобы ему отвечали.

— Ухтомский. Алексей Владимирович. Я приехал к Неволину по приглашению. А он... — он кивнул на тело.

— Мы из городской прокуратуры, — сказал пожилой, не глядя на удостоверение. — Вам придётся проехать с нами. Дать показания.

— Я ничего не трогал, — солгал Алексей. Образец, шприц и дневник лежали в портфеле.

— Всё равно. Машина на улице.

Молодой уже осматривал тело, заглядывал под стол, шарил по полкам. Алексей понял — они не из прокуратуры. Или из прокуратуры, но не той. Особый отдел? КГБ? Люди, которые заметают следы.

Он не спорил. Вышел в коридор, поднялся на первый этаж.

У входа стояла чёрная «Волга» с тонированными стёклами. Внутри, на заднем сиденье, сидел третий — в форме, без погон, но с нашивками, которые Алексей узнал. Полковник. Тот, кто отдаёт приказы.

— Садитесь, — сказал полковник, не оборачиваясь.

Алексей сел. Дверь захлопнулась.

— Вы не из прокуратуры, — сказал он.

— Догадливый, — усмехнулся полковник, поворачиваясь. Лицо его было гладко выбритым, с острым подбородком и холодными глазами. Лет пятидесяти, не больше. — Мы из Москвы. По особому поручению.

— Чьему?

— Не ваше дело.

— Неволин мой друг. Его убили. Это моё дело.

— Никого не убили, — полковник достал папиросу, закурил, выпустил дым в потолок. — Сердечная недостаточность. Вскрытие покажет.

— У него не было диабета.

— Инсулин могли ввести по ошибке. Скорая, скорая... — Он усмехнулся. — Вы же старый чекист, Ухтомский. Понимаете, как это работает.

— Понимаю. Потому и не верю.

— Ваша вера никого не интересует. — Полковник стряхнул пепел на пол, не глядя. — Вы приехали, увидели, уезжаете. Завтра же. В Ленинград. И забудьте всё, что видели.

— А если не забуду?

— Тогда вам придётся объяснить, почему вы украли вещдоки с места преступления. Шприц, флакон, образец. Это уголовное дело.

Алексей похолодел.

Они знали. Всё знали. Следили? Или Неволин сам кому-то рассказал?

— Я ничего не крал, — сказал он.

— Конечно, — полковник открыл дверцу. — Свободны.

Алексей вышел. Машина уехала, оставив его на тротуаре с портфелем, в котором лежали улики.

Он зашагал в сторону гостиницы, сжимая ручку портфеля так, что побелели костяшки.

Неволин убит. Дневник у него. В дневнике — имена. Глухов, Лундквист, D. & Co., Л.С. Тот, кто в Москве. Тот, кто у власти.

Пора было уезжать.

Но он не уедет.

Не теперь.

В гостинице «Большой Урал» он запер дверь на цепочку, достал дневник Неволина, перечитал с начала.

Записи велись с января. Сначала — обычные рабочие заметки: номера образцов, инвентарные описи, ссылки на архивы. Потом — странные вещи.

«15 февраля. Проверил старые накладные Эрмитажа. Образец № 187 (малахитовая плита „Скорпион") числится в фондах, но спектральный анализ показывает, что это новодел. Подменён в 1934 году».

«1 марта. Нашёл в архиве геологического управления письмо 1934 года от имени Глухова М.С. Он требовал „списать" уральские образцы как испорченные. Подпись подлинная».

«20 марта. Выезжал в Москву. Работал в архиве Гохрана. Нашёл платёжные поручения на имя шведской фирмы D. & Co. Суммы совпадают с оценочной стоимостью пропавших камней».

«5 апреля. Дознался, кто такой Л.С. Полковник Ланской. В 1934 году — сотрудник особого отдела ОГПУ, куратор операции по вывозу уральских самоцветов. В 1973 году — жив, на пенсии, живёт в Москве. Его внук — сотрудник администрации президента. Правду не обнародовать».

«10 апреля. Мне звонят. Угрожают. Говорят — если не прекращу, убьют. Я не прекращу. Я спрятал документы в надёжном месте. Если меня не станет — ищите в Эрмитаже, за часами „Павлин". Там всё».

Алексей закрыл дневник.

Эрмитаж. Часы «Павлин». Тот же тайник, где он прятал документы о фарфоре, янтаре, золоте. Неволин знал. Значит, кто-то из его старых знакомых рассказал. Или Неволин сам нашёл, копаясь в архивах.

Он достал образец малахита, повертел в руках.

Скорпион. Знак. Меч.

Всё сходилось в одной точке.

Л.С. — Ланской. Полковник, который отдавал приказы Глухову. Который организовал вывоз камней, фарфора, янтаря, золота. Который остался безнаказанным.

Алексей спрятал дневник и образец в портфель, запер в сейф гостиничного номера (старый, ещё довоенный, с простым замком — лучше, чем ничего).

Завтра он поедет в архив геологического управления. Проверит накладные. Найдёт то, что не успел найти Неволин.

А после — в Ленинград. В Эрмитаж. К часам «Павлин».

Правда лежала в тайнике.

Он откроет его.

Даже если это будет последнее, что он сделает.

Глава 2. «Подпись — скорпион»

Время: 16 апреля 1973 года, 14:00

Место: Свердловск, архив Уральского геологического управления (улица Малышева, 29)

1973 | Алексей Ухтомский

Архив Уральского геологического управления размещался в здании бывшей церковно-приходской школы — двухэтажном особняке из красного кирпича, с арочными окнами и выщербленными ступенями. Внутри пахло так же, как и вчера в подвале Геологоразведки: пылью, старой бумагой и машинным маслом, пропитавшим стеллажи за десятилетия. Но здесь к этому запаху примешивалось ещё кое-что — ладан. Церковь закрыли в двадцатых, школу — в тридцатых, архив открыли в сороковых. А ладан, въевшийся в кирпич и дерево, остался.

Алексей пришёл сюда утром, но его не пустили. «Без разрешения начальника архива нельзя, — сказала пожилая женщина в очках с треснувшей дужкой. — Приходите после обеда, может, подпишут». Он пришёл после обеда. Разрешение подписали — кто-то из знакомых Неволина, видимо, замолвил слово.

Теперь он сидел в читальном зале — единственном помещении с окнами, выходящими во двор, заваленный ящиками с керном. На столах — лампы с зелёными абажурами, чернильницы, стопки пожелтевших папок. В углу — портрет Ленина и плакат «Береги документы — они наша история».

Алексей разложил перед собой несколько дел, которые успел заказать до обеда. Все они были связаны с 1934 годом. Он знал, что ищет, хотя не был уверен, что найдёт. Неволин в дневнике упоминал накладную — ту самую, где фигурировала партия малахита (75 образцов) и приписка карандашом, почерком Глухова.

Первая папка — «Акты списания минералогических образцов. 1930–1935». Толстая, с потёртым корешком, пахнущая плесенью. Алексей пролистал страницы, отмечая даты. 1931 — списание ветхих этикеток. 1932 — передача дублетных образцов в школы. 1933 — акт о порче трёх александритов (причина — «естественное старение кристаллической решётки», что для александрита было нонсенсом).

И — 1934 год.

15 марта.

Накладная № 47/М.

Алексей замер. Вытащил лист из папки, положил на стол, поднёс к лампе.

Бумага была плотной, с водяными знаками — довоенной выделки, не то, что дешёвая послевоенная. Типографский бланк «Государственный Эрмитаж. Отдел минералогии». Дата — 15 марта 1934 года.

«Накладная № 47/М. Передача образцов уральских минералов из фондов Эрмитажа в распоряжение Гохрана СССР для проведения экспертизы и последующего возврата. Количество предметов: 75. Образцы: малахит (38), яшма (12), родонит (10), александрит (8), изумруд (7). Основание: распоряжение № 187/С от 10 марта 1934 года».

Внизу — две подписи.

Первая — Карелин Б.А., хранитель. Алексей не знал этой фамилии, но запомнил. Вторая — Глухов М.С., заведующий отделом учёта Гохрана.

Алексей узнал почерк. Тот же размашистый, с резким наклоном вправо, что и на актах 1919 года, что на накладных на золото, что на карте Ладоги. Глухов. Полковник (тогда ещё, в 1934-м, наверное, майор или подполковник) собственноручно подписал передачу камней.

Но главное было не в подписи.

В графе «особые отметки», в самом низу, карандашом, почти невидимо, кто-то приписал:

«Образцы не подлежат возврату. Списать по акту № 47/М. Глухов».

Тот же почерк. Но более торопливый, будто писал на бегу, впопыхах.

Алексей достал из кармана маленький фотоаппарат — «Смену», тот самый, с которым он не расставался с войны, — и сфотографировал накладную. Потом перевернул лист, проверил оборот. Там, в углу, едва заметным карандашом, был нарисован знак.

Меч.

Не сомнений.

Он убрал накладную обратно в папку, положил папку на место. Взял следующую — «Переписка с Гохранном. 1934 год».

Внутри — письма. Машинопись, подписи. Алексей пролистал до середины.

Письмо от 20 марта 1934 года. Адресовано — «Заведующему отделом учёта Гохрана тов. Глухову М.С.». Отправитель — «Особый отдел ОГПУ, полковник Л.С.».

Алексей похолодел.

Л.С.

Те инициалы, которые он искал с 1942 года. Те, что мелькнули в дневнике Неволина. Те, что стояли за всеми этими делами — фарфором, янтарём, золотом, камнями.

Он прочитал письмо.

«Уважаемый Михаил Сергеевич!

В соответствии с особым распоряжением № 47 от 10 марта 1934 года, прошу обеспечить приёмку и дальнейшую отправку груза (75 образцов уральских минералов) по маршруту Ленинград — Москва — Кёнигсберг — Стокгольм. Получатель — D. & Co., Стокгольм, счёт № 734. Документы на груз оформить как „испорченные образцы, подлежащие уничтожению". Лицо, сопровождающее груз, — сотрудник вашего отдела (назначить по согласованию).

Исполнение подтвердить до 25 марта.

Л.С.»

Алексей перечитал три раза.

Л.С. — полковник. В 1934 году он уже был полковником. В ОГПУ. Куратор операции. Тот, кто отдавал приказы. Глухов был только исполнителем.

