Читать книгу: «Катя Победа»

Пролог.

Я так хочу, чтобы вы меня искали.

И так хочу, чтоб никогда не нашли.

Мистер Вайт

Прошу простить, в данный момент я не в лучшей форме. Мысли прыгают.

Никогда. Никогда ещё в своей жизни я не испытывал такой тяжести на душе, как сегодня.

Несмотря на то что в данный момент воспоминания давят на моё сердце сотней тонн, я люблю своё одиночество. Люблю свою радость и печаль. Я люблю свою улыбку и свои слёзы, люблю свои достоинства и недостатки. Недостатки? Что я несу? Мысли заплетаются. Я давно уже пришёл к очевидному выводу: мои недостатки — это тоже достоинства.

Ностальгия. Вот от чего мне тяжело. Эта старая дура сейчас пожирает меня, обсасывает каждую косточку и мерзко чавкает от удовольствия.

Люди часто меня обвиняют в безграничной любви к себе. И что с того? Это моё дело — кого любить. Да, я люблю себя, и я честен перед вами. Я честно себя люблю.

Ложь я ненавижу! В этой маленькой, примитивной вселенной нет ничего хуже, чем ложь. Ложь — самое презренное изобретение человечества. Кстати говоря, Данте совершенно точно это увидел и поместил лжецов и предателей на самый последний, девятый круг ада. Заметь, у Данте самое суровое наказание получают не убийцы и насильники, нет, а лжецы и предатели. Редко я соглашаюсь с людьми, но здесь человек прав совершенно.

Несмотря на то что я люблю себя всей душой и сердцем, рассказывать о себе я не стану. Зачем говорить о себе, если я могу показать себя?

Вообще я очень не люблю делиться мыслями. Мои драгоценные мысли, рождённые воспоминаниями и чувствами, — самое ценное, что у меня есть. Но ностальгия сейчас рвёт меня. Она безжалостно разрывает моё сознание в клочья и не даёт покоя. Поэтому я буду говорить. Мне надо высказаться. Ты не против, если я буду говорить с тобой?

Сейчас я нахожусь…

Нет, я не скажу тебе, где нахожусь. Не скажу тебе, кто я такой и как выгляжу. Я не хочу. Не хочу, чтобы ты нашёл меня, человек. Да и нет у тебя никаких шансов найти меня. Ибо я везде и во всём. Я в душе твоей и в твоём сердце. А душа человеческая настолько глубока, что не родился ещё пловец, способный нырнуть в самую её глубь.

Огонь трещит. В нём я вижу моё прошлое и хочу пережить его снова. Не всё, конечно, а один отрывок.

Мои бесценные, непередаваемые ощущения вызваны воспоминанием об одной истории, в которую совершенно чудесным образом меня угораздило вляпаться. Мурашки по всему телу. Я должен как‑то пережить эту бурю. Ты поможешь мне! Беги, бегущий по этим строкам, и прими дар.

А я сделаю исключение из правил, я разрешу своему голосу говорить громко. О, я хочу говорить и, смакуя, пересказывать воспоминания обо всём, что произошло со мной почти год назад. Всё это время я с трепетом хранил тайну — моё самое ценное сокровище из всех, что у меня есть.

О чём моя история? Речь пойдёт о женщине. О женщине, которую я уничтожил. Или спас? Хороший вопрос. У меня нет ответа. Хотя нет, я знаю ответ. Знаю, но не скажу. Ты знаешь, я погубил многих. Или спас? В этой вселенной всё так запутано, что неясно, где что.

Я не спаситель, скажу тебе честно. Я хочу открыть исключительную возможность тебе самому сделать вывод. Узнав мою историю от начала до конца, бегущий по этим строкам сам решит, что я натворил и кто я такой. Выслушав меня до конца, быть может, ты возвеличишь меня как Бога или осудишь как Дьявола. Или — наоборот. Тебе решать. Мне всё равно.

Думаешь, я сумасшедший? Несомненно. И я люблю это своё сумасшествие. Своим серебряным блеском оно озаряет мой путь и погружает в животворящую негу. Да здравствует оно!

Мною управляет тщеславие? О да. Поверь, если бы не оно, этой истории никогда не случилось бы.

Я всегда справедлив. Никто не верит, но всё же бывают редкие моменты, когда я ругаю себя и корю.

Когда я беру эту вселенную в свою ладонь и раскручиваю её на кончике пальца, как мяч, она не всегда крутится именно так, как я того хочу. Не хватает пока ещё нужного мастерства.

Но давай поскорее вернёмся к женщине. Кто ж не любит время от времени возвращаться к женщине?

Я больше не могу не говорить о ней. Поделюсь с тобой перлом своей жизни. Но учти, человек: подумай, прежде чем читать эту историю. Ибо я честен перед тобой и предупреждаю: ты не сможешь контролировать то, что выйдет из неё.

И ещё. Забегая вперёд, скажу тебе по секрету: я бываю очень-очень разный. Я чертовски стабилен в своей нестабильности. Я — во всём, и всё — во мне. Я — идеальный хаос. Искусный искуситель искушённых.

Твой верный друг и лучший враг,

М. В.

Итак, решил я однажды поехать в отпуск к русским…

_____________________________

Глава 1

Синяя кровь

“Ничем, помимо правды, я не соблазняю”.

Иоганн Вольфганг Гете

____________________

Я прибыл! С чего бы начать? Думаю, будет правильно хорошенько осмотреться. Где я? Так‑так… Москва, вокзал, грусть. Дислокация понятна.

Смотрю по сторонам. Местечко, конечно, так себе — не эрмитажно. Хотя тоже старья полно: стены старые, люди в основном тоже. По крайней мере, выглядят они старыми. Возникает ощущение, будто все поезда с вокзала едут в дом престарелых. Да, распад частиц на лицах ярко выражен. Что тут скажешь — энтропия. Не эрмитажно…

А народу‑то сколько! Все снуют туда‑сюда, туда‑сюда. Картина маслом под названием «Постапокалиптическая эвакуация». Народу полно, а людей не вижу. Надо срочно бежать из этой психушки.

Куда же податься пилигриму? Может, в центр? Там слишком тесно и шумно — дышать нечем. Тогда на окраину? Там слишком скучно и бедно — смотреть не на что.

— Эй, человек! Человек! Куда податься туристу, не подскажешь места?

Ясно. Не подскажет. Он и не слышит меня. Не слышит ни меня, ни жизни. Он весь в телефоне. Эти, как их там, телефонные зомби — плоды научного прорыва.

Вот человек маленький, бежит прямо на меня. Девочка, рост — сантиметров семьдесят, на голове — два больших белых банта в косичках. Красные туфельки на ногах с белыми звёздочками. Симпатичный маленький человек в розовом платье, с чистым, не потрепанным рутиной лицом. В руке этого прелестного человечка — розовый воздушный шарик. И она машет им на бегу, как советский солдат красным флагом над Рейхстагом.

Я в этот момент стою задумчиво, умиротворённо на краю тротуара, никого не трогаю. Как увидел маленького человека, бегущего на меня, из опыта сразу понял: сейчас начнётся. Предвосхищённое мною «сейчас начнётся» началось.

Семидесятисантиметровый человек с белыми бантами в косичках энергично подбегает ко мне, будто мы не виделись с ней лет двадцать. Подбежав вплотную, она вытягивает руку с воздушным шариком и почти касается моего лица. Я, разумеется, понимаю дальнейший ход её действий. Жду.

Секунд на двадцать девочка притихла, а затем начала водить шариком в руке из стороны в сторону — то вправо, то влево. Не двигаюсь. Думаю: «Молодец, смышлёная». А её рука продолжает, как маятник: вправо‑влево, вправо‑влево. Делает она это, надо сказать, с серьёзным видом, старательно, и в предвкушении ждёт моей реакции — чтобы я водил глазами за шариком туда‑сюда, вправо‑влево.

А я сижу как вкопанный, замер, как памятник. Даже не моргаю. Смотрю, не отрываясь, прямо куда‑то вдаль, будто передо мной открылся бесконечный простор океана. А девочка упорно продолжает водить шариком из стороны в сторону прямо перед моим лицом и терпеливо ждёт своего восторга.

А мне‑то какой толк за этим надувным шариком наблюдать? Разве что подыграть ей, поводить глазами — пусть повизжит от восторга. Детский смех — штука волшебная, нектар для моего тончайшего, музыкального слуха.

В этот самый момент неожиданно подул лёгкий прохладный ветерок с востока, овевая маленького человека и устремляясь прямо на меня. Вдыхаю прохладный поток. Нежный порыв ветра подхватил аромат девочки и принёс его прямо мне в нос. Блаженство. Думаю: «Да, вот это чистота, волшебная… Ничего лишнего. Никакого распада частиц. Чистейшая первородная энергия».

Мой мозг различает и запоминает запахи лучше всего остального. Это чувство у меня прокачано до бесконечности — впрочем, как и остальные. Услышав тот или иной запах, мой мозг навсегда сохранит его в памяти вместе со всеми деталями обстоятельств того мгновения.

Наслаждаясь запахом маленького человека, я аж прищурил глаза и машинально потянулся носом к девочке. Глаза опьянели, ноздри расширились до максимума — я прекрасен. Эйфория. Так бы жил всю жизнь в этом мгновении.

Совершенно неожиданно моё счастье прерывает крик женского рода:

— Даша! Я кому говорила: не отходи от меня далеко — потеряешься

Мое эстетическое чувство улетучилось в миг. А в метре от источника крика, глубоко о чем-то думая и непринужденно рассматривая свои туфли, стоял мужчина в кепке с чемоданом в правой руке. После пронзительного «Даша!», живой человек с чемоданом шарахнулся в спасительном рывке в сторону, как жертва в последний момент, заметившая яркие фары, на всех парах летящего на нее скоростного поезда. «Бедный мужик с чемоданом», — подумал я. Трудно представить его шоковое состояние, ибо даже я находившийся метрах в пятнадцати от эпицентра, вздрогнул.

Думаю, где ж твои манеры,? Где осознанность? Тактичность? Ты же так ни в чем невиновных людей контузишь. Владельцем, пронзившего мои чуткие уши голоса, была женщина лет пятидесяти пяти. А на вид ей лет триста.

Подбегает, значит, она к девочке с шариком, берет ее за ручку и уже более спокойным но строгим тоном говорит: «Пойдем, Дашуль. Пойдем, пойдем, не подходи к нему так близко, видишь грязный какой. Бродяга».

Это она обо мне. Я ей про себя: «Да какой же я грязный, мамаша. Может, я и бродяга, но моюсь как следует раз по десять на день. Чистота у меня в генах. Может, у меня нет денег, говорю, еды или пенсии, как у тебя, но чистый я всегда. Всегда!»

А старуха всё не унимается: «Не трогай, — говорит, — его. Больной, наверное».

«В смысле — больной? — говорю опять про себя ей. — Это уж слишком, бабуля, оскорблять меня так. На себя бы посмотрела. Кто ещё из нас больной».

Ах, ладно. Не стал ей ничего возражать, не хочу унижаться. Всё равно не поймёт.

Бабушка уводит покорную внучку с шариком. А я смотрю им вслед — меня переполняет возмущение. Думаю: «Да что ж ты её, как на поводке, дышать не даёшь полной грудью? Дай жить маленькому человеку свободно! Ещё и орёшь на всю площадь — воспитатель тоже мне! Не трогай, — говорю про себя ей, — самокатящееся колесо это. Не мешай ребёнку рассекать своей нескончаемой энергией вселенную! Да не делай из неё покорного раба общества, себе подобного! Кончики моих идеальных ушей возмущены этой сценой до предела, и рот не может молчать!»

Люди полагают, что седина на висках и сморщенная кожа на шее дают им полное право расставлять приоритеты в жизни молодого поколения. Расплескавшие за многие годы свою энергию впустую, так и норовят всеми силами обуздать и подчинить молодую, чистую энергию тех, кто только начинает жить.

Зачем? В этом их главная отрада и финальное утешение: управлять и любоваться своей копией как неотделимой частью своей личности, той частью, чьи победы ещё впереди. Страстная, а порой и фанатичная надежда, что человек, рождённый ими, их копия, достигнет и добьётся того, чего они сами неустанно желали, но не могли добиться.

Новому поколению навязывают догму: «Тот, кому я дал жизнь, обязан считать правильным то, что считаю правильным я. Он должен верить в то, во что верю я». «Ты должен мне, — говорит взрослый молодому. — Я родил и вырастил тебя — и сделаю всё, чтобы ты отдал мне этот долг».

Долг — это двустороннее соглашение, образованное по доброй воле обеих сторон. По доброй воле! И никакой моральный закон не имеет в этом добровольном соглашении веса. Иначе долг становится навязанным фактом. Если навязано, значит, это насилие. Насилие аморально в принципе.

Воспитывая своих должников, родитель становится узурпатором. Человек по факту своего рождения автоматически и против воли становится, по сути, собственностью родителя. Негласный закон родителя гласит: «Всё, что я породил, принадлежит мне, и что считаю нужным, то и леплю из этого. Жизнь его, но правила мои» — вот главная установка родителя. Но однажды наступает важнейший момент в жизни молодого человека: начинает развиваться самосознание, и он объявляет бунт родителю‑узурпатору. При первых симптомах самосознания молодые ещё не осознают, но уже чувствуют, что у них есть «Я». И это самое «Я» объявляет бунт навязанной своим родителем парадигме и всем тем, кто её навязал.

Отчаянный мятеж всем, кто надел кандалы на молодое «Я» и заточил его в темницу. Бунт узурпатору, который, пользуясь ядовитым родительским правом собственности, лишил молодое «Я» свободы собственного выбора. Война отцов и детей объявлена. Борьба молодого «Я» идёт не за власть над другим, а за свободу от другого.

Ой, ну как же они тут шумят всё‑таки! Шум отовсюду. Улей. Жужжат, не покладая рук. На чём остановилась моя мысль? Вроде даже что‑то умное удалось сказать. Эх, улетела. Эту искрящуюся мысль уже не поймать. Баста. Её величественный полёт окончен. Да и чёрт с ней — не на кафедре же философской стою, а на вокзале.

Вообще, я себя странно сейчас ощущаю. Как люди говорят, сам не свой. Какое глупое и нелепое тело я выбрал для отпуска. В этом нелепом теле мне хочется смеяться над всем и всеми.

Ладно, привыкну.

Так, ну что же делать? Самое верное решение — это взять прямо сейчас и поберечь свою хрустальную психику. Точно! Надо убираться отсюда, с этой ветхой, суетливой и, должен отметить, грустной вокзальной площади. Уж слишком здесь страдают мои эстетические чувства. Натура у меня всё‑таки тонкая, аристократическая.

Так — в центр или от центра? Что подсказывает моё безошибочное чутьё?

В центр! Кажется, это недалеко. Хочу на людей посмотреть, вдруг человека увижу. Огородами и живописными тропами не пройти. Всё посносили варвары. Пойду тротуарчиками — красиво.

Дефилирую вальяжно по тротуару, а мимо зомби телефонные снуют. Как на автопилоте. Кажется, их телефоны невидимой нитью связаны с точкой прибытия. Вот они и держат мобильник перед собой, впиваясь глазами в маленький экран, и не замечают никакой жизни вокруг. Если вдруг на их пути неожиданно образуется обрыв, туда они все и попадают вместе с телефонами. Эх, щас бы применить сверхсилу адскую, чтобы такой обрыв соорудить. Расколоть тротуарчик на две части, чтоб эти зомби туда все плюхнулись. Потом сразу — хлоп — и закрыл пропасть, восстановил тротуар. А эти с телефонами — все там, внизу, под землёй, без вай‑фая. Пусть хоть немного поговорят друг с другом, пообщаются — жизнь вспомнят.

Лавируя между прохожими, думаю: хорошо, что телефона у меня нет. А то жил бы, как они, на автопилоте, не вылезая из нереальности. Зачем мне телефон? Кому звонить? Звонить я никому не желаю. Не хочу кого‑то лишний раз беспокоить, отвлекать от жизни. Да и звонить мне некому. Как же хорошо, что мне некому звонить.

Странное существо — человек! Ничего не может в меру. Изобрели ему, значит, еду, так он либо худой, как гвоздь, потому что ест совсем мало, либо слишком много ест и не может без тяжёлого вздоха, стоя, носки надеть. Человек сам себя одеть не может без страданий? Какой ужас!

Изобрели, значит, они этот телефон с экраном. Ну пользуйся в меру, с умом: включи его, реши вопрос, выключи. Нет! Мало! Ещё надо и побольше. Побольше! Чтоб жить прямо в телефоне, утонуть в нём и умереть в нём же. Похоже, последнее действие, которое они совершают перед уходом на тот свет, — лайк кому‑то поставят или выложат пост. Когда хоронят человека, в гроб кладут самую ценную его реликвию. Так вот этих зомби с телефоном хоронить будут. Вдруг там вай-фай бесплатный.

Нет, в меру люди жить не умеют. Человеку по какой‑то сверхъестественной причине всегда мало. А когда у него чего‑то много, то всё равно не хватает. Алчность. Обожаю это истинное человеческое свойство. Если бы человек мог, он сожрал бы целую вселенную, в которой сам живёт, и этим обжорством закончил бы, сам того не желая, историю всего.

Да, кстати, есть охота. Я же почти сутки без еды. Поезда эти… Кто их придумал? Пусть застрелится. Поезд — это идеальная машина пыток, за которые люди готовы платить. Миллионами колесят по планете. М‑да… Электрический стул и то гуманнее.

Ну и голод. Прям ощущаю, как на ходу худею. Органы пищеварения не понимают, как им жить со мной дальше.

Мороженого бы сейчас. Моя слабость. Что? Да, вот нашлась у меня слабость. У меня и вторая слабость есть. Где‑то валяется. Буду, как всегда, честен перед тобой — я не идеален. Нет никаких сомнений, что слабость — это порок, а порок, мягко говоря, это плохо. Но от этой своей сладкой и холодной слабости в вафельном стаканчике я ни за что не откажусь. Вафельный стаканчик, до краёв наполненный сладкими холодными сливками с шоколадом. Эх, есть всё‑таки изобретения, за что стоит уважать человечество.

Калории заканчиваются в панике. Сейчас попробую разыскать что‑нибудь вкусненькое. Хотя бы капельку мороженого. Денег у меня нет. Хотя бы разок лизнуть холодные, сладкие сливки — и можно бороздить дальше это постапокалиптическое пространство современной урбанизации.

Кстати, вижу сквер какой‑то. Лавочки, утки плавают, люди гуляют расслабленные. Лето. На девчонках одежды немного — приятно глазам моим. Пожалуй, приземлюсь на этом бульварчике. От всей души предамся гедонизму, созерцая красивые женские тела. Да, если бы не женщины, делать на этой планете мне было бы совершенно нечего. Что вообще с этой планетой стало бы, не будь на ней женщин? Да чёрт с ней, с этой планетой, — со мной что стало бы? Мне же смотреть совсем не на что будет! Мои зелено‑голубые и, как говорят, манящие глаза остались бы без поля деятельности и напрочь потеряли бы свою актуальность.

Океан, говорят, там, в глазах моих. Бездна. Что с этим океаном стало бы, не будь женщин? Ведь глаза мне на что? Чтобы видеть. А видеть что? Правильно — красоту!

Мороженое. Они и глазом моргнуть не успеют, как я своё мороженое языком трогаю. Вот так! Короче, мне надо срочно поддаться искушению. Говорил же — слабость. Но так как натура у меня чрезвычайно скромная, говорить о своих слабостях я больше не буду.

Вот я уже, кстати, в самом центре бульвара. Обожаю быть в центре. Вижу вон девчонки на лавочке сидят и, судя по выражению их молодых лиц, о парнях беседуют. А там, чуть правее, трое парней стоят, общаются и, судя по выражению их глаз и жестам, беседуют они, как они сами их с особой нежностью называют, о телочках. Девчонки говорят о парнях, а парни — о телочках: золотой стандарт мысли человеческой.

А вот левее вижу двух мужчин постарше, в деловых костюмах и с напряжёнными лицами. Ясное дело — эти говорят о деньгах и о плохом начальстве. Эх, банальщина сплошная. А так хочется красивую мысль услышать. Людей сейчас на этом модном бульваре я вижу много, но описывать их нет никакого смысла, ибо все они мысленно заняты только двумя вещами: жалуются и вожделеют.

О! Есть сигнал. Я вижу. Вижу мороженое в женской руке. Да, пломбирчик что надо. Женщина средних лет сидит одиноко на лавочке. Выглядит она деликатно, в очках. В правой руке у неё мороженое, а в левой — книга. Что же мне делать? Судя по её увлечённости чтением и деловому виду, мои эстетические чувства и голод никак её не волнуют. Навязчиво клянчить мороженое я не стану — не в моих это традициях. Взять и наброситься с открытым настежь ртом на пломбир будет неэтично, не к моему лицу, так сказать. Интересно, а что она так увлекательно читает? Что за автор в её руке? Анализирую.

