Читать книгу: «Круг Сливинской»

Глава 1

Часть первая. Гнилое яблоко Луцка.

Глава 1. Генетическая память

Январь 1969 года в Луцке выдался колючим и серым, как солдатская шинель. Ветер, пришедший с польской стороны, бесцеремонно выметал тепло из щелей панельных новостроек, заставляя город сжиматься и прятать носы в воротники.

Иван Сливинский стоял у крыльца роддома, похожий на глыбу застывшего бетона. Он намеренно носил самую простую, рабочую одежду: тяжелое суконное пальто, стоптанные боты, цигейковую шапку. В его облике не должно было остаться ни капли того, что старые люди называли «породой». Иван вытравил её из себя годами у станка, матерными присловьями и привычкой сплевывать под ноги. Он строил из себя пролетария так усердно, будто пытался обмануть саму судьбу.

Когда двери открылись и показалась Инна с белым свертком, перевязанным розовой лентой, сердце Ивана дрогнуло, но лицо осталось неподвижным.

— Ну, с прибавлением! — крикнул кум Колька, сидевший за рулем служебного «Москвича». — Девка — это к миру!

Иван принял сверток. Из-под фланелевого кокона на него смотрели два глаза — пронзительно-серых, и совершенно не младенческих. В этом взгляде Иван с ужасом узнал то, от чего бежал всю жизнь: безумие своего деда-шляхтича, который когда-то, стоя перед расстрельной ямой, поправлял невидимые манжеты.

— Надя, — коротко бросил Иван, словно припечатал. — Будет Надеждой.

В машине пахло бензином и дешевым табаком «Прима». Инна — дантист — сантиментов не любила, но тут тихо ворковала, баюкая дочь. А Иван смотрел в окно на проплывающие мимо костел святых Петра и Павла и замок Любарта. Старые камни казались ему немыми свидетелями того, что фамилия Сливинские когда-то значила больше, чем просто строчку в трудовой книжке.

Дома, в тесной «двушке» на окраине, их ждал пятилетний Сашка. Он уже приготовил место в углу, сдвинув в сторону игрушки.

— Смотри, Сашка, сестра твоя, — Иван внес Надю в зал и бесцеремонно положил на родительскую кровать, застеленную колючим байковым одеялом. — Чтобы никакой бабской дури в доме. Вырастет — на завод определим. Сливинские — люди труда, запомни.

Инна проводила мужа взглядом, в котором не было ни обиды, ни нежности — только привычное, медицинское спокойствие. Она подошла к дочери и уверенным движением, каким обычно проверяла фиксацию коронок, коснулась крошечного подбородка Нади.

Инна знала цену тишине и стерильности. В отличие от Ивана, который боролся с тенями предков, она была чистым листом, опаленным огнем. Рожденная в бараке концлагеря, она не имела ни фамильных ложек, ни фотографий бабушек в кружевах. Её «родословная» начиналась с лагерного номера и заканчивалась дипломом стоматолога. Она выбрала медицину не из любви к людям, а из любви к порядку: в зубах, как и в жизни, всё должно было быть вычищено до кости, зацементировано и заперто.

Для неё этот ребенок был не «продолжением рода», а новым, хрупким механизмом, который нужно было отладить так, чтобы он не давал сбоев в этом мире. Инна уже не баюкала Надю, она её осматривала. И когда их взгляды встретились — безумство шляхтича и сталь дантиста, — мать едва заметно вздрогнула. Она поняла: этот механизм подчиняться не будет.

Иван тем временем подошел к серванту, где за стеклом среди обычных граненых стаканов пряталась единственная улика его происхождения — серебряная ложка с едва различимым вензелем. Он часто порывался её выкинуть или сдать в ломбард, но рука не поднималась.

Иван взял ложку и покрутил в руках. Надя в кроватке у окна вдруг зашевелилась. Она не плакала, как обычные дети. Она вытянула маленькую, тонкую ручку в сторону окна, за которым в зимних сумерках угадывался горизонт.

