Читать книгу: «Юкке и его Роза»

Глава 1. Могилы и цветы

«Печально осенью. Она – преддверие смерти».

Бо готова была согласиться. Серое небо уже который день висело низко, и в декорациях выцветшего мира город представлялся вырезанным из некрашеного картона — такой же плоский и безжизненный.

А уж тем более тоскливо было стоять осенью посреди кладбища. Бо обратилась к спутнику, возле которого топталась:

— А зачем мы здесь? Здесь похоронен кто-то из твоих близких?

Юкке, не обращая на нее внимания, поднес сигарету к губам и затянулся. Бо неловко переступила с ноги на ногу: ей было и сыро, и холодно в форменной юбке и гольфах, заканчивающихся чуть ниже колена, а пиджачок из тонкой шерсти почти не грел.

Но Юкке позвал ее с собой. Наверное, ему было грустно.

Медленно выпустив дым изо рта, Юкке проговорил:

— Люблю курить на кладбищах. — Его взгляд был прикован к древней могильной плите, на которой значилось: «Князь Гиз Ремль мл., 3285–3299 гг.». — Стоишь над могилой, и словно есть повод тосковать. И все прохожие так думают. Даже самому верится.

Все, что Бо услышала, это «тосковать». Он тосковал и хотел, чтобы она была рядом.

Итак, Юкке с отрешенностью во взгляде глядел на могилу, а Бо — на Юкке. Сигарета в его тонких пальцах курилась, и в холодном осеннем воздухе дым поднимался строго вверх. Бо покрепче прижала к груди его учебники и с невинным шагом, приблизившим ее к высокой скорбной фигуре, задала самый волнующий за всю её жизнь вопрос:

— А зачем ты позвал меня?

Юкке изумился — это читалось в том, как едва заметно вытянулось его лицо и как на мгновение приподнялись брови. Но этого все равно было недостаточно чтобы отвлечься от созерцания чужой могилы.

— А ты разве не сама вызвалась? — спросил он рассеянно.

— Я? А… Ну да. Наверное…

Он все же оглянулся на нее. Бо отчаянно краснела. Боже! Выходит, она напросилась идти с ним, как же стыдно!

— Ты же сказала, что нужно обсудить проект по химии. Раз мы в паре.

В паре…

— Э… да. Да!

Она-то имела в виду, что на этот раз было бы неплохо, если бы он сделал свою часть работы. Не половину — хотя бы треть или четверть. Свободного времени у нее оставалось все меньше, случалось, она не поспевала с учебой, репетициями и домашними обязанностями.

Это если не считать новых обязательств, с которыми она вообще не знала, что делать…

Да и если бы он согласился, они могли бы провести пару лишних часов вместе. Посидеть, например, в библиотеке, склонившись над одним учебником.

«Этот мне совсем не нравится. С чего вдруг ты пошла за ним?»

Бо страдальчески поглядела под ноги, под ложечкой засосало, захотелось съесть яблоко.

— Здорово, что мы все время в паре оказываемся, — заметил Юкке с усмешкой. Той самой сумрачной усмешкой, когда глаза продолжают глядеть безрадостно и только уголки губ приподнимаются на миг.

— Это точно! — нервно засмеялась Бо. Их ставили вместе, потому что она просила учителей. А больше никто и не рвался работать с Юкке, и все шли ей на уступки. — Когда приступим?

Юкке кинул окурок под ноги, сунул руки в карманы и долго глядел в небо, так, словно в его распоряжении была вечность. Он тоже был в одной лишь форме, но его холод будто не беспокоил.

— У меня столько дел на этой неделе…

«Совсем не нравится».

Бо поклялась себе, что в этот раз будет возражать, но тут Юкке обернулся, взял её за плечи и посмотрел прямо. Он еще никогда не глядел печальнее: вся тоска мира отражалась в его светлых глазах.

— Могу я рассчитывать на твою помощь, Бо? — спросил он, и она так некстати вспомнила, что других друзей у него нет.

«Конечно, нет!»

— Да, конечно... Конечно, Юкке!

Их короткие «объятия» закончились на этом горячем заверении. Щеки Бо пылали, благо Юкке не смотрел на нее больше.

Хрупнувшая поблизости ветка заставила Бо вздрогнуть и резко оглянуться.

— Что это?

Юкке меланхолично осмотрелся и пожал плечами.

— Тут никого. Может, птица или кошка.

«В этом городе гораздо больше чудовищ, чем он думает».

— Послушай, — Бо было трудно собраться с мыслями рядом с ним, но испуг подействовал отрезвляюще, — говорят, в городе пропали все собаки. Все.

Юкке фыркнул, ни разу не впечатленный.

— Значит, будет тише по ночам. Я не высыпаюсь, у меня мешки под глазами.

Он врал: не было у него ничего под глазами — он был идеален, как всегда.

— Это серьезно, Юкке.

— Мой сон — вот что серьезно.

Бо раздосадовано вздохнула, но она не могла рассказать ему все. Не могла поведать тайну. А потому ничего ей не оставалось, кроме как плестись за ним, точно верный оруженосец, с его учебниками, прижатыми к груди. Юкке жил в Старом городе, неподалеку от кладбища; путь этот ей был уже хорошо знаком.

Да и день стоял самый обычный.

По мощеным тротуарам сквозь осеннюю хмарь спешили важные господа и прекрасные дамы. Неслись на велосипедах, звоном прокладывая себе дорогу, почтальоны и срочные курьеры. На углах улиц караулили покупателей лоточники. Раздавались крики вездесущих чаек.

В домах уже топили печи, и город пах не только прокисшими паданцами и увядающей листвой, но и дымом. Еще он пах выпечкой, жженым сахаром, жареными каштанами и водой, ведь вдоль и поперек был изрезан каналами. Стены и столбы пестрели афишами и объявлениями, среди которых Бо всегда была рада видеть изображение нежных роз и утопленный между ними хрустальный фиал с искрящимся розовым эликсиром. Нарисовано было чудо как хорошо, и Бо, которая Эликсир в жизни не пробовала, представляла его на вкус таким же, как и на вид: сладковатым, нежным и слегка покалывающим язык.

Когда Бо была помладше, она даже мечтала: вот бы заболеть серьезно, так, чтобы появился повод его попробовать. Но нынче она стала относиться к Эликсиру серьезнее.

Часы на башне префектуры пробили два.

- На днях отец взял меня в Оранжерею… - начала было Бо, ей все-таки очень хотелось поделиться тем, что с ней случилось, пускай главного и не рассказать. Но вдруг заметила, что они подошли к его дому.

