Читать книгу: «Алиби для покойника»

«Смерть — единственное алиби, которое нельзя подделать. Но что, если сам покойник станет главным свидетелем? Закон говорит: мёртвые не лгут. Однако они и не говорят. А если всё-таки заговорят — кому вы поверите: им или живым, которые так убедительно плачут на их похоронах?»

**Из материалов следственного департамента, гриф «Совершенно секретно»**

— Как мёртвый может доказывать, что он не убивал?

— Очень просто. Он должен оставаться мёртвым ровно настолько, чтобы его показания приняли за голос совести. А не за бред умалишённого.

— А если у него нет совести?

— Тогда у него есть дочь. И это страшнее любого импланта.

Глава 1. Нулевой пациент

Холод был правильным.

Он не имел ничего общего с морозом за окнами реанимационной или с ледяными сквозняками больничных коридоров. Это был мёртвый холод — тот, который исходит не извне, а изнутри, когда физиология побеждает душу. Температура в морге номер три ГКБ №20 держалась ровно на четырех градусах выше нуля. Оптимальный режим для хранения био-материала. И для того, чтобы напоминать живым, что они всего лишь временные гости на этой земле.

Подполковник юстиции Андрей Арсеньев, следователь по особо важным делам Следственного комитета, не любил морги. Не из брезгливости — от трупов не пахнет смертью, они пахнут хозяйственным мылом, формалином и дешёвым дезодорантом санитаров. Он не любил их за предсказуемость. Живые люди врут, плетут интриги, переобуваются на лету. Мёртвые всегда честны. С ними скучно.

Только сегодня скучно не было.

— Где он? — спросил Арсеньев, толкая дверь секционной.

Павел Таманцев, старший эксперт отделения судебно-медицинской экспертизы, человек с лицом замученного Будды и руками хирурга-виртуоза, кивнул на второй стол.

— Добрый вечер, Андрей Юрьевич. Он на месте. Куда ж он денется.

— Я про патологоанатома спрашиваю.

— А я про него, — Таманцев снял с гвоздя халат. — Вы бы присели. Или нет. Стоя лучше воспринимается шок.

Арсеньев не присел. Он подошёл к столу, включил настенную лампу и уставился на тело.

На первый взгляд — классическая «вилка». Мужчина, примерно тридцать пять — сорок лет, атлетическое сложение, дорогая рубашка (Armani, последняя коллекция, Арсеньев узнал воротник по делу о контрабанде люкса два года назад) и брюки от костюма, которые стоят больше месячного бюджета их отдела. Лицо спокойное, почти умиротворённое. Губы синеватые, но не запёкшиеся. Глаза закрыты.

— Кто? — спросил следователь.

— А вы не смотрели ориентировки? — удивился Таманцев. — Два часа назад весь город встал на уши. Станислав Ветлицкий. Собственник «Ветлицкий-групп». Нефть, газ, золото. В прошлом году второе место в списке «Форбс» по СНГ.

Арсеньев молчал. Он знал это имя. Все знали это имя. Ветлицкий — фигура уровня президента теневого совета директоров. Человек, который мог купить любой суд, любого свидетеля и, если верить слухам, любую жизнь.

— Причина смерти?

— Вот тут начинается самое интересное, — Таманцев открыл планшет и начал под диктовку, но диктовал сам себе. — В 21:14 бригада скорой прибыла на вызов в закрытый клуб «Пангея». Ветлицкий сидел в вип-номере, за столом. Рядом — трое его телохранителей и девушка по вызову. По словам девушки, он заказал бутылку Louis XIII, выпил один бокал, потом сказал «мне что-то нехорошо», откинулся на спинку кресла и... всё.

— Коньяк?

— Экспертиза ещё не готова, но ядов предварительного спектра нет. Ни бытовых, ни синтетических кардиотоксинов. Сердце, кстати, у него было железное. Я уже держал его в руках.

Таманцев натянул перчатки и жестом подозвал Арсеньева ближе.

— Смотрите.

Он перевернул правую руку трупа. На внутренней стороне запястья, чуть выше кисти, едва заметное красное пятно. Не царапина. Не ожёг. Похоже на точечный некроз.

— Что это?

