Читать книгу: «Убить Юму»

Глава 1

ПРОЛОГ

…Почему она не разделяет судьбу страны, которую так бездарно перекроил её отец? Она сбежала в Серебряный Бор, в замок на скале. Камеры, бронированные стены – чего она страшится в стране, где её имя – лишь пустой звук, кроме тех, кто у власти и позволил ей здесь жить?

Юма знает, нутром чует: расплата неотвратима. Смерть настигнет её, как бы высоко она ни забралась.

Яна приехала в Серебряный Бор. Яна – её смерть. Она шла сквозь сосны, как тень, сливаясь с сумраком позднего вечера. Не ветер шелестел листвой, а предвкушение скорой добычи, готовой пасть. Яна не питала ненависти, лишь холодное, расчетливое презрение к женщине, укравшей у народа будущее.

Замок Юмы возвышался, как символ оторванности от реальности, как надгробный камень над идеалами справедливости. Камеры и охрана – жалкая иллюзия безопасности. Ни одна стена не выстоит перед неумолимой волей народа, воплощенной в Яне. Она проскользнула мимо охраны, словно призрак, растворяясь в тенях. Она знала каждый уголок этого проклятого места, каждый винтик в системе безопасности. Информация – её оружие, терпение – её броня.

Юма, толстая и встревоженная, бродила по своим владениям, как зверь в клетке. Чувство неотвратимости нарастало с каждой минутой, давило на плечи, словно плита. Осознание бесполезности всех предосторожностей преследовало её, как навязчивый кошмар.

Яна настигла её в библиотеке, среди пыльных фолиантов и портрета отца, чьи бесстрастные глаза взирали на происходящее с укором. В глазах Юмы плескался безотчетный страх, но и тень гордости, почти надменности, словно она все еще считала себя неприкасаемой. Яна не произнесла ни слова. Слова были излишни. Лишь холодное прикосновение стали к горлу, и последний,

предсмертный крик, затерявшийся в вековых стенах замка. Справедливость восторжествовала.

Юма проснулась! Этот чертов сон преследовал её каждую ночь с тех пор, как она поселилась в этом замке.

ГЛАВА 1. Цветы без садовника.

Юма презирала цветы. Но что-то в ней, давно застывшее, вдруг дрогнуло. Внезапно, без причины. Возможно, дело было в том, как время тянулось, вязкое, как патока, когда нет нужды ни в работе, ни в мечтах – когда есть всё. В избытке. Жизнь, казалось бы, состоялась, а сердце – червь, что точит изнутри, неутолимая тоска. Там, в той империи, она держала нити власти, здесь же – лишь безбрежное, равнодушное море. Лазурные дали не способны были согреть её оледеневшую душу. Чем заполнить эту зияющую пустоту? Когда всё вокруг вызывало лишь отвращение, когда даже муж, этот старый, чужой человек, стал невыносим.

В памяти всплыл образ матери: склонившаяся над клумбой, ищущая что-то в земле, ожидая возвращения отца. Ритуал, забытый, почти стертый. Юма решила вернуть его. Какие же цветы посадить? Какие смогут раскрасить этот серый, безликий мир?

Она подошла к огромному окну, за которым раскинулся сад. Там, где ещё недавно зеленел идеальный газон, теперь зияла разорванная земля. Садовник, получив уклончивое распоряжение, лишь пожал плечами. "Какие цветы, госпожа?"

Она не знала. Розы? Слишком банально, претенциозно. Лилии? Слишком помпезно, чужеродно. Ей хотелось чего-то простого. Чего-то настоящего. Чего-то, что могло бы напомнить о детстве, о доме, о чём-то, что безвозвратно потеряно.

Вспомнились полевые цветы, что росли у них за домом. Незабудки, ромашки, колокольчики. Простые, но до боли родные. Именно они. Юма нашла в сети семена, и через пару дней получила долгожданную посылку. С каким трепетом она разрывала упаковку, словно держала в руках ожившие воспоминания.

Под руководством садовника, Юма начала высаживать семена. Пальцы, привыкшие к тонкой коже украшений, теперь копались в земле. Поначалу – отвращение, но затем появилось странное, почти первобытное удовлетворение. Словно она, наконец, делает что-то осмысленное, что-то, имеющее вес.

Каждый день Юма всё больше времени проводила в саду. Поливала, рыхлила, пропалывала. И с нетерпением ждала. И вот, однажды. Маленькие, зелёные, робкие ростки. Жизнь, пробивающаяся сквозь землю. Тогда в её душе что-то дрогнуло. Надежда? Исцеление? Она не знала. Но чувствовала – что-то меняется.

Нет, не меняется. Когда она видит мужа, её разбирает злость, бешенство. Она безжалостно топтала ростки, которые так долго добивались жизни. Садовника она выгнала.

Теперь ей нужны были другие цветы. Те, что не требуют ласки. Те, что могут выжить вопреки всему, словно она сама. Кактусы. Ей нужна оранжерея.

Идея с оранжереей захватила её, стала навязчивой. Она видела в ней не просто строение, а оплот, имя ей – убежище. Крепость, где можно спрятаться от ненавистного мужа, от гнетущих воспоминаний. Место, где она – единственная хозяйка. Юма достала телефон, отдав распоряжение архитектору. Оранжерея должна быть построена в кратчайшие сроки, из лучших материалов, с самыми современными системами.

Пока шли строительные работы, Юма погрузилась в литературу о кактусах. Их колючая красота, их дикая незыблемость восхищали. Она видела в них отражение своей собственной души – сильной, закалённой, приспособленной к выживанию в любых условиях.