Он сфотографировал письмо. Потом нашёл ещё несколько — за апрель, май, июнь. Везде — те же подписи. Глухов получал указания, докладывал об исполнении, подписывал накладные.

Ни одного имени Л.С. — только инициалы.

Кто скрывался за ними? Алексей не знал. Но знал, где искать. Неволин писал в дневнике: «Л.С. — Ланской». Полковник, который в 1973 году живёт в Москве, на пенсии. Его внук — сотрудник администрации президента.

Ланской.

Фамилия, которую Алексей уже слышал. В деле о янтаре. В деле о партитуре. Композитор, эмигрировавший в 1944-м, — тоже Ланской. Родственник? Или однофамилец?

Вопросов становилось больше. Ответов — ноль.

Он закрыл папку, вернул на место.

Выходя из читального зала, столкнулся в дверях с женщиной. Лет пятидесяти, в тёмном пальто, с седыми прядями в тёмных волосах. Лицо бледное, под глазами — тени. Она смотрела на него так, будто ждала.

— Вы Ухтомский? — спросила она.

— Да. А вы?

— Ирина Павловна Неволина. Жена Леонида Сергеевича.

Она не плакала. Глаза её были сухими, но в них стояла такая усталость, что Алексей почувствовал: она не спала несколько дней.

— Мне очень жаль, — сказал он.

— Не надо. — Она достала из сумки конверт, протянула ему. — Это муж просил передать. Сказал: «Если меня убьют, отдай Ухтомскому». Я не знала, верить ли. Думала, бредит. А теперь...

— Он не бредил.

— Знаю.

Алексей взял конверт. Плотный, кремовый, без марки. Надпись от руки: «Ухтомскому А.В. Лично». Почерк Неволина.

— Вы не боитесь? — спросил он. — Что за вами придут?

— Боюсь. — Она посмотрела на дверь, на пустой коридор, на пыльные стеллажи. — Но боюсь больше того, что правда умрёт вместе с Лёней.

— Она не умрёт. Я обещаю.

Ирина Павловна кивнула, развернулась и ушла, быстро, почти бегом, будто боялась, что передумает.

Алексей остался один.

Он разорвал конверт. Внутри — несколько листов, сложенных вчетверо. Дневник Неволина. Не тот, который он нашёл на складе, — другой. Личный. Исписанный мелким, убористым почерком, с датами, с пометками на полях.

Он начал читать с последней записи.

«10 апреля 1973 года. Мне звонят. Каждый день. Говорят: „Прекрати, или умрёшь". Я не прекратил. Я спрятал всё в надёжном месте. Если меня убьют — ищите в Эрмитаже, за часами „Павлин". Там копии. Там всё, что я нашёл. Имена, даты, счета. Глухов, Лундквист, Л.С. Не дайте им уйти».

Часы «Павлин». Снова они.

Алексей спрятал дневник в портфель.

Завтра он едет в Ленинград.

В Эрмитаж.

К часам.

Правда ждала.

Глава 3. «1934. Инвентаризация»

Время: 10 марта 1934 года, 10:00

Место: Ленинград, Эрмитаж, фонды уральских минералов (подвал Зимнего дворца)

1934 | Сотрудник ОГПУ («Сергей»), хранитель Карелин

Борис Алексеевич Карелин работал в Эрмитаже тридцать один год. Он помнил, как при царе в этих залах толпились иностранные туристы с путеводителями, как после революции экспонаты упаковывали в ящики и вывозили в Москву, спасая от немцев (тогда — от кайзеровских, не от гитлеровских). Он помнил голод двадцать первого года, когда в музее не топили и сотрудники замерзали у витрин, но продолжали писать описи. Он помнил, как хоронили старого хранителя отдела минералогии, который учил его различать уральские самоцветы на глаз — по цвету, по весу, по тому, как преломляется свет в гранях.

Ничего этого не было в том, что происходило сейчас.

Карелин сидел в своём кабинете — маленькой комнатке без окон, с голыми кирпичными стенами и единственной лампой под потолком. Лампочка мигала, выхватывая из темноты то стол, заваленный папками, то портрет Ленина на стене, то лицо молодого человека в форме без знаков различия, который стоял напротив, сложив руки на груди.

— Вы уверены, что это необходимо? — спросил Карелин в пятый раз за утро.

— Уверен, — ответил «Сергей». Он не представился. Сказал только: «Из Москвы. По особому поручению». Карелин не спрашивал, по чьему. В тридцать четвёртом году вопросы такого рода могли стоить не только должности, но и свободы.

— Но «Скорпион» — уникальный образец. Его нельзя просто так… списать.

— Его не списывают. Его перемещают. — «Сергей» говорил спокойно, будто объяснял ребёнку правила уличного движения. — Вы подписываете акт о порче. Мы забираем образец. Всё.

— А куда?

— Не ваше дело.

Карелин сжал пальцами край стола. Бумага, которую ему подсунули, лежала перед ним — машинопись, на бланке Гохрана, с печатями, с подписями (кроме его собственной). Он прочитал её в десятый раз, надеясь найти лазейку, но лазейки не было.

«Акт № 47/М от 10 марта 1934 года. Комиссия в составе: представитель Гохрана, представитель ОГПУ, хранитель отдела минералогии Государственного Эрмитажа Карелин Б.А. произвела осмотр образца № 187 (малахитовая плита „Скорпион"). В ходе осмотра установлены признаки необратимой порчи: трещины, изменение цвета, деструкция связующего вещества. Образец признан непригодным для хранения и экспонирования. Подлежит списанию».

— Трещин нет, — сказал Карелин. — Я проверял вчера.

— Будут.

— Что значит «будут»?

— Значит, вы их не заметили. Это бывает. — «Сергей» достал папиросу, закурил, не спрашивая разрешения. Дым потянулся к потолку, смешиваясь с запахом пыли и старых бумаг. — Борис Алексеевич, я не буду ходить вокруг. Ваша подпись нужна сегодня. Если вы откажетесь, мы найдём другого хранителя. А вас… уволят. Или посадят. Или что-то ещё.

— За что?

— За саботаж. За вредительство. Формулировку придумаем. — «Сергей» выпустил дым в сторону портрета Ленина. — У вас есть дочь. Студентка. И зять, который работает на заводе. Хороший инженер, говорят. Жаль, если его арестуют за хищение.

Карелин побледнел.

— Вы не посмеете.

— Посмеем. У нас есть документы. — «Сергей» достал из портфеля ещё одну бумагу, положил на стол. — Прочитайте.

Карелин взял. Показания. Чьи-то, подписанные. В них говорилось, что его зять, Михаил Круглов, систематически вывозил с завода медь и латунь, сбывая через знакомых. Суммы были смешными — рублей на триста, не больше. Но для тридцать четвёртого года и этого хватило бы на лагеря.

— Это ложь, — сказал Карелин.

— Это правда. Потому что мы так сказали. — «Сергей» потушил папиросу о подошву сапога, даже не нагнувшись за пепельницей. — Подписывайте, Борис Алексеевич. Не усложняйте.

Карелин взял ручку. Чернила легли криво — руки дрожали. Но подпись поставил.

— Хорошо, — сказал «Сергей». — Теперь пройдёмте в фонды. Покажете образец.

Фонды уральских минералов находились в том же подвале, где пятью днями позже разыграется сцена из пролога. Сейчас здесь было пусто и темно. Карелин открыл дверь, щёлкнул выключателем. Лампа под потолком зажглась с трудом, разгоняя мрак на несколько метров.

Стеллажи, ящики, коробки. На полках — камни. Малахит, яшма, родонит, александриты, изумруды. Тысячи образцов, собранных за сто лет. Каждый — с этикеткой, с номером, с историей.

«Скорпион» лежал в отдельной витрине — деревянной, обитой бархатом, с подсветкой, которую включали только для важных посетителей. Сейчас подсветка не работала, но Карелин знал каждую прожилку на этой плите.

Он подошёл, открыл витрину, вытащил камень.

Малахит был тяжёлым, прохладным, гладким. Природный узор — зелёные волны, тёмные прожилки, и в центре, если смотреть под правильным углом, — очертания скорпиона. Не вырезано, не нарисовано — сама природа создала этот знак миллионы лет назад, когда Урал был дном древнего моря.

— Красивый, — сказал «Сергей», заглядывая через плечо. — Жалко, что он испорчен.

— Он не испорчен.

— Будет.

«Сергей» достал из кармана металлический предмет. Карелин не сразу понял, что это. Маленький скорпион, отлитый из тёмного металла, с загнутым хвостом и цепкими клешнями. Рядом — выгравированный год: 1934.

— Что это?

— Подпись. — «Сергей» положил скорпиона на стол рядом с витриной. — В карман кому-нибудь положить. На память.

— Кому?

— Не вам.

Карелин не стал спрашивать, кому. Он смотрел на «Скорпиона» — на камень, который держал в руках в последний раз. Знал, что больше никогда его не увидит. Что через несколько дней кто-то другой вытащит его из витрины, упакует в ящик, отправит в Москву. А оттуда — в Кёнигсберг. Потом в Финляндию. Потом в Швецию.

— Зачем вам это? — спросил он тихо. — Вы же не продадите. Государство не торгует.

— Государство не торгует. — «Сергей» взял «Скорпиона» из рук Карелина, положил в ящик, который стоял рядом. — А люди — торгуют.

Он закрыл крышку, запер замок.

— Всё. Подписывайте акт об упаковке.

Карелин подписал.

Потом «Сергей» ушёл, оставив его одного в фондах.

Карелин стоял у пустой витрины и смотрел на бархат, на котором несколько минут назад лежал камень. Вмятина ещё осталась — тёплая, живая.

Он думал о том, что через двадцать, через тридцать лет кто-то откроет эту витрину, увидит муляж, который положат вместо «Скорпиона», и не заметит подмены. Потому что не будет знать, что смотреть. Потому что подлинник уплывёт в чужие руки, а вместо него останется искусный новодел, под которым подпишутся десятки экспертов.

Он думал о своей подписи. О том, что она теперь — печать смерти для камня. И, может быть, для кого-то ещё.

Он не знал, что через пять дней в этом же подвале убьют молодого геолога Нестерова. Не знал, что его фамилия всплывёт через сорок лет в дневнике Неволина. Не знал, что через тридцать девять лет правнучка того самого лейтенанта Ухтомского, который сейчас воевал на фронтах гражданской войны, откроет витрину, увидит муляж и поймёт.