Судя по её широким и чёрным искусственным бровям, в руках у этой дамы не Толстой, а судя по её гиалуроновым, бездарно накачанным губам, варварски обсасывающим вафельный стаканчик, — не Гёте. Понятно — детективная бульварщина. Уверен, если бы у этого бездушного вафельного стаканчика был рот, он бы сейчас захохотал во весь голос от щекотки и, переполненный счастьем, умер. Интересно побывать в его шкуре. Честно признаюсь, я обожаю наблюдать, как женщины поедают мороженое. Это так эпично. Прелесть!

О, я вижу ещё мороженое! Клянусь честью, это пассажир что надо. Человек сантиметров шестидесяти высотой прогуливается с мамой за ручку по бульвару. А в его маленькой руке — моё мороженое. Чтобы заполучить этот драгоценный приз, мне придётся войти в роль. Я, конечно, не актёр, но сыграть могу не хуже. Придётся проявить всё своё знаменитое обаяние.

План такой: мне нужно медленно и изящно, как я это умею, подойти к ним поближе и дать ребёнку, этому моему маленькому спасителю, заметить меня. Тогда своей отвлечённостью на мою незаурядность малыш обратит внимание его любящей мамы. А там уже эти мои зелено‑голубые, океанические глаза, излучающие искреннее страдание и доброту души, сделают своё профессиональное дело. Метод проверенный, отработанный до идеала.

Целое мороженое ребёнок, естественно, мне не отдаст. Здесь никакие глаза не помогут. Умирать буду — не отдаст. Но вот немножечко, самую малость, чтобы мне хоть на пару раз языком его хватило, мама разрешит. Ведь это будет добрый, человеческий поступок. Такие бескорыстные поступки согревают и делают приятно на душе человека, который их совершает.

Хотя, если внимательно вдуматься, можно легко прийти к выводу, что бескорыстных поступков не бывает в природе. Уж точно не в этой вселенной. Ведь корысть — это что? Это личная выгода и ожидание её от совершённых действий.

Представим: человек проходит мимо нищего попрошайки и бросает в его грязную шляпу монетку. Это бескорыстный поступок? О нет! Да, наш прохожий в данном случае ничего не ожидает от нищего взамен этой монетки, но, совершив этот поступок, он уже получил свою личную выгоду или очень‑очень надеется, что это доброе дело ему окупится в этом мире или в ином. К тому же человеку стало теплее на душе, и он сам себя хотя бы в глубине сознания посчитал хорошим человеком. Ибо только хорошие люди помогают другим. Короче говоря, бросив монетку нищему, человек в первую очередь сделал приятно себе, а на нищего ему на самом деле плевать, так как уже через пять минут попрошайка со своей проблемой совершенно улетучился из головы прохожего. Кстати, эта искра самоудовлетворения обошлась нашему пешеходу совсем дёшево. Это, так сказать, самый экономически выгодный способ порадовать самого себя.

Или вот ещё пример. Один человек поздравляет другого тёплыми, приторными словами. Просто с головы до ног, как из ведра, обливает его лестью и дарит, как правило, дешёвый, бестолковый подарок. Это тоже бескорыстно? Ни в коем случае.

Да, в данном случае человек — например, друг, родственник или просто завистник — отдаёт, дарит подарок, не спрашивая ничего взамен. А что насчёт его ожиданий и надежд? Не будет ли человек, подаривший подарок, ожидать и надеяться на такой же поступок со стороны другого по отношению к себе любимому? «Добро возвращается», — утверждает человек. «Добро должно возвращаться. Вдвойне».

Поэтому любой добрый, казалось бы, бескорыстный поступок человек совершает в первую очередь ради себя самого, а во вторую — ради всех остальных. Как минимум хотя бы потому, что дарить подарки и льстить — это чертовски приятно. Не так ли? И очень выгодно!

Кстати, это абсолютно естественно. Корысть и тот самый, ненавистный обществом и мною обожаемый эгоизм, — это два лучших инструмента выживания. Без них человечество не протянуло бы и пары веков.

Да ну их к чёрту, эту вашу корысть и эгоизм! Я иду в атаку! Вижу мороженое, и никакая сила в этой вселенной не способна сейчас меня остановить. Умру, но я его съем!

Вот я уже, как и обещал, изящно поравнялся на бульваре с прогуливающимся ребёнком и его мамой. Абсолютно непринуждённо даю им понять, что я в этом мире есть. Они, в свою очередь, осознают этот факт и, одарив меня добрыми улыбками, продолжают не спеша шагать по бульвару. В их компании я грациозно двигаюсь рядом.

Таким образом, втроём мы прогуливались минут пять. За это время маленький человек половину моего мороженого слопал. И, судя по тому, как малыш небрежно держит в руке пломбир и отвлекается то на меня, шагающего рядом, то на прохожих, я понимаю, что ребёнок наелся. Это не может меня не радовать.

Хорошо, что всё это время мы медленно шагаем, неторопливо, наслаждаясь приятным летним днём. А то я чувствую, как двигаюсь уже из последних калорий и долго поддерживать свою статную осанку и достойный вид не смогу. Верю, надеюсь и жду, чтобы мама в ближайшие минуты устала и решила передохнуть. Я настолько уже проголодался, что даже смотреть на женщин сил нет.

Вообще, голод — интересная штука. По себе знаю: когда голодный, красивая половина человечества теряет в моих глазах всю свою привлекательность. Напрочь пропадает избирательность в этом вопросе.

Я вижу: малыш съел уже больше половины моего мороженого. Сладкие, холодные сливки — на его одежде, на руках и вокруг рта. Мне пора действовать. Идти, так сказать, на абордаж.

Как раз в этот самый момент мама наконец решила передохнуть и присела с малышом на лавочку. Преград для меня уже никаких нет. Вижу мороженое. Я — машина! Лёгким, грациозным рывком, потратив предпоследнюю калорию, я оказываюсь на лавочке рядом с малышом. Присаживаюсь и непринуждённо смотрю по сторонам, как бы наслаждаясь этим прекрасным вечером.

Рука ребёнка, в которой он держит остатки растаявшего пломбира, — в тридцати сантиметрах от меня. Пока я с ними прогуливался, мама с малышом ко мне привыкли и понимают, что опасности я не представляю и пришёл с миром. О, как же этот запах ванили ласкает мои аристократические ноздри! Слюноотделение — на полную катушку. Левым глазом я сверлю пломбир в руке малыша и искренне страдаю.

Я, конечно, мог бы в одно мгновение выхватить мороженое из руки милого ребёнка и без помех скрыться с добычей. Но подобное поведение недостойно моих голубых кровей, и я смиренно продлеваю свои мучения. Жду.

Наконец внимательная мама замечает искреннее страдание в моих глазах, сверлящих пломбир её малыша, и говорит: «Вань, глянь, как он смотрит на твоё мороженое. Может, поделишься?»

После слов мамы этот добрейший, мой самый любимый в данный момент человек на свете, протягивает остатки моего мороженого. Моему счастью не было предела. Достоевское сострадание всё‑таки существует! Ура! Моя прелесть у меня!

Схватив остатки пломбира из руки малыша, я, разумеется, мгновенно распрощался с этими добрыми людьми и скрылся из виду. Спустя уже пару минут я с величайшим наслаждением съел вкуснятину в тени деревьев и стал крайне доволен и счастлив.

Океанические глаза засверкали, девушки на бульваре мгновенно похорошели и примагнитили всё моё внимание к своей красоте.

Созерцая женскую красоту, должен признаться, я доставляю самому себе наивысшее счастье и отраду. С головой погружаюсь в сладчайшую негу. Наполняюсь непримиримой силой и отвагой. В такие мгновения я, честно признаюсь, переполнен стремлением чувствовать и жить, и все мои достоинства, которых не счесть, включаются на полную катушку. А именно: я становлюсь чертовски искусен в ораторском мастерстве, философически безупречен, остроумен и необычайно харизматичен. Перед столь, как я это называю, обаятельной мощью никто не устоит.

В общем, в этом своём обычном состоянии я возвращаюсь на бульвар.

Справа от меня небольшой пруд с утками, а прямо по курсу — памятник человеку. Люди любят ставить себе памятники. Интересно, кому поставлен этот? И почему вокруг него столько народу? Ах да, люди же любят назначать встречи и свидания рядом с мертвецом. Тот единственный случай, когда третий не будет лишним.

Подхожу я к бронзовой фигуре, читаю на постаменте:

«И долго буду тем любезен я народу,

Что чувства добрые я лирой пробуждал,

Что в мой жестокий век восславил я свободу

И милость к падшим призывал».

Глазам своим не верю.

Александр Сергеевич, и Вы здесь? Вот так встреча! Я Ваш тайный поклонник. Я же все Ваши стихи наизусть знаю. Сейчас вспомню, как же там у Вас было…

«Я помню чудные мгновенья…» Нет, не то.

Вот это:

«Кто жил и мыслил, тот не может в душе не презирать людей».

Александр Сергеевич, дорогой мой, как же глубоко это сказано! Как точно Вы смогли это подметить!

А вот ещё — моё самое любимое:

«Все мы глядим в Наполеоны, двуногих тварей миллионы».

О, как это красиво! Как Вы это так складно и умно сумели сказать? Восхищаюсь Вашим талантом и мудростью! Как это у Вас так гениально получилось?

Не знаете?

Я тоже не могу раскусить эту Вашу гениальность. А люди Вас гением нарекли.

Гением — нескромно?

Согласен с Вами. Но зато справедливо.

Тоже согласны с этим?

Эх, Александр Сергеевич, как же я сейчас переполнен восторгом от встречи с Вами! Как же я рад Вас видеть! Зря Вы, Александр Сергеевич, тогда, в январе тридцать седьмого, шпагу подняли. Мне так жаль.

Что? А, пистолет у вас был?

Всё равно зря. Стрелок, дорогой мой, из Вас никудышный. Или Дантес стрелял слишком метко.

Ах, подлец он был?

Ну, Александр Сергеевич, подлецов — вон сколько, всех не перестрелять. Пером! Пером казнить надо было!

«Вы помните, Вы всё, конечно, помните». А, нет, это уже не Ваше…

Кто написал? Человек был после Вас — Есенин! Он умел красиво.

Нет, не как Вы, что Вы, Александр Сергеевич, это ж, сами понимаете, — серебро.

…Чего же боле, что я могу ещё сказать… Стоп! Что это? Что это прямо сейчас я ощущаю? Дышу глубже. Вдыхаю всеми лёгкими.

Сумасшествие! Откуда? Чей запах я сейчас слышу? Он умопомрачительный! Я дышу. Я… «Я дышу, и, значит, я люблю».

Это…

Это женщина!

Должно быть, она только что пролетела мимо и окатила меня своим ароматом. Была, наверное, в метре от меня и… испарилась.

Мои глаза бегают по людям, как бешеные. Ищут. Тщетно. Вокруг толпа народу. Кто же она?

О, что она за явление! О, Афродита, Венера, Фрея…

Мэрилин? Ты ли это?

О, кто бы ты ни была, вернись. Назови мне себя, Джоконда! Не вижу. Не вижу её в этом потоке людей. Упустил. Я не переживу этого.

Александр Сергеевич, очень рад был встрече с Вами. Вынужден Вас огорчить, но я должен бежать, бежать, бежать и найти её. Это нельзя откладывать. Это дело о жизни и смерти. До свидания, Александр Сергеевич!

А теперь бежать! Бежать за шлейфом! Не упустить. Найти это божество. Поймать запах. О, какой аромат! Какая музыка!

Пробежался, и в радиусе ста метров ничего. Я больше его не слышу. Исчезла. Она бросила меня?!

О, Диана, Беатриче, Клеопатра… Медуза Горгона, вернись ко мне!

Да нет, какая ещё Горгона…

Дульсинея, в конце концов.

Я спятил!

Этим своим, клянусь, божественным ароматом она свела меня с ума. Я даже не знаю, как она выглядит и кто она. Не чувствую её больше. Исступление. Я пропал. Потерял, упустил свою Беатриче.

Я не прощу себе этого!

Я никому этого не прощу!

Катастрофа. Я умираю.

Все запуталось. Апокалиптическое запутывание извилин головного мозга. Жив я ещё или нет? Ужас.

Надо же, как меня шарахнуло. Убийственный аромат. Эти женщины — ими даже дышать опасно.

Так, ладно, соберись. Я это так не оставлю. Я с этим ещё не закончил. Ничто не закончено, пока я не победил.

Да, нужен план. Думай. Логику‑шмлогику, дедукцию, индукцию — используй всё что угодно, но найди её.

Итак, если этот запах был, значит, он всё ещё где‑то есть. Верно. Но где?

Неясно. Плохая дедукция.

Хорошо, тогда, раз этот запах был здесь, на этом самом бульваре, у этого памятника, значит, он может появиться здесь снова. Логично. Да, вот так лучше. Ждать. Я буду ждать этот запах. И я дождусь его. Пусть это займёт хоть тысячу лет, хоть миллионы веков. Он вновь появится, и я ни с чем его не перепутаю.

А время? Время сколько сейчас? Почти девятнадцать. Хорошо. Значит, я должен быть здесь каждый день в это же время и ждать. Да, с восемнадцати до девятнадцати часов. Каждый день. Тысячу лет. И она придёт.

От меня ей уже не уйти.

Я взял след.

_______________________________

Глава 2

Убийца.

Четыре дня безуспешных поисков.

Пятая бессонная ночь на крыше.

«И он не сделался поэтом, не умер, не сошёл с ума…» Нет, Александр Сергеевич, не до Вас сейчас.

О, Беатриче… О, Джоконда моя! Где ты?

Я… я не могу спать. И жить не могу.

Я умираю. Я поэт…

Она…

Она убивает меня.

Она — убийца.

Постой, постой, а может, это вовсе и не женщина была? Ведь глаза мои не видели обладателя того аромата. Может, это… Может, это тот Гренуй был?! Этот француз‑извращенец, парфюмер. Псих. Я ведь за такие игры и наказать могу. Если это действительно он, накажу жестоко. Хотя этим своим гениальным сумасшествием он меня забавляет, даже, признаюсь, восхищает.

Да нет, о чём я? Это не мог быть его фокус. Даже этот псих не проведёт мой нос. Это точно была женщина. Запах был на ней. Волшебная штука — запах. Два человека могут надушиться одной и той же эссенцией, но пахнуть они будут по‑разному, каждый по‑своему. Сколько людей — столько уникальных ароматов. Как отпечатки пальцев, как сетчатки глаз. Почему?

Каждый человек несёт на себе сложный букет запахов. Запах духов, одежды, волос, кожи, жизни вокруг — всё это смешивается в композицию. И к этому всему добавляется запах самой души человека, его внутреннего мира. О, это сложнейшая композиция из десятков запахов, подобно симфоническому оркестру. Звучание оркестра услышать несложно, но различить в нём каждый инструмент — задача непростая, не каждому уху по силам. С запахами такая же картина, только ещё сложнее.

Звук — это волна, движение материи, более сильное. Звуком можно разрушить целый дом.

А запах… Запах — это нечто более тонкое, более сложное, вычурное, волшебное. Сложнейший букет тончайших запахов был на той женщине. Дело совершенно не в «Шанелях».

Фокус в том, что этот «Шанель» смешался с запахом её тела и души. Вот что попало мне в нос тогда у памятника. И свело с ума. Да. Это музыка.

Теперь вот уже четвёртую ночь я страдаю… Из‑за неё.

Эта женщина…

«Дитя, привыкшее играть,

Ты — море странных снов,

И звуков, и огней.

Ты — друг и вечный враг.

Злой дух

И добрый гений».

Она — убийца.

Почему я на крыше?

Это моя временная обитель. Я люблю поближе к звёздам. Да.

Людям почему‑то надо поближе к земле быть. Не понимаю этого. Они вон спят на лавочках или, ещё лучше, прямо на земле валяются. Я ввысь устремляюсь. Ближе к танцующим для меня звёздам. Люди называют это романтикой. Глупцы!

Все эти четыре дня я топтался у памятника, как часовой. Всем своим телом, каждой своей клеткой пытался снова уловить тот волшебный, сумасшедший аромат. Безуспешно.

Но ещё раз говорю: «Не дай бог, это был ты, Гренуй!»

Эта женщина почти убила меня. Да, я почти умер. Но надежда… Надежда моя живее всех живых. Я должен найти её. Или она меня окончательно добьёт. Моя Беатриче…

Завтра будет мой день.

Сириус мои глаза ласкает нежно, серебряным светом своим.

Входи, Морфей, рассказывай.

_______________________________

Глава 3

Мой день.

Я на месте. Снова охраняю памятник бессмертному русскому поэту. Ночью я немного поспал. Из‑за этой женщины я стал спать раз в четыре дня. Это хорошо или плохо?

Убийца.

Кстати, чтоб найти убийцу, нужно мыслить, как убийца. А убийцы что любят? Правильно. Они любят возвращаться на места своих убийств. Так что я делаю всё правильно. На часах восемнадцать ноль‑ноль. Сидеть вот так рядом с Пушкиным, несмотря на мою любовь и почтение к нему, будет неэффективно. Будет резонно расширить, увеличить площадь поиска сигнала. Да, погуляю по бульвару. Правда, с калориями опять проблема. И никто ведь не покормит. Куда это человечество катится?

Остановлюсь, пожалуй, здесь. С этого места хорошо видно весь бульвар, и если убийца появится, то непременно пройдёт мимо меня. А я буду стоять и дышать во все ноздри. Хитро, а?

Да, так я точно поймаю убийцу. Не ускользнёт. Людей, кстати, сегодня особенно много. Очередной приятный летний вечер. Смотрю, наблюдаю, а девчонок‑то целое море. И старые, и молодые, блондинки, брюнетки, с губами, как у рыбы, и без губ. В общем, на любой вкус. Но только не на мой. Меня только убийца интересует. Только о ней все клетки моего тела думают.

Ой-ой, что это?

Дышу! Мой нос снова слышит.

Вдох. Ещё вдох полной грудью.

Да. Я снова слышу тот самый аромат. Моё счастье близко. Но где же? Где Джоконда моя?

Последний раз предупреждаю: не дай бог, это ты, Гренуй!

Появись же! О, заря моего тщеславия! Мой совершенный подарок богов где‑то близко. Её божественный аромат овевает моё естество. Я вхожу в идеальный экстаз. Застыл, не двигаюсь. Кажется, мои глаза видят её стройные ноги.

Дышу.

Поедаю воздух километрами. Не могу насладиться ароматом этого божества на шпильках.

В момент, когда мои превосходные, надо отметить, рецепторы уловили аромат, которым я грезил четыре ночи на крыше, я стоял прямо посреди бульвара, пролегающего вдоль пруда. Прищурив оба глаза, я с предвкушением восторга наблюдаю, как между людьми плавно плывёт божество на восьмисантиметровых шпильках в деловом серо‑голубом костюме. Бизнес‑богиня легко и непринуждённо движется прямо на меня. Между нами метров пятьдесят.

Дышу ещё глубже.

Главное — спокойствие, да?

Спокойно. Спокойно. Спокойно. Умоляю, будь спокоен. Это я сам себе сейчас. Как мантру.

Да, мой идеальный нос дал безошибочный сигнал мне, что именно этот человек несёт на себе тот самый запах, сводивший меня с ума эти несколько дней. Я же говорил, что найду убийцу.

Эх, Шерлок, дорогой, какая дедукция, какие улики, парень? Свои поиски я веду на совершенно другой высоте. Моё мастерство непостижимо. Моё исключительно талантливое чутьё способно найти любого убийцу. Подчёркиваю, любого — даже того, кто никогда никого не убивал.

Тише, она приближается. Корабль заплывает в бухту. На фарватере спокойно. Лёгкий бриз. Боже, какой шарм, какая пластика! Венера снизошла ко мне.

Сейчас я стою совершенно непринуждённо, я бы даже сказал, монархически, прямо в центре пешеходного бульвара. Траектория движения божества пролегает прямо мимо меня. Расстояние между нами беспощадно сокращается. Между мной и царицей всех моих будущих наслаждений остаётся всего каких‑то пятнадцать шагов. Я уже отчётливо вижу черты её идеально красивого лица и детали одежды.

Вдаваться в подробное описание её внешности не буду. Это секрет. Отмечу лишь главное — её рот.

Рот — тоже секрет, но о нём я не могу промолчать.