Когда оранжерея была готова, Юма лично занялась расстановкой растений. Самые необычные, самые редкие экземпляры, создавая свой маленький "зелёный" мир. Здесь, в окружении колючих "ёжиков", она чувствовала себя в безопасности. Здесь её никто не мог достать.

…Одиночество, как ядовитый сок, всё равно проникало в душу. Даже кактусы, эти безмолвные свидетели её уединения, не могли заполнить пустоту. Бегство в оранжерею – лишь временная передышка. Уход от себя самой. И что рано или поздно ей придётся встретиться лицом к лицу со своими страхами, с теми демонами, что скрывались в прошлом.

Пробуждение было резким. Леденящий кровь кошмар. Снова ощутила дыхание той девочки у себя за спиной. Лица не видела – лишь смутный силуэт. Гибкий, почти болезненно худой. Яна… Кто она? Зачем является в снах? Жаждет ли её смерти наяву? Долго стояла Юма у окна, вглядываясь в тревожное мерцание звёзд, и терзалась мыслью: неужели в свои шестьдесят шесть она утратила вкус к жизни? К чему стремиться? Богатство есть. Но где же власть? Власть, которой она когда-то упивалась, словно пьянящим вином…

"Нужна политика. Но какая политика возможна в этой богом забытой дыре?" – эта мысль грызла её каждый день. Вернуться бы в ту страну, где когда-то правил её отец… Но нет, путь в правительство для неё заказан. Максимум – шантаж скелетами, что она до сих пор прячет в своём шкафу. Компромат может лишить всего, включая деньги, которые она так ценит. Не по родине тосковала она, а по утраченной власти. Где же её найти? Где развернуть свой хищный талант? Что ещё можно украсть в этой глуши, чего у неё ещё нет?

В замке её окружала лишь небольшая свита. Юма занимала восточное крыло, муж – западное. Ещё было крыло, устремлённое к морю, куда она никогда не заглядывала. Даже ласковый шепот волн не трогал её сердце. Она предпочитала свою комнату, увешанную мониторами. Здесь, как на ладони, представали все закоулки замка, и даже окрестности за высокой оградой: бредущие местные жители, жадно взирающие на роскошь, ощупывающие каменные стены её крепости и мечтающие искупаться в море, словно богачи. Сосед Юмы, бывший делец, продавший душу дьяволу, сколотил состояние на чужих деньгах и воздвиг себе огромную виллу у моря. У его забора толпилось ещё больше любопытных, ведь в ограде были сделаны круглые смотровые отверстия, позволяющие увидеть и услышать больше.

Юма провела пальцем по сенсорному экрану, приближая изображение виллы соседа. Презрение клокотало в её груди. Этот выскочка, мнящий себя ровней ей! Она помнила его ещё мелким жуликом, промышлявшим махинациями на рынке. И вот теперь он купается в роскоши, окружённый толпой льстецов и продажных девиц. Вся эта бравада – деньги дают власть? Да, они открывают многие двери. Но не все. Настоящая власть – это умение манипулировать, плести интриги, предвидеть ходы противника. Этому не учат на экономических факультетах. Этому учит только жестокая игра, где выживает сильнейший.

Внезапно на одном из мониторов мелькнуло движение. Женщина, стоящая у забора виллы соседа, что-то яростно выкрикивала в смотровое отверстие. Через несколько секунд к ней подошел охранник и грубо оттолкнул её. Женщина упала, но тут же вскочила на ноги, продолжая жестикулировать. Юма присмотрелась. В руке у женщины была корзина.

В голове Юмы блеснула мысль. Сила гнева толпы – это оружие. Мощное оружие. Пусть эта политика развернётся на задворках цивилизации. Главное – начать.

Юма откинулась на спинку кресла. На её губах появилась холодная, хищная улыбка. План начал вырисовываться. Но… нет. Использовать эту женщину? Это слишком мелко. Общаться с простолюдинками – не её уровень.

Нужно сделать иначе. Она вдруг подумала, что, заселившись здесь, ни разу не устроила приём для местной элиты. Тех самых, что запретили ей выкупить островок в море, который она хотела соединить со своим замком…

Наверняка она выбрала неверную тактику по приезду. Слишком надменна и высокомерна с власть имущими здесь. А теперь… пора показать своё истинное, добро-хитрое лицо, скрытое под маской забытой.

ГЛАВА 2. Созерцательница.

Сложно было сказать, где именно очутилась Яна, и сколько времени с тех пор утекло. Дом её, казалось, дышал покоем, расположенный неподалёку от причала, где в вечерних сумерках, словно сказочные птицы, покачивались роскошные яхты. Оттуда доносилась музыка, мерцали огни — явные приметы праздника. Но в душе не появилось ни тени зависти; лишь спокойное наблюдение, смутное ощущение, что когда-то и её путеводная звезда вела по этим сияющим водам.

Сейчас вся её жизнь была отдана морю, ветру и неопределённости. И, как ни странно, это освобождение от прежней жизни не вызывало желания возвращаться. Она не подходила близко к шумному причалу, где крепкие рыбаки, обветренные солнцем и солью, каждый день вели свою нелёгкую борьбу с волнами. Роскошные яхты не осмеливались спускаться к этому скромному пирсу. Но порой её неудержимо тянуло туда, к тем лодкам, что покачивались на воде, словно на колыбели, чтобы просто впитать ускользающий момент. Память подбрасывала обрывок: когда-то её учили управлять вёслами, и это простое мастерство, казалось, осталось с ней.