Он знал только одно: сегодня он предал.

Он закрыл витрину, запер замок, выключил свет.

В темноте подвала «Скорпион» — уже не подлинник, а его тень — ждал своего часа.

Вечером того же дня Карелин пришёл домой на Василеостровский. Дочь — студентка, рыжая, веснушчатая, с вечными учебниками под мышкой — спросила: «Папа, ты чего такой бледный?»

— Устал, — ответил он. — Работа.

Она не поверила, но не стала спрашивать. В тридцать четвёртом году не задавали лишних вопросов.

Ночью Карелин не спал. Сидел на кухне, пил чай, смотрел в окно на тёмную Неву. Вспоминал «Скорпиона». Знал, что больше никогда не увидит его.

Утром он пошёл в Эрмитаж, открыл витрину, проверил. На месте подлинника лежал муляж. Тот же размер, та же форма, даже узор — искусно повторённый. Но холодный. Мёртвый.

Карелин закрыл витрину и пошёл писать отчёт. В отчёте он указал: «Образец № 187 (малахитовая плита „Скорпион") в результате естественных причин пришёл в негодность и подлежит списанию».

Он соврал.

И знал, что будет врать до конца жизни.

Глава 4. «Геолог, который выжил»

Время: 18 апреля 1973 года, 11:00

Место: Свердловск, городская больница № 7, палата для ветеранов труда

1973 | Алексей Ухтомский, Пётр Петрович Завьялов

Больница № 7 стояла на окраине Свердловска, за железнодорожными путями, в районе, который местные называли «Уралмаш». Здесь пахло углём, мазутом и ещё чем-то кислым — химией, которую выбрасывали заводские трубы. Здание было старым, ещё дореволюционным — из красного кирпича, с высокими окнами и облупившейся штукатуркой. Внутри пахло карболкой, хлоркой и старостью. Той особенной, тяжёлой старостью, когда время не просто идёт — оно давит.

Алексей пришёл сюда по наводке Завьялова. Вернее, по наводке его дочери, которая работала медсестрой в той же больнице. Вчера, когда он перебирал дневник Неволина, он нашёл запись: «Завьялов Пётр Петрович, единственный живой свидетель операции 1934 года. Работал в Эрмитаже лаборантом при Карелине. После войны — в Свердловске, на пенсии. Жив, но плох. Инфаркт. Если я умру — спросите у него».

Алексей не знал, жив ли Завьялов. Неволин писал эти строки за неделю до смерти. За неделю могло случиться всё что угодно.

Палата для ветеранов труда находилась на втором этаже, в конце длинного коридора, где лампочки горели вполнакала и пахло не хлоркой, а чем-то более сладковатым — лекарствами, которые не успевали вывозить. Дверь в палату была открыта.

Завьялов лежал на койке у окна, укрытый серым казённым одеялом. Ему было восемьдесят пять, но выглядел он на все сто — лицо землистое, щёки ввалились, нос острый, как клюв, руки поверх одеяла — сухие, с распухшими суставами, покрытые пигментными пятнами. Рядом на тумбочке стоял стакан с водой, лежала краюха чёрного хлеба, стопка книг — старые, потрёпанные, о геологии.

Он не спал. Увидев Алексея в дверях, приподнял голову, прищурился.

— Вы кто?

— Ухтомский. Алексей Владимирович.

— Тот самый? Из НКВД?

Алексей удивился. Он не был уверен, что его имя что-то скажет геологу из Свердловска, с которым они никогда не встречались.

— Был когда-то. Сейчас — пенсионер.

— Неволин про вас рассказывал. — Завьялов кашлянул — глухо, надрывно, прижимая ко рту платок. — Сказал, если что — звонить. Не позвонил. Не успел.

— Вы знаете, что его убили?

— Догадываюсь. — Старик откинулся на подушку, перевёл дыхание. — Не первый. И не последний. Те, кто копал в эту яму, все туда и легли.

Алексей сел на стул у койки, положил портфель на колени.

— Пётр Петрович, я хочу спросить вас о 1934 годе. Об операции «Малахит». О камнях.

Завьялов закрыл глаза. Молчал так долго, что Алексей уже подумал — уснул. Или умер. Но старик открыл глаза и заговорил — тихо, с паузами, будто вытаскивал каждое слово из глубины.

— Я был лаборантом у Карелина. Молодой, двадцать три года. Только из института. Он меня взял — говорил, голова светлая. Я эти камни на глаз отличал. Малахит — по весу, по цвету прожилок. Александрит — по тому, как свет преломляется. Я гордился. Думал, учёным стану. — Он усмехнулся — горько, одними губами. — А стал свидетелем.

— Вы видели подмену?

— Видел. Не всю. Часть. Карелин мне сказал: «Сиди в кабинете, не выходи». А я вышел. Воды попить. Услышал голоса. Заглянул в фонды.

— Кого вы видели?

— Карелина. И ещё двоих. Один — молодой, в форме, без погон. Фамилии не знаю. Второй — постарше, с усиками, в кожанке. Карелин его называл «Михаил Сергеевич».

— Глухов, — сказал Алексей.

— Да. Он потом был полковником, я в газетах читал. А тогда — майор, наверное. Или подполковник.

— А третий? Вы сказали, их было двое.

— Двое. — Завьялов помолчал. — Третий был в кабинете. Я его не видел. Только слышал голос. Отдавал приказы. Глухов подходил к нему, докладывал. Голос — спокойный, властный. Старший по званию. Полковник, наверное, а может, и выше.

— Вы не знаете его имя?

— Нет. Карелин называл его только по инициалам. «Л.С.». Я запомнил.

Л.С.

Те же буквы, что в дневнике Неволина. Те же, что в письме из архива геологического управления. Полковник из Москвы. Куратор.

— Что было дальше? — спросил Алексей.

— Они упаковали ящики. Карелин подписал бумаги. Я ушёл, пока меня не заметили. А через несколько дней в подвале нашли труп. Молодого геолога. Нестеров его фамилия. Сказали — сердце. Я не поверил.

— Его убили, — сказал Алексей. — Я знаю. Я видел акт.

Завьялов не удивился.

— Карелин после того случая сдал. Стал нервный, пить начал. В тридцать седьмом его арестовали. Я думал — расстреляют. Нет, дали десять лет лагерей. Вернулся в сорок седьмом — старый, больной. Умер в пятидесятом.

— Вы с ним общались?

— Письма писал. Он отвечал. В одном письме написал: «Если меня не станет, ищите в Эрмитаже, за часами. Там всё, что я спрятал».

— Что именно?

— Не сказал. Боялся, что письмо перехватят.

Алексей достал из кармана фотографию, которую нашёл в дневнике Неволина, — ту самую, с тремя фигурами. Протянул Завьялову.

— Вы узнаёте кого-нибудь?

Старик взял фотографию, поднёс к глазам, прищурился. Руки его дрожали.

— Это Глухов, — он ткнул пальцем в левого. — Я его запомнил. А это… — он показал на второго, того самого наёмника с татуировкой меча, — это его человек. Глеб. Я слышал, как Глухов его называл.

— А третий? — Алексей показал на фигуру с вырезанным лицом.

— Не знаю. Карелин говорил, что это Л.С. Но лица я не видел никогда. На фотографии оно было, а потом кто-то вырезал.

— Кто?

— Не знаю. Может, сам Л.С. Может, Глухов. Может, Карелин, чтобы не нашли.

Завьялов вернул фотографию, откинулся на подушку. Дыхание его стало прерывистым, губы посинели.

— Вам нужно в Эрмитаж, — сказал он. — За часами «Павлин». Карелин говорил, тайник там. Открутите пластину, за механизмом. Там письма. И фотографии. И накладные.

— Я знаю это место, — сказал Алексей. — Я там уже прятал документы. О других делах.

— Значит, вам и карты в руки.

Завьялов закашлялся — дольше, надрывнее, на губах выступила кровь. Алексей подал воды, помог приподняться. Старик отпил, откинулся.

— Я скоро умру, — сказал он. — Инфаркт, врачи говорят — вторая неделя. Не переживу.

— Вы не умрёте, — сказал Алексей. — Я пришлю врача.

— Не надо. Я готов. — Завьялов посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом. — Вы похожи на своего прадеда. Я его не знал, но Неволин рассказывал. Упрямый был. Как вы.

— Я его правнучка? — Алексей усмехнулся. — Я его сын. Праправнуков пока нет.

— Будут. И они продолжат.

Завьялов закрыл глаза. Дыхание его выровнялось — он уснул, или просто ушёл в себя, не желая больше говорить.

Алексей посидел ещё минуту, потом встал.

— Спасибо, Пётр Петрович.

Старик не ответил.

На тумбочке, под стопкой книг, Алексей заметил конверт. Не запечатанный, с надписью карандашом: «Ухтомскому». Он взял его, заглянул внутрь. Фотография. Старая, пожелтевшая, с выцветшими краями. Та же, что в дневнике Неволина, но в другом ракурсе. Три фигуры. Глухов, Глеб, и третий — на этот раз лицо не срезано, а заклеено бумажкой. На бумажке — надпись чернилами: «Л.С. Москва. 1934».

Алексей спрятал конверт в портфель.

Вышел из палаты. В коридоре его встретила медсестра — молодая, с испуганными глазами.

— Вы к Завьялову? Он плох. Врач сказал — сегодня-завтра.

— Я знаю.

— Вы ему не сказали?

— Нет. Он сам знает.

Алексей зашагал к выходу.

На улице его встретил холодный ветер с Уральских гор. Он сжал портфель, в котором лежала фотография Л.С.

Завтра он едет в Ленинград.

В Эрмитаж.

К часам «Павлин».

Правда ждала.

Глава 5. «Операция „Малахит"»

Время: 1919–1934

Место: Петроград — Москва — Кёнигсберг — Финляндия — Стокгольм

1919–1934 | Глухов, фон Дервиз, Лундквист, Л.С.

1919 год. Петроград. Подвал Гохрана на Кабинетной улице.