— Ишь, тянется... — Инна улыбнулась, развязывая фартук. — Видать, света ей мало в нашей конуре.

— Света ей хватит, — отрезал Иван, пряча серебро в самый дальний угол ящика с гвоздями. — Лишнего не надо. Лишнее — оно губит. Мы — простые. И она будет простой.

Но малютка не слушала отца. Её взгляд был прикован к щели в замерзшем окне, где сквозь ледяные узоры пробивался чужой, манящий свет фонаря, отражавшийся в хрустальной вазе на столе. Надя родилась в железных объятиях системы, но её кровь уже начала свой тихий бунт. Она смотрела не на родителей, а туда — где за сотни километров начиналась Европа, о которой в этой семье было принято молчать.

Глава 2

Глава 2. Вкус металла и хлорки

Лето 1974 года. Наде пять лет. Это возраст, когда мир пробуется на вкус, но в доме Сливинских у всего был привкус либо железной окалины, либо зубного порошка.

В тот день Иван притащил с завода старую деталь — огромную, перепачканную в мазуте шестерню.

— На, Сашка, привыкай к металлу, — прогудел он, бросая «игрушку» на расстеленную газету посреди комнаты. — Это тебе не пластмассовые машинки. В этом сила.

Надя сидела рядом на корточках. Её завораживал не мазут, а сложный ритм зубцов. Она протянула тонкий палец, чтобы коснуться черной липкой жижи, но в этот момент в комнату вошла мать.

Инна замерла в дверях. На ней был идеально накрахмаленный белый халат — она часто доделывала отчеты дома. В руках она держала кювету с инструментами, которые только что прокипятила.

— Иван, убери эту грязь, — голос матери прозвучал как скальпель, разрезающий тишину. — Ты заносишь инфекцию. В доме ребенок.

— Это не грязь, Инна, это хлеб наш! — Иван сердито сплюнул, но шестерню с газеты сдвинул. — Ты со своей стерильностью девку в мимозу превратишь. Ей здесь жить, в этом городе, среди этого железа!

Надя посмотрела на свои руки. На одном пальце — черное пятно мазута, пахнущее подвалом и силой отца. Другую руку внезапно перехватила мать. Она молча, с пугающим усердием, принялась тереть ладонь дочери ваткой, смоченной в спирте.

— Чистота — это единственное, что принадлежит тебе по-настоящему, — тихо, глядя Наде прямо в глаза, произнесла Инна. — Грязь — это слабость. Болезнь — это хаос. Никогда не позволяй миру испачкать тебя изнутри.

Надя морщилась от резкого запаха спирта, который вытеснял всё остальное. Она чувствовала себя зажатой между двумя тисками: отцовским мазутом, который обещал тяжелую, душную судьбу у станка, и материнской хлоркой, которая выжигала всё живое ради призрачного порядка.

В тот вечер, когда родители спорили на кухне, Надя прокралась к серванту. Она открыла стеклянную дверцу и достала ту самую серебряную ложку. Она была холодной и пахла иначе — не заводом и не больницей. Она пахла чем-то далеким, замковым, тем, о чем отец молчал, а мать не знала.

Надя прижала вензель к щеке. В этот момент она впервые поняла: чтобы не стать «шестеренкой» для отца и «пациентом» для матери, ей придется найти свой собственный путь. И этот путь лежал за пределами этих стен.

Перед первым классом мать решила, что Наде пора «привыкнуть к дисциплине». Кабинет Инны в городской поликлинике был её личным королевством, где пахло страхом и жженой костью.

Надя сидела на жестком табурете в углу, наблюдая, как мать работает. В кресле полулежал крупный мужчина в рабочей робе, его ладони судорожно вцепились в подлокотники. Инна двигалась как автомат: её лицо закрывала марлевая маска, оставляя лишь холодные, немигающие глаза. Она не успокаивала пациента, не обещала, что будет не больно. Она просто делала дело.