Окруженный зданиями почтенного возраста, с облезлой краской, щербатой кладкой, ржавчиной, покрывающей местами то ажурные ворота, то окна-розы, и со стенами, тут и там поросшими мхом и увитыми лозой, дом Юкке все равно смотрелся хмурым пришлым незнакомцем, с одеждой настолько старинной, что за темным налетом времени уже с трудом угадывалось прежнее богатство наряда.

Бо умолкла, а Юкке и не поинтересовался: что там с Оранжереей. Они остановились перед воротами. Внутрь ее никогда не приглашали — уж больно Юкке был скрытен, и Бо оставалось только блуждать взглядом по каменному фасаду и плотно зашторенным окнам в поисках подсказок о том, как же живется загадочному Юкке в его загадочном особняке. Если бы не то, что случилось на днях в Оранжерее, дом Юкке так и оставался бы для Бо главной в жизни тайной.

С ржавым скрипом приоткрыв створку ворот, Юкке потянулся за книгами, а Бо уже было собиралась отдать ему их и распрощаться, как от угла улицы донеслось звонкое, запыхавшееся: «Юкке! Юкке, подожди!»

Юкке медленно высунулся наружу. Его лицо прояснилось от узнавания, но взгляд остался равнодушным. Бо захлестнули переживания: болезненная досада и чувство собственной никчемности. Ведь к Юкке со всех ног бежала девушка, прекрасная девушка. В узко приталенном пальто и широкополой шляпке.

— Юкке! — Она остановилась, запыхавшись. — Ты обещал позвонить…

— Вы кто? — Юкке так и продолжал стоять в воротах, недоумевая.

— Виолетта… Набережная, помнишь? На прошлой неделе. Мы гуляли, и ты… меня поцеловал. — Взглядом больших влажных глаз Виолетта могла растрогать кого угодно.

Но не Юкке.

— Так это был не я. А мой брат-близнец.

— У Юкке нет братьев, — растерянно возразила Виолетта, теребя в руках перчатки. Она даже взглянула на Бо, словно с просьбой подтвердить ее слова, но Бо виновато промолчала.

— Есть, — Юкке уверенно кивнул, и глазом не моргнув, даже не покраснев. — Его зовут Нукке, он страшный враль, к тому же подлец. Из-за него я постоянно попадаю в неприятности.

Девушка сникла, и даже ее изящный наряд не спас положение. Какое-то время она смотрела на Юкке, ожидая, что он обернет все в шутку, затем в смятении развернулась, сделала несколько шагов, а потом и вовсе побежала, стуча каблучками по брусчатке. Юкке проводил ее безразличным взглядом, вздохнул с облегчением, потом отсалютовал Бо и закрыл за собой ворота.

Бо тоже вздохнула, но печально, и поспешила домой, потому что и так намерзлась, но через несколько шагов ее окликнули:

— Бо! Стой!

Сердце подскочило, она обернулась.

— Учебники, Бо! — Юкке поманил ее обратно к воротам, и, спохватившись, она кинулась к нему.

— Прости, Юкке! — сбивчиво пролепетала Бо, за что Юкке одарил ее мягкой усмешкой.

— Ну ты и глупышка, Бо.

— До встречи, Юкке!

Юкке забрал учебники и был таков.

На этот раз Бо беспрепятственно добралась до трамвайной остановки, стараясь держаться прямо. Но слова той девушки (о набережной, прогулке и поцелуе) заставляли сутулиться, вздыхать и время от времени жмуриться до белых пятен перед глазами. Она и впрямь беспросветная глупышка…

Юкке же, не оглядываясь, поднялся по ступеням, взялся за тяжелое кольцо, зажатое в кошачьей пасти, и постучал. Ожидание на этом крыльце всегда занимало вечность. Можно было, пожалуй, и состариться.

Наконец-то за дверью скрипнули паркетные доски, тяжелая створка подалась внутрь, и показалось бледное, отечное лицо дворецкого и по совместительству единственного слуги в их обветшалом особняке. Над пухлыми губами, напоминавшими раздутых червей, виднелись до смешного тонкие усики, лысина в обрамлении черных волос всегда блестела от пота, а костюм давно не соответствовал раздавшейся фигуре.

Дворецкий был высок, даже выше Юкке — он был одним из немногих, на кого ему приходилось смотреть снизу вверх. Вот и сейчас Юкке не без внутреннего содрогания встретился взглядом с глазами Лунни, что слегка косили, от чего казалось, что тот одновременно смотрит на него и успевает обозревать улицу.

— Вы припозднились, юноша, — едва разжимая губы, возвестил слуга. Говорил он в необъяснимой опереточной манере – неестественно высоким голосом, и это могло бы позабавить, если бы лицо его при этом не оставалось застывшей маской.

— Мои занятия затянулись, — соврал Юкке и протиснулся мимо неподвижной, точно монолит, фигуры. Он уже и не ждал, что остолоп начнет вести себя подобающе. Уже год как.

— Где дедушка? У себя? — первым же делом спросил он, оглядевшись и не обнаружив старика у окна в гостиной, где он любил проводить время днем.

— Ваш дедушка очень устал, он отдыхает, — сообщил с высоты своего роста Лунни, скользя за ним тихой, но громоздкой тенью, заставляя Юкке чаще поправлять воротничок под галстуком.

— Он в кабинете? Хочу с ним поздороваться.

— Не беспокойте немощного старика.

Юкке обернулся и едва не уткнулся Лунни носом в грудь. И как тот умудряется подкрадываться так тихо? Состроив брезгливую гримасу, Юкке поспешно отпрянул и бесстрашно поглядел в косящие глаза, пусть для этого ему и пришлось вздернуть подбородок.

— Я пойду к нему.

— Нет, не пойдете.

Взгляд Юкке невольно упал на каминную полку.

— А где подсвечник? Вчера он был тут.

— Я начищаю серебро.

— А я иду к деду.

Юкке обогнул слугу и нервным торопливым шагом направился в кабинет.

Уже год как деда парализовало. Сам Юкке в тот день был в лицее, но со слов Лунни стало известно, что пожилой господин оступился на лестнице. В госпитале же подтвердили, что он перебил себе спину во время падения и ходить больше не сможет. Но они ничего не говорили о душевном здоровье старика.

А то за последний год невероятно ухудшилось. И если поначалу Юкке вывозил деда в сад, где они могли подолгу говорить — не то чтобы это было занимательно, но так он чувствовал, что у него еще оставалась семья, — то потом дед стал забывать имена, следом – слова, подолгу не отвечал. Казалось даже, он засыпает с открытыми глазами, но Юкке мог отличить застывший взгляд от осоловелого. За зиму он добился от деда лишь нескольких односложных ответов, а за лето — ни одного.