Золото Романовых лежало в сейфах тяжёлыми слитками. Червонцы с профилем Николая II — последнего императора, расстрелянного в Екатеринбурге год назад. Соверены английской чеканки. Марки немецких марок. Всё это было национализировано, переписано, опечатано и ждало своей участи.

Глухов — тогда ещё молодой, тридцатилетний, с проседью на висках и холодными глазами — стоял у стола, на котором лежал акт № 112. Акт о передаче золотого запаса (партия № 7, 1 200 000 рублей) временному правительству Эстонии под сохранную расписку. Рядом — фон Дервиз, эстонский барон, белый эмигрант, который зачем-то сотрудничал с большевиками. И третий — Л.С., полковник, в форме без знаков различия, чьё лицо на всех фотографиях будет вырезано или заклеено.

— Подписывайте, — сказал Л.С. — Золото уйдёт в Эстонию. Потом в Швецию. Потом в Англию. Деньги вернутся в партийную кассу. Часть — вам.

— А если расписку не вернут? — спросил Глухов.

— Не вернут. Мы сделаем вид, что груз утерян при переправе через Чудское озеро.

Глухов подписал.

Через неделю его люди убили Владимира Ухтомского — отца Алексея, который отказался молчать. Оформили как несчастный случай. «Упал с лестницы, свернул шею».

Золото уплыло.

Но не всё.

Часть — самые крупные слитки, самые чистые червонцы — осталась в Петрограде. Глухов спрятал их в подвале на Лиговке, в том самом подвале, где через двадцать два года будет стоять ящик с маркировкой «Гохран. Особый груз. Партия № 7».

1924 год. Москва. Кабинет Гохрана.

Глухов сидел за столом, перебирая бумаги. Рядом — Лундквист, шведский антиквар, которого он встретил через фон Дервиза. Лундквист был толстым, с золотыми зубами и цепкими, ничего не выражающими глазами. Говорил по-русски с акцентом, но чисто.

— Золото в Швеции, — сказал Лундквист. — Я перевёл его на счета D. & Co. Теперь оно лежит в банковских ячейках. Но выводить его на рынок сложно. Слитки — это не монеты. Их отслеживают.

— Что вы предлагаете?

— Конвертировать. В товар. В товар, который не вызывает подозрений.

— В какой?

— В камни. — Лундквист достал из портфеля каталог аукциона «Сотбис» за 1923 год, открыл на странице с русскими самоцветами. — Уральский малахит. Изумруды. Александриты. На Западе за них платят бешеные деньги. А у вас в Эрмитаже и Гохране их — тонны.

— Они государственные.

— Они будут списаны как испорченные. — Лундквист улыбнулся, блеснув золотыми зубами. — Вы подпишете акт. Я найду покупателей. Деньги вернутся на счета D. & Co. И уже оттуда — вам.

Глухов помолчал, потом сказал:

— Нужно разрешение сверху.

— Л.С. уже дал. — Лундквист достал из портфеля конверт, положил на стол.

Глухов прочитал. Коротко: «Операцию согласовать. Исполнитель — Глухов. Куратор — Л.С.».

Он спрятал конверт в сейф.

Операция «Малахит» началась.

1930–1933 годы. Ленинград, Эрмитаж, фонды уральских минералов.

Карелин, хранитель, составлял описи. Он не знал, что за ним следят. Не знал, что его помощник, молодой лаборант Завьялов, иногда остаётся после работы и записывает номера ящиков, которые готовят к отправке.

Глухов приезжал в Эрмитаж раз в месяц. Проверял, как идёт подготовка. Камни, которые должны были «испортиться», отбирали заранее. Самые ценные — малахитовая плита «Скорпион», изумруд «Уральский великан», александрит-двойник, единственный в мире, — упаковывали в отдельные ящики.

— Муляжи готовы? — спросил Глухов у Лундквиста, который приехал из Стокгольма.

— Готовы. — Лундквист показал образцы. Искусственный малахит, выращенный в лаборатории, было трудно отличить от натурального. Эксперт с лупой заметил бы разницу. Но в закрытых витринах, под стеклом, на расстоянии вытянутой руки — никто.

— Когда начнём?

— В марте 1934 года. Я подготовлю счета.

15 марта 1934 года. Ленинград, Эрмитаж, подвал.

Ночь. Керосиновые лампы. Ящики с камнями — подлинниками — грузят в машину. Карелин подписывает акт о порче. Молодой геолог Нестеров, случайный свидетель, падает от пули сотрудника ОГПУ.

В карман убитого кладут металлического скорпиона — подпись, знак, символ того, что эти камни не простые.

Машина уезжает в Москву. Оттуда — поездом в Кёнигсберг. Там — перегрузка на корабль. Корабль идёт в Финляндию, в порт Хельсинки. А оттуда — в глухой лес, к бетонному бункеру с номером 734.

Март 1934 года. Кёнигсберг, порт.

Глухов и Лундквист стояли у ящиков с маркировкой «Урал. 1934. Образцы». Рядом — Глеб, наёмник с татуировкой меча.

— Здесь всё? — спросил Глухов.

— Восемь ящиков. — Лундквист проверил список. — Шесть — в Финляндию, в бункер. Два — в Стокгольм, на счета D. & Co.

— А те, что в Финляндии? Когда вывезем?

— Когда всё устаканится. Война, — Лундквист усмехнулся, — война будет. Вы это знаете. Я это знаю. Камни подождут.

Глухов кивнул.

Груз ушёл.

Через десять лет, когда немцы будут отступать из Финляндии, ящики из бункера № 734 частью вывезут, частью закопают. А один бункер — тот, что в Карелии, — забудут навсегда.

1934–1941 годы. Ленинград, Смольный, кабинет Глухова.

Глухов получал письма от Лундквиста. Короткие, сухие:

«Камни реализованы. Покупатели — США, Англия, Швейцария. Деньги на счетах D. & Co. Ваша доля — 50 000 долларов. Ждите дальнейших инструкций. Л.С. согласовал».

Глухов прятал письма в сейф.

Иногда он смотрел на карту Финляндии, где был отмечен бункер № 734 — тот самый, в котором ещё оставались ящики с уральскими самоцветами. Самые ценные. Те, что не успели вывезти.

«Подождут», — думал он.

Они подождали.

1941 год. Ладожское озеро. Ночь.

Грузовик с золотом (партия № 7, та самая, из акта 1919 года) уходит под лёд. Глухов смотрит на полынью и знает: завтра он поднимет ящики. Золото не утонет. Оно перепрячется.

Так же, как камни.

Та же схема. Те же люди. Те же счета в Швеции.

Война не мешала бизнесу. Война его разгоняла.

1944 год. Финляндия, бункер № 734.

Немецкие солдаты грузят ящики в машины. Офицер с папкой (гриф «Geheim») отдаёт приказ: «То, что не увозим — закопать. Чтобы русские не нашли».

Ящики с уральскими камнями — те, что пролежали в бункере десять лет, — частью уходят в Германию, частью в Швецию. Но два ящика остаются. Их закапывают в лесу, в тайном месте, координаты которого знает только офицер. Офицер погибает при бомбёжке.

Ящики ждут.

1973 год. Свердловск. Квартира Неволина.

Неволин сидит за столом, перебирая старые фотографии. Он нашёл накладную 1934 года. Он нашёл письмо Глухова. Он нашёл имя Л.С.

Он пишет в дневнике: «Я понял, куда делись камни. Их не уничтожили. Их вывезли. Через Кёнигсберг. Те же люди, что вывозили янтарь. Те же счета. Глухов, Лундквист, D. & Co. И ещё одно имя. Тот, кто отдавал приказы. Л.С. Если меня убьют — ищите у него. Он в Москве. Он всё ещё у власти».

Через несколько дней его убьют.

Укол инсулина. Малахитовый образец в кармане.

Скорпион.

Знак.

Наши дни. Финляндия, лесной массив у Выборга.

Анна и Никита стоят у заросшего кустарником бетонного бункера. Надпись на немецком: «Lager 734. Zutritt verboten». На стене — знак меча.

Дверь заварена.

Анна фотографирует.

Она знает: внутри — пусто. Кто-то был здесь до них. Кто-то вывез ящики. Или не вывез? Или вывез не всё?

Она вспоминает пост-кредитную сцену книги 4: «То, что ушло в 1919-м, не всё вернулось. Ищите в Финляндии. Бункер. 1944 год. Там не только золото. Там то, что Глухов прятал от Сталина».

Теперь она знает, что это значит.

Камни.

Уральские самоцветы.

Скорпион под малахитом.

1934–1973 – наши дни. Одна схема. Одни люди. Один ключ.

Ячейка 734 в банке SEB. Счета D. & Co. Лундквист. Глухов. Глеб. Л.С.

Золото Романовых превратилось в камни. Камни уплыли в Швецию и США. А те, что остались в бункере, ждали своего часа.

Теперь они нашли его.

Анна Ухтомская стояла у бункера и сжимала в руке фотографию Л.С. — полковника, чьё лицо на всех снимках было вырезано или заклеено.

— Кто вы? — прошептала она.

Ветер с Балтики унёс слова.

Бункер молчал.

Но когда-нибудь он заговорит.

Глава 6. «Второй геолог»

Время: 20 апреля 1973 года, 08:00

Место: Свердловск, гостиница «Большой Урал», номер Алексея

1973 | Алексей Ухтомский

Конверт подсунули под дверь.

Алексей нашёл его в семь утра, когда вышел в коридор за кипятком. Гостиница «Большой Урал» была старой, ещё довоенной постройки, с высокими потолками, скрипучими половицами и вечным запахом казённого мыла и щей. Кипяток давали в розлив на этаже, в огромном титане, который грелся с ночи. Алексей, шаркая тапочками, открыл дверь и чуть не наступил на белый прямоугольник, лежавший на полу.

Конверт был плотным, кремовым, без обратного адреса. На нём — ни марки, ни штемпеля. Подсунули вручную, ночью, пока он спал.

Алексей оглядел коридор. Пусто. Только лампочка под потолком мигала, выживая последние минуты перед тем, как перегореть окончательно. Он вернулся в номер, запер дверь на цепочку, сел за стол.

В конверте оказалась карта.

Не новая, не типографская — старая, самодельная, с карандашными пометками и потёртыми сгибами. Бумага плотная, довоенная, с водяными знаками. Масштаб — крупный, подробный. Финский залив, побережье, Выборг, лесные массивы, грунтовые дороги.