— А вот что, — эксперт взял лупу с пятикратным увеличением. — След от инъекции. Но не медицинской. Укол сделан с наклоном в сорок пять градусов, глубина прокола — полтора сантиметра. Иглой среднего диаметра. Знаете, где такое бывает?

— Капельница?

— Нет. Забор крови. Кто-то вставил иглу в вену уже после того, как Ветлицкий потерял сознание или умер. И откачал некоторое количество биоматериала.

Арсеньев почувствовал, как по позвоночнику пробежала знакомая электрическая волна. То самое чувство, когда обычное уголовное дело превращается в лабиринт.

— Кто мог это сделать?

— Час назад я задал тот же вопрос начальнику охраны Ветлицкого, — Таманцев скривился. — Его фамилия Круглов. Матёрый волк, служил в «Вымпеле». Он поклялся, что после того, как Ветлицкому стало плохо, никто не подходил к нему ближе чем на три метра. Телохранители оцепили периметр, девушку отогнали, врачи скорой работали по протоколу: нащупали пульс, он был нитевидный, потом пропал. Начали реанимацию. Никто иглу не втыкал.

— А сами врачи?

— Я опросил фельдшера. Молодая девушка, плачет уже полтора часа. Говорит, что когда они приехали, Ветлицкий ещё дышал. С трудом, но дышал. Она успела поставить катетер внутривенный — официальный, в локтевой сгиб. Но на запястье прокола не было. Она это помнит точно, потому что искала пульс именно там.

— Значит, прокол появился позже. В машине скорой? Или уже здесь, в морге?

Таманцев вздохнул. Взял ножницы, разрезал рубашку трупа от ворота до низа. Открылась грудная клетка — мускулистая, с едва заметным послеоперационным швом в области ключицы.

— Сейчас скажу то, что заставит меня просить перевода в травматологию, — произнёс эксперт. — Я сделал разрез. Я извлёк сердце. Взвесил. Измерил. Взял пробы тканей. И через час мне позвонили из лаборатории с одним-единственным вопросом: «Павел Сергеевич, а вы уверены, что исследуете труп?»

— В каком смысле?

— В прямом. Метаболизм Ветлицкого не остановился. Его клетки всё ещё потребляют кислород. Калий-натриевый баланс в крови — на нижней границе нормы живого человека. Это не вегетативный статус, Андрей Юрьевич. Это не кома. У коматозного больного мозговая активность снижена, но есть. У трупа её нет. У него её нет. Но при этом его тело ведёт себя так, как будто он... просто спит.

Арсеньев отступил на шаг. Он не верил в чудеса. Он верил в улики, мотивы и алиби. Но сейчас его внутренний детектор перегрузки зашкаливал.

— Что вы мне втираете, Паша? Он что — живой?

— Нет, — твёрдо сказал Таманцев. — Врачи «Скорой» констатировали смерть в 21:47. Дыхание отсутствует, сердечная деятельность отсутствует, реакция зрачков на свет отсутствует. Я повторно проверил — зрачки расширены, не реагируют, роговица мутнеет по всем признакам классического увядания. Он мёртв по всем юридическим и клиническим параметрам. Но физиологически... я не знаю. Такого не было в моей практике.

— Тогда почему вы мне это рассказываете, а не звоните в Москву в институт судебной медицины?

— Потому что, — Таманцев понизил голос до шёпота, — час назад я нашёл вот это.

Он подошёл к сейфу в углу комнаты, набрал код, достал небольшой герметичный пакет. Внутри — обычный диктофон. Старый, потёртый, китайский, каких продают миллион на любом рынке.

— Лежал в кармане брюк Ветлицкого. Он туда не влезает — брюки узкие, силуэтные, инородный предмет был бы заметен. И тем не менее. Я включил.

Таманцев нажал на кнопку воспроизведения.

Из динамика раздался голос. Спокойный, чуть хрипловатый, с лёгкой усмешкой богатого человека, который привык, что мир вращается вокруг его амбиций.