Все врачи, что бывали в их доме, подтверждали: это старческое. Говорили, что здесь даже Эликсир не поможет. Но на всякий случай Юкке попробовал и его. Однако чуда не случилось. Да он в общем-то и не ждал.

Чудеса — это не про него.

К примеру, его родители собирались отправиться в кругосветное путешествие на воздушном шаре и разбились еще на взлете, когда порыв ветра страшной силы бросил их корзину на башню лунного света. А ведь утром в тот день не было и облачка — буря началась в одночасье. Юкке и сам хорошо помнил синеву весеннего неба, когда махал им лентами на прощанье…

Это случилось семь лет назад.

А бабушка отравилась по глупости. Уже в те времена они не содержали ни повара, ни экономку, так что готовить ей приходилось самой. Она спутала крысиный яд с приправой и, сама же сняв пробу с лукового супа, свалилась замертво у плиты. Она была аристократкой, а не кухаркой. Глупой, но все же аристократкой.

Так что Юкке не ждал милости от судьбы. Он был уверен: его тоже ждет бесславный, нелепый конец. Возможно, скорый. Как знать, может, роковая случайность уже поджидает его по дороге на учебу или же в собственной комнате.

Но со свойственным ему безразличием Юкке не собирался изводиться по этому поводу. По крайней мере, он знает, что делать со своей жизнью.

Ждать конца.

Дедушка и впрямь отыскался в кабинете. Коляска с ним стояла около стены, уставленной стеллажами с книгами. Стеллажи были высокими, под потолок, так что рядом находилась открытая винтовая лестница, ведущая на второй ярус библиотеки. С нее-то дед и свалился.

Старик смотрел перед собой, на корешки, и сердце Юкке встрепенулось, когда он подумал, что деду захотелось почитать. Значит, он еще соображает. Но, обойдя коляску, Юкке понял, что надежды беспочвенны: точно таким же пустым взглядом можно б было пялиться и в стену.

В кабинет тем временем вплыл Лунни. Юкке всегда дивился, как тот умудряется двигаться настолько бесшумно, с его-то габаритами.

— Я же говорил вам, — выдал на высокой безжизненной ноте дворецкий. — Вашему деду все так же плохо. Это старость.

Юкке разочарованно посмотрел на дряхлого старика в старом свитере и с плетеным пледом на коленях. Он хотел положить руку на его плечо, чтобы дать почувствовать свое тепло, но не стал. Как не стал бы подбадривать растение.

— Подать вам чай? — с приторной любезностью осведомился Лунни.

— Я не люблю чай, — ответил Юкке и покинул кабинет, в котором воздух от книг и ковров был пыльным и затхлым.

Он поднялся по лестнице под аккомпанемент скрипов на все лады. На втором этаже было ощутимо холоднее, ведь, кроме него, там никто не проживал, а значит, тепло из всего коридора поддерживалось только в его комнате, да и то только по вечерам, чтобы не замерзнуть ночью. Для деда была обустроена спальня в смежной с кабинетом комнате: там было и теплее, и не нужно было поднимать и спускать его вниз по несколько раз на дню. Лунни обитал где-то около кухни, и Юкке не собирался выяснять, из какой именно норы тот появляется каждый божий день.

Он зашел в комнату и, прикрыв дверь, постоял немного, привыкая к холоду. Тут было холоднее, чем внизу, — казалось, даже холоднее, чем снаружи. Оба окна глядели на улицу; из них открывался вид на ворота и тротуар за ними, можно было наблюдать за пешеходами, самокатными повозками и трамваями, за тем, как осыпаются груши с тучных от плодов деревьев вдоль тротуаров.

Парчовые портьеры Юкке старался не трогать: при малейшем движении они исторгали из себя облака пыли, а в теплую погоду еще и мотыльков, которые докучали ему потом своим непредсказуемым полетом. Тяжеловесный на вид штоф, которым были обиты стены, темнел по углам то ли от сырости, то ли от плесени. Гнетущее зрелище — но если только смотреть. Если не смотреть, то и не гнетущее вовсе.

Юкке бросил на письменный стол учебники, стянул с себя пиджак и галстук, расстегнул ворот рубашки. Он мог бы позаниматься, но ему хватало и того, что он почитает вечером перед сном, а письменные задания всегда можно списать у Бо — уж она-то с учебой никогда не подводит.

На обеде он едва притронулся к той стряпне, что подал Лунни. Еду нынче доставляли из кулинарии, а заказывал ее дворецкий, и в ней было столько требухи, что Юкке не мог и кусочка проглотить. Пирог с почками, паштет из печени, томленые в сметане куриные сердечки, желудочки и прочая дрянь, от вида которой он впадал в уныние.

— А можно что-то человеческое в следующий раз? — пожаловался он, ковыряя вилкой потроха.

— Предпочитаете человеческий ливер? — невозмутимо осведомился Лунни, поднося к губам деда очередную ложку кашеобразного супа, половина которого выливалась из приоткрытого рта. И несмотря на то, что дворецкий наблюдал за кормежкой деда, один его глаз косил именно на Юкке, заставляя последнего чувствовать себя неуютно.

Но он все же отчеканил:

— Нет. Предпочитаю не-внутренности.

— Они полезны, особенно для растущего организма. А вы до сих пор растете и не вполне окрепли, — наслаждаясь собственной властью, пропел Лунни.

Юкке поглядел в ответ строптиво.

— Но через год я смогу вступить в наследство. И тогда я признаю старика недееспособным и буду распоряжаться этим домом и всем имуществом.

— Верно, — с улыбкой заметил Лунни, заново набирая ложку. Юкке подумалось, что можно было бы брать и поменьше супа, чтобы часть его не проливалась и не текла у больного по подбородку. — Вы и сейчас можете это сделать. Отправьтесь в суд, пусть вашего дедушку спишут как хлам. Но вы же знаете, что тогда вам до вашего совершеннолетия назначат опекуна. Хотите ли вы, чтобы бюрократ явился в ваш дом, продал все имущество за бесценок своим родственникам, а потом оставил вас с этими грошами перед лицом неизвестности взрослой жизни? У вашей семьи и так немного осталось.

Голос Лунни был так тих и высокопарно печален, что заворожил Юкке.

— Нет, не хочу.

— Так не лучше ли есть почки и не жаловаться? Ведь, по крайней мере, вам есть, что есть.

Юкке посидел над тарелкой еще несколько минут, отрешенно наблюдая, как его дед давится супом, а потом выдал единственное приемлемое в данной ситуации:

— Я наелся. — Он встал из-за стола, бросил салфетку на стул и сообщил: — Пойду прогуляюсь. Буду поздно.