Алексей развернул карту на столе.

В центре, в районе к юго-западу от Выборга, красным карандашом был нарисован крестик. Рядом — дата: «1944. Бункер № 734». И надпись от руки, каллиграфическим почерком, торопливая: «Спросите у геолога Рубинштейна. Он знает про камни».

Рубинштейн. Фамилия, которую Алексей уже слышал. В книге 1, в деле о фарфоре, был антиквар дядя Миша Рубинштейн — тот самый, что передал Кедрину тарелку с клеймом меча и был убит. Однофамилец? Или родственник?

Других подсказок не было. Ни адреса, ни телефона. Только карта и имя.

Алексей убрал карту в портфель, оделся. Внизу, в гостиничном вестибюле, он спросил у портье — пожилой женщины с седыми клоками волос и сонными глазами.

— Скажите, вы знаете геолога по фамилии Рубинштейн?

— Григория Львовича? — она подняла голову. — Кто ж его не знает. Он в архиве работает, на Монетной. Старый, больной, но ходит каждый день. Все геологи к нему приходят за справками.

— Адрес?

— Улица Монетная, дом 7. Там архивное хранилище. Второй этаж.

Архив на Монетной располагался в бывшем купеческом особняке — двухэтажном кирпичном здании с колоннами и лепниной, которая осыпалась, как старая штукатурка. Внутри пахло пылью, нафталином и машинным маслом — здесь хранили образцы керна, старые отчёты экспедиций, карты, дневники геологов, ушедших в тайгу и не вернувшихся.

Рубинштейн сидел в читальном зале — единственном помещении с окнами, выходящими во двор, заваленный ящиками с керном. На столах — лампы с зелёными абажурами, чернильницы, стопки пожелтевших папок. Сам он был маленьким, сухоньким стариком, с острым носом, седыми клоками волос и дрожащими руками. Ему было далеко за семьдесят, глаза запали, под ними — чёрные круги. Но взгляд оставался живым, цепким, будто он всё ещё видел в камнях то, чего другие не замечали.

Увидев Алексея, он отложил папку, снял очки с треснувшей дужкой.

— Вы ко мне?

— Алексей Ухтомский. Я ищу Григория Львовича Рубинштейна.

— Это я. — Старик усмехнулся, показав жёлтые зубы. — Не похож на родственника того самого? Дяди Миши, с Мойки? Мы двоюродные. Его убили в сорок первом. А меня — пока нет. Хотя пытались.

— Вы знаете, зачем я пришёл?

— Догадываюсь. — Рубинштейн кивнул на стул напротив. — Садитесь. Неволин говорил, что вы появитесь. Если он не доживёт.

— Он не дожил.

— Знаю. — Старик закашлялся, прижал ко рту платок. — Ему звонили. Угрожали. Я советовал уехать. Не послушал.

— Вы тоже получали угрозы?

— А кто их не получал? Те, кто копал эту яму. — Он посмотрел на карту, которую Алексей достал из портфеля и разложил на столе. — Откуда это у вас?

— Подсунули под дверь. Анонимно.

— Значит, кто-то хочет, чтобы правда вышла. Или, наоборот, чтобы вы увязли в этом деле и не вылезли. — Рубинштейн взял карту, поднёс к лампе. — Бункер № 734. Я там был.

— Рассказывайте.

Старик откинулся на спинку стула, закрыл глаза. Заговорил не сразу — собирался с мыслями, будто вытаскивал воспоминания из глубокого колодца.

— Это было в сорок четвёртом. Осень. Наши войска уже выбили немцев из Выборга. Меня, молодого геолога, прикомандировали к поисковой группе — проверяли подземные коммуникации, склады, бункеры. Немцы много чего понастроили за три года.

— И вы наткнулись на бункер?

— Нам сказали, где искать. Старший группы получил координаты от финского проводника. Тот показал в лесу бетонную коробку, заросшую мхом. Дверь — железная, заварена. Взрывчаткой вскрыли.

— Что внутри?

— Темнота. Холод. И запах. — Рубинштейн открыл глаза. — Запах камней. Я его ни с чем не спутаю. Камни пахнут по-особенному, если они долго лежат в закрытом помещении. Сырость, металл, и ещё что-то сладковатое — окислы, наверное. Или время.

— Что вы нашли?

— Ящики. Штук десять. Деревянные, с железными уголками, с маркировкой на немецком и русском. На некоторых — «Гохран. 1934. Урал». На других — «Königsberg. 1941. Bernstein». Янтарь, значит. И камни. Уральские самоцветы.

— Вы открывали?

— Один. Старший группы разрешил. Внутри — малахит. Плиты. Несколько штук, уложенные в солому и вату. Я узнал образцы — по каталогам Эрмитажа, по цвету, по прожилкам. Это были не какие-то рядовые камни. Это были шедевры. Уникальные.

— Что стало с ящиками?

— Командование приказало забыть. — Рубинштейн усмехнулся — горько, одними губами. — Сказали: «Это трофеи. Они пойдут в счёт репараций. Не ваше дело». Нас отозвали, бункер опечатали. Я вернулся в Свердловск. Думал, забуду. Не забыл.

— Вы знаете, куда потом вывезли ящики?

— Часть — в Ленинград. В Эрмитаж. Я проверял. Некоторые образцы, которые я видел в бункере, теперь стоят в витринах. Или лежат в запасниках. Но это — муляжи.

— Откуда вы знаете?

— По весу. По цвету. По тому, как преломляется свет. — Он постучал пальцем по столу. — Я геолог, Ухтомский. Я камни чувствую. Те, что в Эрмитаже, — новоделы. Подлинники уплыли. Часть — в Швецию, часть — в США. А что осталось — лежит в бункере. Или уже нет. Не знаю.

— Почему вы не заявили? Не написали в прокуратуру?

— А кому? — Рубинштейн посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом. — В сорок четвёртом командование сказало забыть. В пятидесятых Глухов был генералом. В шестидесятых его люди сидели в КГБ. А теперь — их дети и внуки. Кому жаловаться? Вам?

— Мне.

— Вы — один. Их — много.

Алексей помолчал. Потом достал из портфеля фотографию — ту, что передал Завьялов.

— Вы узнаёте кого-нибудь?

Рубинштейн взял фотографию, поднёс к лампе. Долго вглядывался, щурился.

— Глухов — вот этот, — он ткнул пальцем в левого. — Я его видел в Кёнигсберге в сорок четвёртом. Он приезжал в бункер, проверял ящики. Был уже генералом. С ним — тот, с татуировкой, — он показал на второго. — А третий... — он помедлил. — Третьего я не знаю. Лицо срезано. Но видел его один раз. В Кёнигсберге, в порту. Он стоял у трапа, давал указания. Форма без знаков, но выправка — военная. Полковник, не меньше.

— Вы знаете его имя?

— Нет. Только то, что Глухов называл его Л.С.

Л.С.

Снова эти инициалы.

Алексей спрятал фотографию.

— Вы не боитесь, что за вами придут? Что вас убьют, как Неволина?

— Боюсь. — Рубинштейн посмотрел на дверь, на пустой коридор, на пыльные стеллажи. — Но боюсь больше, что умру, не сказав правду. Вы — мой последний шанс.

— Я сделаю всё, что смогу.

— Знаю. — Старик встал, тяжело опираясь на стол. — Поэтому и говорю.

Он подошёл к стеллажу, достал папку, вернулся. Протянул Алексею.

— Здесь мои записи. 1944 год. Координаты бункера, опись ящиков, имена офицеров, которые командовали вывозом. Спрячьте. И не показывайте никому, кроме своих.

— Спасибо, Григорий Львович.

— Не за что.

Алексей положил папку в портфель.

У выхода он обернулся.

— Рубинштейн... вы знали дядю Мишу? Того самого, с Мойки?

— Знал. — Старик снова сел, устало, будто разговор отнял последние силы. — Он был умным. И честным. За это его и убили. Я — не умный. И не честный. Я молчал тридцать лет. Может, зря.

— Не зря. Вы дожили. Он — нет.

Рубинштейн не ответил.

Алексей вышел.

На улице его встретил холодный ветер с Уральских гор. Он сжал портфель, в котором лежала карта бункера и записи Рубинштейна.

Сегодня он уезжает в Ленинград.

В Эрмитаж.

К часам «Павлин».

Правда ждала.

Глава 7. «Наши дни. Письмо из Стокгольма»

Время: 10 января, 19:00

Место: Санкт-Петербург, Василеостровский район, квартира Анны Ухтомской

Наши дни | Анна Ухтомская, Никита

Коробка была подписана «Архив. 1975. Неотправленное». Анна нашла её на дне шкафа, куда запихнула ещё прошлым летом, когда разбирала квартиру прадеда. Тогда она не придала значения старой картонке — мало ли что писал Алексей Ухтомский в свои последние годы. Дневники, письма, черновики статей. Всё это казалось важным, но не срочным. Отложила до лучших времён.

Лучшие времена наступили.

После книги 4, после возвращения золота, после судов и пресс-конференций Анна чувствовала странную пустоту. Будто дело, которому она отдала два года, было лишь частью чего-то большего. Пост-кредитная сцена о Финляндии и «ледяном грузе» не выходила из головы. Она перечитывала её каждый вечер, сидя на кухне с чашкой остывшего чая, и думала: что ещё прятал Глухов?

Никита пришёл в шесть. Принёс пиццу и бутылку красного вина, которую они так и не открыли. Сел на диван, положил ноги на журнальный столик, включил телевизор для фона. Анна возилась на кухне, перебирая бумаги из коробки.

— Ты нашла что-то? — спросил он, не оборачиваясь.

— Пока нет.

— Ищи. Я чувствую, там что-то есть. Твоя интуиция меня никогда не подводила.

Анна усмехнулась. Интуиция была не у неё — у прадеда. Он оставил слишком много тайников, слишком много писем, слишком много недописанных фраз, чтобы всё это было случайностью.

Конверт лежал на дне коробки, придавленный стопкой пожелтевших газет. Кремовый, плотный, с маркой Швеции и штампом Стокгольма. Адрес — Ленинград, Василеостровский район, их старая квартира. Отправитель — неразборчиво, имя залито чернилами. Дата — 15 ноября 1975 года.