*— Всем, кто меня слышит. Меня зовут Станислав Ветлицкий. Я сделал эту запись восемнадцатого октября, за два дня до своей смерти. Если вы слушаете её сейчас — значит, меня убили. И если вы решили, что я буду лежать тихо и не мешать вам делить моё наследство, вы ошибаетесь.*

*Я не знаю, кто именно. Но я знаю, за что. Три года назад я санкционировал операцию, в результате которой погибли люди. Их было пятеро. Четверо из них — хорошие люди, которые просто оказались не в том месте. А пятый... Пятый должен был умереть. Это была моя ошибка, и теперь кто-то требует плату.*

*Но самое страшное не в том, что меня убьют. Самое страшное — в том, что меня обвинят в убийстве, которого я не совершал. Запомните эти слова, когда будете копаться в моём мёртвом теле: у меня есть алиби. И оно надёжней, чем вы думаете.*

Диктофон замолчал.

Тишина в морге стала вязкой, почти осязаемой. Лампа на стене мигнула, но выдержала.

Арсеньев перевёл взгляд на труп. На лицо Ветлицкого, которое казалось таким спокойным. И в этот момент ему показалось, или веки мёртвого миллиардера действительно дрогнули?

Он наклонился ближе. Протянул руку, чтобы проверить пульс на сонной артерии — хотя какой пульс, это же идиотизм.

И тогда труп открыл глаза.

Серые, живые, осмысленные глаза уставились на следователя. Губы Ветлицкого шевельнулись, и из горла вырвался не хрип, не стон, а членораздельный голос. Тихонький, как скрип половицы:

— Вы... Арсеньев? Мне сказали, вы единственный, кто не берёт взятки. У нас три минуты, пока они не вырубили свет.

Таманцев выронил скальпель. Звон металла о кафель прозвучал как выстрел.

А Ветлицкий, труп, покойник с официально зарегистрированной смертью, сел на столе. Медленно, с хрустом позвонков, как заржавевший механизм, но своими силами. Без чьей-либо помощи.

— Вы не могли бы прикрыть дверь? — спросил он. — У меня не так много времени. Скоро придут за мной. Настоящие убийцы. И они хотят не просто меня добить. Они хотят, чтобы меня судили за то, чего я не делал.

Он посмотрел на свои мёртвые руки, на синеву под ногтями, и горько усмехнулся.

— Хотя... учитывая, что я официально мертв, им будет сложно предъявить мне обвинение, не так ли? Как покойник докажет своё алиби?

Свет погас.

Морг погрузился в кромешную темноту. И в этой темноте раздался звук, от которого у Арсеньева кровь застыла в жилах.

Два выстрела. Пистолет с глушителем. Тихие, вежливые, профессиональные выстрелы.

А потом голос Ветлицкого — уже другой, не усталый, а спокойный и ясный:

— Простите, подполковник. Вы были слишком хорошим слушателем. Но теперь вы — главный свидетель. А свидетелей...

Тело с глухим стуком рухнуло на кафель.

Только это был не Ветлицкий.

Это упал Таманцев.

— ...свидетелей я терпеть не могу, — закончил голос в темноте. — Добро пожаловать в моё алиби, господин следователь. Вам придётся доказать, что я не убивал. Проблема в том, что у вас нет ни одного доказательства. Кроме меня самого. А я, как видите, не очень надёжный свидетель.

Включился аварийный свет.

Ветлицкого на столе не было.

Кровь Таманцева растекалась по кафелю, мешаясь с формалином.

И на груди у мертвого эксперта лежала визитка. Чёрная, матовая, с одной единственной надписью:

**«Некрономикон. Похоронное бюро №1. Мы вернём долги даже с того света».**

И телефон. Восемь цифр.

Арсеньев взял визитку. Пальцы не дрожали. Он знал, что это только начало.

Потому что если мертвец говорит, что у него есть алиби, — значит, живым лучше молчать.

Вот вторая глава. Я сохранил высокую планку: нарастающее напряжение, новые загадки, логика расследования и обязательный шоковый финал.

Глава 2. Некрономикон

Андрей Арсеньев стоял в луже крови старшего эксперта и сжимал в руке чёрную визитку.

В морге номер три горел аварийный свет — тусклый, оранжевый, выхолащивающий тени. Запах озона и кордата смешивался с формальдегидом. Где-то за стеной капала вода из разбитой трубы — монотонно, гипнотически, как отсчёт до чьей-то смерти.