Свернувшись на берегу, прислонившись к прохладным, обкатанным волнами камням, она смотрела на дальний горизонт. Там, где синяя гладь воды сливалась с лазурью неба, последние солнечные лучи играли, окрашивая всё в тёплые оттенки. В эти минуты ей виделось, будто там, вдали, та прежняя жизнь, которую она оставила позади. Но чем дольше взгляд цеплялся за эту ускользающую даль, тем яснее становилось: всего лишь мираж. В её душе не осталось места для сожалений; она приняла эту новую, простую реальность, как дар.

Каждый день Яна наблюдала за рыбаками. Они возвращались к вечеру, их лица были загорелыми, изборождёнными следами усталости, но в глазах полыхала тихая гордость за ремесло, которому они себя посвятили. Она чувствовала, как их жизнь, сотканная из простоты, честности и нелжи, наполняет её собственное существование новым смыслом. В этом мире, не тронутом суетой и притворством, она находила своё прибежище, притягиваемая, словно мотылёк к свету. Но стремления к разговорам не возникало — она была здесь, чтобы слушать тишину.

Иногда, когда ветер становился настойчивее, Яна закрывала глаза. В эти моменты она будто плыла по волнам, оставляя за собой мерцающий след от гребков. Эта жажда, это стремление к движению, к стихии – его нужно было утолить. Но, быть может, позже, когда на пирсе не останется ни души…

…Однажды ночью, когда рыжая луна, вся в таинственных кратерах, проползала сквозь рваные клочья облаков, отливая багровыми бликами на тёмной водной глади, решимость взяла верх. Яна направилась к старому пирсу, чтобы спуститься в одну из лодок. Их было множество – серых, почти полчища, заполонивших берег: тощие, узкие, пузатые. Взгляд остановился на той, что показалась изящнее других; в ней, свернувшись калачиком, дремала рыжая собака. Яна осторожно высунула ногу, чтобы ступить в утлое судёнышко, и заметила, как пес исподлобья следит за ней.

— Пустишь? — вырвалось у неё, и голос её был тих, как шёпот волн. Она попыталась понять, чей это пёс – преданный страж или просто бродяга, ищущий здесь убежище от холода. Собака не встала, не издала ни звука, лишь внимательный взгляд, словно оценивая: не таится ли опасность в этой незваной гостье. Яна осмелела и шагнула в лодку, прошептав:

— Я с миром. Я просто хочу посидеть в этой тишине… Пес, словно уверившись в мирных намерениях, отвернул морду.

— Спи, — прошептала Яна, — я тихонечко полюбуюсь на луну и воду… Она уселась на обшарпанную скамью, предназначенную для гребцов, и устремила взгляд на лунную дорожку, дрожащую на тёмной глади. Вдали еле слышно гудел пароход, и сквозь ночную тишину, казалось, снова пробивалась музыка.

— Никакой тишины, — пробормотала Яна, обращаясь то ли к себе, то ли к собаке, — от этих богачей, этих прожигателей жизни… Как всё легко у них, когда другие тонут в страданиях, голоде и разрушениях…

На этот тихий, горький монолог собаке, казалось, пришелся по душе. Она приподняла морду и уставилась на Яну. Затем неспешно поднялась, сладко потянулась и приветливо вильнула хвостом.

— Ты согласна со мной, милая? — улыбнулась Яна. Внутри родилось для неё имя: Собака. Яна улыбнулась Собаке, чувствуя ту глубинную, странную связь с этим молчаливым существом. Казалось, пес понимал её смятение, её невысказанный гнев на несправедливость этого мира. Яна осторожно погладила её по рыжей шерсти, и Собака в ответ ткнулась мягкой мордой ей в ладонь.

ГЛАВА 3. Неко Арабат

Он стоял на пике своего могущества, мужчина, чья зрелость лишь подчеркивала его силу. Волевой подбородок отражал твердость его решений, а выпирающая грудь говорила о бесстрашии. Руки крепкие мускулистые, ноги всегда широко расставлены…Сколько бурь он прошел, сколько испытаний преодолел, словно играючи, одной лишь силой своего духа. Он упорно пробивался к своему месту под солнцем, и теперь это солнце заливало его своим светом, выгодно оттеняя благородные черты. В его облике читалось смешение кровей – гордых алеманов или франков, а возможно, и славных руссов, о чем свидетельствовали зеленые глаза. А черные, ниспадающие до плеч волосы, намекали на примесь албанско-тюркской крови. И да, Европа, весь континент, склонялась перед ним.

Единственное, что омрачало его существование, была неумолимо ускользающая молодость. Он отчаянно пытался остановить ее, прибегая к сомнительным методам, вроде тех самых «молодильных яблок», которые не приносили желаемого результата. Хирургическое вмешательство, призванное вернуть былую красоту, лишь исказило черты лица, придав ему одутловатость и квадратную форму. Исчезла естественная гармония, уступив место искусственной, бесформенной массе. Однако даже это не смогло погасить его притягательность, тот самый сексуальный блеск и мощь, что исходили от его внушительного тела. Он не пытался скрыть следы неудачных экспериментов, наоборот, зачесывал волосы назад, полностью открывая лицо, и изумруды глаз горели с прежней силой.

Его владения простирались далеко за пределы видимого: яхты, пароходы, целые заводы – он был тем невидимым кукловодом, чьи нити управляли всем, что происходило в мире. Но даже это всеобъемлющее влияние не могло заглушить внутренний голос, шепчущий о времени, которое неумолимо утекает сквозь пальцы. Он видел отражение в полированном металле своих роскошных автомобилей, в зеркалах своих кабинетов, и каждый раз замечал новые тени под глазами, новые морщинки, которые, казалось, проступали с каждым ударом сердца. Это было его единственное поле битвы, где победа казалась недостижимой. Он мог покорять народы, управлять потоками капитала, но остановить ход времени – это было выше его сил, выше всех его богатств и власти. И в эти моменты, когда он оставался наедине с собой, в тишине своих огромных поместий, его могущество меркло перед лицом собственной смертности. Он жаждал не просто власти, но и вечности, той самой вечности, которую не могли подарить ни алхимические зелья, ни скальпели хирургов. В блеске глаз, в которых отражался весь мир, теперь затухает жизнь? Ответ на вопрос, который мучил его больше всего: что останется после, когда солнце жизни начнет клониться к закату?