— Не свалитесь в реку, — напутствовал дворецкий с толикой надежды в голосе.

Последний год в доме делать было совершенно нечего, даже то немногое, что они с дедом умудрились сохранить от семьи: партии в шахматы и долгие разговоры за чаем, который в одиночестве пить теперь было совершенно гадко, — даже этого не осталось.

Потому, сменив школьный зеленый галстук на старый, шелковый, цвета лазури, — тот, что принадлежал еще его отцу, шерстяную жилетку от формы — на жилет на пуговицах и накинув на плечи пальто, Юкке вышел из дома.

Но перед тем как выйти за ворота, он заглянул в сад, где продолжали еще цвести стойкие белые розы, и срезал одну. Это были красивые цветы. Не как те, из Оранжереи, конечно. Не розовые, не чудотворные, а торжественно-белые, невинные — то, что нужно, чтобы свести новое знакомство. Когда-то в их розарии цвели и красные, цвета густой-прегустой крови, но захерели сразу после смерти бабки.

Темнело теперь рано, и уже зажглись лунные башни. Путь Юкке пролегал мимо коллегиума, и он мимоходом бросил взгляд на большое, безыскусное здание красного кирпича, в котором из всех окон горели лишь пять на третьем этаже. Танцевальный класс, кажется…

***

— Я никогда не смогу так же, — простонала Бо, повиснув на станке. — Только посмотри! У нее будто вовсе костей нет.

Берти поглядела в противоположный конец танцевального класса, где, изящно прогнувшись назад, Мюррэ красовалась на кончиках носочков.

— Не падай духом. — Берти поднялась с пола, поправила гетры и подошла к Бо. — Ты научишься.

Но Бо была уверена: это не так.

— Дело в природной гибкости.

— Нет никакой природной гибкости, есть только терпение и труд. Хотя… — Берти перевела взгляд на Мюррэ, которая не стеснялась демонстрировать собравшимся вокруг подружкам свои достижения, — ей действительно от природы повезло.

Бо оторвалась от станка и посмотрела на свое отражение.

— Рядом с ней я чувствую себя тумбочкой.

Берти показалась за ее спиной и положила руки на плечи; она была на голову выше Бо. Все в танцевальном классе были выше ее на голову, а талантливее — так на две. Но Бо нужны были часы классов по воспитанию тела, и, выбирая между балетом, плаванием, гимнастикой, фехтованием и конным спортом, она выбрала первое просто потому, что здесь не требовалось дорогое снаряжение как для конного спорта, не нужно было выходить с противником один на один, как в фехтовании, не было необходимости лезть в воду и не было такого строгого, непримиримого наставника, как в классе гимнастики.

Наставница танцевального класса хоть и имела крутой нрав, но прекрасно понимала, кто здесь всерьез и надолго, а кто просто хочет получить свой проходной балл, и почти не обращала внимания на последних.

— Бо, — по-сестрински ласково позвала Берти, — ну только погляди на себя. Никакая ты не тумбочка. Ты очень даже хорошенькая!

Бо фыркнула.

— Нет, я настаиваю! Погляди!

Берти указала на зеркало.

— Все в тебе в гармонии и в правильной пропорции друг к другу. А твои глаза…

— Как пуговицы.

Бо не мигая глядела в собственные глаза, круглые и темные, даже зрачка не разглядеть… Пуговицы же и есть! Ах как бы ей хотелось быть голубоглазой.

— А вот у Юкке глаза серые. На солнце они искрятся, как драгоценные камни…

— Ты ничего не понимаешь! — Берти назидательно шлепнула ее по голове. — Драгоценными бывают не только светлые камни. Темные тоже. Взять хоть агат или оникс.

— А какого цвета оникс?

— Черного.

— Как и мои глаза, — вздохнула Бо удрученно, но Берти продолжала.

— Юкке – лодырь и повеса, он не стоит твоих забот.

Берти распустила ее пучок. В классе им приходилось стягивать волосы наверх с помощью многочисленных шпилек, впивающихся в кожу.

— Знаешь, как долго я с ним маялась! — возмутилась Бо.

— Ничего, как кончится перерыв, сделаю тебе новый.

Берти взялась за ее темные пряди; волосы с последней стрижки отросли аж до лопаток.

— Ну и? — Бо постаралась скрыть улыбку, когда подруга соорудила ей два высоких, веселых хвостика, с которыми вид у нее сделался очень уж озорной.

— Просто пучок тебе не подходит, и твои школьные косички, знаешь ли, тоже.

«Да», — прозвенел в голове чистый, мелодичный голос. — «Так гораздо, гораздо лучше!»

Бо ярко улыбнулась своему отражению.

— Бо! — воскликнула Мюррэ, заметив наконец-то кого-то кроме себя. — Что это у тебя на голове? Ты перепутала балетный класс с цирковой ареной?

Под хихиканье и под жалостливыми взглядами иных девочек Бо покраснела и в два рывка распустила хвостики. Берти же всегда игнорировала Мюррэ, что и ей советовала делать, только вот у Бо не было ее самообладания и ее невозмутимости. Ее легко было задеть за живое.

— Не обращай внимания, — сказала Берти, помогая ей скрутить пучок и не слишком деликатно втыкая шпильки в волосы. — Тебе не нужно ее одобрение.

— Конечно, нет, — тихо согласилась Бо.

«Это хорошая девушка, Бо», — радовался голос в голове. — «Мне она очень нравится».

Бо закусила губу, чтобы ненароком не начать отвечать вслух.

— Хочешь, прогуляемся после класса? Говорят, на набережной сегодня можно посмотреть фокусы с огнем. Возьмем сладкую вату.

Но упоминание набережной воскресило в воображении Бо картину, которую она была бы рада больше никогда не представлять: Юкке и Виолетту, приникших друг к другу в сладком поцелуе.

— Нет, вечером я помогаю отцу в аптеке.

Берти поджала губы, но уговаривать не стала, потому что, как и многие другие, считала работу аптекарей ужасно ответственной и важной: ни много ни мало они ведь в числе прочих микстур хранили, разбавляли и отпускали розовый эликсир.

— Значит, в другой раз.

— Ага.

В класс вернулась наставница. Она с ходу прикрикнула на всех для острастки и энергично распорядилась, вынув мундштук изо рта:

— Пташки мои, не расслабляемся! Переходим к растяжке.

Лежа на полу на животе, распластав ноги, как беспомощный лягушонок, Бо старалась приноровиться к боли в коленях и все ерзала, не в силах устроиться удобнее, однако ж терпела. Она ничем не хуже остальных, она справится. Теперь, когда внутри нее жил чужой голос, сталкиваться с трудностями было не так страшно.