Люди, как правило, отмечают глаза, описывают их как главный источник восхищения и признак красоты женского лица. Чушь полнейшая! Рот, я вам скажу, исключительно рот и только рот есть самая привлекательная часть женского лица. Я сейчас не имею в виду каких‑либо похотливых, порочных мыслей. Рот вне конкуренции. Форма рта и цвет губ излучают совершенную, эстетическую красоту человеческого лица. Именно красота губ и рта делает женское лицо особенно привлекательным. Рот завораживает, а не глаза.

Разумеется, я имею в виду не тот рот и губы, накачанные кислотами и всевозможными препаратами, что придают лицу глупый, рыбий вид, а натуральный, естественной формы и красоты. Я отчаянный защитник и искушённый ценитель естественной красоты человеческих губ. Почему? Натуральный рот и губы созданы лучшим, величайшим из мастеров — Богом. А бездарные врачи и псевдоврачи пытаются улучшить уже совершенные формы, используя математический подход и расчёты. Какая глупость! Они никак не поймут, что красота, именно красота, — это не математика, не наука, это искусство. Истинную красоту создаёт не врач, не учёный. Её создаёт художник.

Эх, мои мысли опять уехали в какие‑то бесконечные дебри человеческих глупостей. Возвращаюсь. Я возвращаюсь к себе любимому.

Мои глаза‑телескопы настроили максимальную резкость и изучают божественной красоты рот, плывущий ко мне. Какая форма, какая нежность, какой цвет у этих губ! Bella! Bellissimo! Perfetto! Mama mia!

Я, по‑моему, опять спятил. Она опять меня убивает. Сначала своим запахом, а теперь — ртом. Ах!

Я не скажу. Я никому не скажу, что я сейчас вижу. Не выдам ни одной подробности. Да, эта красота будет известна только мне.

Так, всё. Я должен взять себя в руки. Моя Беатриче уже в трёх… четырёх метрах от меня. Сейчас главное — не умереть, не испепелиться, не разложиться на атомы от восхищения, овладевшего мной.

Да, надо выжить.

Сейчас внимание. Венера Арльская вот уже совсем близко и через пару секунд пройдёт мимо меня. Я должен поймать её взгляд своими глазами. Да. Она должна подарить мне свой взгляд. Это инициация. А я своими глазами, глазами‑безднами, должен запечатлеть её. Да, запечатлеть. Глаза в глаза.

Сейчас попробую объяснить. Через мои глаза мой образ, дух, моя личность и мой, надо отметить, богатейший внутренний мир должны запечатлеться в её сознании. Так сказать, отпечататься и сохраниться в её памяти. Это важно. Понимаете?

Сейчас бульварный фонарь хорошо освещает её лицо. Моё внимание взвинчено до предела. Её светло‑каштановые длинные волосы небрежно спадают на лицо, глаза опущены вниз, размер ноги — тридцать восемь.

Больше я вам ничего о её божественной красоте не скажу.

На правой руке убийцы кольца нет. Да, это хорошая новость.

Есть! Моя Венера наконец поднимает взгляд и, продолжая плыть, почти на три секунды задерживает его на мне. Да, глаза в глаза. И, не сводя своих глаз с меня, она легко и непринуждённо кончиками рта улыбнулась. Эта улыбка была слегка, почти незаметно, грустной. А может, она устала или задумалась о чём‑то?

Но вне всяких сомнений, она улыбнулась именно мне.

Кстати, насчёт запечатления, и, как я сказал, отпечатка образа: важно отметить, что взгляд «глаза в глаза» должен длиться не менее двух, даже не менее двух с половиной секунд и не более трёх. Если взгляд, то есть запечатление, длится менее двух с половиной секунд, то это, я называю, пробежкой. Беглый взгляд — и глаза не успевают впитать образ. Получается вскользь. И в таком случае не успевает родиться мысль. Понимаете, о чём я?

То есть глаза увидели другие глаза, встретились, а мозг ничего об этом не подумал. Не успел. Да, именно так. Глаза пробежали, проскользили по другим глазам и ни за что не зацепились. Поэтому в памяти не останется отпечатка.

Если же взгляд будет длиться более трёх секунд, то это… Ну, это вульгарщина. Наглость и беспардонность. Проявление агрессии или чистейшей глупости ума. Или же, в некоторых случаях, это автоматизм, потерянность. Человек выпучил глаза, уставился и не понимает, что он видит.

Да, процесс запечатления — штука непростая. Фигура высшего пилотажа.

В моём случае запечатление прошло, разумеется, идеально. Длилось оно как раз между двумя с половиной и тремя секундами. О, это было чудесное мгновение! Я занырнул в счастье, в восхищение, в негу с головой.

Афродита моя, какое у тебя лёгкое, воздушное прикосновение глаз…

Сейчас я уже развернулся на своём месте и смотрю ей вслед. Я завораживаюсь. Цепенею. Этот вид уходящей женщины… Неописуемо это. Мой мозг снова ничего не соображает. Она…

Она — идеальная убийца.

Моё дело сделано. Да.

Сегодня — мой день.

_______________________________

Глава 4

Она.

Ночь. Нас четверо: я, крыша, звёзды и убийца в моей голове. Пятую ночь я в этой компании. Снова не могу спать.

За прошедшие несколько дней я дважды её видел. На том же бульваре, в то же время, на том же месте. Там мой караул. Мой центр величайшего притяжения, мой восхитительный, чудесный горизонт событий. За эти дни я мастерски и с превеликой гордостью поймал два её взгляда и две легчайшие, почти незаметные улыбки.

А однажды — это было вчера — она мне подмигнула. Что, интересно, это значит? Что люди имеют в виду, что выражают, когда подмигивают?

Лично я расцениваю это загадочное действие как хороший знак. Это, конечно, ещё не любовь. Я бы назвал это «почтилюбовью». Именно одним словом. Почтилюбовь — это не любовь, но это и не ничто, не пустое место. Почтилюбовь трудно понять.

Мне и самого себя вот уже пятую ночь трудно понять. Ощущение, будто меня чёрная дыра засасывает. Понимаете? Половина меня тут, на крыше, а другая половина — непонятно где. Бывало такое? Я прекрасно и до бесконечности растянут. Я в двух мирах. В это трудно поверить. Во всё, что я сейчас говорю, мне и самому трудно поверить, но в глубине души я чувствую, что говорю чистую правду.

Запечатление, понимаете, — это невидимая, неощутимая нить, соединяющая сознания двух субъектов. Это ещё не означает, что если два субъекта связаны этой нитью, то они постоянно думают друг о друге. Нет. Но совершенно точно оба эти сознания сознают друг друга в себе.

Следовательно, я связан с ней и осознаю, что этот конкретный человек в мире существует, и, самое важное, я осознаю, что она занимает место в моём сознании. Получается, она внутри меня, в моём мире и со мной. Имея подобную невидимую связь, мы думаем не о человеке, с которым связаны, а о факте этой связи и, следовательно, ощущаем саму связь.

Да, она запечатлена в моём сознании и сейчас вышибает мне виски. Интересно, запечатлелся ли я в её сознании? Ощущает ли она эту невидимую связь со мной? Как же я раньше об этом не подумал! Ведь связь должна быть взаимной. Её внимание к себе я обратил, это уж точно.

Честно признаюсь, внешность у меня сейчас не представительная. Голодаю, сплю на крыше — что тут сказать. Да и не герой‑любовник я, не лондонский денди, не бизнесмен, не гений. Хотя насчёт последнего готов спорить.

Я хочу сказать: такого, как я, такая, как она, вряд ли запомнит. Хотя нет ни малейшего сомнения, что улыбнулась она в тот день именно мне и никому другому.

Какой у меня план завтра?

Завтра я снова в почётном карауле. Стоит, кстати, отметить повторяющийся маршрут божества на шпильках. Скорее всего, этим путём она возвращается с работы домой. Да, если учесть вечерний час и её деловой стиль, моё предположение верно.

Судя по её внешности и стилю одежды, у неё тонкий вкус. Вещи и украшения на ней явно не куплены на рынке или в иных местах распродажи всякого рода барахла. Она не скупится на свой внешний вид и на самоощущение. Значит, она хорошо зарабатывает. Или, быть может, это всё дорогие подарки богатенького папочки или, ещё хуже, — любовника?

Нет никаких сомнений, что желающих протянуть свои волосатые руки и овладеть её красотой — миллион. И эти обеспеченные приматы пойдут на любые траты, лишь бы выкупить право собственности над её телом.

Неужели эта красота куплена?

О, как это ужасно! Нет, нет и нет. Я отказываюсь в это верить. Не может такого быть. Я ведь всё чувствую. Мой нос меня никогда не подводит. Сначала божественный аромат, а затем и её глаза, и улыбка не привлекли бы меня, если бы эта красота была кому‑то продана.

Глаза у неё, кстати, тоже зелёные или почти зелёные. В общем, как у меня, только зеленее. Взгляд её лёгкий, живой, энергичный, но я заметил в нём грустинку. Не грусть, а именно грустинку. Знаете, когда рот улыбается, а глаза — нет.

Не каждый глаз способен уловить подобное явление в чьих‑то глазах. Но от меня ничто не скроется.

Этот эффект появляется в глазах человека от усталости. Не то чтобы иссякла энергия, или был тяжёлый день, или плохой сон. А бывает такая усталость, когда в жизни человека что‑то сильно осточертело и ноет, ноет откуда‑то из глубины, со дна. Человек ощущает душевную боль. Не острую, а тупую, ноющую. Подобную боль человек может испытывать годами, и наступает отчаяние от того, что он понимает: эта боль никогда не уйдёт. От неё никуда не деться. Эта боль — навсегда.

С подобной болью в душе, с этой усталостью человек может жить сотню лет. Жить, радоваться, от души смеяться, дарить подарки, отмечать дни рождения. Но каждый месяц, каждую неделю, каждый день она всплывает из глубины и даёт о себе знать, напоминает о вечной проблеме, об источнике боли в душе.

Вот что, в силу своих выдающихся способностей, я заметил в её глазах.

Интересно, что это? Чего ей не хватает в жизни? Что уже долгое время она никак не может получить или избавиться?

Честно говоря, она похожа на человека, у которого есть всё. Ну, кроме меня, разумеется.

Или, по крайней мере, она похожа на человека, который может, если захочет, получить всё, что угодно. Все сокровища мира — у её божественных ног, все силы мира преклонят колено перед ней, если она этого захочет.

Тоже такое бывало?

Но тут что‑то не так. Чего‑то я пока ещё не знаю об этой женщине.

Я хочу разгадать эту загадку. Я хочу знать о ней всё.

Она станет, она должна стать моей ценностью. Самой ценной ценностью в моей коллекции.

Сириус, мой верный друг, хранитель сокровенных тайн моих, снова нежно трогает глаза мои и лепечет. А вон Большая Медведица танцует вальс.

«Тихо, как в раю, звёзды высоки и ярки, я себе пою».

Я себе пою, я себе пою…

Глава 5

Мистер Блэк

Московское время — восемнадцать часов, и я прекрасен.

Морфей, надо отдать ему должное, отработал этой ночью на совесть, и я спал как лялечка. Ох, и настроение у меня сейчас! Чертовски хочется пошалить, натворить чего‑нибудь такого, чем в будущем гордиться буду.

Я на Пушкинской площади. Александр Сергеевич всё в той же позе стоит на том же месте. Какие‑то варвары цепями его огородили. Пойду, пожалуй, побеседую с поэтом. Время у меня есть. Убийца не ускользнёт. Скоро она появится где‑то здесь, как и прежде. Моя душа сейчас говорить желает. Хочу расплескать своё блестящее остроумие и харизму.

— Снова здравствуйте, мой дорогой Александр Сергеевич… Ой‑ей! Дышу!

Нос, я люблю тебя. Он слышит сигнал, да и какой чистый! Она где‑то совсем рядом…

Мои глаза неожиданно поймали взгляд Джоконды на себе. Каким‑то чудесным образом она оказалась всего в нескольких шагах от меня и с кем‑то весело и непринуждённо разговаривает. Её собеседник тоже женского рода и на каблуках. Видимо, подруга.

О, я слышу голос моего божества. Музыка. Пятая симфония для моих ушей. Спасибо, я снова умираю.

Заметив убийцу, я неосознанно замер, как статуя. Застыл. Я превратился… Не знаю, во что я превратился. Глаза смотрят, но ничего не видят, словно в тумане. Я зачарован. Я забыл дышать.

В этот момент голос подруги выводит меня из летаргического сна:

— Кать, смотри, какой хорошенький! — показала на меня пальцем. — Надо же, как он на тебя смотрит, как сумасшедший.

— Да, это мой старый приятель, — божество одарило меня улыбкой.

— Ты его встречала раньше? — удивилась подруга.

— Несколько раз. На этом самом бульваре он каждый вечер встречает меня.

К этому моменту я уже окончательно вышел из сомнамбулы и начал осознавать происходящее. Вернулась способность моргать. Хлопаю океаническими глазами и взгляда с Кати не свожу. Да, значит, мою убийцу зовут Катя. Что ж, приятно познакомиться, Катя, — говорю про себя.

В этот момент мои глаза замечают, как подруга Кати опускается почти на корточки, протягивает правую руку и произносит:

— Кс‑кс‑кс‑кс…

Я смотрю на неё. Дура, что ли?

Не получив от меня никакой реакции, она поднимается и говорит:

— Не‑а, не хочет подходить. Гордый. Прям как ты, Кать.

Услышав плоскую шутку подруги, Катя лёгкой, непринуждённой походкой направилась прямо ко мне. Я, в свою очередь, наблюдая, как моя убийца приближается, где‑то в глубине души перекрестился и мысленно положил себя в гроб. Ибо отчётливо понимал: такой близости с божеством я могу не выдержать — и жить мне осталось считанные секунды.

Катя на своих шпильках подходит ко мне, опускается на корточки, протягивает руку и нежно чешет меня за ухом. Я не шевелюсь и закатываю глаза от счастья. Затем подходит подруга, и они вместе продолжают меня тискать и гладить. Честно признаюсь: рука подруги мне совсем не понравилась. Какая‑то она не королевская. Но я всё же сидел смирно и не сводил с Кати глаз.

— Чернющий какой и пушистый, — подруга погладила меня по спине, — персидский кот, видимо, или турецкий.

— Да, похож на турецкую ангору, — с уверенностью знатока кошачьих мастей согласилась Катя.

Что они несут? Какая ангора?

— Только вот почему‑то глаза у него зелёные, — Катя продолжала бороздить мою длинную, мягкую, как шёлк, чёрную шерсть своими нежными пальцами.

— Ага, — согласилась подруга, — а на морде белое пятно.

Так, курица, я вот вынужден подумать грубо, ибо ты окатила меня неподходящим словечком. Во‑первых, не морда, а лицо. Во‑вторых, заканчивай гладить меня своей мещанской рукой.

— Кать, может, возьмёшь его? Будет жить у тебя. Классный же кот, — предложила подруга.

— Нет, — улыбнулась Катя моей любимой улыбкой, — кот прикольный, что‑то в нём есть такое. Но не могу, у меня совсем нет времени ухаживать за домашним питомцем.

Слушаю и думаю про себя: «Что‑то во мне есть такое… Детка, да во мне целая вселенная, и, кстати, прекраснейшая из них. И никакой я не питомец, а выдающаяся личность, между прочим».

— Кать, да хватит уже вредничать, — снова подруга. — Живёшь одна, ни семьи, ни мужчины. Заведи себе хотя бы кота, будет встречать тебя с работы. Купишь ему кошачий лоток, «Вискас» и миску для еды — вот тебе и весь уход.

Какой такой «Вискас»? Она в своём уме? Меня переполняет возмущение. И в момент моего крайнего раздражения подруга, протянув обе руки, попыталась меня приподнять. Я, разумеется, на это её беспардонное действие оскалился, зашипел. Почти как лев. Она перепугалась и передумала.

— Похоже, я ему не нравлюсь, — заявила она, — а вот с тебя он глаз не сводит. Дикий какой‑то. Слишком строптивый и невоспитанный кот. Ладно, пойдём по домам?

Выслушав возмущение перепуганной подруги, Катя улыбнулась и спокойно, без каких‑либо опасений взяла меня на руки. Как только я попал к ней на руки, у меня началось помутнение, затуманивание рассудка. Я стал забывать, кто я и откуда. Стали мерещиться молочные реки, а с неба — манна сладкая хлопьями. Думаю, наконец‑то я в раю. Блаженству моему нет предела, я опять умер. Убит у неё на руках. Катя улыбается.

— Видишь, Кать, я же говорила, ты ему нравишься. Сомневаюсь, что на этой земле есть хоть одно живое существо, которому бы ты не понравилась.

— Ну что ж, думаю, это хорошая идея, — заявила Катя, разглядывая меня с улыбкой. — Кот действительно какой‑то необычный. Мне он нравится, уверена, мы подружимся. Может, он и есть любовь всей моей жизни, — рассмеялась Катя, и мы втроём стали двигаться по Тверскому бульвару. Моему счастью не было предела. Сидя на Катиных руках, я тонул в неге. Так и жил бы тысячу лет.

С этой самой секунды объявляю Катю моей. И так оно будет, пока мне не станет скучно. Скоро она узнает о моих талантах, которых не счесть. Вот это отпуск!

И хотя всё моё естество пребывало в полном восторге, всё‑таки капля возмущения осталась. Возмущение оттого, как эта подруга пыталась схватить моё аристократическое тело своими плебейскими руками. Вот же люди! Ну что за манеры? Где такт? Воспитание? Разве можно без спроса и согласия совершенно незнакомое тебе божественное создание хватать руками?

Ещё раз протянет ко мне руку — откушу по локоть. Может, она человек неплохой, но всё же мы ведь совсем не знакомы.

Эти люди поражают меня своей бестактностью, отсутствием манер и элементарного уважения. Бывает, сижу я на бульваре или в тени под деревом, никого не трогаю, думаю о великом, а они подходят ко мне и с глупым выражением лица бросают передо мной ошмётки дешёвой шаурмы или ломтик позорной, сделанной из хвостов и ушей, докторской колбасы. Разве так можно?

Я, понимаешь, Шекспира и Гёте наизусть читаю, наслаждаюсь их слогом и остротой ума, а люди снуют мимо меня с майонезными пальцами и жирными губами, поедая на ходу требуху в тесте под ядовитым соусом. У меня складывается впечатление, что людям всё равно, что они поглощают, — лишь бы получить калории. Ни эстетики у них, ни романтики. У людей в жизни только одна цель — не умереть с голоду.

Сейчас меня одно успокаивает и даёт надежду на светлое и блестящее будущее: то, что Катю я у этих приматов забрал. Правда, она пока ещё об этом не знает. Но время придёт.

После пяти минут прогулки по бульвару подруги разошлись в разные стороны. Всё это время Катя несла меня на руках, нежно прижимая к груди. А я восседал, словно император мира на троне.

Кстати, это тот самый редкий случай, когда не мужчина несёт женщину, а наоборот — она его. О, это божественное ощущение! Хотите так же? Апофеоз земного счастья — всем рекомендую попробовать.

На руках у Кати я жил недолго — минут десять-пятнадцать. Наконец мы свернули во двор пятиэтажной сталинки, и тут перед нами неожиданно возникла женщина лет шестидесяти: в длинном, до пят, стариковском летнем сарафане и в косынке на голове.

— Господи, Катерина! — приветствовала она. — Кто это у тебя?

— Добрый вечер, тёть Маш, — с улыбкой поздоровалась Катя. — Это мой новый друг.

— Что ещё за друг? — тётя Маша не сводила с меня глаз. — Чёрный, как уголь. Не к добру это, Катерина. И зачем такого большого взяла? Старый, наверное, и дорогой. Лучше бы маленького котёнка купила или щенка. А этот вон… усищи-то какие! — возмутилась женщина и протянула руку погладить меня.

Я зашипел на неё. Опять, как лев. Сначала на руку зашипел, потом на саму тётю Машу. Услышав моё экстравагантное шипение, она молниеносно отпрянула и спрятала руку за спину.

— Это что ж за дьявол такой? — возмутилась она. — И глаза вон какие дикие!

— Он только меня любит, — улыбнулась Катя. — Не дьявол, а очень даже милый и ласковый кот.

— Катерина, ну кто ж взрослых котов покупает себе домой? Чудо ты моё.

— Я не покупала его. Подобрала по дороге домой. У памятника сидел.

— Как подобрала? — изумилась тётя Маша. — Ох, не к добру это. Отпусти его, Катерина, пусть идёт своей дорогой.

— Да ладно, тёть Маш, слишком уж вы суеверная, — спокойным тоном отвечала Катя. — Я в эти старомодные предания не верю. Кот как кот, и, по-моему, очень даже воспитанный.