Когда взвизгнула бормашина, мужчина застонал. Мать даже не вздрогнула.

— Терпите, — отрезала она, и в её голосе Надя услышала тот самый «лагерный» холод. — Боль — это просто сигнал. Научитесь его игнорировать.

Надя смотрела на блестящие никелированные инструменты, разложенные на лотке. Для матери они были орудиями порядка. Для Нади — пыточными приспособлениями, которыми этот город пытается вытравить из человека всё живое. Она поняла: мать не лечит, она усмиряет. И в этот момент девочка поклялась себе, что никогда не позволит никому — даже матери — так «усмирить» себя.

Первое сентября 1976 года встретило Надю запахом астр и дешевой краски в школьных коридорах. Иван лично привел её на линейку, застегнув коричневое платье так туго, что девочке было трудно дышать.

— Помни, Надя, — шепнул он, когда они стояли в толпе. — Не высовывайся. Будь как все. Сливинские — они тихие.

Но «быть как все» не получилось с первой минуты. Когда учительница, грузная женщина с высокой прической, начала перекличку, очередь дошла до неё.

— Сливинская Надежда!

Надя встала. Она не сутулилась, как другие дети, не прятала глаза. Она выпрямила спину — так, как когда-то её предок перед ямой. Тот самый «холодный шляхтич» будто проснулся в её позвоночнике.

Учительница поверх очков внимательно окинула её взглядом.

— Сливинская... — медленно повторила она. — Уж не Ивана ли это дочка? Того, что на заводе в передовиках?

— Мой отец работает на заводе, — четко, без тени детской робости ответила Надя.

В классе повисла пауза. Дети смотрели на её белые банты, которые казались слишком накрахмаленными, на её лицо, которое в свои семь лет, казалось, взрослее и породистее, чем у всех присутствующих взрослых.

— Ишь ты, — хмыкнула учительница. — Глаза-то какие... Не здешние глаза, Сливинская. Смотри у меня, больно гордая. Жизнь таких быстро обтесывает.

Надя села на место, чувствуя на себе косые взгляды одноклассников.

Глава 3

Глава 3. Три яблока одной корзины

К четвертому классу вокруг Нади сформировался круг из двух девочек. В Луцке дружба часто завязывалась по принципу соседства или общего пути из школы, но их связывало нечто иное — они были тремя гранями одной нескладной провинциальной жизни.

Галка была дочерью соседа Ивана по заводу. Громкая, конопатая, пахнущая жареным луком и хозяйственным мылом. У Галки в семье всё было просто: семеро по лавкам, отец пил по субботам, а мать работала на почте и заранее знала, что Галка пойдет в техникум на повара. Галка была «плотью от плоти» этого города. Она не мечтала о Париже, она мечтала о новых чехословацких туфлях, и чтобы отец не шумел по ночам.

Люся, напротив, была тихой и болезненной дочерью библиотекарши. Прозрачная кожа, вечно поджатые губы. Она жила в мире книжных героев, но её бунт был внутренним, запертым за корешками пыльных томов. Она хотела сбежать, но боялась даже собственной тени.

Однажды после уроков они сидели на старом поваленном дереве за школьным стадионом, откуда был виден замок Любарта — его серые башни равнодушно взирали на хрущевки.

— Моя мамка говорит, что после восьмого я на курсы кондитеров пойду, — Галка с хрустом откусила яблоко. — Мол, кусок хлеба всегда будет, и при кухне всегда сытая. А ты, Надька? Твоя-то тебя в медики запихнет?

Надя поморщилась. Перед глазами встал кабинет матери, блеск щипцов и холодный запах спирта.

— Нет, — отрезала она. — Я не буду копаться в чужих ртах. Я вообще здесь не останусь.

— Как это — не останешься? — Люся подняла глаза от книги. — А куда? В Киев?

— Дальше, — Надя посмотрела на горизонт, туда, где замок смыкался с небом. — Там, где камни не пахнут плесенью.