Первым делом он проверил пульс у Таманцева. Бесполезно. Пуля вошла точно в основание черепа — навык, который не даётся случайным уличным грабителям. Профессиональный контрольный выстрел в ствол мозга. Паша мёртв, и это был не Ветлицкий. Голос в темноте принадлежал кому-то другому. Или всё-таки Ветлицкому? Арсеньев выключил эмоции. Включил следователя.

Вторым делом — вызвал подкрепление. Нажал красную кнопку тревожной сигнализации на стене. Третий звонок ушёл в дежурную часть СК. Четвёртый — лично начальнику управления Громову, человеку, который умел молчать за двоих.

— Тимур Валентинович, у нас труп. В морге. Убит мой эксперт. С вышедшего из себя трупа свидетели? Нет, я не пьян. Приезжайте сами.

Громов матерился три минуты сквозь зубы, но обещал быть через двадцать.

Третьим делом Арсеньев подошёл к столу, на котором десять минут назад лежал Станислав Ветлицкий. Простыня сбита, капельницы вырваны с мясом. На резиновом матрасе — чёткий отпечаток тела. И больше ничего. Ни пальцев, ни нитей ДНК, ни клочков одежды. Только маленький пластиковый колпачок от инсулинового шприца. Не от обычного — от того, что идёт в комплекте с редким препаратом. Арсеньев сунул его в пакет. Потом пригодится.

Он осмотрел дверь. Замок — электронный, с магнитной картой. Сработал штатно — на красный свет. Кто-то перерезал кабель питания морга за секунду до выстрелов. Автоматика переключилась на аккумуляторы, но те держат ровно три минуты. Значит, убийца знал схему энергоснабжения. Знал расписание смены охраны (пост снаружи меняется каждые два часа, и сейчас как раз была «мёртвая зона» пересменки). Знал, что Арсеньев будет здесь, а Таманцев — нет.

Это был не Ветлицкий. И не наёмник. Это был кто-то свой. Из системы.

Арсеньев набрал номер с визитки.

Гудки. Три. Четыре. Пять. Никто не брал. Но на шестом сигнале включился автоответчик — женский голос, спокойный, почти ласковый:

— «Некрономикон» приветствует вас. Если вы звоните по вопросу организации похорон — мы работаем круглосуточно. Если вы звоните по вопросу, который не терпит отлагательств, — нажмите решётку. Если вы набрали этот номер случайно... ничего не бывает случайно.

Арсеньев нажал решётку.

Тишина. Потом щелчок, и тот же голос, но уже без автоответчиковой приторности:

— Назовите кодовое слово.

— У меня нет кодового слова.

— У всех, кто звонит с этого номера, есть. Визитка, которую вы держите, активируется только вместе с фразой. Попробуйте вспомнить. Вы только что видели мёртвого человека, который открыл глаза.

Арсеньев почувствовал холод в затылке. Не от сквозняка.

— «Простите, подполковник», — медленно произнёс он. — Это было последнее, что сказал Ветлицкий перед тем, как выключился свет.

— Принято, — голос стал деловым. — Андрей Юрьевич Арсеньев, подполковник юстиции, сорок два года, не женат, дочери двенадцать, живёт с бывшей женой в разводе уже семь лет, курит Parliament, пьёт только красное вино, не берёт взяток, за что его ненавидят коллеги и начальство, но терпят за раскрываемость. Ваша карта в системе. Добро пожаловать в клуб.

— В какой клуб?

— Клуб людей, которые видели, как мертвец доказывает свою невиновность. С этого момента вы работаете на нас. Или мы работаем на вас. Это как посмотреть.

— Я работаю только на закон.

Голос усмехнулся. Без злости, скорее с материнской жалостью к глупому ребёнку:

— Подполковник, закон кончился ровно в тот момент, когда Станислав Ветлицкий сел на секционном столе. Что вы сделаете теперь? Заявите в прокуратуру, что покойник сбежал из морга, прихватив с собой одного убитого эксперта? Вас отправят на психиатрическое освидетельствование. Вашу бывшую жену вызовут на допрос. Дочку — в органы опеки. Вы это хотите?

Арсеньев сжал визитку так, что она хрустнула.

— Что вы от меня хотите?

— Встречи. Через час. Место — торговый центр «Аквилон», фуд-корт, третья стойка слева. Возьмите с собой свой служебный пистолет. И не берите жучков. Мы найдём.

Связь прервалась.