— Ты же моя хорошая… Может, я чего и преувеличиваю, — пропела тётя Маша. — Я ведь тебя с пелёнок люблю. Мужчину тебе надо, Катюш. Не кота, а мужчину. Чтоб любил и лелеял, оберегал, пылинки всю жизнь сдувал.

— И где мне такого найти? — улыбнулась Катя.— Мужчины любить разучились. Они умеют только покупать. Хорошей прогулки, тёть Маш.

После короткого разговора с соседкой мы прошли дальше вглубь двора.

Скажу честно, мне эта тётя Маша сразу не понравилась. Подозрительная. По её глазам и выражению лица было видно: она — ненавистница гедонизма.

Катя медленным шагом направилась через двор к подъезду, и я, сидя у неё на руках, увидел интересную картину. Под старым ветвистым клёном стояли четыре пенька: один большой и широкий — по центру, а вокруг него — три поменьше в диаметре. На пеньках что поменьше сидели два старика; между ними, на большом пне, лежала деревянная шахматная доска, а на ней выстроилась игровая комбинация из чёрных и белых фигур. Третий пенёк пустовал. Видимо, он предназначался для зрителей или для какой‑нибудь другой цели.

Заметно, что вся эта конструкция — самодельная. Скорее всего, сидящие сейчас за шахматной партией и были её создателями. Двое мужчин пенсионного возраста ожесточённо о чём‑то спорили — или, быть может, обсуждали текущую комбинацию на доске.

Катя со мной на руках, не спеша проходит мимо шахматистов.

— Кто сегодня выигрывает? — спросила она игриво.

Оба «гроссмейстера» тут же перестали спорить и обернулись.

— Катерина, здравствуй, красавица наша! — приветствовал высокий и тонкий мужчина с длинными усами.

— Екатерина Витальевна, добрый вечер, — кивнул шахматист пониже, в костюме с бабочкой и белой шляпе.

— Дядь Саш, Везувий Петрович, и вам добрый вечер, — приветствовала Катя шахматистов. — Ну так кто сегодня побеждает? Чёрные или белые?

— Да как вам сказать, Екатерина Витальевна…

— Обожди, Везувий, — прерывает своего напарника жестом дядя Саша с длинными горизонтальными усами. — Ты чего такая счастливая сегодня? Замуж собралась?

— Я бы и собралась, да не за кого, — иронично отвечает Катя.

— Да, времена сейчас так себе, — вздохнул дядя Саша. — Не то что раньше. — Он повернулся к своему напарнику: — Вот был Советский Союз — страна так страна, а люди так люди. Не то что сейчас. Первое мая, девятое мая, демонстрации, равенство, союз трудящихся… Все жили как люди. А сейчас у нас что? Сейчас процветает американизм и этот ваш капитализм. Такую страну разрушили, чёртовы американцы!

— А что вы это всё говорите, товарищ Мухобойкин, и смотрите именно на меня? — вежливо возмутился Везувий Николаевич, шахматист лет семидесяти, в коричневом элегантном пиджаке с бабочкой и тоже в белой летней шляпе с круглыми полями. — Ни к американцам, ни к разрушению вашего Союза я отношения не имею. Русским христианином родился, им же и умру. Моя страна — имперская Россия Романовых.

— О нет, только не это, — иронично заявила Катя, слушая спор шахматистов. — Опять вы за своё. Каждый раз одно и то же.

Мы ускорили шаг к подъезду, а за спиной местные Карпов и Каспаров продолжали горячо обвинять друг друга в распаде империй.

Катя энергично поднялась по ступенькам на второй этаж, и мы вошли в квартиру.

— Ну вот мы и дома, — объявила она. — Будешь здесь жить? Надеюсь, тебе понравится, — продолжала разговаривать она со мной, как люди обычно это делают со своими домашними питомцами, то есть не ожидая ответа. Выпускает меня из рук.

А я, признаюсь, терпеть не могу городские квартиры. Жить нужно только в своём деревянном доме, без соседей и с настоящим дровяным камином. В мегаполисах люди совершенно разучились жить как люди и научились жить как муравьи.

Катя ушла в другую комнату — видимо, сменить деловой костюм на домашнюю одежду, короче, переодеться. А я пока осмотрю моё новое жилище. Дом, в котором живёт богиня. Изучив здесь всё внимательно, я получше узнаю свою Беатриче. Дом человека расскажет о своём владельце всё.

Сейчас я нахожусь в просторной гостиной, где Катя меня и оставила. Прямо передо мной — широкий деревянный рабочий стол, а слева у стены — высокий книжный шкаф. На глаз, думаю, там сотни три книг. Да, не густо. Моя личная библиотека раз в десять богаче. Интересно, какие книги у Кати самые любимые. По любимой книге человека можно понять о нём многое. А по отсутствию любимых книг — абсолютно всё.

Пока я, запрыгнув на стол, пытался разглядеть названия книг на корешках, Катя успела сменить одежду и вернулась в гостиную.

— А вот по столу ходить нельзя, — объявила она, заметив меня на рабочем столе. — Катя это запрещает, — закончила она спокойно, но с некоторой строгостью.

Я смотрю на неё и думаю: ну разве можно мне что‑то запрещать? Это совершенно бесполезно. Сижу на столе с умным видом и никак не реагирую на её слова.

— Надо тебя покормить, — продолжала Катя вслух. — Ты, наверное, голодный, бедняга. И, кстати, как мне тебя назвать? Что ты любишь поесть? — это она всё мне.

Удивительно, как женщины могут задавать сразу несколько вопросов, не дожидаясь ответов. В особенности то, что вопросы могут никак не быть связаны между собой. Не получив, разумеется, от меня ответов, Катя подошла к столу и присела в рабочее кресло, посадив меня к себе на колени.

— Ходить по столу и сидеть на нём запрещено, — опять по‑хозяйски строго, но с нежностью говорит она мне и слегка притрагивается кончиком указательного пальца к моему холодному носу. Это было чертовски приятно. Я аж ушами задвигал в разные стороны.

— Как же тебя назвать? — задумалась. — Ничего на ум не приходит. Какие там есть кошачьи имена? — поглаживает мою пушистую шевелюру и продолжает рассуждать вслух.

— Обычно своих питомцев люди называют по каким‑то особым приметам внешности или по характеру. Но я пока о тебе ничего не знаю. Может, ты соня? Признавайся! — улыбается и нежно дотрагивается указательным пальцем до моего носа.

Это, конечно, мило всё наблюдать. Она‑то не знает, что я понимаю русский язык, более того — я ещё и говорю на нём без акцента.

— Так, особые приметы, — снова вслух заговорила Катя спустя пару минут. — Ты чёрный с белым пятном на мордочке и пушистый. На данный момент это всё, что я о тебе знаю, — продолжала она рассуждать и внимательно разглядывала меня своими, как у меня, только зеленее, глазами.

— И как мне тебя назвать? Черныш? Пушистик? Может, Пух? Пух, по‑моему, звучит неплохо. Что скажешь? — продолжала Катя разговаривать со мной.

А я сижу молча у неё на коленях и думаю: «Не дай бог ты меня Пухом назовёшь. Завтра же уйду из дома».

— Нет, как‑то звучит нескладно, незвучно, — снова рассуждает. — Вот был бы ты белым, я бы тебя Снежком назвала, — потом, ещё подумав, продолжает: — Может, Мурзик? Или Барсик? Тимофей? Кузя? — перебирает подряд русские кошачьи имена.

Я, как это «Кузя» услышал, меня аж затрясло. Думаю: «Нет, я больше не выдержу этих оскорблений. Ещё раз скажешь Кузя, я сейчас же уйду отсюда.

Выйду прямо в окно».

— Нет, всё не то, — отвечает сама себе.

Я выдохнул с облегчением.

— Моего кота нужно назвать как‑то по‑особенному. Это же мой кот, — рассуждала она. — Не знаю, как объяснить. По‑человечески, что ли. Может, английское слово подобрать? Может, Блэк? Кстати, звучит неплохо и по смыслу подходит. — Снова замолчала, задумалась.

— Блэк… Блэк…, — повторяет вслух. — Нет, тоже чего‑то не хватает. Что‑то не то. — Затихла и с особым вниманием смотрит на меня.

— А может, Мистер Блэк? Мистер Блэк… Мистер Блэк…, — повторяет вслух. — Вот теперь звучит лучше. По крайней мере, другого мне ничего не приходит в голову.

Подумав с минуту, Катя берёт мою лапу в свою ладонь и говорит игриво:

— Мистер Блэк! Приятно познакомиться, Мистер Блэк, я — Катя. — Трясёт меня за лапу и улыбается своей шутке.

Я молча наблюдал, как она веселится, и, разумеется, был, как всегда, недоволен. Мистер Блэк, конечно, в тысячу раз лучше, чем Кузя или какой-нибудь Пух. Вот это «мистер» она хорошо придумала — мне это к лицу, но никакой я не Блэк. У меня, вообще‑то, большое белое пятно на лице. И на той стороне лица, где белая шерсть, ус тоже белый. Личность я оригинальная, уникальная и, что не менее важно, эксцентричная. И усы такие же эксцентричные: с левой стороны ус чёрный, а с правой — белый. Это шарм. Это эрмитажно.

— Ну что, мистер Блэк, теперь надо тебя покормить, — объявила Катя и, не выпуская меня из рук, пошла на кухню. Открывает холодильник.

— Да, с едой проблема, — заглядывает в почти пустой холодильник. — Гости бывают у меня раз в году, а для себя я почти не готовлю, — объяснила она мне. — Пойду в магазин, куплю что‑нибудь вкусненькое и накормлю тебя, — выпускает меня из рук и уходит.

Минуты через три хлопнула входная дверь. Надо устроиться поудобнее и ждать Катю вместе с чем‑нибудь вкусненьким. Не раздумывая, я запрыгнул на кресло, потом на стол, затем — изящный кульбит, и я на мягком диване. Да‑да, надо хорошенько попрыгать. Я сейчас чертовски рад. Да здравствует вечная весна! Да здравствует мой новый элизиум!

Сейчас я в свойственной мне аристократической позе развалился на диване. Одним глазом изучаю моё новое жилище, а другим — думаю.

Кругом тишина, уют, чистота.

Чтобы вкусно поесть, работать мне не надо. Вообще делать ничего не нужно. Бесплатная еда, и ко всему этому в придачу — красивая женщина. Не рай ли это?

Очень хочется есть. Скорее бы вернулась Катя и покормила меня вкусненьким. Эх, я же забыл ей сказать, чтоб купила побольше мороженого. Пломбир — обязательное условие для счастья.

Интересно, чем Катя будет меня кормить? Она ведь не знает, что я люблю. Не знает, в какое время какую марку вина я предпочитаю. Моя диета и всё такое. Надо было подробно рассказать ей о своих предпочтениях и вкусах. А как я ей скажу?

Наверняка вы уже заметили, что у меня многогранная и масштабная личность, в распоряжении которой — блестящие таланты и навыки. О своих невероятных способностях я рассказываю редко. Это из скромности. Да, пожалуй, скромность — одно из моих самых ценных достоинств. Признаюсь, она регулярно мешает мне жить.

Так вот, с этого дня… Нет, прямо с этого момента — к чёрту эту скромность! Надоело! В темницу её! Надеть кандалы и упрятать эту скромность за решётку, подальше, во тьму.

Вот теперь я смогу дышать полной грудью и озарять… Нет, я буду ослеплять всё вокруг своим великолепием. Да, хороший план.

Так вот, буду нескромным и скажу, что я космополит и прекрасно говорю по‑русски. Не окаю, не акаю, не гэкаю, не чёкаю и не разбавляю каждое второе предложение чаем.

Более того, я не только говорю и понимаю по‑русски, но ещё и умею слышать мысли. Да, я слышу, что думают люди. Неплохо, а?

Но всё же пока я запрещаю себе разговаривать с Катей. Всему своё время. А пока ни Катя, ни кто‑либо другой не должны знать, что я слушаю, понимаю и умею говорить по‑русски. Самый верный способ узнать о человеке всё — это прикинуться немым, глухим и слепым дураком. Да, это мой излюбленный и самый рабочий трюк. Уж поверьте мне, бегущие по этим строкам: если человек знает, что вы глухой и немой дурак, он вам покажет и раскроет всего себя и все свои секреты, откроет весь свой внутренний мир.

Время придёт, и я откроюсь Кате во всём своём блеске и величии. А пока…

Слышу — щёлкает дверной замок. Хозяйка вернулась с покупками. Наконец‑то поем по‑человечески.

— Ау, Мистер Блэк! — голос Кати из прихожей. — Я тебе подарочки принесла и много вкусняшек!

Продолжаю сидеть в позе монарха на диване и ждать, когда богиня меня вкусно накормит.

Катя энергично вошла в гостиную с двумя полными пакетами, поставила их на пол и, уперев ладони в бока, с улыбкой говорит:

— Если бы я была художником, я бы сейчас написала картину под названием «Коронация голодного императора».

Я никак не реагирую на иронию и продолжаю ждать еду. Мне не до картин сейчас.

— Идём, Мистер Блэк, — подзывает она меня. — Смотри, сколько всего я тебе купила!

Берёт пакеты и заносит их на кухню.

На это предложение я с искренней радостью отреагировал и, сделав два молниеносных прыжка, оказался на кухне. Катя достаёт покупки. Предо мной — два больших, полных всякой всячиной пакета. Восхищаюсь: как же она меня любит! Неужели это всё мне?

— Смотри, Мистер Блэк, — достаёт она одно за другим из пакетов, — вот твой кошачий лоток. Сюда нужно ходить в туалет. Ты должен этому научиться, хорошо? Сейчас насыплю наполнитель — и готово, — объясняет богиня и насыпает в пластиковый лоток непонятную сыпучую смесь.

Стою, смотрю на это всё. Я опешил. Думаю: ну какой лоток? Какой, к чёрту, наполнитель? Если бы я умел плакать, как люди, я бы сейчас зарыдал. Ну разве это любовь? Туалет с песком для меня купила… Разве так должна проявляться настоящая любовь? Это оскорбительно. Это не по-человечески. Или, наоборот, это как раз по-человечески? Какой ужас!

Наполнив мой туалет наполнителем, Катя оставила его на полу у холодильника.

Сижу возле пакетов и думаю: она предлагает мне ходить в туалет на кухне? У холодильника?

Сказать, что мне сейчас обидно, — это ничего не сказать. Я унижен. Унижен до кончиков своих ушей.

Надо себя как-то успокоить. Думаю: она ведь не знает, что я за птица, на каких высотах я летаю, поэтому и ведёт себя так глупо. Ладно, надеюсь, хоть накормит меня вкусно.

—Ну, Мистер Блэк, сейчас я тебя покормлю вкусненьким, — продолжает доставать покупки из пакетов.

Услышав о еде, я, разумеется, показал свою преданность и чрезвычайную радость этому человеку: начал энергично кружить вокруг пакетов в ожидании чуда. И тут я вижу, как эта безжалостная женщина достаёт из пакета две неглубокие металлические чашки округлой формы.

— Эта — твоя миска для молочка и воды, — показывает мне первую. — А эта — для вкусняшек, — указывает на вторую миску и ставит их обе рядом с лотком у холодильника.

Я…

Я не знаю, что сейчас сказать. У меня пропал дар речи.

Катя достаёт из пакета несколько маленьких пёстрых упаковок с глупой и одновременно счастливой мордой кота на них.

— Смотри, какая вкуснятина, Мистер Блэк! — трясёт передо мной пёстрым пакетиком. — Это вот с курочкой, а это, — показывает на другие, — с мясом и с рыбкой. Не знала, какой твой самый любимый, поэтому взяла разные. Давай откроем сначала с курочкой? — предлагает она мне и высыпает содержимое пакетика в миску.

Я сижу на полу рядом с этими мисками, наблюдаю за руками Кати. Слёзы наворачиваются при виде того, как в миску сыплются мерзкие, с отвратительным запахом, коричневые комочки. Думаю, что она вообще себе позволяет? Она…

Она издевается надо мной. А вонь-то какая от этих комочков! Как это можно есть? «Со вкусом курочки», — говорит, — попробуй. Слов не нахожу, как это всё назвать. Это…

Это живодёрство, ребята!

Думаю, откуда в этой красивой женщине столько ненависти к котам, столько жестокости? Мало того что она предлагает мне на ужин откровенную отраву и делает это с радостью, так ещё и туалет, и еда — в одном месте. На кухне.

Это всё. Я оскорблён и унижен. А она смотрит на меня и улыбается. По-моему, эта женщина явно не заинтересована в том, чтобы я жил долго и процветал. Моё здоровье и долголетие её совершенно не интересуют. Вот сколько коты у людей живут в среднем? Лет десять? Пятнадцать? На таких харчах-то. Теперь мне все ясно.

Катя смотрит на меня и ждёт, когда я начну травить себя комочками со вкусом курочки.

— Ты что, не голоден, Мистер Блэк? — с искренним удивлением спрашивает меня, заметив, что я даже не подхожу к миске. — Может, ты с рыбкой любишь?

Думаю: ну когда это издевательство закончится? Мои зелено‑голубые, океанические глаза, наполненные сейчас душевной болью и обидой, наблюдают, как Катя достаёт второй пёстрый пакетик с изображением уже другого, но столь же глупого кошачьего лица, и высыпает содержимое во вторую миску.

— Попробуй, — предлагает она мне и опять почему‑то радуется, — может, с рыбкой понравится?

В этот момент я уже окончательно понял, что эта фурия живым меня из этого дома не выпустит. Разворачиваюсь и всем своим видом показываю, что отравиться я пока не готов. Весь максимально обиженный, выхожу из кухни и прыгаю на диван. Думаю: подожду, может, к ней разум вернётся или хотя бы сострадание.

Наверное, час, а может, полтора я лежал на мягком диване и страдал от голода и непонимания. Наблюдал одним глазом, как Катя ходила по квартире, занималась домашними делами. Вскоре вижу, как она освободила одну из моих мисок и налила в неё молока. Молоко, признаюсь, я очень даже люблю. Ведь из него делают моё мороженое. Но сейчас я не пить хочу, а есть.

Хорошо, что она хоть унесла лоток с песком и оставила его в прихожей. А то еда рядом с унитазом — так даже людоеды не поступают.

Катя проходит мимо меня и выходит на балкон.

—Теть Маш, чем котов кормят? — спрашивает она с балкона соседку.

— Ну как чем, Катюш, молока налей ему.

Это та подозрительная тётя Маша, которую мы встретили во дворе сегодня. Думаю, нашла кого спросить. Как я потом уже понял, тётя Маша живёт прямо под нами, этажом ниже.

— Налила ему в миску свежего молока, не пьёт, — отвечает Катя.

— Кать, ты ему корм кошачий насыпь, и пусть жрёт, — посоветовал мужской голос.

Это тот самый дядя Саша — гроссмейстер, пролетарий. В этот момент он пристёгивал свой велосипед во дворе у подъезда.

— Не ест он корм, дядя Саша, — отвечала Катя, — не знаю, что делать. Ничего не ест, не пьёт.

— Не ест — значит, недостаточно голоден, — настаивал шахматист. — Проголодается — съест всё, как миленький, и добавки попросит. Он и зубную пасту сожрёт, если голодный.

Лежу на диване, слушаю это всё.

Думаю: вы что там, сговорились все, что ли? У вас какая-то коллективная ненависть ко мне?

Это не дом, а какой‑то клуб московских котоненавистников. За такое отношение к животному я бы вас всех на гильотину отправил. Откуда у них такая ненависть? Куда подевался этот их несчастный гуманизм? Где сочувствие к голодному божьему созданию?

Завтра же попрошу Данте, чтобы он вас всех на десятый круг ада поместил.

После краткого обсуждения тактики кормления котов Катя возвращается в гостиную и присаживается рядом со мной на диван. Гладит меня за ухом.

— Чем же мне тебя накормить, Мистер Блэк? Сомневаюсь, что кот, который жил непонятно как на улице, совсем не голоден, — рассуждала она вслух. — Жаль, что ты не умеешь разговаривать.

Лежу смирно и думаю: ну вот же доброта души человеческой и здравый смысл возвращаются к ней. Как же мне объяснить Кате, что я сейчас хочу свежую красную рыбку?

Тут я прыгаю с дивана и бегу, как пуля, к холодильнику. Хозяйка заходит на кухню вслед за мной. Сижу и смотрю на высокий холодильник металлического цвета. Катя улыбнулась, взяла меня на руки и открыла дверцу холодильника.

— Ну, давай, покажи, что ты хочешь, Мистер Блэк? — спрашивает меня игриво.