Анна вскрыла конверт дрожащими руками.

Внутри — два листа. Первый — машинопись на шведском, с печатью банка SEB. Второй — перевод, сделанный от руки, каллиграфическим почерком прадеда.

Она прочитала перевод:

«Уважаемый Алексей Владимирович!

Я пишу вам по поручению человека, который не хочет называть своё имя. Он просил передать следующее: то, о чём вы писали в 1945 году и в 1973-м, не исчезло. Операция «Малахит» была лишь частью плана. Кладовые Урала не пусты. То, что лежит в бункере № 734, ждёт своего часа. Часть груза уже вывезена — через Лундквиста, через D. & Co., через SEB. Другая часть — всё ещё там.

Если вы хотите узнать правду, ищите среди камней. Они не врут.

Искренне ваш,

Э. Лундквист (младший)?

Подпись неразборчива»

Анна перечитала три раза.

— Никита, — позвала она. — Иди сюда.

Он оторвался от телевизора, подошёл, заглянул через плечо.

— Что это?

— Письмо. Прадеду. Из Стокгольма. 1975 год. Неотправленное. — Она протянула ему лист. — Здесь про операцию «Малахит». Про кладовые Урала. Про бункер № 734.

Никита прочитал, нахмурился.

— Тот же номер, что и в деле о янтаре? 734?

— Тот самый. — Анна уже открывала ноутбук, забивала в поиск. — Лундквист, SEB, D. & Co. Те же люди, та же схема. Не только янтарь, не только золото. Камни.

— Какие камни?

— Уральские самоцветы. Малахит, изумруды, александриты. — Она остановилась. — Вспомни книгу 4. Золото, которое утонуло в Ладоге, подняли и спрятали. Но часть денег от его продажи ушла на что-то ещё. На что — Глухов не писал. Может быть, на камни?

— Или сами камни были частью груза, — сказал Никита. — Янтарь, золото, малахит. Всё шло через одну сеть.

Анна не ответила. Она уже открыла сайт аукционного дома «Сотбис», ввела в поиск «малахит» и «Стокгольм».

Результатов было много. Десятки лотов за последние десять лет. Она пролистала до 2019 года.

Лот № 187.

«Малахитовая плита „Скорпион". Уникальный образец с природным рисунком. Россия, Урал, XIX век. Размер 52х48 см. Вес 12,5 кг. Происхождение: частная коллекция, Швеция. Эстимейт: 150 000–200 000 евро».

Продано: 15 марта 2019 года. Цена: 240 000 евро.

Продавец: юридическая фирма «Lexington Trust», Стокгольм.

Покупатель: анонимен.

Анна увеличила фотографию. Зелёные волны, тёмные прожилки, и в центре — очертания скорпиона. Тот самый камень, который она видела в старых фотографиях из архива прадеда. Тот, который фигурировал в письме Лундквиста.

— Это он, — сказала она. — «Скорпион».

— Тот самый, из пролога? Который подменили в 1934 году?

— Да. Подлинник. Он уплыл в Швецию через Лундквиста. А в Эрмитаже остался муляж.

— И теперь он в частной коллекции. Анонимной.

— Да. — Анна закрыла ноутбук, повернулась к Никите. — Но мы знаем, кто продавец. «Lexington Trust». Та же фирма, что фигурировала в деле о янтаре. Подставная компания, за которой стоят наследники Лундквиста.

— Ты хочешь подать иск?

— Хочу. Но сначала нужно найти доказательства. Связать «Lexington Trust» с Лундквистом, а Лундквиста — с операцией «Малахит».

— Это годы.

— У нас есть годы. — Анна встала, подошла к окну. — Прадед ждал тридцать лет. Я подожду сколько нужно.

За окном темнело. На Неве вставал лёд, фонари отражались в чёрной воде, где-то на том берегу горели окна Эрмитажа.

Никита подошёл, обнял её.

— Завтра начинаем?

— Завтра. — Она повернулась, посмотрела на коробку с архивом, на письмо из Стокгольма, на фотографию «Скорпиона» на экране ноутбука. — Но сначала — отправим запрос в SEB. И в Интерпол. Пусть проверят, кто стоит за «Lexington Trust».

— А если они откажутся?

— Тогда найдём другой путь.

Она выключила свет на кухне, оставив только лампу над столом.

В тишине было слышно, как тикают часы на стене — старые, ещё довоенные, с кукушкой, которую никто не заводил.

Анна смотрела на них и думала о прадеде.

Он знал. Он всё знал. И оставил ей ключ.

Теперь оставалось только найти дверь.

Глава 8. «Геолог, которого убили первым»

Время: 22 апреля 1973 года, 20:00

Место: Свердловск, улица Монетная, дом 7, квартира 12 (коммуналка)

1973 | Алексей Ухтомский

Алексей вернулся к Рубинштейну через два дня. Не потому, что не верил ему с первого раза — верил. Но после разговора в архиве он понял: старик знает больше, чем сказал. Что-то держал про запас. То, о чём не говорят при посторонних, в казённом помещении, где стены могут иметь уши.

Дверь в коммуналку на Монетной была не заперта.

Это должно было насторожить его раньше. В семьдесят третьем году в Свердловске двери запирали даже днём — не от страха, от привычки. Война кончилась давно, но память о блокадном Ленинграде, который он защищал, ещё жила в каждом, кто пережил те годы. А здесь, в тыловом городе, где заводы работали на оборону, а геологи уезжали в тайгу и не возвращались, привычка запираться была ещё сильнее.

Алексей толкнул дверь. Она открылась с тяжёлым, протяжным скрипом.

Коридор был длинным, тёмным, с облупившейся краской на стенах и запахом кислой капусты, мокрых половиков и кошачьей мочи. В конце, у окна, на котором висела тюлевая занавеска с вышитыми розами, стоял табурет, а на табурете — телефон. Чёрный, довоенный, с круглым диском. Рядом — список номеров на случай пожара и скорой.

Квартира Рубинштейна была второй слева. Алексей постучал. Никто не ответил. Дёрнул ручку — дверь поддалась.

Внутри пахло иначе. Не домом — больницей. Лекарствами, формалином и ещё чем-то сладковатым, тошнотворным, что он знал по войне. Запах смерти, которая наступила недавно, но уже необратимо.

Рубинштейн лежал на кухне, на полу, лицом вниз. Под головой — лужа, но не крови. Какой-то мутной, желтоватой жидкости с резким химическим запахом. Алексей узнал его сразу — тот же платок, который старик прижимал ко рту, та же рубашка в клетку, которую он носил под свитером. Теперь рубашка была расстёгнута, и на предплечье, чуть выше локтя, виднелся свежий след от укола. Рядом — пустой флакон из-под инсулина и шприц.

И на столе — малахитовый образец.

Тот же, что у Неволина. Тех же размеров, с той же природной прожилкой, в которой угадывались очертания скорпиона. Тот же знак. Та же подпись.

Алексей опустился на корточки, перевернул тело. Глаза Рубинштейна были открыты, смотрели в потолок остекленевшим, недоумённым взглядом. Он не ждал смерти. Или ждал, но не такой.

— Прости, — сказал Алексей тихо. — Не успел.

Он поднялся, оглядел комнату.

Обыск был аккуратным, профессиональным. Не громили — искали. Ящики стола выдвинуты, бумаги перебраны, но не разбросаны. На полках — книги, папки с отчётами, старые фотографии в рамках. Всё на месте, но Алексей заметил: на стеллаже, где стояли коробки с образцами керна, одна коробка отсутствовала. Пыль на том месте была стёрта — недавно.

Забрали что-то. Документы? Или сами камни?

Он прошёл в спальню. Кровать не заправлена, на тумбочке — стакан с водой, очки, стопка газет. В углу — старый, довоенный сейф, встроенный в стену. Дверца приоткрыта, внутри пусто. Алексей заглянул — пахло старым металлом и пылью. Кто-то опередил его.

Он вернулся на кухню, подошёл к окну.

За стеклом — сумерки, двор-колодец, мусорные баки, гаражи-ракушки. И фигура у подъезда. Мужчина в тёмном пальто, с кепкой, надвинутой на глаза. Он стоял, прислонившись к стене, и курил. Дым тянулся вверх, растворяясь в темноте.

Алексей узнал его не по лицу — по тому, как он стоял. Прямо, неподвижно, ни на что не опираясь. Ветка — старая, но не согнутая. И по руке, которая лежала на поясе, чуть выше кармана, там, где раньше была кобура.

Тот самый.

Глеб.

Наёмник с татуировкой меча, который убивал свидетелей по заказу Глухова. Который вырезал языки и ставил клейма. Который должен был умереть ещё в войну или после неё.

Он был жив.

Алексей не видел его лица — кепка и сумерки мешали. Но он знал: это он.

Они смотрели друг на друга через стекло, через двор, через тридцать лет. Наёмник не торопился уходить. Докурил, затушил папиросу о стену, поднял голову.

И усмехнулся.

Алексей видел эту усмешку — через двор, через расстояние, через время. Она была той же, что в 1943 году, когда они столкнулись в тёмном переулке на Петроградской. Той же, что в 1941-м, когда Глеб стоял в коридоре Смольного, провожая его в ссылку.

Он не забыл.

Потом наёмник развернулся и ушёл. Не торопясь, спокойно, будто знал, что его не догонят.

Алексей сжал кулаки.

Он мог выбежать, догнать, схватить. Но что дальше? Свидетель? На каком основании? Он — пенсионер, ветеран, без полномочий. Глеб — гражданин, которого нельзя трогать без ордера. А ордер не даст никто. Слишком высоко сидят те, кто за ним.

Алексей отошёл от окна.

Ещё раз осмотрел квартиру, запоминая детали. Записал в блокнот: «Инсулин. Образец на столе. Сейф пуст. Коробка с керном пропала. Убийца — Глеб, он же наёмник. Жив. Ушёл в сторону трамвайной остановки».

Потом вызвал милицию.

Ждать пришлось долго — час, пока приехал участковый. Молодой, с испуганными глазами, явно не готовый к тому, что увидит.

— Вы кто?

— Ухтомский. Друг покойного.

— Что здесь случилось?

— Его убили. Инсулином. У него не было диабета. На столе — улика.

Участковый посмотрел на образец, на шприц, на флакон. Побледнел.