Он сунул телефон в карман. Взял пистолет. Макарова, старенький, но верный. Проверил обойму — полная. И вышел из морга через чёрный ход, мимо оцепеневшего охранника, который так и не понял, почему двадцать минут назад морг погрузился в темноту, а теперь в нём пахнет порохом.

---

Торговый центр «Аквилон» в час ночи — это место, где время остановилось. Эскалаторы не работают, эскалаторные ленты застыли бетонными ступенями. Огни витрин погашены, только аварийные светодиоды тянут вдоль пола бледные линии, как в аэропорту во время эвакуации. Арсеньев прошёл через центральный вход (охранник спал, ключ торчал в замке — или это был подкуп, или чья-то очень грязная халатность) и поднялся на третий этаж по лестнице.

Фуд-корт встретил его запахом застывшего жира и хлорки. Столики перевёрнуты вверх ножками — уборка. Все стойки закрыты жалюзи. Кроме одной. Третьей слева.

Там горел свет. На стойке — ноутбук, чашка кофе (паровая, свежая) и человек.

Женщина. Тридцать пять на вид, но возраст у таких особей не определяется — они умеют быть старше своих лет в одной комнате и младше в другой. Чёрный брючный костюм, белая блузка, волосы собраны в тугой пучёк. Никакой косметики, но глаза — тёмно-карие, почти чёрные — подведены профессионально, как у киношной роковой женщины. Без обручального кольца. На безымянном — татуировка в виде тонкой змеиной чешуи.

— Присаживайтесь, подполковник, — она подвинула к нему второй стакан с кофе. — Вы не опоздали. Что говорит ваша профессиональная паранойя?

— Что вы могли отравить кофе.

— Могла. Но не отравила. Во-первых, потому что мне нужен живой следователь, который видел чудо. Во-вторых, потому что если бы я хотела вас убить, то сделала бы это в морге. Пуля в основание черепа — мой почерк.

Арсеньев не сел. Остался стоять, положив руку на кобуру.

— Таманцева убили вы?

— Нет. Я не убиваю своих. Павел Сергеевич Таманцев был ценным агентом. Два года он работал на «Некрономикон», сливал нам данные о странных смертях, которые официально закрывали как «естественные». Его смерть — огромная потеря. И я найду того, кто это сделал. Даже если это будет сам Ветлицкий.

— Так Ветлицкий жив или мёртв?

Женщина сделала глоток кофе. Поставила чашку. Посмотрела Арсеньеву прямо в зрачки.

— Определение «жив» или «мёртв» устарело лет на пятьдесят. Есть состояние активности мозга. Есть метаболизм клеток. Есть юридический статус. Ветлицкий был признан мёртвым в 21:47. Его мозговая активность отсутствовала с 21:52 до 22:14. А после — появилась снова. Его сердце не билось ни разу за всё это время. Его лёгкие не дышали. И всё же его клетки поглощали кислород. Знаете, что это значит?

— Не знаю.

— Это значит, что Станислав Ветлицкий — первый в мире официально зарегистрированный случай клинической смерти без последующей реанимации, которая превратилась в... нечто иное. Его тело работает на автономных источниках энергии. Мы взяли анализ крови. Там нет митохондриальной дисфункции. Там нет некроза тканей. Там есть то, что наши биологи назвали «фантомным метаболизмом». Он мёртв по всем законам природы. Но при этом он ходит, говорит и, судя по всему, стреляет.

Арсеньев наконец сел. Не потому, что поверил. А потому, что ноги перестали держать.

— И сколько таких, как он?

— Пока мы знаем о троих. Все — из списка «Форбс». Все — умерли при странных обстоятельствах в течение последних двух лет. И все — после смерти были замечены живыми. Первый — нефтяной магнат из Казахстана. Утонул на яхте. Через три дня его видели в Берлине. Второй — крупный чиновник из Минобороны. Отравлен в ресторане. Через месяц появился в Тель-Авиве. Третьим стал Ветлицкий.

— Вы их нашли?

— Первые двое исчезли бесследно, едва мы вышли на след. За ними кто-то охотится. Не правительство. Не конкуренты. Кто-то, кто знает про фантомный метаболизм. Кто-то, кто умеет делать из мертвецов... марионеток.