«Бо, ты молодец», — ласкали сознание звонкие переливы. — «Ты сможешь! Я не зря выбрала именно тебя».

И пыхтя и потея, Бо старалась…

Это случилось два дня назад. Отец привел ее в Оранжерею по особой милости Заведующей. Конечно, каждый желающий за установленную плату мог попасть в Оранжерею на экскурсию, но клумбы с розами всегда были отделены от посетителей стойками ограждений и находились на подобающем расстоянии от любопытных глаз и нетерпеливых рук. Никто не мог их касаться, кроме цветоводов, потому что даже малейшее повреждение могло привести к нарушению технологии изготовления Эликсира.

Но Бо отец привел не на экскурсию. Ему это право было предоставлено как члену Ассоциации Аптекарей. И пока отец за чашкой чая обсуждал с Заведующей деловые вопросы, Бо могла практически беспрепятственно прогуливаться по Оранжерее, с одним лишь условием: она даже дыханием не побеспокоит прекрасные розовые бутоны. Однако же смотреть можно было с достаточно близкого расстояния.

Бо целую вечность любовалась цветами, бродя по насыпным дорожкам в крытом стеклянном саду. Был вечер, солнце село, и то тут, то там меж кустов загорались низкие фонари, тускло освещая темную зелень листьев и розовый бархат лепестков. Никого из работников уже не осталось поблизости.

Тогда-то и оно произошло…

Бо замерла, когда заметила, что на одном из кустов разом засветились все бутоны, будто внутри каждого цветка зажглось собственное маленькое солнце. Это были не простые розы, и ей подумалось, что, возможно, такое иногда случается.

Но затем свет полыхнул, ослепляя, а когда Бо вновь смогла что-то разглядеть, вокруг нее вились розовые мерцающие нити. Они льнули к рукам и ногам, обвивались вокруг шеи и головы, как паутина. Но когда она, крутясь на месте, проводила рукой по одежде и коже, то не обнаруживала ничего лишнего. Это было похоже на взрыв внутри облака сахарной ваты и даже пахло так же сладко. Только поэтому ей не было страшно.

Все исчезло так же стремительно, как и появилось. Свет разом померк, и розовая взвесь, что еще парила в воздухе, вся осела на Бо, притянувшись к ней, словно магнитом. Сразу же после послышался голосок. Поначалу он был тихий и тонкий, искаженный. «Бо, не бойся, я не причиню тебе зла».

Так это началось…

После танцевального класса Бо не направилась прямиком домой. Не пошла она и к отцу в аптеку. Голос вел неизвестным маршрутом по знакомым улицам и улочкам. Вот уже который вечер он сеял в мыслях тревогу.

«Скоро, скоро что-то случится», — твердила та, которую Бо окрестила Розой, потому что своего истинного имени таинственная сила не назвала. «Можешь звать меня, как тебе вздумается, или вовсе не давать имени. У меня их сотни, но среди них нет истинного», — сказала она накануне.

Единственное, в чем Бо была уверена, так это то, что это действительно она.

— Не понимаю, — пробормотала Бо себе под нос, ежась от холода. Ежедневное вечернее патрулирование и волновало, и влекло: пускай она пока не знала, частью чего стала, но ей нравилось, что у нее есть дело, скрытое от чужих глаз. Что у нее есть секрет. — Ты говоришь об угрозе, но не объясняешь…

«Это предчувствие, Бо. Я не вмешалась бы в дела смертных, если б не чувствовала: угрожают самому дорогому — вашим чудесным розам. Когда-то эти розы были священны. Вы должны это помнить».

Да, Бо знала по урокам истории. Иногда люди путали хорошее и плохое, но они никогда не забывали, что розовые розы нужно беречь. Ведь они не просто лекарство, они — сама суть красоты, сама жизнь.

— Но что я смогу сделать, когда мы выясним, что это за угроза?

«Я чувствую, угроза вовне. Она кружит, подбирается, готовится нанести удар. А ты, Бо, ты не беспокойся, ведь я дам тебе все, что нужно для победы над злыми намерениями».

Бо не хотелось разочаровывать волшебную наставницу, но нужно было быть честной.

— Ты могла бы найти кого-то… поспособнее, чем я.

«Я сделала верный выбор, поверь».

Казалось, что сейчас Роза улыбается, и Бо улыбнулась и ответ.

А ведь кое-что и впрямь уже творилось: собаки пропали. Об этом писали газеты, упоминали взрослые, но упоминали буднично, лишь с толикой недоумения. Они не тревожились, потому что пропавшие собаки не влияли ни на погоду, ни на цены – единственное, что волновало взрослых.

За время прогулки Бо не обнаружила ничего подозрительного.

Дома ее ждали несколько привычных вопросов об учебе от отца, несколько вопросов о мальчиках – от мамы, простой, но сытный ужин, уроки и теплая постель в прогретой комнатке. Бо засыпала, но томительное ожидание грядущих чудес заставляло ерзать и то и дело открывать глаза. Когда она все-таки уснула, ей приснилось, что Юкке собирается ее поцеловать …

***

Наступил новый день, но он не обещал ничего нового, кроме того, что понемногу, подобно тикающей стрелке часов (ужасно медленной стрелке часов), приближал его к совершеннолетию. Юкке даже не был уверен, что его жизнь изменится после, он даже не знал, что будет с ней делать. Но нужно было ждать хоть чего-то, и он ждал.

А пока время властвовало над ним, он преспокойно курил на кладбище. На этот раз перед старым склепом. Он мог бы стоять и перед могилами родителей, но просто-напросто забыл, где они. А бродить и искать — значило растерять весь свой загадочный образ.

Было еще слишком рано, чтобы идти на занятия, которые он посещал по большей части от скуки. Ну и чтобы получить хоть какое-то образование, ведь непохоже, что он всю жизнь сможет прожить, не работая. Хотя, с другой стороны, может, он умрет раньше, чем деньги кончатся. Тогда и заботиться не о чем.

Утренний туман окутывал дальние могилы, и в целом кругом было пустынно, что полностью удовлетворяло его потребность в скорбном одиночестве.

Юкке не сводил взгляд со склепа, когда затягивался, словно вел с ним беседу. Строение представляло собой небольшой каменный «домик» с настолько пыльными окнами, что сквозь них вряд ли можно было разглядеть хоть что-то. С деревянной дверью, почерневшей от дождей и непогоды…

И его немало удивило, когда из-под той двери полезла смола. Юкке даже в очередной раз не донес до рта сигарету, наблюдая за ее неспешным потоком. Пахнуло тухлыми яйцами, и он, уронив окурок, прикрыл нос рукавом.