Я сижу высоко у Кати на руках, передо мной открыты врата рая. Я, разумеется, сразу заметил то, что хочу съесть, и потянул лапу вглубь холодильника. Думаю, попробую ей таким образом показать, чем следует меня кормить.

— Что? — вопросительно реагирует она. — Ты эту красную рыбку хочешь?

Эврика! Это было несложно, — думаю про себя, наблюдая, как Катя достаёт с полки большой кусок сырой сёмги в вакуумной упаковке.

Надеюсь, она первой свежести?

В общем, несмотря на эксцессы, считаю, мой первый день у Кати дома удачным. Я, как всегда, победил.

____________________________________________________

Глава 6

Хозяйка дома.

«…Что бы делало твоё добро, если бы не существовало зла, и как бы выглядела земля, если бы с неё исчезли тени?»

Молодец, человек. Это прекрасно!

Да, вот за что я люблю книги — так за то, что иногда их пишут умные люди. В этой Вселенной, скажу я вам, нет ничего интереснее человеческой мысли. Умные мысли или глупые — не имеет значения. И те, и другие по‑разному восхищают меня.

Но я, пожалуй, на сегодня чтение закончу. Оставлю эту книгу открытой на Катином столе и продолжу её изучение завтра.

Моя богиня скоро вернётся с работы и опять в недоумении будет хлопать ресницами, увидев открытую непонятно кем и непонятно почему книгу на столе. Должен сказать, что эта прелестная женщина стала замечать, как в её квартире регулярно происходят странные вещи: то предметы оказываются не на своих местах, то книги — открытые, то совершенно непонятным образом стали пропадать цветы.

Это, конечно, всё делишки моих рук. Кстати, надо сказать, что в своём новом доме я живу уже почти две недели. За это время я успел освоиться и изучить хозяйку. О, как я обожаю эту королеву! С каждым днём всё больше и больше. Она — истинный, скажу я вам, шедевр Бога.

Когда мой аристократический нос впервые уловил её запах там, рядом с Александром Сергеевичем, а мои океанические глаза‑телескопы увидели её алый, идеальной формы рот, я сразу сказал себе: «Это моё!»

Помните, как я каждую ночь умирал на крыше? Да, тяжёлые времена были. А теперь я живу с этой феей в трёхкомнатной квартире в центре Москвы: читаю сколько хочу, ем красную рыбку первой свежести, не работаю, вообще ничего не делаю — и ежедневно созерцаю, как мимо меня ходит богиня в нежнейшем, почти прозрачном нижнем белье. Короче говоря, живу я теперь так, как все люди мечтают.

Но, знаете, чего я опасаюсь? Боюсь, что моё обожание и сладострастие перерастут в настоящую любовь. Да, я действительно этого боюсь. Почему? Это очень опасно!

Я вот что скажу: любовь может всё! Она может создать и породить всё что угодно. Вселенная создана Творцом из любви. Любовь мотивирует, вдохновляет, вызывает неконтролируемую страсть действовать, осуществлять и создавать. Однако эта же любовь способна что угодно уничтожить. Удивительно, как одна и та же штука может быть созидающей и животворящей — и в то же время уничтожающей и разрушительной.

Люди способны заключить мир и созидать из любви, но также могут объявить войну и уничтожать всё на своём пути из любви к чему‑то. От случая к случаю меняется лишь предмет любви, но не сама её суть. И эта же вселенная, похожая на мыльный пузырь, летящая непонятно куда в пространстве, может быть Творцом уничтожена из любви к чему‑то другому.

Я надеюсь, в этой истории любовь обойдёт меня стороной, ибо я не хочу под её властью совершать лишний раз глупости. Не то чтобы я не люблю глупости — нет, поймите меня правильно. Есть глупости интересные, а есть неинтересные. Вот и всё. И мне нужно как можно больше интересных. Видите, даже глупости из любви делаются, по крайней мере, мои уж точно из неё. Впрочем, хватит об этом. Уже вечер, и сейчас у меня есть несколько мгновений отдохнуть от чтения книг и анализа бытия человеческого.

Да, самое время понежиться в неге, думая о царице трёхкомнатной московской квартиры. Жаль, что мы редко и мало с ней видимся. Катя всегда работает. Утром она уходит на работу, я сплю; вечером возвращается домой, я дремлю — вот как сейчас. С работы Катя, как правило, приносит папки с документами и, слегка перекусив, изучает их почти до самой ночи. Как только я переехал в эту квартиру, я из любопытства пробежал глазами по её рабочим бумагам и книгам и понял, что моя Венера — финансист. Она работает в инвестиционной компании и помогает успешным людям выгодно вкладывать свои деньги. Опять деньги… Скукотища. Столько цифр, экономические расчёты, оценка рисков, перспективы доходности, прогнозы, дивиденды, геополитика, микро- и макроэкономика, стостраничные договоры — это же психушка, самая настоящая. Как всё это может быть интересно женскому уму? Да и вообще, женщина и деньги — вещи несовместимые. Эти прекрасные существа любят деньги — это естественно, — но жить с деньгами они не умеют. Отношения женщин с деньгами похожи на отношения мужчин с женщинами: любовь вроде бы есть, но жить вместе в мире и согласии не получается. Ну что ж, всегда есть исключения. И если я вижу, как человек, не обременённый долгами и обязательствами перед другими, с удовольствием тонет в своей работе, я знаю: этот человек действительно любит свою работу.

Катя — феномен. Должен признаться, она меня удивляет во многом. Катя зарабатывает, по всем меркам, хорошие деньги, но что меня поражает, я совсем не замечаю в ней этого презренного мной шопоголизма и плюшкинства.

Я уже успел внимательно рассмотреть её гардероб и прогуляться по её дамскому столику. Я понял, что эта женщина тратит немало денег на свой внешний вид и красоту. Но при этом она не испытывает мании роскоши и непомерной страсти к блестящим камешкам и драгоценным металлам.

Но что мне больше всего нравится в Кате, так это то, что она почти не разговаривает по телефону. Женщины, как правило, любят поболтать, пока электричество не закончится. Катин мобильник пиликает по вечерам и выходным довольно часто, но только в редких случаях она отвечает на звонок. А если отвечает, то разговор длится не более пяти минут. Умеет она очень скоро отшить всех любопытных и назойливых и успокоить беспокоящихся. Не женщина, а чудо на шпильках. Не знал, что такие существуют.

Но всё это не так важно, как одно моё открытие. Представляете, за целых две недели я ни разу не видел гостей в этом доме. И не было ни одного вечера или выходного дня, чтобы Катя собралась, так сказать, в свет или, как говорят ещё, на тусовку.

Я вот обожаю временами посетить какое‑нибудь шумное мероприятие или вечеринку — в общем, некое скопление горячих тел — и пошуметь там от всей души. Вот иногда мне прям хочется пойти на вечеринку и упасть там лицом в оливье или станцевать грязный танец на барной стойке. У вас бывает такое? Потом вернуться домой, пропахнувшим насквозь табачным дымом и чужими духами, со следами красных губ на шее. А утром после всего этого, как все нормальные люди, ходишь по квартире и собираешь с пола одежду, в которой вернулся вчера с вечеринки. Собрав кое‑как одежду, выпиваешь шипучее средство от головной боли и пытаешься вспомнить свои вчерашние подвиги. После лекарства мозг пытается воспроизвести картинки событий минувшего вечера: ты видишь первые кадры, самое начало, и понимаешь — дальше лучше не вспоминать. Эх, романтика!

О, моя Катя ведёт слишком одинокий образ жизни. Почему? Она интроверт? Социофоб? Для меня это загадка. Представить только: свободная, обеспеченная, сексуальная, сногсшибательная — в лучших своих летах и в лучшей форме, но тотально одинокая. Не понимаю. Родители живы-здоровы (слышал, как она разговаривала с мамой по телефону), подруги есть, соседи её обожают, любимая работа имеется, а мужчины, когда её видят, забывают, где находятся и зачем. И при всём этом — полное одиночество, то самое, в толпе.

Нет, что-то во всём этом не так. Здесь какая-то загадка, тайна. Надо отметить, что теперь у этой сверхженщины есть кот. А это уже немало, верно?

Я должен узнать её тайну. Что-то сокровенное скрыто от меня, от всего мира.

Как хочется есть! Очень проголодался. Когда уже вернётся моя королева с работы и покормит меня рыбкой? Почему-то каждый раз, когда я думаю о Кате, начинаю умирать с голода. Вот это женщина!

На часах почти восемь вечера. Сегодня в полдень тётя Маша заходила меня кормить. Иногда Катя оставляет соседке ключи, чтобы та зашла и могла покормить меня. «Он любит красную рыбку, нарезанную кубиками», — объяснила Катя утром тёте Маше, передавая ключи.

Я уже говорил, что эта тётя Маша мне не нравится совсем. Слишком она подозрительная. Я подозреваю, что она подозревает меня.

Сегодня, значит, в полдень лежу, как обычно, на плюшевом человеческом диване, а мысли мои, как обычно, где-то высоко и о великом. С дивана мне видно прихожую. Тётя Маша с опозданием скребётся, открывает входную дверь, заходит. Правым глазом вижу, как она вошла и три раза перекрестилась. Не знаю зачем. После чего она входит в гостиную: сначала показалась голова, а потом вся тётя Маша. Проходит мимо меня, как привидение, на кухню, нарезает лосося мелкими кубиками и выкладывает на фарфоровое блюдечко (я отказался есть из миски), ставит мой обед на полу у холодильника. «Иди, — говорит, — ешь, нечистая сила». И смотрит на меня, как всегда, с подозрением.

Я продолжаю лежать на диване, правый глаз с тёти Маши не свожу. А она замерла и испепеляет меня взглядом. Мы с ней в тот момент — как две сверхдержавы, готовые разрядить друг на друга весь свой ядерный потенциал. Минута такой напряжённой тишины, и тётя Маша, понимая, что у меня к ней никаких вопросов нет, зашоркала к выходу.

Как только она ушла, я сразу же энергично вскочил и в два элегантных прыжка оказался у фарфорового блюдечка с моим лососем. Обедаю неторопливо и думаю: да, добра от этой тёти Маши ждать не стоит. Вообще хорошо бы избавиться от неё. Мысли страшные полетели.

Отобедав всё до последнего кусочка, я, разумеется, вернулся на диван — тотально умиротворённый и готовый вздремнуть. Думаю: «Ой, ладно, пусть эта тётя Маша ворчит что угодно. Главное, что Катя меня любит и ни в чём не подозревает. Я самый обычный чёрный кот и, как она сама говорит, очень воспитанный».

К чёрту все эти мысли! Я устал обо всём думать. Думать — это самая тяжёлая работа на свете. Поэтому я всегда такой уставший и много сплю. Страшно представить, как в моей голове разрастается нейросеть. Наверное, триллионы связей нейронов в секунду. Думаю, однажды мой мозг станет настолько мощным, что я одной только силой мысли возьму и превращу всю эту глупенькую планетку в… в лосося.

Да, в лосося её превращу. Почему в лосося? Съем! Должна же быть от этого всего хоть какая-то польза.

О, слышу: «чик‑чик» — щёлкает дверной замок. Должно быть, это Катя вернулась с работы. Буду весь вечер наслаждаться, созерцая, как она ходит мимо меня по квартире в своей полупрозрачной ночной сорочке. Да, это хороший план.

Но я слышу какую-то суету в прихожей и ещё один женский голос. Видимо, подруга зашла в гости. Эх, весь план на вечер разрушен.

Катя и Таня входят в гостиную с покупками.

«Я вижу, он хорошо тут устроился, — увидев меня полусонного на диване, заявляет Таня. — Привет, мой хороший!» — и гладит меня.

Не двигаюсь, наблюдаю за ней одним глазом, второй лень даже открывать. Думаю: зашла ко мне домой, значит, ещё и мои уши трогает без спроса. Что за панибратство? Мы толком и не знакомы, а она руки ко мне тянет. Какая невоспитанность!

Подруги проходят на кухню и начинают шелестеть магазинными пакетами, доставая из них покупки.

— Ну как твой кот, Кать? Освоился? — спрашивает Таня. — Мебель, надеюсь, не портит?

— Всё в порядке, Тань. Кот воспитанный и спокойный, — отвечает Катя и загружает холодильник продуктами. — Только вот взгляд его меня смущает.

— В каком смысле? — удивилась Таня. — Что ты имеешь в виду, Кать?

— Да, смотрит он на меня странно. Что‑то есть в его взгляде. Не знаю даже, как объяснить.

— Смотрит на тебя странно? — в недоумении подруга. — Ты это о чём? — Выглядывает из кухни и смотрит на меня. — Да нормальный у него взгляд вроде, — возвращается к распаковке продуктов.

— Это сейчас нормальный, — объясняет Катя, — а когда я дома одна, он смотрит на меня как… — Катя задумалась на несколько секунд.

— Как на что?

— Как на лосося.

— Что? — ещё в большем недоумении подруга. — Какого ещё лосося?

— Кормлю я его лососем, Тань. Кошачий корм он не ест.

— Хочешь сказать, он смотрит на тебя, как на еду?

— Да, — улыбается Катя.

— Да ладно! — смеётся в голос Таня. — Может, он у тебя просто ку‑ку, Кать, — заливается смехом.

Слушаю всё это. «Ку‑ку», — говорит он. Это я ку‑ку? Страх потеряла совсем или, как люди говорят, от рук отбилась? Она первая, кого сила моей мысли превратит в лосося. За ней на очереди тётя Маша. Этих двух даже есть не буду.

— Ты ему от бешенства прививку сделай, — продолжает советовать Таня. — Кто его знает, всё‑таки с улицы подобрала.

— Да ну, какое бешенство, — возражает Катя. — Нормальный, порядочный кот у меня. Просто взгляд какой‑то необычный. А может, мне и вовсе кажется всё это. Последние пару недель мне много чего мерещится. Видимо, пора брать отпуск и на море отдохнуть от всего и всех.

— Ну, нормальный, значит, нормальный, — согласилась Таня. — Мебель не царапает — уже хорошо. Надеюсь, не гадит где попало?

Гадит? Я гажу? А ничего вообще, что я здесь лежу и всё слышу? Даже не знаю, как назвать подобное неуважение. За кого она меня принимает?

— У меня воспитанный кот, Тань, — улыбнулась Катя. — Ничего подобного за ним не замечала. Хватит о моём коте. Давай лучше выпьем.

— Подтверждаю, — согласилась Таня. — Не зря же мы столько всего купили. Давай по мартини? Или ты вина хочешь?

— Согласна на мартини. Наполни бокалы, а я достану оливки и лёд.

Слышу, как разливается напиток по бокалам, и подруги готовятся к дегустации всяких вкусностей.

Домашняя вечеринка, значит? Мне будет чрезвычайно интересно созерцать это кино. Моя любимая серия, когда люди выпьют чего‑нибудь покрепче в домашней обстановке, и у них развязывается язык. Особенно любопытно, когда этот язык женский. Обожаю.

— Тань, отнеси всё в гостиную на журнальный столик, — командует Катя. — А я приготовлю бутерброды на закуску.

Журнальный столик стоит вдоль дивана, на котором вальяжно лежу я. Да, прямо ко мне летят эти птички. Какая прелесть!

Таня приносит напитки и ставит их на стол. Затем берёт один из наполненных бокалов и начинает прогуливаться по гостиной, разглядывает детали интерьера, и подходит к рабочему столу.

— Кать, — зовёт вопросительно, заметив открытую книгу на столе, — что сейчас читаешь?

— Тань, — голос Кати из кухни, — кроме рабочих документов давно уже ничего не читаю.

Таня, увлечённая просмотром книги, видимо, не расслышала ответ Кати.

«Мастер и Маргарита», — читает на обложке. — Классно! Моя любимая книга.

— Господи! — вскрикнула Катя из кухни и, как сумасшедшая, вбегает в гостиную. — Где? Где ты нашла эту книгу? — подбегает к Тане.

— Да вот же. Здесь, на твоём столе, — спокойным тоном отвечает Таня и делает маленький глоток Мартини. — Что с тобой, Кать?

— Книга лежала здесь? Прямо на столе? Открытая? — в недоумении смотрит на книгу.

— Ну да, — удивляется Таня. — А что?

— Что за чертовщина! Сегодня перед уходом на работу эту книгу я своими руками положила вон на ту верхнюю полку, — объясняет Катя. — Ещё и придавила сверху стопкой книг.

— Не понимаю. Что ты хочешь сказать? — задумалась подруга. — Я только что подошла к твоему столу и увидела открытую книгу. Вот и спросила, что сейчас читаешь.

— Ты не брала эту книгу с полки?

— Нет. Я же говорю, она лежала открытая на столе.

—Мне надо выпить, — заявляет Катя. — Пойдём в гостиную, закуски готовы.

Девушки возвращаются и усаживаются на диван. Я не шевелюсь, наблюдаю, как Катя поднимает свой бокал и залпом выпивает. Таня смотрит на подругу и улыбается.

— Может, скажешь наконец, что с тобой? Что вдруг случилось?

— Тань, эта книга, — задумалась на секунду, — именно эта книга должна быть на той полке, куда я её сегодня утром положила. Понимаешь?

— Нет, — улыбается Таня, — что в этом такого? — делает глоток. — Ты, наверное, устала и что-то путаешь. Всё нормально, Кать. Давай выпьем за нашу встречу. Мы с тобой уже лет сто вот так уютно не сидели. Завтра выходной.

Бокалы звякнули, и подруги сделали по глотку. Катя молчит и продолжает напряжённо о чём-то думать.

— Я не читаю книги уже месяца три, — начала Катя серьёзным тоном, — но всю эту неделю, каждый вечер, возвращаясь с работы, я нахожу на своём столе открытую книгу. Понимаешь? — продолжала она. — То одна книга, то другая, то третья… Теперь «Мастер и Маргарита» — вот уже второй вечер подряд.

— Ничего не понимаю, — удивилась Таня. — Кто-то ещё, кроме тебя, в этой квартире может читать книги? — улыбается.

— Не знаю! — резко отвечает Катя, давая понять, что ей совсем не до шуток. — Когда я впервые заметила открытую книгу на столе, это был «Евгений Онегин». Я действительно подумала: может, я забыла, что читала её вечером, и не убрала на место.

— Ну вот и всё, — кивнула Таня.

— Не всё, — делает ещё глоток. — Я своими руками убрала «Евгения Онегина» на полку и ушла на работу. Возвращаюсь вечером домой, а на столе открыта «Так говорил Заратустра». — продолжает с возмущением. — Это отцовская книга. Я никогда её не читала. Понимаешь?

— Ну и что дальше?

— Я убрала «Заратустру» на полку, — продолжает Катя, — подумала, может, это тётя Маша достала её с полки. Я иногда оставляю ей ключи, чтобы она зашла и покормила кота.

— Вот тебе и ответ, — улыбнулась Таня. — Кать, не парься по этому поводу.

— Ты шутишь? — возражает Катя. — Где «Заратустра» и где тётя Маша, которая в храм ходит чуть ли не каждый день.

Подруги замолчали и сделали по глотку мартини. Я весь превратился в слух и жду продолжения кино.

— Ну, в жизни всякое бывает, — вновь заговорила Катя. — У каждого свои секреты. Может, тётя Маша действительно втайне от всех почитывает Заратустру.

— Мне уже самой стало интересно, что ещё за Заратустра такой, — поднимает бокал Таня. — Давай за нас, Кать!

— За нас! — вновь зазвенели бокалы, и подруги выпили.

— Тань, я должна тебе рассказать всё, — серьёзным тоном объявила Катя. — Иначе я с ума сойду.

— Конечно, Кать, — согласилась Таня и проглотила оливку. — Я всегда и во всём тебя поддержу, ты же знаешь.

— Рада, что ты у меня есть, Тань, — вздыхает облегчённо Катя. — Давай ещё по бокалу. Пойду принесу ещё льда.

Я говорил ранее, что обожаю пошалить, и, вероятно, сейчас Катя расскажет подруге о моих проделках. Но вы же понимаете, что я профессионал: следов не оставляю и всегда вне всяких подозрений.

Катя возвращается с хрустальной чашей, полной льда, и усаживается на диван.

— Подбрось мне пару льдинок, Кать, — протягивает бокал Таня.

— Тань, попробуй бутерброды, — предлагает Катя. — Обожаю сочетание сёмги и сыра «Филадельфия».

Катя берёт бутерброд, а мои глаза следят за его полётом в Катин рот. Вот уже в самый момент, когда она готовилась откусить кусочек, глаза моей богини случайно поймали мой пристальный взгляд.

— Ой! — вскрикнула Катя. — Я ж совсем забыла покормить кота! — и побежала к холодильнику.