Галка расхохоталась, хлопнув себя по коленям.

— Ой, Сливинская, ну ты и задавака! Все вы, шляхтичи, такие — нос кверху, а штаны в дырках. Куда ты денешься? Отец твой на завод тебя за шкирку притащит, как миленькую. Будешь детали обтачивать и замуж за нашего Кольку выйдешь.

Слова Галки больно кольнули, потому что в них была правда — тяжелая, как чугунная болванка отца.

— Не притащит, — тихо, но так, что подруги притихли, сказала Надя. — Я скорее руки себе сломаю, чем на этот завод пойду.

В этот момент к ним подошла мать Нади. Инна возвращалась из поликлиники, её белый халат виднелся из-под расстегнутого пальто. Она остановилась, окинула подруг дочери быстрым, «стоматологическим» взглядом — как смотрят на безнадежный кариес.

— Надежда, домой. Пора делать уроки и кипятить инструменты.

Галка притихла, Люся и вовсе сжалась. От Инны веяло таким холодом, что даже летний вечер застывал.

— Видала? — шепнула Галка, когда Надя поднялась. — У твоей матери вместо сердца — зубной цемент. Как ты с ней в одном доме дышишь?

Надя ничего не ответила. Она пошла вслед за матерью, стараясь попадать след в след, но внутри неё росло странное чувство: ей было жаль Галку, которой было достаточно «куска хлеба», и жаль Люсю, которая так и умрет между страниц чужих историй. И себя ей жаль. Но она верила в чудо.

Надя вернулась из школы раньше обычного. В прихожей стояли тяжелые сапоги отца — значит, пересменка. Она прошла вглубь квартиры и остановилась у двери в зал. Отец сидел у окна, но не с газетой «Правда», как обычно. Он чистил картошку, но делал это не так.

Надя замерла. Иван держал нож тремя пальцами, остальные оттопыренные в сторону, походили на веер. Не кухонный инструмент, а изящный прибор. Его спина была идеально прямой — так не сидят рабочие после двенадцатичасовой смены. Он смотрел в окно, и в его взгляде не было привычной усталости. Там была тоска такой глубины, что Наде стало холодно.

— Папа? — тихо позвала она.

Иван вздрогнул. В мгновение ока его плечи опали, спина ссутулилась, а пальцы перехватили нож привычным грубым хватом. Он снова стал «слесарем Славинским».

— Чего пришла? Раздевайся, мой руки, — буркнул он, не глядя на дочь. — Мать придет, кормить будет.

— Папа, а почему у Светки из третьего подъезда дедушка — герой труда, а про нашего дедушку ты никогда не говоришь? У нас нет фотографий?

Иван замер, нож вонзился в картофелину.

— Нету. Сгорели фотографии. Война была, Надька, не до картинок.

— А бабушка сказала, что мы из «бывших» ... — Надя сделала шаг вперед, ловя его реакцию. — Это как?

Иван резко обернулся. Его лицо побледнело, брови нависли на глаза, губы открылись, показывая острые зубы. Он вскочил, опрокинув миску с водой.

— Молчать! Чтобы я этого слова в доме больше не слышал! — он шагнул к ней, и Надя увидела, как дрожат его большие, мазутные руки.

— Мы — рабочие. Поняла? Ты — дочь рабочего. Твой брат — рабочий. И никакой другой правды для тебя нет и не будет! Хочешь, чтоб нас из квартиры вышвырнули?

Надя смотрела прямо в его яростные глаза и видела в них ложь. Отец презирал свою кровь, потому что боялся её. Он пытался вдавить её в линолеум, засыпать угольной пылью, прятал, прятал, прятал... Надя моргнула несколько раз и пошла в комнату…

Вечером, когда дом погрузился в тяжелый сон, Надя залезла в ящик с хламом. Там, среди гвоздей и изоленты, она нашла ту самую серебряную ложку. Она провела пальцем по вензелю — букве «S», оплетенной тонкими стеблями. Сливинские. Slivinski.