Воняло нестерпимо!

Он отступал хмурясь, но продолжал наблюдать, как смола ветвится на сотни тонких рук, змеится, на ощупь продвигаясь вперед, цепляется за камень, за редкую траву, за корни, выступающие из-под земли.

Юкке меланхолично отметил, что происходящее действительно странно. Но тут споткнулся и свалился на землю; в нос с новой силой ударила вонь, словно все трупы кладбища еще не переварились в чьей-то гигантской утробе. Смола поспешила подтечь ближе, нашарила его ноги и принялась окутывать с ошеломительным рвением, будто он — единственное, что ей нужно.

Юкке пытался стряхнуть субстанцию, но боролся впустую, как муха в меду. Смола тяжело легла на грудь, обездвижила руки. Но даже тогда Юкке оставался верен себе: он не кричал, не звал на помощь, с пугающим равнодушием принимая неизбежный исход.

Если это смерть, то судьба проявила небывалую изобретательность. По крайней мере, он не отравился крысиным ядом…

Когда густая, вязкая жижа затекла в нос, уши и горло, все вдруг закончилось. Юкке точно вынырнул из-под воды: сделал жадный судорожный вдох, ловя как можно больше воздуха. Он думал, что успел задохнуться, но легкие наполнились живительным кислородом. Глаза распахнулись и увидели свет.

Юкке недоверчиво осмотрел себя, охлопал, но не обнаружил ни следа, ни черного пятнышка. Затем поднял голову: склеп был как склеп, могилы как могилы, и еще дымился неподалеку брошенный окурок.

Тогда он поднялся, все еще борясь с дрожью в руках и ногах, подобрал слетевшую с плеча сумку, пригладил волосы. Что бы ему тут ни привиделось, желание курить его покинуло – возможно надолго.

Юкке торопливо направился к выходу с кладбища, но вдруг замер. Дыхание перехватило, зрачки расширились.

«Приветствую, смертный», — вкрадчиво прошипело-просвистело в голове. — «Как думаешь, мы с тобой подружимся?»

Глава 2. Вступление в права

— …И вот, когда потенциальная энергия расширяющегося пара преобразуется в механическую энергию… Юкке, ты слушаешь?

Вся группа вслед за учителем обратила взгляды к товарищу. Для этого сидящим на первых рядах пришлось задрать головы, потому что деревянные сиденья по обе стороны от прохода были расположены восходящими ярусами, а тот, о ком шла речь, всегда предпочитал сидеть выше остальных, за последней партой.

— Я слушаю, — удрученно отозвался Юкке, глядя в окно и сжимая в кулаки покоящиеся на парте руки. На его бледном лбу блестела испарина.

Бо вопросительно поглядела на свою соседку, Берти, но та осталась безразлична к странностям, творящимся с их одногруппником.

— Тогда я жду, что ты ко всему прочему будешь записывать, — недовольно заметил учитель. Он огладил аккуратную седую бородку и поправил очки на переносице. — Напоминаю, что в этом триместре вас ждет большая контрольная по физике.

— Да я сдохну раньше! — простонал Юкке во всеуслышание и скорчился, словно от приступа боли.

— Я отправлю вас к директору! – пригрозил учитель в ответ на дерзость. – Я уже предупреждал вас, юноша!

Случалось, Юкке отвечал колкостями на замечания, но в этот раз что-то действительно было не так.

— Нет! — Бо больше не могла терпеть, она вскочила с места без дозволения, что для нее было равносильно маленькому подвигу. — Вы же видите, ему плохо! Его нужно отвести к медсестре.

Учитель моргнул удивленно, снова поправил сползшие очки и будто только теперь разглядел ученика по-настоящему.

— Хорошо, хорошо… — сбивчиво пробормотал он. — Тебе и впрямь плохо, Юкке?

Тот страдальчески кивнул.

— Так и быть. Бо, отведи его в медицинский кабинет.

Бо видела, как Берти закатила глаза, но ничего не могла с собой поделать (и нечего укорять ее в желании помочь!) Она поднялась к Юкке, помогла ему встать. Двигался он самостоятельно, но скованно. Можно было подумать, что собственное тело сделалось ему вдруг противно. Под жадными взглядами одногруппников, готовых на все, лишь бы отвлечься от урока, и под их нарастающий галдеж они покинули кабинет.

Бо придерживала Юкке за локоть, хотя ему это, кажется, и не требовалось. Они в молчании шли по пустому коридору. Крашеные доски поскрипывали под ногами, нарушая тишину уроков за прикрытыми дверями. Темные панели и пол резко контрастировали с белыми стенами, от которых даже тусклый осенний свет, льющийся сквозь большие окна, отражался ярко.

Юкке всегда держался прямо, осанка у него была аристократическая, но сегодня его голова клонилась к груди, а плечи выступали вперед, будто в попытке защититься. Даже светло-пепельные волосы умудрялись оттенять болезненную бледность лица.

— Ты не отравился? — поинтересовалась Бо сочувственно.

— Нет, — простонал Юкке, не глядя на нее.

Бо ему не поверила. Наверняка это из-за вредных привычек. Ее отец всегда говорил, что курение губит не только легкие, но и желудок, и прочие органы. А еще, возможно, Юкке скверно питается. Он всегда был худым и бледным, однако она объясняла эти качества его благородным происхождением. Но что, если дело не в этом?

В свете этих размышлений его облик вдруг показался Бо совершенно нездоровым.

«Бедное дитя!» — откликнулась Роза.

Но когда они подходили к медицинскому кабинету и Бо уже готова была постучаться, Юкке вдруг выкрикнул:

— Умоляю, заткнись!..

Бо вздрогнула испуганно.

— Что?

— Прости. — Юкке держался за стену, прижимая руку к животу. — Я не тебе.

«Что этот мальчишка себе позволяет?» — Звонкий голосок никогда еще не звучал столь возмущенно, даже грозно.

Сбитая с толку, Бо внимательно поглядела в бескровное лицо одногруппника, а потом проговорила обиженно:

— Я пытаюсь тебе помочь, но если так, то иди один, — и она указала на кабинет.

— Нет, Бо… — Юкке прикрыл глаза и перевел дух. — Останься. Пожалуйста. — Он вложил в просьбу столько мольбы, что у нее сперло дыхание. — Мне и впрямь плохо. Очень.

Обезоруженная, Бо смягчилась и пообещала дождаться его снаружи. Юкке скрылся в кабинете…

Никогда прежде он не думал, что его тело начнет жить собственной жизнью. Пока медсестра в накрахмаленном переднике ощупывала живот сухими, грубыми руками, было тихо: и в кабинете, и в голове.