Лучшего способа сбежать от всего мира он не придумал: спустил на воду свой теплоход, отправившись в безбрежное плавание… Этот плавучий дворец, длиной в целых 108 метров, с лазурным бассейном, взлетной вертолетной площадкой и полусотней человек экипажа – была его гордостью и завистью врагов.

Сначала в каждом порту судно бросало якорь, и толпы завороженных горожан собирались, чтобы хоть одним глазком взглянуть на чудо техники и богатства. И Неко даже забавляло это всеобщее внимание (чего раньше он терпеть не мог), он, словно владыка морей, восседал на палубе, окидывая взглядом мелкую толпу. Но вскоре пресытился и этой забавой.

Теперь Неко запирался в капитанской рубке, доверяя штурвал лишь своим рукам, и рассекал волны, уходя все дальше от берегов.

Пару раз он устраивал шумные рауты, созывая близких друзей и ветреных подруг, – так, чтобы разогнать тоску. Но и это быстро приелось. Вертолет уносил гостей обратно, оставляя Неко снова один на один с безмолвным океаном. Пибо, его давний друг и соратник, однажды признался, что не узнает Неко, не понимает, что тот задумал, что ищет в этих бесконечных синих водах, проводя уже целый месяц на борту.

– Когда найду, сообщу – уклончиво отвечал Неко, и сам не понимал, что ему нужно.

Пибо пожал плечами, махнул рукой на прощание и прыгнул в вертолет, взмыл ввысь и был таков.

Теплоход рассекал изумрудную гладь, унося его все дальше, в сердце бескрайней морской дали. Дни напролет он проводил на капитанском мостике, неотрывно вглядываясь в ускользающую линию горизонта, жадно ловя пьянящий, солоноватый поцелуй ветра. Обжигающее солнце выжигало на коже причудливые созвездия узоров, шаловливый ветер трепал волосы, с природой он ощущал неистовый пульс жизни, ее подлинное, первобытное дыхание. Экипаж, закаленный штормами и привыкший к эксцентричным выходкам капитана, лишь обменивался многозначительными взглядами, беспрекословно повинуясь его командам.

Однажды, стоя на вертолетной площадке, он, словно хищник, высматривал добычу в бездонной морской пучине. В окулярах бинокля мелькали бескрайние просторы, где небесная лазурь нежно сливалась с синевой морской…

Словно видение из морских глубин, возникла рыбацкая лодка. На ее борту, убаюканные колыбелью волн, спали девушка и пес, дрейфуя навстречу неминуемой судьбе. Это было настолько внезапно, что Неко бросился к поручням, сорвав голос в крике, призывая матросов к готовности. А ведь он всегда был спокоен.

Его крики, как раскаты грома, пронеслись над площадкой, разрушив сонное оцепенение дня. Матросы, как муравьи, забегали по палубе, на лицах – любопытство. Неко же, не отрывая взгляда от бинокля, наблюдал за приближающимся чудом. Девушку почти не различима из-за могучего пса. Лицо ее, в тени волос, покоилось на носу лодки. Руки под головой, скрытые тоже в плену прядей. Какое же оно, ее лицо? А пес, крупный лабрадор, мирно посапывал у ее ног, словно верный страж, оберегающий сон своей принцессы.

Неко наблюдал, как его команда, с присущей им ловкостью выполняет его распоряжение. Матросы столпились у борта и спускали тросы …Неко потопывал носком своих бизоньих туфель в нетерпении …И вот лодка показалась над головами матросов и качаясь спускалась на палубу. Образовался круг в центре которого стояла лодка, а по бокам команда и Неко, который махнул рукой, чтобы все исчезли. Капитан остался и уставился на пришельцев.-Интересная история -молвил он. Девушка и собака продолжали свой безмятежный сон.

-Как такое возможно, до сих пор спят? - развел плечами Неко

-А может мертвы?

-Не похоже, сэр- возразил капитан- уж сколько не был я в открытом море, подобного не видел… рыбаки далеко от берега не отплывают

— Это не рыбаки. Легро, надо показать.

Легро был бортовым врачом и просто хорошим другом Неко. Легро, как всегда, появился быстро. Тощий и в белом халате, который не снимал никогда. Его вытянутое лицо выражало крайнюю степень озадаченности. Он провел осмотр, ощупал пульс, проверил дыхание.

-Живы, Неко. Но в каком-то странном оцепенении. Никаких видимых повреждений, признаков болезни тоже нет.Неко нахмурился.

-Может, отравление?

-Не думаю- почесал подбородок Легро

-Ладно. Перенести их в мою каюту. Будем наблюдать-распорядился Неко, глядя на капитана

-Сэр, будьте бдительны. Я не знаю, кто эти двое, но что-то мне подсказывает, что они не простые странники, задремавшие посреди океана-отозвался капитан и посмотрел на врача. Тот пожал плечами, и сказал:

-Конечно, шпионы, тем интереснее.