«Думаю, наконец‑то. Сами, значит, сидят, уютно попивают, закусывают вкусно. А я? Меня в этом мире нет, что ли? Уже начал сомневаться, не ошибся ли я в этой женщине. Но ладно, ничего. Если Катя и забыла о том, что я с самого обеда ничего не ел, то мои океанические глаза ей об этом напомнили — и вопрос решён».

Катя возвращается с нарезанными кубиками сёмги на фарфоровом блюдечке и ставит его на пол у стола.

— Ничего себе, какой сервис! — улыбается Таня. — Уж слишком ты его балуешь.

— Нормально, — усаживается Катя на своё место. — Это же мой кот. Да, мистер Блэк? — смотрит с улыбкой на меня.

Я спрыгнул с дивана к своему фарфоровому блюдечку и приступил к трапезе.

— Значит, вот как ты его назвала? — удивилась Таня. — Что за имя такое? Почему не русское?

— А он что, русский, что ли? — улыбнулась Катя. — Мне это имя нравится.

— Это уж точно! — хохочет Таня. — Если бы это был мой кот, я бы его Патриком назвала.

Я в этот момент чуть не подавился сёмгой. «Вот же дурочка. Если бы я был твоим котом, я бы застрелился».

Подруги от души рассмеялись и сделали ещё по глотку за себя любимых.

— Эх, хорошо сидим! — объявила Таня. — Сто лет с тобой знакомы, а встретиться и вот так уютно посидеть, поболтать удаётся редко.

— Это уж точно, — согласилась Катя. — Рада тебе, подруга.

Я с великим удовольствием расправился с сёмгой и вернулся на свой диван. Катя в этот момент не сводила с меня свой пристальный взгляд и о чём‑то думала.

— Кать, — отвела её от мыслей подруга, — о чём ты мне хотела рассказать? Что у тебя за новости?

— Что? — пробудилась от раздумья Катя.

— Ну хватит грузиться, Кать. У меня, кстати, роман с тем парнем, помнишь, я о нём тебе рассказывала? Теперь у нас прям любовь. Он такой галантный, заботливый. Каждый день заезжает за мной на работу с цветами. В общем, мы…

— Цветы, кстати… — перебивает её Катя, — ну их к чёрту, этих ухажёров. У них всегда один и тот же сценарий.

— Ты совсем веру в мужчин потеряла, подруга. Так же нельзя. Я помню, раньше у тебя в доме каждый день свежий букет от твоих поклонников. Они же все с ума по тебе сходят. А ты… Вот смотрю: ни одного букета, ни даже цветочка нет в квартире. Совсем от всех закрылась. Так нельзя, Кать. Красивее тебя я женщин не видела даже на обложках модных журналов. Мне бы твоё тело — я б весь мир покорила.

— Подожди, Тань, — останавливает её эмоциональную речь Катя, — выслушай меня внимательно.

— Поднимаю за тебя тост, Екатерина Витальевна! — объявила пафосно подруга. — И превращаюсь в слух. — Они делают по глотку мартини.

— Цветов, говоришь, у меня нет? — начала Катя, поставив бокал на стол. — Эти цветы у меня уже вот где сидят, — показывает жестом, — цветы, конфеты, ресторан. Ресторан, цветы, конфеты. Достали они меня уже. Всё одно и то же. Одни и те же комплименты, одни и те же ненужные подарки. Эти мужики все как из‑под конвейера вышли.

— Ты же любишь цветы, — прерывает эмоциональную речь Кати подруга, — что в этом плохого?

— Ничего плохого, Тань. На этой неделе, кстати, я три раза приносила огромные букеты домой. То клиенты на работе дарят, то начальство, то вообще непонятно от кого. Мне уже даже неинтересно. Я принимаю их подарки и лесть из вежливости. Не хочу никого обидеть.

— Так и где же все букеты поклонников твоих?

— В том‑то и дело, Тань: испарились. Приношу букет, ставлю его в вазу, на следующий день возвращаюсь с работы, а цветов как не бывало. Каким‑то волшебным образом цветы стали исчезать из моей квартиры.

— Как исчезают? — в недоумении Таня. Закусывает оливкой.

—Вчера один богатый клиент, миллионер, принёс мне на работу шикарный букет жёлтых роз. Штук двадцать, наверное. Огромный букет — под метр высотой. Прямо из Кении заказывает. Притащила я эти цветы домой и поставила вон в ту напольную вазу, — показывает на высокую цветастую вазу в углу.

— Не понимаю, — Таня смотрит на пустую вазу. — Ну и где они?

— Не знаю, куда деваются эти чёртовы цветы, Тань. Не знаю. Утром уходила на работу — они стояли в той вазе. Теперь, как видишь, их нет. И так каждый день, понимаешь?

— Хочешь сказать, это цветочные воры? — улыбается Таня.

— Ничего смешного. Три букета исчезли за эти несколько дней. Три, — Катя подняла бокал и осушила его до дна. — Каждый вечер нахожу открытую непонятно каким образом книгу на столе, цветы исчезают, а ещё… — Катя неожиданно остановилась.

— Что ещё, Кать? — подняла брови Таня.

— Ещё этот странный, непонятно откуда, голос.

— Постой, какой ещё голос?

— В этой квартире я стала слышать чей‑то голос, — наполняет бокалы Катя. — Где бы я ни была — всё нормально, но прихожу домой — слышу этот странный голос. Звучит одна и та же фраза. Короче говоря, не знаю, что происходит. Жуть какая‑то.

— И что этот голос тебе говорит? — крайне подозрительно спрашивает Таня.

— «Котам нужна живая мышь, их мёртвою не соблазнишь». Эти слова я слышу каждый вечер.

— Котам нужна живая мышь? — вопросительно повторила Таня.

— Да, их мёртвою не соблазнишь.

И обе подруги развернулись и смотрят на меня. Хотел им ответить на их вопросительный взгляд: «А я здесь при чём, девчонки? Я мышей не ем». Но я притворился спящим и невинным.

— Ну и дела, Кать, — прерывает молчание Таня. — Ты меня пугаешь. «Котам нужна живая мышь…» — повторяет снова. — Этот таинственный голос у тебя в голове?

— Нет. Не знаю, Тань, — делает большой глоток мартини. — Будто в квартире кто‑то есть, понимаешь? Думаешь, я сумасшедшая?

— Кать, ну лично я верю во всех этих домовых, привидений и даже экстрасенсов.

— Ага, — кивнула Катя. — Дом с привидениями у меня здесь, — добавила с иронией.

— Ну, и там ещё всякую порчу и проклятия накладывают, — продолжает с серьёзным лицом рассуждать Таня.

— Да ну тебя, Тань. Скажешь тоже. Не верю я во все эти бредни.

— Возьми, может, отпуск, Кать? Ты работаешь по двенадцать часов с одним выходным на неделе. Переутомление.

— Ты права, Тань, — согласилась Катя и с облегчением вздохнула. — К чёрту эту работу. На следующей неделе беру отпуск и на море. Давай ещё по бокалу, Тань? Расскажешь мне, что у тебя там за новый роман.

Отпуск? Море?

О нет! Запрещено! Я никого ни в какой отпуск не отпускаю. Всё моё должно оставаться при мне. Поднимаюсь с дивана и прыгаю на рабочее кресло у стола. Сижу сейчас в нём, как директор, и наблюдаю, как подруги наполняют бокалы очередной порцией мартини. Между нами, наверное, около двух с половиной метров, и мне отсюда отлично всё видно. Сейчас сделаю свой фокус.

— О боже! — вскрикнула Катя и от испуга выпустила из руки бокал с мартини. — Опять началось!

— Да что с тобой? — вздрагивает Таня от резкого звона разбитого бокала. — Напугала меня. — Переводит взгляд то на Катю, то на разбитый фужер.

— Я опять слышу этот голос, Тань. Та же самая фраза. — Замерла Катя, а глаза её бегают по комнате, будто пытаются что‑то найти. — Ты слышала это только что?

— Нет, Кать. Ничего я не слышала. — Смотрит в недоумении на подругу. — Откуда звучал этот голос?

— Оттуда! — показывает пальцем в мою сторону. Обе подруги смотрят на меня. Я сижу в кресле, не шевелюсь и не свожу своего взгляда с Кати.

— Хочешь сказать, это твой кот подаёт голос?

— Не знаю. — Продолжает подозрительно смотреть на меня. — Но голос точно шёл оттуда. — Кивает в мою сторону. — Такой глубокий баритон с лёгкой хрипотой.

— Расслабься, Кать, — поднимается с места Таня, — давай я уберу эти осколки с пола и принесу другой бокал. Скоро поедешь в отпуск, отдохнёшь как следует на солнышке, и всё это пройдёт, вот увидишь.

Таня собирает разбитое стекло с пола и уходит на кухню. Катя продолжает задумчиво смотреть на меня.

Должен вам сказать, она молодец. Догадалась, что это я. Действительно, именно мой голос она слышала. Но ей в это чертовски сложно поверить. Смотрю сейчас на неё — она восхитительна. В её глазах нет ни страха, ни растерянности. Не женщина, а чудо света. В данный момент каждая черта её красивого лица и этот её искрящийся взгляд говорят мне: «Я не сумасшедшая, я знаю, это был ты, твой голос я слышала».

Не знаю, видит ли она сейчас в моих глазах сообщение: «Да, это я с тобой говорил», но я не сознаюсь в этом пока. Я просто кот, детка.

—Кать, ну как ты, дорогая? — возвращается Таня с чистым бокалом в руке. — Давай выпьем ещё по глоточку, и я буду собираться домой.

— Что? — опомнилась Катя. — Тань, я всё никак не могу понять…

— Понять что? — наполняет бокалы.

— Что, если это не галлюцинации, — вдумчиво рассуждала Катя, — и я действительно слышу голос своего кота.

— Кать, ну хватит об этом, — прерывает подруга. — Ты реально хочешь сказать мне сейчас, что твой кот разговаривает с тобой по‑русски? По‑человечески? — улыбается.

— Тань, давай просто предположим это, ладно?

— Ну хорошо, — согласилась Таня. — Допустим, у тебя говорящий кот.

— Да, — кивнула Катя. — Но как этот кот достаёт книги с верхней полки? — на полном серьёзе рассуждала она. — У него ведь нет даже рук.

— Ну вот, видишь, Кать, — поднимает бокал Таня, — чушь это всё. Отпуск, море и хороший отдых — и это всё пройдёт.

— И каким, интересно, образом, а главное — почему исчезают букеты из вазы? — закончила свою мысль Катя и снова посмотрела на меня.

— Кать, если честно, я не могу во всё это поверить.

— Я тоже! — кивнула Катя и подняла бокал.

— Давай, Кать, — улыбнулась Таня, — за твой отпуск!

Подруги делают по глотку.

—Тань, ну давай хоть расскажи, что у тебя там за новая любовь? Ты говорила, у тебя роман?

— О, да! — кивает Таня и хитро улыбается. — Он меня так любит. В этот раз всё серьёзно, Кать. И, надеюсь, навсегда.

— Тань, ты каждый раз это говоришь, — грустно улыбается Катя и делает ещё глоток.

— Нет, Кать, в этот раз уж точно. Даже боюсь рассказывать, чтоб случайно не спугнуть, не сглазить долгожданное счастье.

— Не понимаю, — удивилась Катя, — как это у тебя так легко получается? И двух месяцев ещё не прошло, как ты рассталась со своим бывшим.

— Хочу любить и быть любима, — уверенно заявляет Таня. — Семью хочется.

— Да и мне хочется, Тань, — вздыхает Катя и поглядывает на меня. А я замер и со всем вниманием наблюдаю за подругами, ловлю каждое словечко, каждый взгляд и каждую мысль. — Безумно хочется по-настоящему влюбиться. Но ничего у меня не выходит, — делает большой глоток мартини.

— Не понимаю! — возмутилась Таня. — Тебе тридцать три года, женщина в самом расцвете. Перед тобой все мужчины валятся с ног. Целая армия за тобой бегает, Кать! Не верю, что среди всех твоих поклонников нет достойного, интересного мужчины.

— Нет ни одного, — вздыхает Катя.

— У тебя слишком высокая планка, Кать, — уверяла подругу Таня. — Ты слишком требовательна. Ты же сама понимаешь, идеальных нет. У каждого мужчины есть свои недостатки. Но и достоинства тоже есть.

— Да, это я понимаю, — кивает Катя, — но я хочу любить и за недостатки. Понимаешь, Тань? Недостатки или слабости мужчины должны мне нравиться, вызывать симпатию и лёгкую, добрую улыбку. Его недостатки должны быть милыми. А достоинства и положительные качества должны меня восхищать.

— Ты слишком много хочешь, Кать. Такие только в сказках и книгах. Приземлиться тебе надо. Выбери достойного, положительного мужчину из этой армии поклонников и позволь ему любить тебя, заботиться о тебе.

— Мне не нужно наполовину, Тань. Всё или ничего. Я так живу и не собираюсь мелочиться в этой жизни. Я не смирюсь. И не собираюсь прощать им их слабости. Они разучились делать подвиги, завоёвывать женщину. Поэтому они могут лишь подкупить любовь, выкупить или выпрашивать её. Это мерзко и это низко. Своими поступками они меня только отталкивают, хотя должны притягивать.

— А что, кстати, за мужчина, что дарит тебе эти дорогущие букеты, Кать? Может, с ним у тебя что-то получится? Кто он?

— А, этот, — Катя искоса посмотрела на меня, — все эти букеты куда-то исчезли. Он очень богат и успешен. Ему под сорок. VIP‑клиент нашей компании, а я веду его дела.

— Ну так он хороший? Симпатичный?

— Выглядит он хорошо. Человек с такими деньжищами не может выглядеть плохо.

— Ну а как человек, какой он, Кать?

— Вежливый, обходительный. Всегда улыбается мне, дарит подарки. В общем, не знаю, Тань… Не притягивает.

— Кать, ну так ты хоть попробуй. Дай ему шанс. Встречайся, общайся. Обеспеченный, успешный мужчина, к тому же влюблён в тебя по уши. Тебе нужно открыться, Кать, и дать ему шанс.

— Открыться и дать шанс? — с иронией переспрашивает Катя.

— Ну а что такого? Сходи с ним на свидание, узнай его получше. Роман закрути. А там, гляди, что‑нибудь из этого получится. Он приглашал тебя куда‑нибудь?

— Каждый день зовёт. Яхту, говорит, мне подарит и назовёт её моим именем, — улыбается.

— Яхту? Кать, если тебе такой мужчина не нужен, познакомь меня с ним. Честно говоря, я совершенно тебя не понимаю.

— Тань, я терпеть не могу, когда мужчины тычут мне в лицо этими своими миллионами и статусом. Полагают, что за деньги они могут купить всё. Хотя они осознают, что любовь купить невозможно, но можно легко купить тело, улыбку, признательность и даже послушание. Вот они и покупают тела, а на саму любовь им плевать. Они понятия не имеют, что это.

— Не понимаю, что плохого, если мужчина предлагает женщине яхту, — улыбается Таня, — это, кстати, говорит о том, что он готов на многое ради тебя. А ты недовольна. Какой же мужчина тебе нужен, ты хоть сама знаешь?

— Джон Голт! Вот кто мне нужен! Человечище, который умеет любить и может всё.

— Опять ты за своё, Кать. Это просто выдуманный персонаж из книги.

— Джоны Голты существуют, ясно?! Они среди людей. Они не миф, Тань.

— Ой, всё, Кать, — снисходительно улыбается Таня. — Хватит летать в облаках. Не будь столь требовательна к мужчинам. Не смотри на их недостатки, смотри на достоинства. Снижай планку, и у тебя сразу появятся нормальные человеческие отношения, наладится личная жизнь, а там, может, и счастливая семья образуется.

— Снизить планку? — повышает голос Катя. — Я слишком требовательна к мужчинам, говоришь? Я всего лишь требую честности и порядочности, Тань. Это я слишком много требую, по‑твоему? Летаю в облаках? Честные люди только в сказках? Это ты мне хочешь сказать? Настоящая любовь только в книгах?

— Кать, не горячись так. Я не это имела в виду. Я просто говорю, что надо встречаться, давать мужчинам шанс себя проявить.

— Что за бред ты несёшь, Тань? Я поражаюсь, где ты всего этого набралась?

— Кать, вообще‑то у меня сейчас вполне нормальные, человеческие отношения с мужчиной. Мы вместе уже два месяца и любим друг друга. Он семью хочет. Добрый и заботливый. А вот ты всегда одна.

— У тебя нормальные отношения? Он добрый и заботливый? Тань, ты год назад сидела на этом же самом диване и говорила мне то же самое. Я спрашиваю: где он теперь? Теперь у тебя новая любовь и старая песня.

— Кать, ну всякое в жизни бывает. Люди сходятся и расходятся. Любовь проходит, что поделать.

— У тебя каждый год новая любовь. Ты и замужем успела побывать. Я спрашиваю: где твой муж теперь? Тань, это не я в сказки верю, а ты слишком веришь в ложь и лесть.

— Так, всё, — резко встаёт Таня, — мне пора идти, — расстроена.

— Постой, Тань, — поднимается Катя. — Прости. Я не хотела… Я слишком резко… нервы. Прости, Танюш, — обнимает подругу.

— Да ничего, — обнимает Катю. — Ты права, Кать, но я не знаю, как по‑другому, — прослезилась.

— Мы обе с тобой дуры. Каждая по‑своему, — Таня сквозь слёзы хихикнула.

Подруги крепче прижались друг к другу в объятиях.

— Поеду, Кать, — взглянула на часы на стене Таня, — действительно пора домой.

— Я всегда тебе рада, Тань, — выпускает подругу из объятий. — Люблю тебя.

— Ты всё-таки подумай, Кать, ладно? Сходи на свидание, может, что-то и выйдет. Может, этот твой миллионер и не хуже Джона Голта, — улыбнулась Таня и направилась на выход.

— Это вряд ли, — улыбается Катя, — но, вероятно, ты права, и мне стоит попробовать, узнать его получше. Подумаю. Одиночество прям душит меня.

— И ты обещала взять отпуск на следующей неделе. И чтоб никаких говорящих котов, ладно? — улыбается.

— Ладно, — улыбается в ответ.

— До встречи, Катюш.

— До встречи, Тань.

Слышу, как хлопнула входная дверь. Катя возвращается в гостиную и, снова бросив на меня подозрительный взгляд, начинает прибирать со стола.

Думаю про себя: Ну какие тут говорящие коты? Они же только в сказках. Верно?

И в психушках!

А, ну ещё есть этот, как его… Чеширский кот, с которым, прошу заметить, никаких родственных связей с ним у меня нет. Да и не похожи мы ни капли. Улыбка у меня куда очаровательней, и я более волшебный, ну вы уже поняли.

Слышу, на кухне льётся из крана вода, и наблюдаю, как Катя наводит порядок после домашней вечеринки. Вроде бы она выполняет простейшие рутинные действия: убирает со стола тарелки с остатками еды и бокалы, но делает она всё это не как прислуга, не как хозяйка дома, а как королева. Каждое малейшее движение этой женщины — королевское.

А всё это почему? Я уже говорил не раз и буду говорить об этом всегда: походкой и всеми движениями человеческого тела управляет душа. Состояние, форма и красота души человека выражаются в каждом движении тела. Никаким образом невозможно научиться красиво и сексуально мыть посуду или подметать пол.

Важно отметить, что никакое жеманство и фиглярство в данный момент невозможны, ибо Катя совершенно одна в своей квартире. Она не старается быть кому‑либо симпатична, не играет роль и не отрабатывает чьи‑то деньги. Я созерцаю исключительно искреннее, не контролируемое разумом проявление души. Через движения тела, в котором она заключена, душа вырывается наружу и показывает себя в чистом виде. Её отблеск я сейчас созерцаю и упиваюсь им.

Кстати, забавно, как некоторые высокообразованные глупцы утверждают, что душа человека — это некая сущность внутри, и даже доказывают, что она имеет физический вес, якобы весит несколько граммов. Что за чепуха? Почему бы им в таком случае не взвесить мысль? Да, кстати, о мыслях. В этот самый момент Катя ходит по квартире, завершая наводить порядок, и крайне волнительно о чём‑то думает. Она сейчас думает так громко, что я слышу её мысли. Слышать мысли человека для меня — обычное дело. Я ведь говорил, талантов у меня не счесть. Сейчас я передам вам слово в слово мысли Кати, связанные и не связанные между собой. Да, у этой прелестной женщины в мыслях сейчас, так сказать, заварушка.

«Котам нужна живая мышь, их мёртвою не соблазнишь» (повторяет несколько раз). Откуда эта фраза? Что‑то знакомое. Надо загуглить. Или завтра спрошу у отца, он всё знает.