— Все в порядке, — заключила женщина.

— Посмотрите еще, там кто-то… что-то есть.

— Что-то есть? — Она окинула его от макушки до пяток недоверчивым взглядом. — Вы вздумали прогулять урок?

— Нет, я не вру! — Юкке сел; его бросало то в жар, то в холод, но хотя бы тот голос больше не возвращался. — На меня…

Он осекся, чуть было не заговорив про смолу и склеп. Нет, надо взять себя в руки!

— Думаю, я отравился. Несвежий хлеб.

— Хлеб?

— Или что-то еще, — кротко закончил он.

Как же трудно соображать, когда эта штука продолжает ворочаться в кишках!

— Можно мне пойти домой? Мне просто нужен отдых. Завтра я вернусь к урокам.

Наверное, он действительно выглядел жалко, потому что медсестра вздохнула, отошла к шкафчику над столом, открыла дверцу и принялась рыться в склянках. Найдя нужную, темного стекла, она отсыпала в бумажный пакетик порошка на глаз и подала ему.

— Вот. Разведи в воде и выпей. Разбей на два приема. И воздержись от тяжелой пищи.

Она даже выписала ему справку, хотя Юкке и без нее собирался уйти домой, даже если бы пришлось отрабатывать прогул. Порошок он, естественно, собирался выкинуть.

— Спасибо, — вымученно поблагодарил он, убрав порошок в карман, и вышел.

Бо послушно ждала его, расхаживая перед дверью, и Юкке даже сделалось приятно оттого, что кто-то о нем тревожится.

— Что сказали? — спросила она на обратном пути.

Он пожал плечами.

— Что не умру.

«Штука» молчала, но продолжала ворочаться, отчего его и тошнило, и подмывало идти быстрее, будто он мог убежать от самого себя, и в то же время побуждало к определенной скованности, чтобы не совершать лишних движений и не соприкасаться с той частью внутренностью, что вдруг начала вытворять непотребное.

«Есть. Нам нужно что-то сожрать, Юкке. Положить в рот. Разжевать, протолкнуть в глотку. Набить брюхо. Еда, слышишь? Пища, снедь. Жратва».

Голос, как и прежде, прошил сознание насквозь, отозвался во всех костях мелко резонирующей дрожью, от него свело скулы, и та кишка, что, подобно змее, ворочалась в животе, принялась извиваться с новой силой.

Юкке старался игнорировать эти наущения. Но он тоже ощущал его — ненасытный голод, и все, что голос говорил, было ему до отвратительного приятно.

— Я ухожу, — он махнул перед Бо справкой. — Ты со мной?

Бо в сомнении закусила губу, но Юкке был уверен: она придумает, что сказать учителю, чтобы и ей позволили уйти до окончания уроков. Бо, в отличие от него, пользовалась доверием и учителей, и одногруппников. С ней всем было хорошо: ее звали то туда, то сюда, как будто каждый хотел знать, что она в деле, будь то нелепая школьная пьеска или же ярмарка для сбора пожертвований.

Что ж, Юкке тоже желал ее преданности.

Он не стал заходить в кабинет — Бо все сделала за него: передала учителю справку, сообщила, что без посторонней помощи хворающему до дому не добраться, а также забрала вещи. Сам Юкке переживал не лучшие пару минут в тишине школьного коридора, оставленный наедине с Голосом.

«Псс, Юкке, отвадь девчонку. Нужно потрещать с глазу на глаз».

— Я не буду с тобой разговаривать, — упрямо возразил Юкке. Потому что по всему выходило, что он болтает сам с собой. А он не сумасшедший.

«Еще как будешь, смертный. — Голос рассмеялся. — Ты уже говоришь, а вскоре будешь говорить гораздо больше. Я — тот подарок мироздания, от которого не отказываются».

Этот смех грозился стать самым ненавистным звуком для Юкке. Точно пение пилы, скрип проржавевших петель и гудок паровоза слились на одной высокой ноте в пронзительную какофонию. Он не мог определить, был ли Голос стар или молод, он представлялся бесплотным, но в то же время до жути осязаемым, и воображение могло с легкостью уловить суть пришельца, нарисовать образ, — но то был лишь портрет характера, а не облика.

Дверь хлопнула, показалась Бо. Она было протянула Юкке его сумку, но тут же передумала и оставила себе, накинув на плечо поверх своей.

Видеть Бо было отрадно, хотя бы потому, что проще стало игнорировать Голос.

— Бо, расскажи что-нибудь, — потребовал Юкке, когда они спустились со школьного крыльца и окунулись в напоенную сыростью осеннюю хмарь, скрывающую в клочьях тумана кипящую в городе жизнь. Бо нацепила берет, но не заправила уши, отчего те торчали в стороны. Если бы не его состояние, Юкке непременно нашел бы эту деталь забавной.

— Кхм! — Бо откашлялась, пытаясь сосредоточиться и выбрать то, что действительно будет ему интересно. К несчастью, в голову лезла ерунда. — Хочешь, расскажу, как дела в аптеке? Я помогала отцу отбирать травы для сборов из того, что приносили нам летом. Ты знал, что можно заготавливать травы и сдавать в аптеки за деньги? Хотя это тебе, наверное, не интересно… Или вот еще! Про маскарад есть новости — назвали дату. Уже через две недели.

— Уже? — вымученно вздохнул Юкке.

Бо с тревогой покосилась на него. Кажется, Юкке стало легче, но он продолжал сутулиться, говорил через силу и двигался нервно. Нужно было вести его прямиком домой и, возможно, настоять на вызове врача.

Они выбрались на Проспект Шипов, что пронизывал город из одного конца в другой, и некоторое время лавировали в толчее, огибая вальяжных дам и господ.

— Ты же пойдешь на маскарад?

— А что мне еще остается? — тоскливо поинтересовался Юкке. — Без разницы, пойду я или останусь дома.

«Мас-с-с-скарад? — вкрадчиво прошелестело в голове. — Это я люблю. Нам обязательно нужно заявиться и заявить о себе. Она тоже там будет. Она любит цветы, и перья, и маски, и кружева, огни и танцы. Она их просто обож-ж-жает!»

Голос так распалился, что Юкке побледнел: голод дал о себе знать с новой силой – до позывов к рвоте.

— Куда мы идем? — всполошилась Бо, когда он поспешил свернуть с проспекта. — Мне нужно отвести тебя домой! Я дала слово учителю.