Но капитан кивнул, а Неко рассмеялся. Легро тот ещё шутник, непосредственный. Неко подошел ближе к лодке и посмотрел на девушку и собаку. У гостьи бледное лицо, разметавшиеся по плечам темные волосы, тонкие черты. Она казалась хрупкой и беззащитной в этой странной обстановке. Пес, большой и лохматый, почти полностью скрывал её ноги. Неко раздирало любопытство к этим непрошеным гостям. Кто они? Как оказались посреди океана в такой утлой лодке? Матросы осторожно перенесли лодку с девушкой и собакой в каюту. Просторная, обставленная со вкусом каюта, теперь временный лазарет. Неко проследил, как лодку устанавливают в центре комнаты, и снова подошел к ней. Легро уже склонился над ними, проводя еще один осмотр.

-Странно все это, Неко. Явно не обычное состояние. Возможно, какой-то вид гипноза или транса. Нужно время, чтобы понять, что с ними произошло. Её можно переложить на постель…Неко кивнул и потянулся к ней. Легкая! Вскоре незнакомка уже лежала на мягкой постели, укрытая теплым одеялом. Пес остался в лодке и изредка вздрагивал во сне. Неко отошел к окну, всматриваясь в бескрайнюю морскую гладь. "Гипноз? Транс?" - перебирал он слова Легро. Сам Неко склонялся к чему-то более… экстраординарному. Он был охотником за диковинками, собирателем артефактов и свидетелем событий, которые с трудом поддавались объяснению. А ещё он искал молодость.

В огромной каюте стояла видавшая виды рыбацкая лодка. В такой роскоши и такой старый осколок дерева смотрелся грубо и не отесано…Яна пошевелилась и застонала, потом резко поднялась и завертела головой. Где это она? О, Собака! Моя Собака! Яна скатилась с кровати и устремилась к лодке. Лабрадор спал, она погладила его мохнатую голову и снова за озиралась по сторонам. Какое роскошество и блеск царил вокруг. Это сон? Яна не могла поверить своим глазам. Головокружительный блеск золота, инкрустированные драгоценными камнями стены, бархатные портьеры, казалось, источали неземной аромат. И посреди всего этого великолепия – старая, потертая лодка, потерянный, островок в океане роскоши. Она прикоснулась к грубому дереву, чувствуя трещины и изгибы, шершавость занозистых досок. Это было так сюрреалистично, так нелепо, что хотелось рассмеяться или заплакать. Как странно, в последнее время, происходящее в ее жизни. Собака лениво подняла голову, вильнула хвостом и ткнулась мокрым носом в её ладонь. Яна обняла своего верного лабрадора, уткнувшись лицом в его мягкую шерсть. Его присутствие единственная ниточка, связывающая её с недавним прошлым, а вот позднее прошлое она не помнила….Вокруг всё говорило о богатстве, даже больше, чем богатстве, о какой-то почти богохульной роскоши, но для неё единственным сокровищем был этот мохнатый монарх, сидящий у её ног. Яна медленно встала, утопая по щиколотку в мягком ворсе ковра- приятно! Она зашагала к огромному иллюминатору, за которым простиралось бескрайнее темно-синее море. Солнце золотило горизонт, бросая на воду первые лучи, обещая новый день. Она оглянулась на лодку, потом на окружающее её великолепие, пытаясь понять, как эти две такие разные реальности могли слиться воедино.

ГЛАВА 4 Чайный сервиз

Утро. А в замке Юмы переполох. Все искали его — тот самый чайный сервиз, ее драгоценное сокровище, фарфоровое чудо, с которым она не расставалась и куда никогда никому не наливала чай. Поначалу, после того как он был подарен, она просто любовалась белоснежным совершенством, нежно гладила гладкие чашки, издававшие мелодичный звон при малейшем прикосновении. Эта коллекция Императорского фарфорового завода досталась ей из рук самого правителя Великой страны, который некогда часто наведывался в их дом. А потом перестал заезжать, а затем случилось то, что заставило ее бежать, покинув родину, и поселиться на берегу моря. Здесь, в чужой земле, она была одинока, ее никто не знал. Никто не ведал, чья она дочь, никто не удостаивал ее знаками внимания и уважения. Да и к чему ей эти чумазые простолюдины, вызывавшие лишь отвращение. Однажды она даже напала на какого-то подозрительного типа, что слонялся по окрестностям ее замка и еще посмел обратиться к ней — наглец! Юма, усердно поработав с утра в своей оранжерее, тащила вырванные сорняки. В простом халате, с бигуди на голове, ей и в голову не приходило, что из кустов может выскочить огромный седовласый мужчина с пронзительными глазами. От испуга она чуть не выронила ведро, но стиснула ручку намертво и злобно сверкнула на незваного гостя, проклиная его про себя за то, что он увидел ее в столь неприглядном виде. Впрочем, откуда ему знать, кто она такая? Но он знал. Его глаза не были мутными или пустыми, в них сквозила мысль, и он узнал ее! А когда он заговорил, в ответ на ее враждебное: «Проваливай с чужой территории, это частная собственность! Ты не имеешь права здесь находиться! Охрана!»

«Заткнись, заносчивая дрянь, я узнал тебя! И ты, пришлая, будешь указывать мне, где мне находиться? Убирайся, откуда приехала, и там устанавливай свои порядки! Ты в чужой стране, и тебе не спрятаться за огромным забором…» Юма вытаращила глаза, не в силах понять, как он оказался здесь и смеет произносить столь обличающие слова. Он не кричал, говорил спокойно, но в этом спокойствии она ощутила угрозу и попятилась в кусты, бросив в его сторону ведро. Оно не долетело, а с грохотом упало у ее ног, вывалив на носки домашних туфель сорняки вместе с землей. «Это частная территория, прочь!» — тараторила Юма, пятилась назад, осознавая, что этот мужчина, родом из той же Великой страны, прекрасно говорил на ее родном языке, без малейшего акцента, и ничего не боялся. Что, что он здесь делал? Она, как последняя трусиха, юркнула в замок, требуя у оператора видеонаблюдения показать запись крупным планом. Но, к сожалению, место их встречи плохо просматривалось, и она не смогла сделать скриншат, чтобы вблизи рассмотреть его лицо. Но она запомнила его и хотела показать президенту на рауте, чтобы узнать о нем все. А для этого нужно найти сервиз, которого явно никто не имеет! Все должны видеть, что они пьют чай из фарфора, на который им просто не хватит денег! И она купит их всех, с потрохами, если она захочет! А она хочет, уже хочет!