Крыша едет уже. Точно нужен отпуск. Может, от усталости и переутомления у меня действительно галлюцинации — голоса в голове. К чёрту эту работу.

Ну, допустим, этот голос мне кажется, допустим, это работа моего воображения. Ведь бывает такое у людей. Про открытые книги, предположим, я тоже забываю, что сама их открыла и не убрала на полку. Хотя, если так подумать, то у меня, значит, галлюцинации и потеря памяти? Бред.

Ладно, допустим, мне кажутся голоса и я забываю убирать книги на полки.

А что насчёт цветов? Куда они деваются?

В понедельник я принесла с работы огромный букет жёлтых роз. На следующий же день он исчез из вазы. В другой день бордовые розы подарил мне босс. Они тоже исчезли. Вчера я принесла шикарные зелёные орхидеи — подарок клиента. Миллионер этот достал уже со своими подарками.

Ну и куда все эти цветы подевались? Какое там есть психическое расстройство, когда человеку кажется, что из вазы исчезают цветы? Чушь.

Катя заходит в гостиную и присаживается на диван. Я на кресле не свожу с неё глаз и продолжаю подслушать её мысли.

«…Что‑то во всём этом не так» (напряжённо смотрит на меня). Очень подозрительно всё это. Или мне надо не на море, а реально в психушку.

Не верю. Не верю, что всё это мне кажется. Никто меня не убедит, что голос, который я слышу в квартире, — это просто работа воображения. Да, я много работаю. И что? Если человек много работает, у него должны пропадать цветы из квартиры? Самой смешно.

Как хорошо, что завтра воскресенье — мой единственный выходной на неделе.

Так хочется влюбиться. Не так хочется, чтоб меня кто‑то любил, как хочется любить самой. Испытывать это чувство, переживать его. Да.

(Облокачивается на спинку дивана полулёжа и закидывает ножки на журнальный столик.)

Но где отыскать Джона Голта? Или похожего на него. Или Мюнхгаузена? Обожаю Мюнхгаузена. И фильм этот советский. Да‑да, чтобы завоевать женщину, мужчинам надо бы поднимать себя за волосы, а не разбрасываться деньгами и пустыми комплиментами.

И где обитают люди такого склада, характера и величины? Где их можно встретить? Не в барах же, не на дискотеках и не в каком‑то там Голливуде. А где? На Марс бы полетела, если бы знала, что найду там Джона Голта. Да, таких людей не соблазнить красивыми длинными ногами и сексуальной пышной грудью. Они на такое не купятся. Им нужно больше, гораздо больше, чем красивое тело.

Да, к этим Джонам Голтам врываться надо. Не ждать их, а именно врываться в их жизнь.

Мой кот опять сейчас смотрит на меня, как на еду. Или мне это тоже кажется? Да что со мной такое? Что‑то уж слишком много мне всего кажется. Что со мной происходит?

Снизить планку, говорит мне. Подумаешь, мужчина лжёт тебе в глаза. Подумаешь, он говорит комплименты и дарит дорогие подарки не из любви, а просто потому, что страстно хочет обладать тобой и твоим телом. Не обращай внимания, снизь планку, прости им их слабости. Ни за что и никогда! Ну или давай тогда уж и на жизнь планку понизим? Зачем полезная, здоровая пища — просто ешь, что под рукой. Зачем красивое платье — надень что попало. Зачем крем для лица, маникюр? Снизь планку и живи как попало. Честность и любовь — это, значит, слишком многого я прошу? Слишком высокая планка?

Хотя в чём‑то Таня действительно права. Ну а что? Завтра выходной. Пойду на свидание с этим миллионером. Мужик он взрослый, деловой, целеустремлённый, успешный. Но слишком навязчивый и тщеславный. Порой по его взгляду я замечаю, что я чуть ли не должна отдаться ему и раздвинуть ноги, потому что он, видите ли, миллиардер. Потому что, мол, все женщины выстроились в очередь и так и мечтают отдаться в его добрые руки, а он мне вот такую честь оказывает.

И я терпеть не могу, когда мужчины бегают за мной и с ног до головы поливают лестью. Так ты добивайся женщины, если её любишь, а не навязывайся. Не звони ей по двадцать раз в день с вопросом: «Что делаешь? Как настроение?» Ты же мужчина, у тебя что, нет дел поважнее, чем поболтать?! Когда у них весна в штанах, они завалят тебя букетами и конфетами, всю зарплату выложат. А когда осень, то они либо заняты по работе, либо на рыбалке. Подобное поведение унижает мужчин в моих глазах.

Выходит, женщина им нужна по настроению? Им нужно тело, а не друг. Разве не проявляется истинная любовь в настоящей человеческой дружбе? Разве не называем мы особенного, самого ценного в нашей жизни человека другом? Разве верность и преданность не есть основа и символ дружбы между людьми?

Но нет, друзья у мужчин везде: в баре, на работе, в спортзале, на рыбалке, — но только не дома. Дома у них кухарка, домработница, воспитательница и секс‑объект.

Или же я им нужна как особо ценный предмет искусства, как достопримечательность, как ценность, обладание которой делает их круче среди других мужчин. Ну нет, так не пойдёт, мальчики.

А чуть не так посмотришь на этих ухажёров, не так улыбнёшься — обижаются. Мол, у них такая искренняя любовь ко мне, они со всем сердцем и душой ко мне, а я отказываю им. Начинают считать меня стервой либо, как они говорят, я совершенно не разбираюсь в мужчинах. Другие говорят, что я такая вредная, потому что мне секса не хватает. Да, от обезьян они недалеко ушли. Уверена, там IQ не выше сорока. Устала я. Ещё говорят мне, что я сама не знаю, чего хочу. Да, я совершенно точно знаю, чего хочу и кто мне нужен. И как только увижу, сразу пойму, что это мой человек.

Как же всё это меня достало. Завелась я что‑то опять. (Тяжело вздохнула.)

Может, попробовать вести более активную социальную жизнь? Не сидеть каждый вечер дома одна, посещать людные места, заводить новые знакомства. Да ну нет! Невыносимо это. В бар не могу зайти одна спокойно. Сразу чувствую на себе сотню пожирающих меня взглядов и десятки банальных комплиментов. Всё по шаблону: «Ты очень красива», «Привет, как дела?» или вот это: «Вашей маме зять не нужен?». Терпеть не могу. Кто их этому учит? Как из‑под конвейера все. Где этот чёртов конвейер? Подожгла бы его.

(Судя по этим мыслям Кати, думаю, бегущие по этим строкам почувствовали, как мужская половина планеты подверглась беспощадной, но не бессмысленной бомбардировке. А меня она сейчас просто обольёт напалмом.)

Ну так и что? Завтра опять буду сидеть в этой квартире одна и смотреть на своего кота? (Взглянула на меня.)

Вот опять он на меня смотрит, будто я редчайший экспонат в музее. Будто я картина Леонардо да Винчи или радуга. Будто я созвездие, комета или кусок сёмги. Странный кот. Может, он действительно бешеный? На всякий случай отвезу его завтра к ветеринару, пусть прививки поставит. Вот же смотрит! Интересно, о чём он сейчас думает, глядя на меня вот так? О чём вообще коты думают? Вряд ли этот кот о чём‑то думает, кроме как о лососе.

Надоело. Решено. Завтра я иду на свидание. Этот миллионер достаёт меня каждый выходной. Если снова пригласит, пойду. К чёрту предрассудки. Может, с ним действительно что‑то получится, и я влюблюсь. Может, он хоть наполовину Джон Голт? Хоть на треть? Как минимум красивый роман мне сейчас пошёл бы на пользу. И страстный секс. О, да!

— Вот дура! — сказал я вслух от возмущения. Не выдержал. Эх, проговорился. Выдал себя.

— Боже! — вскочила Катя. — Кто здесь? — водит глазами по пространству гостиной. — Это тот же самый голос, что я слышала все эти дни, — рассуждает вслух и пристально смотрит в мою сторону. — Только теперь ещё и дурой обозвал. — встаёт и подходит к креслу, на котором я сижу. — Голос точно звучал отсюда. — замерла у кресла, бегает глазами и, напрягая слух, пытается что‑то услышать.

Я замер и не дышу даже.

Тишина длилась около минуты. Наконец Катя поднимает меня обеими руками и, удерживая на весу, внимательно разглядывает меня. Я сейчас в прямом смысле в подвешенном состоянии. Жду, что будет дальше. Спустя секунд десять Катя прижимается ко мне ухом и прислушивается.

— Просто мурлычет, — заявляет она. — Ничего не понимаю. Чей это был голос? — задумалась. — И почему я дура?

Меня возвращают обратно на кресло со словами:

— Похоже, у меня крыша едет. Всё, иду в душ и спать.

Фух, вроде пронесло. Ушла. Раскрывать себя сейчас я вовсе не хотел бы. Но как же она меня взбесила! Этими своими дурацкими и совсем мне не нужными мыслями. Меня до сих пор переполняет возмущение. Куда это она завтра собралась? Какой ещё, к чёрту, роман? Какой, нафиг, страстный секс? С ума сошла! Не позволю! Я должен остановить эту женщину! Она моя! Она принадлежит только мне и будет принадлежать до тех пор, пока мне не наскучит.

Да‑да, я должен остановить её. Но как? Похитить её, связать и заточить в подземелье? Это несложно. Но это слишком… Да, это слишком скучно.

Лишить её элементарной свободы и кормить, как зверушку в неволе. И обязательно установить видеокамеру в её комнате и наблюдать за ней. Так обычно люди делают?

Нет, для меня такая игра слишком примитивна, я умру со скуки. Люди играют в эту жестокую и примитивную игру, чтобы иметь полный контроль и власть над другим человеком. И этой властью упиваются.

Тотальная власть лучше, чем секс, лучше, чем всё. Человеческое! Слишком человеческое. Нет, это не для моих кровей. Моя игра совершенно на другой высоте.

Но так и что мне делать? Какой план?

Да, похоже, чтобы остановить эту женщину, мне придётся себя выдать. Уверен, мы с ней подружимся и будем играть в кошку и мышку. Это так романтично!

И никакого физического насилия в отношении моей Беатриче быть не может. Она слишком прекрасна, и её красота принадлежит полностью мне. А красота, скажу я вам, может жить и проявлять себя только в свободе.

Вообще, вы знаете, бегущие, что я заметил? Сказать, что я замечаю в людях? Когда человек видит красоту — божественную красоту, опьяняющую, чуть ли не сводящую с ума, магнетическую, волшебную, — он хочет её съесть, проглотить, сожрать.( Метафорично сейчас выражаюсь, читайте не по словам, а вглубь). Но если сожрать и проглотить красоту, то ведь этим ты её убиваешь. Красоты больше нет, она сожрана. Понимаете, о чём я?

Поэтому единственный способ сохранить красоту — совершенно к ней не притрагиваться.

Однако свою птичку я, конечно же, из когтей на свободу не выпущу. Но я сделаю для неё клетку размером с мою вселенную. Трогать эту красоту мы не будем, но никому её и не отдадим.

Хм… Да, это хорошо я сказал. Идеальный план!

Слышу, Катя принимает душ. Эх, хотя бы одним своим зелено‑голубым глазом взглянуть бы на неё сейчас! Как жаль — дверь в ванную захлопнула. Не везёт сегодня мне. Но это ничего. Моя игра только начинается.

«Кошкой ходи,

Ты на моём пути,

Играй в игру,

Люби, свети, лети,

Пока не скажет „стоп“!

Дьявол во плоти».

Глава 7.

Свидание.

Просыпаюсь.

Один глаз открыт и бегает по квартире, останавливается на настенных часах. Время — шестнадцать ноль семь. Воскресенье. Второй глаз в полудрёме, в полутьме вспоминает ночной кошмар.

Всю ночь снилось, как порочные, грубые мужские губы целятся в её тело, как чей‑то неуклюжий рот выдыхает алкогольные пары на её кожу. Ужасные картинки. Похотливое, мерзкое пожирательство истинной красоты вызывает у меня тошноту и гнев.

Нет, подобное невозможно, недопустимо. Я запрещаю этому случаться! Никому нельзя к ней притронуться, слышите? Никому нельзя на неё дышать. На неё можно только смотреть и умирать от восхищения и чувства собственной ничтожности.

Утром я слышал, как хлопнула дверь. Катя уехала в салон красоты: загар, волосы, ногти — обычные женские дела. Она действительно решила пойти и подарить этот вечер какому‑то хлыщу! Нет, этому не бывать. План у меня уже есть. Кому‑то сегодня придётся умереть.

Замок входной двери крутится. Шпильки стучат по деревянному полу прихожей. Венера дома.

— Мистер Блэк, хватит уже спать, — проходит мимо меня в кухню с покупками, — твой лосось приехал, иди поешь, — зовёт меня. А я сияю весь внутри.

Проглотив свою законную порцию свежего лосося, я, разумеется, стал добрее. Нет, никаких жертв сегодня. Не хочу чьей‑то смертью испортить Кате настроение. Она слишком впечатлительна. Когда она без настроения, мне скучно. А сегодня я намерен как следует повеселиться. Сегодня особенный, даже я бы сказал, торжественный день.

— Алло, — Катя отвечает на звонок телефона. — Коля, привет! Рада взаимно тебя слышать. Дела отлично. Как у тебя? — прижимает мобильник плечом к уху, достаёт покупки из пакета и выкладывает на полки холодильника. — Сегодня? Нет, сегодня я не смогу. Была тяжёлая неделя, сегодня — отдых, тишина и покой. Давай в другой раз, ладно? Пока, Коля. До связи.

Так‑так… Некий поклонник Коля был быстро отшит. Это меня радует. Надеюсь, Катя передумала идти на какие‑либо вечеринки и свидания.

Минут двенадцать спустя снова звонок мобильника — и так же легко был отшит некий Саша. А после Саши было отказано Артёму и Валерию. Армия приматов шла в атаку.

Сижу сейчас на кресле, как император, и наблюдаю, как хозяйка протирает пыль с книжных полок и наводит порядок на своём рабочем столе. Затем она идёт на кухню, нарезает кольцами спелый ананас и усаживается в гостиной. Облокотилась на мягкую воздушную спинку дивана, ножки на журнальный столик, блюдце с жёлтыми сочными кольцами на коленях.

Не свожу с неё своих глаз и наблюдаю, как эта царица двумя пальцами подносит ананасовое колечко к своему рту. Восхитительное зрелище. Можно, я буду смотреть это вечно? Да, просто этот самый момент на повторе лет двести.

Снова звенит глупый мобильник. Взглянув на яркий экран смартфона, Катя недовольным тоном вслух:

— О нет. Только не это, — покачивает головой и откусывает колечко ананаса.

Телефон пропиликал и затих.

— Мистер Блэк, — кивает мне Катя, — иди сюда, — показывает рукой на место на диване рядом с собой.

Два лёгких, грациозных прыжка — и я приземляюсь на диван рядом с богиней. У меня глаза закатываются от того, как сейчас её длинные нежные пальцы скользят по моей шерсти.

Снова звонит телефон!

Да что же такое! Катя, взглянув на горящий экран телефона, снова тяжело вздыхает и на пятый гудок нажимает «ответить».

— Олег Александрович, добрый вечер, — отвечает Катя деловым тоном. — Всё хорошо, отдыхаю. Как вы? — продолжает нежно гладить меня за ухом. — Сегодня не получится, Олег Александрович, слишком устала. И я хочу попросить у вас отпуск на следующей неделе. Мне срочно нужно на море. Да, завтра я буду на работе, доделаю все дела, а со вторника — на море. В смысле, в чём я сейчас? — возмущённым тоном. — Я сейчас абсолютно голая и ем ананас. Хорошего вечера вам, Олег Александрович, — и, не дожидаясь ответа с той стороны, Катя кладёт трубку.

Закончив таким образом короткий разговор, как я понял, с начальством, Катя поднимается и относит блюдце с одним оставшимся колечком жёлтого фрукта на кухню.

— Достал уже! Сил нет! — слышу её голос из кухни.

Меня, конечно же, эта реакция и ответы Кати поклонникам радуют. Но не понимаю, зачем вообще отвечать на звонки этих вожделенцев? Зачем это вежливое притворство?

— Алло, — снова голос Кати из кухни. — Дмитрий, привет! Настроение, как всегда, отличное. Как у тебя?

Ещё один воздыхатель? Какой ужас! Когда они закончатся? Надо выбросить этот телефон в окно. Как цветы.

— Сегодня никаких планов пока нет, — снова слышу ее голос. — Вообще я думала расслабиться дома, отдохнуть от тяжёлой рабочей недели.

Сижу на диване и думаю: «Клади на него трубку, детка. Пошли этого клоуна к чёрту!»

— В восемь? — снова из кухни. — Уже начало восьмого, не успею. Заезжай за мной в девять. Я буду… Ой! — вскрикивает Катя и, не отрывая телефон от уха, вбегает в гостиную. — Боже, что случилось? Все книги свалились с полки! — продолжает в недоумении. — Напугалась. Дмитрий, я тебе перезвоню через пять минут, — обрывает звонок и бросает телефон на диван. — Что тут произошло? — смотрит на бардак в углу гостиной.

Десятка два книг, стоявших аккуратно в ряд на полках, разбросаны. Часть — на столе, часть — на полу. Я в этот момент сижу в кресле у рабочего стола.

«Каким образом они все вдруг свалились с полки?» — Подходит к столу и начинает подбирать книжки и возвращать их на полку, где они и были.

Ну, что тут сказать? Разумеется, это моих рук дело. Не выдержал я. Я должен был вмешаться и предотвратить катастрофу. Что ещё там за Дмитрий? Никаких Дмитриев сегодня. Никаких мужских имён слышать не хочу в этом доме!

Что ж, время пришло. Сейчас мой выход. Надо остановить женщину.

— Прости, это я, — говорю я Кате и смотрю на неё с кресла. — Проходил мимо и случайно задел хвостом — вот они и попадали все с полки.

Катя, услышав мой голос, вздрогнула и застыла на месте. Затем она медленно, не говоря ни слова, нагнулась ко мне. Подняла от удивления брови и напрягает слух. Не услышав ничего, говорит сама себе недовольно:

— Нет, всё… Со вторника я на море, пока крыша окончательно не съехала.

— Да успокойся ты, — говорю я чуть громче. — Это я. Я это!

Катя снова вздрогнула и замерла. Я сижу прямо перед ней в кресле. Она снова медленно опускается ко мне и прислушивается.

— Я кто? — спрашивает она в воздух почти шёпотом.

— Я! — громче повторяю я. — Посмотри сюда. Я сижу прямо перед тобой на кресле.

— Кот? — смотрит на меня квадратными глазами.

— Кот, кот! — отвечаю спокойно. — Всё нормально. Не съехала у тебя никакая крыша.

Катя всё ещё в остолбенении смотрит на меня и не моргает.

— Хочешь сказать, всё это время я слышала твой голос? — снова полушёпотом. — Со мной разговаривает мой чёрный кот? По‑русски? Не верю, — начинает уходить и держится за лоб.

— Успокойся, Катя, — говорю я мягко. — Я знаю несколько языков. Что тут такого?

Услышав мои слова, Катя разворачивается, подходит и поднимает меня двумя руками на уровень своего лица. Я вешу в воздухе, а она говорит мне:

— Скажи, привет, Катя.

— Привет, Катя.

— Ахренеть!

После короткой паузы она продолжает:

— Чем сегодня я тебя кормила?

— Лососем. Ты кормила меня красным лососем. Как и всегда, на фарфоровом блюдечке, нарезанным мелкими кубиками. Довольна?

— С ума сойти! — крайне удивлённо, — Ну надо же! — улыбается.

— Поставь меня на место, — говорю ей. — Я устал висеть в воздухе. Подвешенное состояние — это не моё.

— О, извини, — улыбается и опускает меня в кресло. Стоит, глаз с меня не сводит.

— Заканчивай это представление, — говорю ей, — смотришь на меня как на непонятно что.

— Ты и есть непонятно что! — смеётся. — У меня в квартире русскоговорящий чёрный кот. Как в такое можно поверить?

— А что такого? — отвечаю спокойно, — Ну да, я особенный. Но, поверь, бывает и похуже.

— Котам нужна живая мышь, их мёртвою не соблазнишь, — повторяет слово в слово. — Это твои были слова?

— Ну, слова, к сожалению, не мои, но да, произносил их я.

— Ахренеть! — продолжает игриво улыбаться. — Без акцента! Ты и читать умеешь по‑русски?

— А с какой стати у меня должен быть акцент? Я много всего умею, Катя. Я волшебный на всю катушку.

Катя продолжает меня разглядывать как достопримечательность.

— Значит, тебя зовут Катя, — говорю я, — приятно, будем знакомы.