— Мы разберёмся. Напишите заявление.

— Напишу. Но вы ничего не найдёте.

— Почему?

— Потому что тот, кто это сделал, уже ушёл. И его никто не искал тридцать лет.

Алексей вышел на улицу.

Двор был пуст. Фонари не горели — экономили электричество. Только луна светила сквозь тучи, и в этом свете тени казались длинными, чужими.

Он сел на скамейку у подъезда, закурил — последнюю папиросу, которую берег на такой случай.

Он думал о Рубинштейне, о Неволине, о Завьялове. О всех, кто знал про камни. Всех убили.

Один за другим.

Теперь остался он.

И Глеб.

Они встретятся ещё раз.

Алексей знал это.

Глава 9. «Наши дни. Выборгский бункер»

Время: 15 февраля, 11:00

Место: Финляндия, лесной массив в 30 км от Выборга (юго-западное направление)

Наши дни | Анна Ухтомская, Никита, Микко Сеппянен (финский гид-историк)

Финляндия в феврале была не такой, как в учебниках географии. Никаких разноцветных домиков, уютных кафе и улыбчивых прохожих. Только серое небо, низкое, тяжёлое, давящее на плечи. Бесконечные леса, засыпанные снегом по макушки сосен. Дороги, которые чистили только до определённого предела, а дальше — только пешком, по целине, проваливаясь по колено. И холод. Не ленинградский, сырой, пробирающий до костей, — сухой, злой, кусающий лицо так, что через минуту перестаёшь его чувствовать.

Анна смотрела в окно арендованного микроавтобуса на проплывающие мимо стволы и думала о том, что здесь, в этом лесу, семьдесят лет назад прятали концы. Золото, янтарь, камни. Всё, что не успели вывезти. Всё, что должно было исчезнуть навсегда.

Никита сидел рядом, сжимая в руках планшет с картой — той самой, из письма Рубинштейна. Старой, карандашной, с пометками на финском и немецком. Координаты, которые Алексей Ухтомский записал в свой дневник в 1973 году и которые Анна нашла через пятьдесят лет.

На переднем сиденье — Микко Сеппянен, финский историк, специалист по германским бункерам на территории Финляндии. Ему было под пятьдесят, седой, коренастый, с цепкими голубыми глазами и руками, которые помнили лопату и кирку. Он занимался поиском таких объектов с 1990-х, когда Финляндия открыла архивы, и уже нашёл три бункера, которые считались утерянными.

— Здесь, — сказал Микко, сворачивая на просёлочную дорогу, которая вскоре кончилась. — Дальше пешком. Метров семьсот.

Дорога была завалена снегом, но Микко уверенно вёл их между деревьями, иногда останавливаясь, сверяясь с GPS, иногда просто нюхая воздух. «Я был здесь в 1998 году, — объяснил он. — Но тогда не было денег на раскопки. Только отметил координаты».

Они шли минут двадцать. Снег скрипел под ботинками, ветер раскачивал верхушки сосен, где-то далеко стучал дятел. Тишина была такой плотной, что Анна слышала собственное дыхание.

А потом лес расступился.

Бункер стоял на небольшой возвышенности, в окружении старых елей, которые нависали над ним, как стражи. Бетонная коробка — приземистая, серая, с облупившейся краской, кое-где поросшая мхом. Размером с небольшой гараж, но с толстыми стенами, которые могли выдержать прямое попадание фугасной бомбы. Дверь — железная, массивная, заваренная по периметру. Над дверью — надпись на немецком, выведенная чёрной краской, местами стёршейся, но читаемой:

«Lager 734. Zutritt verboten»

«Склад 734. Вход воспрещён».

Ниже — предупреждение на финском, добавленное позже, уже после войны. И знак. Маленький, выцарапанный на бетоне, почти незаметный, если не знать, куда смотреть.

Меч.

Тот самый.

Крест, лезвие вверх, рукоять с двумя выступами.

Анна подошла ближе, провела пальцами по холодному бетону. Знак был старым — ржавчина въелась в царапины, но очертания сохранились идеально. Такой же меч она видела на фарфоровых тарелках в Эрмитаже. На янтарных ящиках в Стокгольме. На документах Глухова, которые её прадед прятал за часами «Павлин».

— Он здесь, — сказала она. — Тот же знак.

— Глухов? — спросил Никита.

— Или его люди. Или Лундквист. Или тот, кто командовал всем этим. — Она повернулась к Микко. — Вы знаете, что внутри?

— Нет. Я не вскрывал. — Историк достал фотоаппарат, начал снимать дверь, стены, надписи. — В 1998 году я не мог — не было разрешения. Теперь — есть. Вы его получили.

— Только на осмотр. На вскрытие — отдельное разрешение.

— Его тоже получим, — сказал Никита. — Вопрос времени.

Анна обошла бункер вокруг.

С задней стороны, где бетон уходил в землю, была вентиляционная решётка — ржавая, покосившаяся. Она заглянула внутрь. Темнота. Холод. Запах сырости и металла. И тишина, которая бывает только в местах, где люди не были десятилетиями.

— Там что-то есть, — сказала она. — Я чувствую.

— Камни? — спросил Микко.

— Или документы. Или и то, и другое.

Она достала телефон, сделала несколько снимков: общий план, дверь, знак меча, вентиляционная решётка. Потом засунула руку в карман куртки, нащупала маленький кусок малахита — тот самый, из конверта вдовы Неволина, который прадед спрятал в своём тайнике. Талисман, который она возила с собой с самого начала.

— Мы вернёмся, — сказала она. — С экскаватором, с разрешением, с понятыми. Но сначала — найдём того, кто может открыть эту дверь без взрыва.

— Ключ? — спросил Никита.

— Ключ, — повторила Анна. — Или тот, кто знает код.

Она посмотрела на надпись «Lager 734». Цифры, которые преследовали её семью почти сто лет. Ячейка в банке, номер партии, номер бункера. Глухов любил повторяющиеся числа. Или это был Л.С.?

Микко закончил съёмку, убрал камеру.

— Я слышал легенды об этом бункере, — сказал он. — Местные старики рассказывали, что немцы вывезли отсюда что-то в 1944 году, когда отступали. Грузовики, ночью, без фар. А потом вернулись и заварили дверь.

— Что-то важное, — сказал Никита.

— Или опасное.

— Или и то, и другое.

Анна отошла от бункера, окинула взглядом лес. Деревья стояли ровными рядами, как солдаты на параде. Слишком ровными для дикого леса. Кто-то сажал их здесь после войны, чтобы скрыть дорогу. Или чтобы отметить границы секретной зоны.

— Пора возвращаться, — сказал Микко. — Скоро стемнеет, а в этом лесу ночью лучше не оставаться.

— Почему? — спросила Анна.

— Потому что те, кто прятал здесь груз, не любят свидетелей. Даже через семьдесят лет.

Они пошли обратно к машине.

Анна шла последней, то и дело оглядываясь на серую бетонную коробку, которая медленно исчезала за деревьями.

Lager 734.

Меч на стене.

Скорпион под малахитом.

Она знала: внутри — ответы. На вопрос, куда делись камни. На вопрос, кто такой Л.С. На вопрос, почему её прадед не раскрыл это дело при жизни.

Оставалось только открыть дверь.

Глава 10. «Последний геолог»

Время: 25 апреля 1973 года, 09:00

Место: Свердловск, гостиница «Большой Урал» — улица Малышева — больница № 7

1973 | Алексей Ухтомский

Он не спал третьи сутки.

После смерти Рубинштейна Алексей вернулся в гостиницу, запер дверь на цепочку, вытащил из портфеля все документы и разложил на столе. Дневник Неволина. Фотографию с вырезанным лицом. Письмо Завьялова. Карту бункера. Записи Рубинштейна.

Три геолога. Неволин — убит. Рубинштейн — убит. Завьялов — при смерти в больнице.

Один выживший.

Один свидетель, который ещё может говорить.

Алексей не верил в совпадения. Тот, кто убирал свидетелей, действовал быстро, профессионально и безжалостно. Инсулин — потому что не оставляет следов, если не знать, что искать. Экспертиза покажет естественную смерть, сердечную недостаточность. Врачи подпишут.

Завьялов был следующим.

Алексей вышел из гостиницы в восемь утра. На улице моросил дождь — мелкий, противный, заставлявший прятать голову в воротник и жалеть, что не взял зонт. Он поймал такси — старенькую «Волгу» с потрёпанным сиденьем и водителем, который курил в салоне, не стесняясь пассажира.

— В больницу № 7, — сказал Алексей. — Быстро.

— Быстро не получится, — ответил водитель, выпуская дым в приоткрытое окно. — Там пробка. Заводской район, смены меняются.

— Езжайте как можете.

Машина тронулась.

Свердловск в апреле был серым, мокрым, неуютным. Сталинские высотки, заводские трубы, люди в тёмных пальто, спешащие к проходным. Алексей смотрел в окно и думал о том, что он стар. Что ноги болят, спина не разгибается, а сердце иногда пропускает удары. Что он не должен лезть в это дело — не его уровень, не его эпоха. Но кто, если не он?

На перекрёстке Малышева и Ленина «Волгу» подрезали.

Чёрная «Чайка» без номеров вынырнула из-за угла, перегородила дорогу, заставив водителя выжать тормоз. Таксист выругался, но замолчал, когда из «Чайки» вышли двое.

В штатском. Пальто, шляпы, лица — обычные, не запоминающиеся. Такие люди работают в органах, но не показывают удостоверений, когда не нужно.

Они открыли дверцу такси, вытащили Алексея на улицу. Не грубо, но твёрдо. Один взял под локоть, второй — за плечо.

— Пройдёмте, — сказал тот, что слева. Голос спокойный, без эмоций.

— Я спешу, — ответил Алексей. — В больницу.

— Не спешите.

Они завели его в подворотню между двумя сталинскими домами. Там было темно, пахло мочой и кошачьими экскрементами. Стены в граффити — «Спартак — чемпион», «Здесь был Вася», что-то ещё, неразборчивое.

— Ухтомский, — сказал второй. — Вы умный человек. Зачем вы лезете в это?

— Я лезу в убийство.

— Никого не убивали. Сердечная недостаточность. У несчастного Неволина — сердце. У Рубинштейна — сердце. Вскрытие покажет.