Чайный сервиз нашелся в комнате для хлама. Всё, чему не было места в замке Юмы, кочевало сюда, в эту длинную, похожую на подвал комнату с цементными стенами и тусклым освещением. Случайно забредшая сюда горничная, прошмыгнула вдоль бесконечных деревянных полок к синей бархатной коробке, украшенной монограммой. Узнав, что бесценные чашки могли быть выброшены — ведь комната периодически опустошалась, — Юма рассвирепела. Извергая поток проклятий, она понеслась в другую половину замка. Муж, разнеженный на диване, утопая в подушках, лениво потягивал кофе. Юма ворвалась в комнату, и, замахнула тапочек прямо по цели. Чашка, выскользнув из пальцев, разбилась, обдав пьющего горячим напитком.

— Тварь! Мерзавец! Как ты мог?! Ты!.. — завизжала Юма, бросившись в атаку. Супруг пытался подняться, но никак не мог совладать с собственным телом. Юма с удвоенной силой принялась колотить его другой тапкой. Муж, подобно старому паровозу, пыхтел, успевая уворачиваться от ударов.

— Ты! Ненавижу тебя! Вся моя жизнь — под откос из-за тебя! Как ты мог выкинуть сервиз?!

— Отвали, — спокойно отрезал Враля, её муж, — Сама же распорядилась выкинуть его, как только мы сюда приехали … И зачем тогда вообще везли?!

— И когда же подохнешь, дармоед?! — не унималась Юма.

— Когда захочу, тогда и сдохну, но лучше после тебя. Юма издала пронзительный вопль и бросилась на него, пытаясь выцарапать ему глаза. Но хоть муж и был рыхлым, он умел постоять за себя, да и опыт в подобных схватках у него был изрядный. Через минуту Юма оказалась за дверью, вслед ей полетели мокрые тапки, источающие запах кофе. Какое-то время она яростно колотила в захлопнувшуюся перед ней дверь, но постепенно её пыл угас, и, присмирев, она поплелась обратно в свои покои.

Юма устроила раут в просторном зале, из которого можно выйти на изысканную оранжерею. Здесь, среди высоких сводчатых потолков с лепниной и капельных люстр, отбрасывающих мягкий свет на зеленые листья, воздух пропитался ароматом экзотических цветов — орхидей, камелий и редких тропических лиан...

Слуги сновали бесшумно, расставляя на длинных столах из полированного махагона легкие закуски: тончайшие ломтики копченого лосося с икрой, завернутые в листья салата; воздушные тарталетки с кремом из авокадо и креветок; миниатюрные канапе с фуа-гра и инжирным чатни, а также хрустящие круассаны с трюфельным маслом. Всё это — деликатесы, не отягощающие желудок, но ласкающие вкусовые рецепторы, гости должны оценить.

В центре композиции красовался чайный сервиз — истинный шедевр вечера: фарфор звонкий с золотой каймой и гербовыми эмблемами, инкрустированными рубинами. Чай заваривали в серебряном самоваре по древнему рецепту — дарджилинг с легкой дымкой lapsang souchong, подаваемый в чашках с подставками, украшенными монограммой…

Гости, прибывавшие в вихре шелковых платьев и смокингов, шептались с восхищением, поднимая бокалы с шамбризеном.

Юма, в платье цвета лунного серебра, парила среди них, как хозяйка бала. Раут набирал обороты: смех, переливы арфы из соседнего будуара, отблески свечей на серебре. Оранжерея за окнами дышала жизнью — бабочки порхали в лучах заката, и большинство гостей не отрывались от этого зрелища.

Юма же вертела головой в ожидании президента, которого до сих пор не было. Прибыли три министра чего-то там, мэры каких-то захолустных городов, которых Юма отродясь не слышала и сколько жила в этой стране, кроме своего бора никуда не вылазила. Возможно, она упустила время, не знакомясь с представителями местных элит, это потому, что она к ним презрительно относилась. Мелкие князьки на мелких территориях у неё вызывали смех и досаду. Знали бы они как она жила в Великой стране, где правил её отец…

Внезапно двери зала распахнулись и в проеме возник он — кот на золоченой подушке, сопровождаемый свитой из двух адъютантов в безупречных мундирах. Его крупный силуэт, блестящая черная с рыжим шерсть и белая бабочка на шее сразу приковал взгляды. Гости замерли, арфа смолкла на миг, а Юма остолбенела. Это правитель?!Или чья-то дешевая шутка?

— Ваше превосходительство, — произнес сопровождающий, — представляет доверенный мэр Котора. Кот улыбнулся уголком рта, прошипел:

— В такие вечера время теряет смысл, хозяйка!

И время, действительно, потеряло смысл-Юма грохнулась в обморок.

ГЛАВА 5. В плену иллюзий…

Яна потеряла счет дням, проведенным у Неко, который выловил их с Собакой из морской пучины. Как их могло унести в открытое море от старого пирса, где они, бывало, любовались луной? Что произошло? Она не заметила, как сон сморил ее у самой кромки воды. А проснулась уже в ином мире – в роскошной каюте белоснежного корабля, в обществе длинноволосого мужчины с непонятным лицом. Богач, уставший от бесцельных дней и нашедший утешение в бесконечных морских странствиях. Что ей делать в его компании, как себя вести?