— Катя, — кивает мне и улыбается. — А тебя как зовут?

— Аполлон Бельведерский!

— Аполлон?! — смеётся в голос. — Я тебя назвала Мистер Блэк.

— Нет никакого мистера Блэка. И не было.

— Ну не Аполлон же мне тебя называть, — улыбается.

— Не Аполлон. Называй меня Мистер Вайт.

— Мистер Вайт? — удивляется. — Ты же весь чёрный!

— Не весь. Видишь, у меня на лице и на шее белая шерсть?

— Вижу. Есть немножко.

— А видишь ещё вот у меня справа ус белый?

— Ну вижу, — продолжает улыбаться.

— Вот поэтому я Мистер Вайт. Ясно?

— Ясно, — улыбается ещё шире. — Ну что ж, Мистер Вайт, рада знакомству. — Берёт меня за лапу и трясёт. — Поверить не могу, что я сейчас говорю это своему коту.

— Ну хватит, хватит, — недовольно говорю ей. — Что за детский сад, отпусти лапу.

В этот момент вновь неожиданно зазвонил телефон Кати.

— Да, Дмитрий, — отвечает на звонок и смотрит на меня. — Извини, у меня тут катастрофа случилась небольшая, — улыбается. — Нет, я в порядке…

Наблюдаю, как Катя разговаривает по телефону. Это, видимо, тот хлыщ‑миллионер звонит. Если сейчас она всё же согласится идти с ним на свидание, сегодня точно кто‑то умрёт. А что делать!

— Дмитрий, я очень извиняюсь, но давай всё же перенесём на другой день, ладно? Может, на следующей неделе встретимся. У меня со вторника отпуск. А сегодня я, пожалуй, отдохну дома.

«Ну вот, другое дело», — говорю про себя.

— Да, сегодня никак, — повторяет Катя, — спасибо. И тебе хорошего вечера.

Фух, я выдохнул. Катя выключает телефон.

— Эй, — игриво кивает мне с улыбкой.

— Ну, — отвечаю невозмутимо.

— Что «ну»? — улыбается.

— А что «эй»?

— Проверка связи, — заливается смехом.

— Не смешно! — а сам в душе улыбаюсь.

— Ахренеть! — качает головой Катя. — Я всё ещё в шоке, — смотрит на меня.

— Ты уже который раз это говоришь, — отвечаю невозмутимо, — можешь так меня и называть: Мистер Ахренеть.

— Ну так ещё бы! Кому расскажи — тоже будут в шоке.

— Мой тебе совет: храни наше знакомство в тайне.

— Это почему?

— Будешь всем рассказывать, что твой домашний кот разговаривает с тобой по‑русски, — в психушку закроют.

— Это уж точно, — смеётся в голос, как ребёнок. — Но у меня же есть доказательства.

— Нет, — качаю головой. — Я твоим свидетелем в этом деле не стану.

— Это почему?

— Раскрыв себя перед тобой, я делаю исключительное, даже сверхисключительное исключение из правил.

— Ладно, — улыбается, — пусть это останется нашим секретом. Ещё раз приятно с вами познакомиться, Мистер Вайт.

— Взаимно, Екатерина Витальевна, — подыгрываю ей.

Снова зазвонил телефон. На этот раз звонила подруга Таня.

Мои уши слышали, но я не слушал, о чём разговаривали подруги, так как эстетические чувства и отрада погрузили меня в сладчайшие мысли о моей Кате и нашем знакомстве. Мы ведь теперь друзья. Я уже вижу, я в предвкушении своего блистательного будущего в этой квартире. Вижу, как я ныряю с головой в море наслаждений.

Закончив разговор с подругой, Катя вернулась в гостиную и присела на диван. А я наблюдал, как она задумчиво разглядывает свои ухоженные ногти, покрашенные в разные цвета. Она тяжело о чём‑то думает. Она явно была чем‑то расстроена. Через несколько мгновений я наконец поймал Катин взгляд.

— Похороны? — спрашиваю её.

— Что?

— Я говорю, мы на похоронах, что ли? Что за грусть‑печаль на тебе?

— А, — грустная улыбка. — Всё хорошо.

— Всё хорошо бывает только у сумасшедших и идиотов. Я же вижу, — киваю, давая ей понять, что замечаю внезапную смену её настроения.

— На свидание собралась сегодня, — начала она задумчиво, с сожалением в голосе. — Раз в год хожу, наверное. Полдня собиралась, готовилась, но, похоже, сегодня очередной выходной в одиночестве.

— Это тот, который Дмитрий‑миллионер? Щедрый покупатель женских тел!

— Ты всё подслушивал?! — удивилась Катя.

— Так ты же сама в последний момент отказалась встречаться с ним сегодня. Почему?

— Мы с ним знакомы уже два месяца. Он самый большой ВИП‑клиент нашей компании, и я веду его дела. А он осыпает меня цветами да подарками, приглашает на свидание.

— Ну а ты что? Другая бы на твоём месте такому джентльмену отдалась в руки без раздумий.

— В сердце ничего. Не тянет к нему. Но всё‑таки решилась. Подумала: надо дать себе шанс узнать этого человека получше.

— Он далеко не Джон Голт, Катя. И даже не наполовину Мюнхгаузен.

— Знаю, — вздыхает. — Ты и это подслушал, — лёгкая, еле заметная улыбка. — В общем, в самый последний момент что‑то во мне отказалось идти на это свидание.

— Вот и хорошо. Пойдёшь на свидание с кем‑нибудь другим.

— Ага, с кем? — с печалью в голосе. — Почему я не могу, как все нормальные люди… — задумалась.

— Как все нормальные — это как? Раз в год в кого‑нибудь влюбляться и каждые четыре года выходить замуж?

— Да к чёрту всё это, — махнула рукой и поднимается с дивана. — Всё нормально, — уходит.

— Ну так и что теперь?! — кричу ей вслед. — Ты хотела на свидание? Пошли! Приглашаю!

Услышав мои слова, Катя на ходу разворачивается и с лёгкой улыбкой смотрит на меня.

— Ты приглашаешь меня на свидание? — улыбается. — Свидание с котом?

— Повторять не буду. Собирайся. Не зря же полдня по салонам бегала. Не пропадать же всей этой красоте.

Венера возвращается, присаживается на диван и, улыбаясь, говорит:

— Ну и что же мы будем делать? Извини за глупый вопрос, но я никогда ещё не была на свидании с котом.

— Твой сарказм сейчас неуместен, — отвечаю на полном серьёзе. — Что люди обычно делают на свиданиях? Возьмём водку, закуски и потанцуем. Как тебе план? Стандартная схема.

— Ты ещё и алкоголь пьёшь? — рассмеялась.

— Я и матом ругаюсь. А что? Чем я хуже других?!

— Не знаю, что и сказать. Я в растерянности. Мой чёрный кот приглашает меня на свидание? — продолжает улыбаться.

— Ты забыла сказать «ахренеть»!

— Ещё и водки выпить предлагает. Да, это уж точно «ахренеть».

— Будем считать, что ты согласна. Собирайся.

— Куда? — смеётся в недоумении. — Куда мы пойдём? Котов не везде пускают. — хохочет, как ребёнок.

— Купим чего-нибудь вкусненького и хорошей выпивки. Проведём этот вечер дома. Нам следует хорошенько отметить это наше знакомство. Согласись, такое раз в жизни бывает, и то не у всех.

— Ты сумасшедший, — продолжает смеяться. — Боже, надеюсь, всё это просто сон.

— Сумасшедший и есть. Неси меня в магазин, Катя.

Не стала спорить и уже через несколько минут была готова на выход.

— Ну, пошли, командир, — берёт меня на руки.

— Только учти, — заявляю я, сидя на руках у Кати, — я не миллионер, и кредитки у меня нет.

— Что это значит? — удивилась.

— Пить будем за твой счёт.

Катя хохотала, как ребёнок, и, удерживая меня одной рукой, второй запирала входную дверь.

Шёл уже девятый час. На улице стояла мягкая летняя погода. Соседей высыпало во двор. Катя шагает по тропинке вдоль дома со мной на руках и проходит мимо шахматистов на пеньках, разыгрывающих очередную партию. А рядом с ними, словно судья, стоит тётя Маша.

— Тёть Маш! — кричит ей Катя. — Кто сегодня выигрывает? — улыбается.

— Катюш, ты куда собралась? — вопросом отвечает «судья».

— До магазина, — отвечает, не останавливаясь. — Хочется чего-нибудь вкусненького.

— А кот зачем с тобой? — спрашивает Мухобойкин, отвлекаясь от шахматной доски.

— Доброго вечера, Екатерина, — звучит голос второго «гроссмейстера», Везувия Петровича.

— Всем доброго вечера! — приветствует Катя соседей и продолжает двигаться вперёд. — Погода сегодня прекрасная. Кот тоже немного прогуляется.

— На твоих руках? — снова голос Мухобойкина.

— Воздухом подышит, — улыбнулась Катя и прошла мимо шахматистов.

— А этим всё надо знать, — говорю я.

— С детства заботятся обо мне. Я всегда для них останусь ребёнком.

— Своей жизнью надо интересоваться, а не чужой.

— Ты всегда такой ворчун? — улыбнулась Катя.

— Всегда!

— Мы почти пришли, — сообщает Катя. — Вон я уже вижу на углу «Пятёрочку».

— Нет. Сегодня никаких «Пятёрочек», — протестую, сидя на руках у Кати.

— Это почему? — улыбается.

— Это магазин для трактористов.

— Чего же ты хочешь? — смеётся в голос и продолжает идти по тротуару.

— Магазин повкуснее. Что-нибудь изысканное. Я, конечно, водку уважаю, но пить её мы сегодня не будем. Хочу кальвадос!

— Ладно, — соглашается с улыбкой, — чуть дальше есть элитный алкогольный магазин. Там точно найдётся твой кальвадос.

Минут через пять неторопливым шагом мы подходим к магазину элитного алкоголя. Катя входит со мной на руках.

— Добрый вечер, — приветствует она продавца.

— Добрый вечер, — с дежурной улыбкой встречает нас молодой парень за кассой — Чем могу помочь?

— Да, подскажите, кальвадос у вас продаётся?

— Да, конечно, сейчас покажу, — направляется вглубь магазина. — У нас большой выбор кальвадоса. Вот, пожалуйста, — показывает рукой на полку, где рядами стоят бутылки разных марок. — Вот есть белорусский кальвадос, российский, французский. Какой предпочитаете?

— Я даже не знаю, — задумалась Катя, не зная, что ответить. — Меня попросили купить кальвадос. Какой порекомендуете?

— Белорусский, российский кальвадос? — переспрашиваю я саркастично. — Он что, издевается над клиентами? Такими напитками можно пытать людей!

— Ну скажи, какой выбрать, — отвечает мне Катя и смеётся в голос. — Я же понятия не имею, что купить.

— Я могу вам порекомендовать… — начал молодой человек.

— Подождите, — останавливает его Катя жестом. — Ну говори, какой кальвадос выбрать? — переспрашивает она уже меня.

Продавец алкоголя взглянул на нас подозрительно.

— Скажи ему, — отвечаю я Кате, — что тебя интересует кальвадос исключительно из апелласьона Пэй д’Ож.

Напоминаю всем бегущим, мой голос может слышать только Катя и никто другой. Продолжаем таким образом втроём выбирать марку нужного мне кальвадоса.

— Мне нужен, — обратилась наконец Катя к продавцу, — мне нужен кальвадос из Пэй д’Ож.

— Пэйс Джош? — переспрашивает удивлённо. — Это где?

— Что за болван! — говорю я Кате. — Скажи ему, тебе нужен французский кальвадос.

— Французский кальвадос — где у вас? — просит Катя продавца указать на полку с французскими марками алкоголя.

— Ах, французский, — отозвался парень, — французский, пожалуй, самый лучший. Вот здесь, — указывает рукой на витрину.

— Так, — задумалась Катя, рассматривая ряд бутылок разных марок, — ну а какой из них? — спрашивает она меня.

— Ну, попробуйте… — начал отвечать парень, посчитав, что Катя снова обращается к нему.

— Подождите, — снова она его останавливает. — Как? Ещё раз? — смотрит на меня.

Продавец в недоумении разглядывает Катю, как сумасшедшую.

— Я говорю, — отвечаю я Кате, — скажи ему, что тебе нужна бутылка «Шато дю Брей Вьей Прюн Селексьон дю Шато».

— Да, — обращается Катя к продавцу, — мне нужна бутылка «Шато дю Брэй»… — запнулась. — Как ещё раз? — переспрашивает меня. — Шато… Брэй… дальше… Тьфу.

— Вы сказали «Шато»… — начал отвечать ей продавец.

— Подождите, — в третий раз останавливает его Катя жестом. — Это я не вам.

Продавец опешил. Поднял брови. Уставился.

— Ты хоть надень наушник в ухо, — подсказываю я ей. — Пока он скорую не вызвал.

Катя рассмеялась в голос и надевает один беспроводной наушник в правое ухо, а левой рукой продолжает удерживать меня.

— Извините, — обращается она к продавцу, — человек на телефоне, — показывает рукой на наушник.

— Так, давай ещё раз, повтори «Шато»… — просит меня Катя повторить марку кальвадоса.

— «Шато дю Брей Вьей Прюн Селексьон дю Шато», — отчётливо повторяю каждое слово, без запинки. — Только произноси это с французским акцентом, не с кубанским.

Катя рассмеялась.

— У меня, между прочим, дедушка — настоящий донской казак.

Ломая язык, Катя кое‑как сообщает продавцу марку нужного нам кальвадоса.

— «Шато дю Брей», — повторяет несколько раз продавец и ищет эти слова на этикетках бутылок. — «Шато дю Брэй», «Шато дю Брэй»… Ага, вот.

— Отлично, — кивает Катя. — Возьму одну бутылку.

— Скажи этому олуху, — говорю я Кате, — пусть увольняется и идёт работать в доставку. По‑моему, кроме как езды на самокате, он больше ни на что не способен.

Катя подходит к кассе. Продавец сканирует этикетку. На табло высвечивается сумма к оплате.

— Почти двадцать тысяч за бутылку? — вскрикивает с удивлением Катя. — Ты меня обанкротишь, — говорит мне.

— Ну, это Франция… — начал отвечать ей продавец.

— Извините, — обрывает его Катя, — все нормально— подносит банковскую карту к платёжному терминалу.

Кассир снова взглянул на нас с подозрением, затем улыбнулся и молча выдал чек.

Выходим из магазина и направляемся в сторону дома.

— Ты не мог попроще название выбрать? — возмущается Катя. — А то я как дура…

— А я тут причём? Это французы.

Менее чем через десять минут мы с Катей зашли домой, она выпустила меня из рук и направилась на кухню.

— Как его пьют? — рассматривает этикетку на бутылке.

— По‑разному, — отвечаю ей. — Свари кофе. Любишь кофе?

— Конечно.

— Отлично. И сыр. И фрукты.

— Не представляю, как ты будешь это всё пить? — спрашивает меня. — Из чашки? Языком? Как молоко? — смеётся в голос.

— Очень смешно! Трубочки есть?

— Найдётся.

— Отлично.

Хозяйка быстро и легко приготовила закуски и разлила в чашки ароматный кофе. А я наблюдал, как эта Венера накрывала на стол.

— Ну, давай попробуем, — садится на диван рядом со мной. — Кальвадос в кофе добавлять?

— Да. Себе по вкусу.

— А тебе?

— Я не смешиваю благородные напитки. Налей мне в бокал.

— Мой чёрный кот не любит смешивать благородные напитки, — улыбается иронично Катя и наполняет для меня бокал кальвадосом.

— Твой чёрный кот ещё не такое умеет. Дай дух аромата услышать, — и я потянулся ближе к Кате.

Она поняла намёк и своей королевской рукой подносит бокал с крепким, золотистого цвета напитком к моему носу.

— Ну как? — улыбается и смотрит на меня.

— Да. Это то, что сейчас надо. Давай, поухаживай за мной. Опусти в бокал трубочку и поднеси ещё раз поближе. О, хочу этот глоток жизни.

— Может, тебе слюнявчик надеть? — рассмеялась. Подливает медленно кальвадос в свою чашку с кофе.

— Не смешно!

Пить крепкий напиток и закусывать мне, разумеется, пришлось из королевских рук Кати. Мы молча выпили по половинке налитого напитка и закусили ломтиками ароматного сыра. Тишина прекрасная в гостиной. Катя, делая маленькие глотки кофе с кальвадосом, погрузилась в мысли.

— О, какая тяжесть! — нарушаю тишину я. — Сколько крутящихся мыслей я слышу.

— Что? — смотрит на меня.

— Я говорю, твои мысли тебя раздавят сейчас. Расплющат, и мокрого места не останется от Кати.

— Да, так… — тяжело вздыхает. — Не обращай внимания, Мистер Вайт.

— Может, ещё выпьем?

— Давай, — с улыбкой соглашается и поднимает свою чашку.

— Нет, — киваю на её чашку с кофе. — Так у нас с тобой дело не пойдёт, и любовь не начнётся. Нужен подход посерьёзнее.

— Ты о чём?

— Что опытные люди советуют, знаешь?

— Расскажи, — улыбается.

— Они говорят, чтобы свидание прошло удачно, необходимо женщину как следует напоить.

— Какой ужас, — делает глоток.

— А иначе, деньги, как они мудро утверждают, на ветер.

— Нет, я не пью крепкое.

— Не надо его пить. Просто сделай несколько больших глотков, как взрослая русская женщина.

— Нет, нет, я не хочу. К тому же завтра на работу.

— Да, всё именно так и говорят: «Да что вы? Да я не пью крепкое». Мол, «что вы мне предлагаете, я порядочная женщина. Мы с вами даже не знакомы ещё». А на следующий день пытаются вспомнить, что было после этих слов. Так что возьми себе чистый бокал и наполни нам обоим.

— Ну что ж, ладно. В конце концов, я у себя дома, и у меня выходной, — уходит на кухню. — Сделаю пару глотков твоего кальвадоса. Но обещай мне ответить на один вопрос. Только честно!

— Идёт.

Катя возвращается с бокалом в гостиную и до половины наполняет его крепким яблочным напитком.

— И мне, пожалуйста, — киваю на свой почти пустой бокал.

— Давай выпьем за этот приятный вечер. За нас с тобой, — предлагаю я тост.

— Ну давай, — игриво соглашается Катя и поднимает бокал.

— Прошу тебя, пей нормально, большими глотками. К чёрту сегодня этих французов.

Сделав пару нефранцузских глотков, Катя откусила спелое сочное яблоко. А я залпом, через трубочку, осушил свой бокал.

— Итак, мой вопрос, — начала Катя.

— Давай ещё по глоточку, и я отвечу.

Мы осушили бокалы повторно, и лёгкий туман окутал наши мысли.

— Вот теперь я вижу, мы с тобой готовы поговорить по‑человечески, — объявил я, глотая кусочек твёрдого сыра.

— Я всё же не понимаю, — начала серьёзным тоном Катя. — Каким образом ты своими кошачьими лапками достаешь с верхней полки книги, куда я и сама с трудом могу дотянуться? Нет, даже не это меня сейчас больше всего волнует.

— Тогда что?

— Цветы! Вот что! — не сводит с меня взгляда. — Куда подевались три огромных букета? Только не говори, что всё это мне показалось. Я не сумасшедшая.

— Ты не сумасшедшая, — отвечаю спокойно. — Все эти букеты выбросил я.

— Зачем? У тебя аллергия?

— Нет у меня никакой аллергии. Подай мне бокал, пожалуйста, хочу ещё глоточек.

Катя подносит бокал. Делаю два глотка через трубочку.

— Ну так зачем? И главное, как ты это смог сделать своими кошачьими лапками?

— Как я это сделал, не так уж важно. Скажу лишь, что я способен на многое. Но ты спрашиваешь, зачем я это сделал? Я выбросил твои букеты в окно, чтобы ты спросила меня об этом. Ты должна кое‑что знать, Катя.

Я намеренно выдержал долгую паузу. Катя терпеливо ждала.

— Запомни одну важную вещь, — продолжил я серьёзным тоном. — Никогда не принимай цветы и другие подарки от мужчины, которому ты не готова отдаться. Никогда!

— Почему? — удивилась Катя. — Мужчины часто дарят женщинам цветы и глупые, но милые подарки. Что в этом такого?

— Это подкуп и ловушка.

После моего ответа Катя на несколько мгновений задумалась. Затем игриво улыбнулась и говорит:

— Да ты просто ревнуешь, — подносит недопитую чашку кофе с кальвадосом к губам и делает глоток.

— Ревность — это боязнь конкуренции. У меня конкурентов нет.