Женщина открыла ноутбук. На экране — видеозапись. Камера наблюдения в неизвестном помещении. Серые стены, люминесцентные лампы, хирургический стол. На столе — человек, обнажённый, с электродами на голове. Вокруг — фигуры в белых халатах.

— Это архив «Некрономикона», — сказала она. — Запись сделана три года назад, в подвале доходного дома на Лиговском проспекте. Тогда мы ещё не знали, что ищем. Дом снесли под застройку, лабораторию убрали, но один файл сохранился.

Арсеньев вгляделся. Человек на столе шевельнул пальцами. Потом открыл глаза. Потом сел.

Точно так же, как Ветлицкий сегодня.

— Кто это? — спросил он, хотя уже знал ответ.

— Антон Ветлицкий. Старший брат Станислава. Погиб в автокатастрофе в 2019 году. Похоронен на Ваганьковском кладбище. Его могила до сих пор там. Но этот человек — не призрак, не двойник. Это генетическая копия, выращенная в инкубаторе и оживлённая после смерти донора.

Женщина нажала паузу. Её лицо стало жёстким.

— И знаете, кто финансировал этот проект? Тот самый Станислав Ветлицкий. Он продал душу, чтобы воскресить брата. А вместо этого получил технологию, за которую теперь его хотят убить те, кто не хочет, чтобы секрет вышел наружу. Только Ветлицкий оказался умнее. Он оставил себе страховку.

— Какую?

— Алиби. То самое алиби, про которое он говорил на диктофоне. Он знает, что его убьют. Но он также знает, что его тело будет жить дальше. И когда предъявят обвинение в убийстве — и не в одном, а в пяти, — он сможет доказать, что в момент преступлений... он был мёртв.

Арсеньев допил кофе одним глотком. Горько, обжигающе, невкусно.

— Как вас зовут? — спросил он.

Женщина улыбнулась. Впервые за вечер. Улыбка была ледяная, как кафель в морге.

— Можете звать меня Марианна. А по паспорту — Елена Николаевна Круглова. Я вдова начальника охраны Ветлицкого. Того самого Круглова, который клялся, что к телу никто не подходил.

— Ваш муж работает на Ветлицкого?

— Работал, — поправила она. — Три часа назад его нашли мёртвым в собственной машине. Дверцы заперты, ключ в замке зажигания, окна подняты. Причина смерти — удушье газом из кондиционера. Изнанка вентиляции — его же собственная система кондиционирования, установленная за две недели до этого. Кто-то подключился к управлению удалённо.

Марианна закрыла ноутбук. Встала. Оказалась выше Арсеньева на полголовы.

— Так что теперь, подполковник, у нас есть общая цель. Вы хотите найти убийцу Таманцева и разобраться с Ветлицким. Я хочу найти убийцу моего мужа. А ещё у нас есть труп, который нужен живым, и живой, который официально мёртв, и пять покойников из прошлого Ветлицкого, которые могут оказаться вовсе не покойниками.

Она протянула ему флешку.

— Здесь всё, что мы знаем о проекте «Феникс». Смотрите дома, в наушниках, никогда не подключайте этот носитель к рабочему компьютеру. И главное...

— Что главное?

— Не доверяйте Громову. Ваш начальник управления был в одном кабинете с Ветлицким за два дня до его смерти.

Арсеньев почувствовал, как мир под его ногами даёт трещину. Громов, старый волк, который вытащил его из пьяной ямы после развода, который прикрывал его спину на обысках у наркобаронов... Громов — часть этого?

Он взял флешку. Встал. Хотел задать ещё десяток вопросов, но Марианна уже шла к эскалатору, не оборачиваясь. Только на нижней ступеньке остановилась и бросила через плечо:

— И запомните, подполковник. То, что вы видели сегодня в морге, — не единственное чудо. Через семь дней Ветлицкого будут судить. Заочно. По обвинению в убийстве пятерых человек. И если к тому моменту вы не докажете, что он был мёртв во время каждого из этих убийств, приговор будет обжалованию не подлежать.

— Как его можно судить, если он мёртв?

— Легко, — эскалатор повёз её вниз. — Посмертно. У нас есть такой закон. Статья 247 УПК. Специальный порядок. Для тех, чья смерть не доказана.