— Покажет то, что вы скажете.

— Не мы. Врачи.

— Вы — те, кто платит врачам.

Первый усмехнулся — коротко, без удовольствия.

— Ухтомский, мы не хотим вам зла. Мы хотим, чтобы вы уехали. В Ленинград. Забыли эту поездку. Забыли камни. Забыли бункер.

— А если не забуду?

— Тогда вы умрёте. — Второй говорил спокойно, будто обсуждал погоду. — Не от сердца. От несчастного случая. Поезд, машина, сосулька на голову. Вариантов много.

— Это угроза?

— Это забота о ветеране. Вы заслужили отдых.

Алексей выдернул руку.

— Передайте вашему хозяину: я не уеду. И не забуду.

— Зря, — сказал первый. — Очень зря.

Они развернулись и ушли, оставив его одного в подворотне.

Алексей перевёл дыхание. Вышел на улицу. Такси уехало — водитель не стал ждать. Пришлось ловить другое, через десять минут, промокший до нитки.

В больницу он приехал в половине десятого.

Палата Завьялова была на втором этаже, в конце коридора. Дежурная медсестра — та самая, которая встречала его в прошлый раз, — сидела на стуле у входа, перебирала карточки.

— К Завьялову? — спросила она, не поднимая головы.

— Да.

— Поздно. Он умер сегодня утром.

Алексей замер.

— Как?

— Инфаркт. — Она подняла глаза. В них не было подозрения — только усталость. — Врачи сказали, не выкарабкается. Ему было восемьдесят пять. Сердце.

— Я хочу его увидеть.

— Зачем? Он уже в морге.

— Пожалуйста.

Медсестра вздохнула, встала.

— Пойдёмте. Но быстро. И ничего не трогайте.

Морг находился в подвале, в конце длинного коридора с тусклыми лампами под потолком. Пахло формалином и холодом. Завьялов лежал на каталке, укрытый простынёй до подбородка. Лицо его было спокойным, даже мирным — будто он наконец отдохнул от того, что мучило его восемьдесят пять лет.

Алексей стоял рядом, смотрел на него и думал: успел ли он передать то, что хотел? Или убийца опередил?

— Он что-нибудь говорил перед смертью? — спросил он медсестру.

— Нет. Он был без сознания последние сутки. Не приходил в себя.

— Ничего не передавал?

— Медсестра, которая дежурила ночью, говорила, что он всё время шептал что-то. Но не разобрать. Что-то про камни. И про Эрмитаж.

Алексей похолодел.

— Можно мне осмотреть его вещи?

— Какие вещи? У него ничего не было. Старая одежда, пара книг. И подушка.

— Подушка?

— Да. Он её прижимал к груди. Не отпускал. Даже когда засыпал.

Алексей подошёл к тумбочке. На ней лежала подушка — серая, казённая, в белой наволочке. Он взял её в руки, повертел, нащупал что-то твёрдое внутри. Разорвал наволочку.

Из подушки выпал конверт.

Маленький, бумажный, заклеенный. На нём — надпись карандашом, дрожащей рукой: «Ухтомскому».

Алексей разорвал.

Внутри — записка. Один лист, исписанный с обеих сторон, торопливым, почти неразборчивым почерком.

«Камни не только в бункере. Часть — в Эрмитаже. Под видом подлинников. Я проверял. Те, что выставлены в витринах, — новоделы. Подлинники ушли в Швецию и США. Но не все. Три образца остались в запасниках. Их не успели вывезти. Их спрятали. Спросите у хранителя. Он знает, где они лежат.

Я умираю. Не дайте им уйти.

Завьялов»

Алексей перечитал три раза.

Эрмитаж.

Муляжи.

Хранитель.

Он спрятал записку в карман, поблагодарил медсестру и вышел.

На улице — дождь. Сырость. Серость.

Он думал о том, что сказали ему люди Глухова в подворотне: «Остановитесь. Или умрёте».

Он не остановится.

Не теперь.

Он сядет на поезд, уедет в Ленинград, пойдёт в Эрмитаж, найдёт хранителя. И откроет правду.

Даже если это будет стоить ему жизни.

Глава 11. «Наши дни. Экспертиза в Эрмитаже»

Время: 10 марта, 11:00

Место: Санкт-Петербург, Эрмитаж, фондохранилище в Старой Деревне, лаборатория спектрального анализа

Наши дни | Анна Ухтомская, Никита, Елена Васильевна Соболева (хранитель)

Разрешение на экспертизу Анна выбивала три недели.

Бюрократия в Эрмитаже была такой же неповоротливой, как в любом государственном музее мира. Заявки, визы, подписи, печати — круг, который можно было пройти только с чьей-то помощью. Помогла Елена Васильевна Соболева, старый хранитель отдела прикладного искусства, которая работала в музее с 1960-х годов, помнила ещё Алексея Ухтомского и, говорят, даже встречалась с ним несколько раз. Она же и подписала допуск.

— Не все образцы, — предупредила она Анну по телефону. — Только те, что вызывают сомнения. И без повреждений. Это всё-таки музей, а не лаборатория.

Анна согласилась.

Фондохранилище в Старой Деревне она знала с детства — огромное, белое, стерильное здание, где хранилось то, что не помещалось в залах Эрмитажа. Тысячи квадратных метров стеллажей, ящиков, витрин. Запах пыли, дерева и консервантов. Бесшумные тележки, по которым сотрудники возят экспонаты.

Лаборатория спектрального анализа находилась на третьем этаже, в торце длинного коридора. Здесь пахло реактивами, металлом и чем-то ещё — старым временем, наверное. На столах — микроскопы, спектрометры, ультрафиолетовые лампы. На стенах — таблицы Менделеева, графики, схемы.

Встретила их молодая женщина в белом халате — Юлия, инженер-химик, которая специализировалась на определении подлинности минералов. Она уже разложила на столе несколько образцов малахита — те, что Елена Васильевна отобрала для проверки.

— Три образца, — сказала Юлия, поправляя очки. — Инвентарные номера: ЭРМ-187, ЭРМ-234 и ЭРМ-456. Все числятся в коллекции как уральский малахит, XIX век.

— Что вы о них думаете? — спросила Анна, подходя ближе.

— Пока ничего. Внешне — отличные образцы. Но у нас был запрос от Эрмитажа проверить всю малахитовую коллекцию после... некоторых событий. — Она посмотрела на Анну. — Я читала вашу книгу о фарфоре. И о янтаре. Если здесь та же история...

— Проверьте, — сказала Анна. — И скажите правду.

Юлия взяла первый образец — небольшую пластину с зелёными прожилками, напоминавшими волны. Положила под микроскоп, настроила свет. Долго вглядывалась, что-то записывая в журнал.

— Переходим к спектральному анализу, — сказала она.

Анна и Никита сели на стулья у стены, не мешая.

Процесс занял час.

Юлия работала молча, иногда комментируя что-то на непонятном профессиональном языке. «Характерные пики», «примеси оксида кремния», «структура не соответствует природной».

Потом она отложила прибор, сняла очки, вытерла лоб.

— Готово.

— И? — спросил Никита.

— Три образца — новоделы. — Юлия говорила сухо, будто ставила диагноз. — Искусственный малахит, выращенный в лабораторных условиях. Технология, которая появилась в конце 1920-х — начале 1930-х годов. Использовалась для имитации уральских самоцветов.

— Откуда вы знаете? — спросила Анна.

— Пористая структура. В природном малахите слои плотнее, кристаллическая решётка ориентирована иначе. А здесь — пузырьки, неоднородности. И спектр не тот. — Она показала на график. — Смотрите: в природном малахите есть примеси железа и меди в определённых пропорциях. В искусственном — чистая медь, почти без примесей.

— Какой год изготовления?

— По технологии — 1930-е. Точно не позже 1935-го.

Анна подошла к столу, взяла в руки один из образцов — тот, который показался ей знакомым. ЭРМ-187. Малахитовая пластина с очертаниями, похожими на скорпиона. Холодная, гладкая, тяжёлая.

— Это «Скорпион»? — спросила она.

— Да. Инвентарный номер 187. Знаменитая плита. Уникальный образец.

— Копия, — сказал Никита.

— Копия, — подтвердила Юлия. — И очень хорошая. Специалист с лупой не отличил бы. Только спектральный анализ.

Анна положила образец на место.

— А подлинник?

— Не знаю. В описи Эрмитажа он числится. Но, судя по всему, его подменили ещё в 1930-х годах. Или позже. Без точной даты.

— Можно установить, когда именно?

— Если найдём акт списания. Или письменное распоряжение. Или свидетеля.

— Свидетели умерли, — тихо сказала Анна. — А акт, наверное, уничтожен.

— Тогда только Интерпол. Или частные расследования.

Юлия убрала образцы в сейф, закрыла журнал.

— Я дам заключение завтра. С приложением всех анализов. Для суда.

— Спасибо, — сказала Анна.

Они вышли в коридор.

Никита держал в руках распечатку спектрограммы — график с пиками, который ничего не говорил ему, но для Анны был как приговор.

— Три образца, — сказал он. — Все — новоделы.

— И это только те, что мы проверили. А сколько ещё? Десятки? Сотни?

— Не знаю. Но мы проверим все.

Анна остановилась у окна, посмотрела на заснеженный парк.

— Прадед писал в дневнике про муляжи. В 1973 году. Он знал, но не смог доказать. Не хватило технологий.

— А теперь хватило, — сказал Никита.

— Теперь хватило. — Она повернулась к нему. — Нам нужно найти того, кто отвечал за хранение коллекции в 1930–1950-х годах. Хранителя, который подписывал акты. Или его наследников.

— Карелина? — спросил Никита. — Того самого, из пролога?

— Он умер в 1950-м. Но его дочь, возможно, жива. Или внуки.

— Ты хочешь в Москву?

— В Москву. И в Петрозаводск. И в Стокгольм. — Анна вздохнула. — Но сначала — письмо в Интерпол. Пусть проверят, куда делся подлинник «Скорпиона» после продажи в 2019 году.

Они пошли к выходу.

Экспертиза подтвердила: то, что хранится в Эрмитаже под видом уральских шедевров, — подделки. Подлинники уплыли. Часть — в Швецию, часть — в США.

Оставалось найти тех, кто это организовал.

И тех, кто продолжает их дело.