Неко был гостеприимен и обходителен. Он спрашивал Яну, как она оказалась в море, но ей самой хотелось знать ответ на этот вопрос. Если это был шторм, почему память хранит лишь безмятежную ночь, а не взбесившуюся стихию? Яна затворилась в своей каюте и первое время не решалась покидать ее убежище. Неко навещал ее во время трапез, задавал бесчисленные вопросы, на которые она не всегда находила ответы. Затем он стал предлагать прогулки по палубе, уверяя, что одинок на этом огромном теплоходе, кроме экипажа, поддерживающего жизнь в этой машине, требующей постоянного ухода и внимания. Яна отказывалась.

– Удивительно, что ты избегаешь дневного света, – однажды улыбнулся Неко.

– Да, от солнца стареешь и дурнеешь, – отшутилась Яна.

Неожиданно Неко посерьезнел и приблизился к ней:

– Ты действительно так думаешь?

– Ну разве вы не слышали об ультрафиолете? Конечно, нельзя принимать все слова ученых за истину, но я сужу по себе. Я люблю солнце, но осторожна с его лучами, которые оставляют ожоги на моей коже, если я слишком долго загораю. Потом из кожи уходит вся влага, и она покрывается мелкими морщинками… Впрочем, это всего лишь мои наблюдения.

Яна нервничала под пристальным взглядом Неко, ведь поначалу он не давал ей покоя, заставляя своего врача досконально её обследовать. Лерго, скрупулезный в своих изысканиях, проводил анализы крови – всего, что только можно было взять. Его стерильная, словно хрусталь, лаборатория переливалась огнями новейших медицинских аппаратов, среди которых мелькали какие-то турбо-камеры и загадочные устройства, выдающие результаты мгновенно, после секундного анализа биоматериала. Были исследованы волосы, кожа, просвечены органы… но Лерго не обнаружил ни малейшего намека на причину временной потери памяти и сознания, постигшей Яну во время шторма, когда она, вместе с собакой, металась по морской пучине на утлой лодчонке. Тело здоровой, крепкой, молодой женщины… Лерго лишь разводил руками, щурясь на Яну, словно пытаясь просканировать её собственным, не менее совершенным, чем аппараты, взглядом. Но и это не принесло понимания. Как объяснить всё это Неко, который требовал ответа, словно от этого зависела судьба мира…Да и самому этот случай не менее интересен!

Неко, привыкший к решению самых сложных задач, теперь оказался в тупике. Его лицо, обычно непроницаемое, отражало легкое недоумение. Он повернулся к Лерго, его глаза вопросительно устремились на доктора.

"И все же, Лерго, - его голос звучал ровно, но с едва уловимой ноткой нетерпения, - мы должны найти причину. Яна - ценный гость в нашем доме. Как могут быть подобные «сбои» в организме?

Лерго не понимал. Он провел бесчисленное количество часов в своей лаборатории, перебирая бесконечные графики и диаграммы. Каждый тест, проба были тщательно изучены, но результат оставался нулевым.

"Я понимаю, Неко, - ответил он, - но все мои изыскания не выявили никаких аномалий. Организм Яны абсолютно здоров. Возможно, причина кроется не в физиологии, а в чем-то другом?"

Неко кивнул, его взгляд скользнул по Яне, которая все еще сидела, слегка ссутулившись, на краю медицинского кресла. Он видел в ее глазах растерянность и страх.

— Что-то другое… - пробормотал он, задумчиво проводя пальцами по гладкому подбородку.

— Может быть, мы слишком сосредоточились на физической стороне вопроса. Яна, расскажи мне еще раз, что ты помнишь о том шторме. Каждая, даже самая незначительная, деталь может быть важна.

Яна глубоко вздохнула, пытаясь собрать свои мысли. Шторм… Она не хотела вспоминать и быть под опытным кроликом тоже. Как бы уже улизнуть от этих дотошных мужиков, которые пытаются её копать все глубже и глубже. Она даже заявила, чтобы они уже высадили её в любом ближайшем порту и забыли о ней.

— Я не хочу больше говорить об этом, - проговорила Яна. Я просто хочу домой. И Собака моя тоже.

Неко нахмурился, но кивнул, понимая, что насилие делу не поможет. Он знал, что Яна пережила стресс, и сейчас ей нужна забота, а не допросы.

— Хорошо, Яна. Мы отвезем тебя домой. Но прежде я хочу, чтобы вы с Лерго еще раз проверили твой медицинский браслет. Возможно, там есть какая-то информация.

Лерго подошел к Яне. Он снял с ее запястья тонкий серебристый браслет, который, как оказалось, был не просто украшением, а сложным медицинским монитором. На маленьком экране браслета загорелись незнакомые Яне символы и графики. Она закусила губу, подумав, что с этим браслетом она пленница, а не гость, о котором заботятся. Это выяснение с какой-то определенной целью…Глаза Лерго забегали, изучая символы.

— Всё в норме, можно на этом прекратить исследования-сказал Лерго -перед высадкой на пирс, ещё раз для успокоения души провести тесты и довольно

— Когда будет ближайший пирс?