Ложка была холодной и благородной. Она пахла не хлоркой, а чем-то далеким: старыми книгами и ветром с полей, которые когда-то принадлежали им.

— Выросту-уеду! Уеду! Там, туда…

Надя Сливинская твердо решила, что уедет, но именно куда, пока не знала…Мысли разбегались, она закрыла глаза, чтобы как-то сдержать бегающие картинки, но усилий хватило ненадолго. Уснула.

Глава 4

Глава 4. Когда зеркало лжёт

Зеркало в прихожей было мутным, с облупившейся по краям амальгамой, похожей на лишай. Надя замерла перед ним, вглядываясь в свое отражение. В полумраке коридора, пропахшего жареным луком и мокрой обувью, её лицо казалось чудом: кожа цвета топленого молока, прозрачные глаза, и волосы, которые даже под тусклой лампочкой-сороковкой отливали золотом. Она провела пальцами по скуле, словно проверяя — настоящая ли?

— Чё зыришь? Думаешь, принцесса? — Голос Сашки разрезал тишину, что она вздрогнула. Он вывалился из комнаты в майке-алкоголичке, от него уже несло дешевыми сигаретами и той же заводской безнадегой, что и отца. Он посмотрел на её тонкие пальцы, на чистый лоб, и прищурил глаза.

— Хватит малеваться. Мать уже всё решила. В следующем году пойдешь в торговый техникум. Будешь за прилавком в гастрономе стоять, селедку взвешивать. С твоей рожей обвешивать проще будет — мужики на сиськи пялятся, на весы не смотрят. Сашка хохотнул и толкнул её плечом, проходя мимо к двери. Надежда не успела отклонится и стукнулась лбом о стекло. Внутри неё, где-то под ребрами, впервые шевельнулось нечто холодное и чешуйчатое.

— А ты? — бросила она ему в спину. — Сам-то кем будешь? Всю жизнь гайки крутить, как отец, и от матери заначку в носках прятать? Сашка резко обернулся. Его лицо покраснело, руки непроизвольно опустились…Но он выпрямился, собрался, как солдат на плацу и отчеканил:

— Я в армию пойду для начала, — буркнул он, пытаясь вернуть себе статус старшего и сильного.

— Там из меня человека сделают, не то что здесь. А потом поглядим. Глядишь, в милицию пойду или на стройку века. У мужика дорог много...

— Дорог много, а придешь всё равно к пивному ларьку, — посмеялась Надя.

Сашка хотел было гаркнуть или дать ей затрещину, но не успел,она уже скрылась в своей комнате . Он навалился плечом на дверь и вышел, хлопнув так, что зазвенела посуда в серванте.

Бабушка Ангела редко заезжала в Луцк, но её визит всегда напоминал государственную проверку. Она выходила из служебной «Волги», поправляя воротник из чернобурки, и даже прохожие инстинктивно замедляли шаг — в её фигуре было что-то от старых польских панн, державших в страхе целые поместья. Войдя в квартиру, она не обнимала Ивана, а лишь протягивала руку для поцелуя.

— Иван, ты снова бледный. На заводе плохой обед? — её голос был тихим, но заполнял всё пространство. Она перевела взгляд на Надю и едва заметно улыбнулась уголком губ. Иван незаметно улизнул на балкон, а Ангела уже

протягивала сверток внучке, который Надя тут же развернула. По комнате поплыл запах чужой, заграничной жизни — синтетики и дорогого парфюма. Платье было из кремового кримплена, слишком взрослое, слишком облегающее. — Из-под полы достала. — коротко бросила Ангела— Примеряй.

Надя бросилась к платью и прижала к груди, закрыла глаза, представляя, как будет выглядеть на выпускном. Она заканчивала восьмой класс и хотела уже поступать, до десятого ей учиться не хотелось…

Короткая стрижка «под пажа» открывала тонкую шею, а высокий рост и внезапно оформившиеся, тяжелые бедра делали её похожей на манекенщицу из французского журнала, который привезла Ангела. Надя выглядела вызывающе породисто — шляхетская кровь отца, смешанная с лагерной цепкостью матери, дала пугающий результат. Ангела смотрела на внучку, как ювелир на необработанный алмаз.