Арсеньев остался один в тёмном фуд-корте. Подошёл к окну. Внизу, на парковке, зажглись фары чёрного седана. Марианна села за руль. И прежде чем уехать, подняла голову и посмотрела прямо на него — сквозь стекло, сквозь сотню метров, сквозь всю эту ночь, которая только начиналась.

Он достал телефон. Набрал номер бывшей жены. Не потому, что хотел помириться. Просто проверить, что с дочерью всё в порядке.

— Алло? — сонный, раздражённый голос Лены.

— Привет. Ника дома?

— Спит, конечно. Андрей, ты в своём уме? Третий час ночи.

— Просто проверь, что она дышит.

Пауза.

— Ты пьян?

— Нет. Пожалуйста. Просто подойди и посмотри.

Шаги. Скрежет открываемой двери. Молчание. Потом голос Лены — уже не раздражённый, а испуганный:

— Её нет в кровати.

Арсеньев закрыл глаза.

Он понял, что проиграл партию, даже не сделав первый ход.

— Кто-то был в квартире? — спросил он тихо.

— Я... я не знаю. Дверь заперта, окна закрыты. Но под подушкой... Андрей, под подушкой лежит записка. Только что её не было. Откуда она взялась?

— Читай.

Лена прочитала. Голос срывался на каждом втором слове:

«Подполковник. Ваша дочь у нас. Она будет жива ровно до тех пор, пока вы не ответите на один вопрос: кому достанется алиби Ветлицкого после того, как он умрет во второй раз? У вас шесть дней. За каждое промедление — палец. Её палец. Не подведите её. Подписи нет. Только рисунок. Змея, которая кусает свой хвост».

— Сбрось фото записки, — сказал Арсеньев. — И не звони в полицию.

— Что? Андрей, это же похищение!

— Если ты позвонишь, её убьют. Я знаю этих людей. Они не блефуют.

Он отключил звонок. Убрал телефон. Достал пистолет.

Встал в полный рост.

На фуд-корте, в пустом торговом центре, под аварийным светом, Арсеньев вдруг осознал главную, самую страшную мысль этой ночи:

Ветлицкий не просто прикрывал кого-то.

Ветлицкий был приманкой.

А истинная цель тех, кто стоит за всем этим, — не миллиардер в морге.

А он. Андрей Арсеньев. Следователь, который не берёт взяток.

И теперь у них есть его дочь.

За окном хлопнула дверца второго автомобиля, которого минуту назад не было. Тёмный фургон без опознавательных знаков. Двигатель не заводили. Просто ждали.

Ждали, когда он прочитает записку.

Ждали, когда он выйдет.

Арсеньев набрал в грудь воздуха, как перед нырянием в ледяную воду, и нажал на спусковой крючок.

Выстрел был холостым.

Он выстрелил в потолок, чтобы дежурные наряды полиции приехали сюда, а не к его дому. Чтобы у них было меньше времени на обыск его квартиры. Чтобы Лена успела вывезти вещи Ники — на случай, если в квартире жучки.

Но вместо сирены, вместо топота охраны, из динамиков торгового центра раздался голос. Тот самый. Мужской. С лёгкой усмешкой:

*— Хороший ход, подполковник. Но недостаточно хороший. Мы знали, что вы выстрелите. Мы знали, где вы будете стоять. Мы даже знаем, что сейчас вы подумали о дочери. И поэтому даём вам одну подсказку, бесплатно.*

*Труп, который вы ищете, никогда не был человеком. Алиби, которое вы защищаете, никогда не принадлежало живому. Удачи на охоте.*

Голос смолк. Загорелся экран на главном информационном табло. На нём было одно слово:

**«ПАНГЕЯ»**.

Название клуба, где умер Ветлицкий.

Там, где всё началось.

Там, где всё закончится.

Арсеньев посмотрел на свой пистолет. В обойме осталось семь патронов.

Он вышел из торгового центра, сел в свою машину и поехал в «Пангею».

Не потому, что хотел спасти дочь.

А потому, что понял: она уже не в руках похитителей.

Она в руках мертвеца.

И он — единственный, кто может доказать, что мертвец не убийца.

Проблема в том, что для этого ему придётся научиться думать как труп.

Вот третья глава. Напряжение нарастает, как пружина, сюжетные линии сплетаются, и каждый ответ рождает десяток новых вопросов.