— Неизвестно, мы ушли далеко в море и возможно даже где-то в океане…

ГЛАВА 6 Летаргический сон

Она плыла в теплом, безбрежном морском просторе, или, быть может, в безграничном океане. Вокруг не виднелось ни единого островка, но это ничуть не пугало. Вода, словно живое, разумное существо, ласкала ее тело и шептала что-то нежное на ухо. Юма улыбалась, щурясь от ласкового, не обжигающего солнца. Впервые она ощущала полное спокойствие и умиротворение. Закинув руки за голову, она потянулась всем телом, отдаваясь этой восхитительной красоте.

Ни одиночества, ни боли, ни страха — как давно не было такого сладкого покоя. Разве что в далеком, беззаботном детстве, когда она, прильнув к отцу, слушала, как он читал ей сказки… Отец был гигант, окутанный горячим, смолистым ароматом хвойного одеколона, что лишь усиливал терпкий запах пота. Но это смешение запахов не отталкивало, а, напротив, манящей дымкой окутывало, ибо так пахнут настоящие труженики.

Юма распахнула веки, и взору предстала сюрреалистичная картина: ее окружали тела людей, качавшихся на волнах с руками, закинутыми за голову. Окружающие, по команде неведомого режиссера, тоже открыли глаза, их взгляды заметались по сторонам, и тут Юма увидела их – призрачные, но до боли знакомые лица давно ушедших родных…

Она почувствовала, как что-то холодноватое коснулось ее лодыжки. Это были не водоросли, не морское животное, а неведомая, субстанция, которая, тянулась по её телу. Юма не испугалась, лишь пристальнее вгляделась в глубину, где таилось нечто. Вода вокруг начала медленно пульсировать, приобретая легкий перламутровый оттенок.

Воздух наполнился непонятным звуком, напоминающим игру на тромбоне, но гораздо более глубоким и резонансным. Звук проникал сквозь кожу, вибрацией отзываясь в костях…Все вокруг казалось ожившим – вода, небо, ветер.

Она попыталась плыть, но тело стало непослушным, словно погруженное в густой сироп. Ее движения замедлились, она стала размышлять, что происходит…Вместе с ней замедлился и весь мир, превращаясь в медленно текущую реку времени, где каждое мгновение растягивалось, давая возможность прочувствовать его до конца.

Перед ее внутренним взором возникло лицо отца с пустотами вместо глаз, но с настоящими зубами …

Лицо отца, искаженное в гримасе, но все же такое родное, медленно приближалось, словно выплывая из бездны. Пустоты вместо глаз не пугали, они казались вратами в иной мир, а зубы, обнаженные в беззвучном крике, напоминали о его силе и несгибаемости. Он протянул к ней руку, ту самую, на которой не было пальца, и Юма протянула свою, чтобы встретиться с ним в этом странном, преображенном пространстве.

В момент их соприкосновения, когда ее рука коснулась призрачной ладони отца, весь мир вокруг вспыхнул ослепительным светом. Звуки затихли, цвета слились в единое сияние. Юма почувствовала, как ее сознание расширяется, охватывая миллиарды миров, и жизней. Она ощутила вечность, бесконечность, и поняла, что растворение – это не конец, а начало.

-Идем со мной-сказала маска.

Она смотрела на отца и вдруг поняла, что это жалкая карикатура. Лицо притворяется и замыслило неладное! Маска скрипнула зубами и скривилась злобной гримасе. Юма отклонилась и спрятала руку за спину.

В глазах, прежде излучавших родное тепло, теперь горел холодный, чужой огонь. Этот взгляд не принадлежал человеку, которого Юма знала и безмерно любила всю жизнь. Это было искаженное отражение, зловещая подделка, призванная обмануть и заманить в ловушку. Каждый мускул на этом лице казался напряженным, готовым к прыжку, как хищник, выслеживающий свою добычу.

Страх, острый и леденящий, пронзил Юму. Она инстинктивно отступила, чувствуя, как адреналин наполняет её кровь. Рука, незаметно скользнувшая за спину, сжала рукоять спрятанного кинжала. Сердце колотилось в груди, заглушая остальные звуки, создавая вокруг неё кокон нереальности.

«Ты… ты не отец,»– едва слышно прошептала она, её голос дрожал от нахлынувшего ужаса. Ответ пришел не в виде слов, а в виде отчетливого, неприятного звука – скрипа, будто дерево стонало под неимоверной нагрузкой, и искаженного, похожего на рычание, звука, который издало существо, принявшее облик её отца.

Поняв, что нужно бежать Юма резко развернулась и понеслась, спасать свою жизнь…

А за спиной уже послышались тяжелые, нечеловеческие шаги. Притворщик не собирался отпускать свою жертву.

Юма заорала оглянулась, метнула нож и опять заорала, и почувствовала, что куда-то летит…Искры из глаз, удар и множество свечей вокруг! Но свет погас, её накрыла какая-то деревянная крыша и она снова некошно заорала.

Удар был сокрушительным и звенел в ушах. Тяжелая деревянная балка ударила Юму по голове и закрыла собой!

В глазах полыхнули искры, мир померк, а затем растворился в полной темноте. Где-то вдалеке, словно сквозь толщу воды, донеслись её собственный крик и глухой, тяжелый звук падения.

Когда сознание начало возвращаться, первое, что она почувствовала, – это боль. Голова гудела, тело болело, как после жестокой битвы. Вокруг стояла кромешная тьма, лишь кое-где мерцали тусклые, колеблющиеся огоньки – это были те самые свечи, которые она видела до удара. Их было много, они были расставлены по кругу, создавая жутковатое, болезненное освещение.

Юма пыталась пошевелиться. Её тело казалось придавленным, но не настолько, чтобы быть неспособной двигаться. Она ощущала под собой что-то твердое и холодное – пол. Паника снова начала подкатывать к горлу. Где она? Что произошло? Притворщик, этот ужасный поддельный отец, где он?