— Куда собираешься поступать? — Ангела затянула пояс на талии Нади так туго, что той перехватило дыхание. — В медицину ты не годна. Трясешься над каждой царапиной. Чтобы быть врачом, надо иметь сердце из кафеля. На завод, к отцу?

Надя закачала головой так сильно, что отступила от бабушки на полшага назад.

Ангела пояс не отпустила и держала внучку на «поводке». Тут влетел Сашка, как ураган, что руки у Ангелы расцепились и пояс вернулся на место и Надя отошла к зеркалу.

Вечером был семейный ужин.

Глава 5

Глава 5. Испытание цифрами.

Зал школы пах паркетом, пудрой и дешевым лимонадом. Но когда вошла Надя в своем кремовом кримплене, с этой инопланетной стрижкой и холодным взглядом, пространство вокруг неё словно наэлектризовалось. Парни, которые еще вчера дергали её за косы или игнорировали, теперь выстраивались в очередь. Один танец, другой, третий... Надя двигалась механически, позволяя им касаться своей талии, но мыслями была далеко. Она чувствовала себя не королевой бала, а выставленным в витрине дефицитным товаром.

— Позволишь? — над ухом раздался голос, в котором звенела уверенность человека, никогда не слышавшего слова «нет». Это был Игорь — сын второго секретаря горкома. На нем был чехословацкий костюм, который сидел идеально, и пахло от него не «Шипром», а чем-то терпким, западным. Пока другие мальчишки потели от волнения, Игорь смотрел на Надю так, будто уже приценивался к покупке. Провожать её пошел именно он. Луцк в эту июньскую ночь был душным. Они шли мимо тех самых заколоченных костелов, и в тени старых стен Игорь внезапно прижал её к холодному камню.

— Красивая ты, Сливинская. Слишком красивая для этого города, — шепнул он, обдавая её запахом дорогого табака. — Отец говорит, ты в торговый собралась? Глупо. С такими данными надо в Киев, а лучше в Москву. Но если останешься... я могу шепнуть кому надо.

— Чтобы мне сразу диплом выдали?

— Да хотя бы! куда собралась то поступать? Не пойдёшь в девятый класс?

— А ты пойдёшь что ли?

— Естественно, а потом в институт

— Ну, а я не хочу торчать в школе ещё два года, пойду в кооператив, как бабушка Ангела

— Ладно, до него ещё долго, предлагаю лето вместе провести…

— а что делать то с тобой буду?

— Да уж найдём что делать, не переживай!

Но в июне Надя переселилась к бабушке в другую часть города, которая её оформила в свой кооператив.

Лето началось жарой — такой, что даже в тени старых лип у бабушкиного дома воздух будто плавился и дрожал, как над раскалённой плитой. Надя стояла у прилавка, чувствуя, как под фартуком липнет к спине лёгкая блузка. Бабушка Ангела, в своём неизменном льняном платье, с туго заплетённой косой, мерила её взглядом, в котором не было ни капли снисхождения.

— Сколько будет семь на восемь? — резко спросила она, не отрываясь от раскладывания банок с вареньем.

Надя на секунду замешкалась. В голове всё смешалось — цифры плясали, как в калейдоскопе.

— Пятьдесят… пятьдесят четыре? — неуверенно пробормотала она.

Бабушка шумно выдохнула, с грохотом поставила банку на полку.

— Пятьдесят шесть! Пятьдесят шесть, Надя! Ты что, в школе совсем ничему не научилась? Или тебе только и нужно, чтобы вокруг тебя мальчики крутились, а думать за тебя будут другие?

Надя опустила глаза, чувствуя, как к щекам приливает жар. Она знала, что бабушка права, но от этого было только обиднее.