— Не будь занудой, Бо, — проговорил Юкке сквозь стиснутые в очередном приступе зубы. — Это же все ради того, чтоб мне полегчало, так? А мне нужно сюда.

— Почему сюда?

Юкке и сам не мог взять в толк почему, но его вел запах жареной плоти, пусть и неявный, пока еще едва уловимый, — дразнил обоняние, увлекая все дальше по узкой улочке.

— Так это ж Пряничная улица! — пробормотала Бо, сообразив, когда появились первые витрины и груженные товарами столы перед ними.

Да, это и впрямь была она. Бо бывала здесь, и не раз (хотя не так уж и часто: все же свободного времени, как и свободных денег, у нее было немного), но когда бы они с Берти и другими ребятам из группы ни сбегали сюда после уроков, всегда просачивались с другого конца улицы, того, что ближе к коллегиуму.

В этот волнующий миг вдруг стало не так уж и важно, зачем Юкке направился именно сюда. Бо даже не заметила его нового, хищного взгляда, рыскающего по лавкам. Она и сама глазела по сторонам, пытаясь хоть взглядом урвать те лакомые кусочки впечатлений, которыми позже будет дополнен витраж дорогих ее сердцу вещиц.

А здесь их столько – в витринах и на прилавках! Книги, карты и атласы со всего света, часовые механизмы, игрушечные железные дороги с целыми подвижными составами, духи и розовая вода, кондитерские изделия, пирожные, марципан, выпечка, стеллажи, уставленные фарфоровыми статуэтками, работы стеклодувов, ткани, ленты, пуговицы и, конечно же… Куклы!

Тут Бо отстала от Юкке, потому что не имела ни сил, ни решимости пройти мимо витрины с куклами «Госпожи Бокы», не остановившись хотя бы на минутку. Ведь раз уж они здесь…

С восторгом разглядывала она, едва ли не прижимаясь носом к стеклу, сияющие в подсветке витрины локоны, расшитые бисером наряды, фарфоровую бледность кожи и нарисованный, но так искусно, словно живой, румянец. Взгляд переходил от одной к другой, и Бо клятвенно обещала каждой печально улыбающейся красавице вернуться сюда однажды со всеми своими сбережениями и выкупить одну или двух… Или, может, трёх! Как славно всем им будет вместе с теми, что уже живут на полках в ее комнате. А если упросить родителей на Новый Год выбрать подарок именно здесь?..

«Какие прелестные! — вторила ее мыслям Роза. — Я всегда знала, что среди людей ценится настоящая красота! Я знала, что не зря верю и оберегаю вас…»

— Бо! — простонал Юкке над ухом, разбивая ее мечты на такие же хрупкие, как фарфор, осколки. Он был раздражен, не злился, но изнывал в нетерпении. — Некогда, Бо, некогда. Идем!

Он прихватил ее за локоть, и Бо вспыхнула. Он же практически взял ее за руку!

Юкке увлекал ее вперед, сквозь все уплотняющуюся толпу: чем ближе к полудню, тем больший ажиотаж наблюдался на Пряничной улице, а к вечеру тут и вовсе было не протолкнуться, не говоря уж о предпраздничных днях.

— Это не Пряничная улица, — пояснил Юкке раздраженно. — Пряничной ее прозвали. Но названа она в честь реформатора…

«Бо! Сюда! — воскликнула Роза восторженно, и Бо не смогла не затормозить перед палаткой со сладостями. — Гляди, как много сладкого! Я чувствую жженый сахар и карамель. Ах, давай попробуем. Прошу, Бо! Я сто лет не пробовала карамели».

Обычно Роза требовала свежих фруктов, но сахар ее тоже устраивал. А уж что говорить, когда тут такое!

— Бо, идем! — В нетерпении Юкке даже взял Бо за руку, по-настоящему, чего еще никогда не случалось.

Но Бо все равно не могла сдвинуться с места, пялясь на ряды леденцов, что сверкали, словно цветные стеклышки, на разноцветные воздушные меренги, на блестящий грильяж, на нугу и цукаты.

И на яблоки в карамели.

Бо одолело голодное головокружение — казалось, добыть эти яблоки было сейчас вопросом жизни и смерти.

— Погоди! — Бо умоляюще поглядела на Юкке, и тот возвел страдальческий взгляд к серому небу.

Она принялась рыться в сумке. Где-то здесь были монетки!.. Не тот карман! Или, может, в пенале?

— Слишком медленно, Бо! — простонал Юкке, разве что не подпрыгивая на месте.

«Скажи мальчишке, чтоб не смел так с тобой разговаривать! И забери, ради всего Живого, у него свою руку!»

— Я сейчас… — пыхтела Бо, а руку и впрямь выдернула: не по настоянию Розы, а потому что двумя руками искать деньги было куда сподручнее.

— Да что ж такое! — пробормотал Юкке, не выдержав пытки. Мясо было где-то рядом, возможно, за поворотом, и уже не унять было внутренности, что извивались, подобно клубку змей. Он сунул руку в карман и, вытащив наугад горсть монет, кинул на прилавок.

— Что ты хочешь?

— Яблоки, — пискнула Бо, замерев.

— Два яблока, да поскорее.

Продавщица не оценила широты жеста, смерив его недовольным взглядом, но сумму отсчитала и протянула яблоки. Не ему, а Бо. Юкке криво усмехнулся.

— Объедайся, — бросил он ей снисходительно. — Только пошли уже.

Бо не верила, что это происходит с ней. Непостижимым казался тот факт, что вот так, посреди бела дня, они с Юкке гуляют по той самой улице, куда сбегают парочки с учебы, и он брал ее за руку, и купил угощение — да это ж почти свидание! Пускай происходящее при странных обстоятельствах, но да какая разница!

«Попробуй, прошу!» — воскликнула истомившаяся Роза, и Бо сделала робкий укус. Прикрыла глаза от наслаждения. Сладость, много сладости…

Юкке торопился, а она разве что не бежала за ним; сумки при ходьбе бились то о бедро, то о спину. «Здесь!» — воскликнул он возбужденно и прилип к прилавку, за которым на жаровне готовили уличную снедь.

— Что это? — требовательно спросил он, указывая на нанизанные на шпажки кусочки.

Бо жевала угощение и недоумевая наблюдала за ним. Юкке, которого она знала, всегда был невозмутимым – он не кидался к еде и никуда не спешил. Сегодня его будто подменили.

— Кишки ягненка, — пояснил толстяк-повар в заляпанном жиром фартуке, после чего посыпал солью и перевернул несколько шпажек. — С травами.

Юкке с отвращением прикрыл глаза, стоя на краю пропасти, но еще надеясь побороться с собой. Нет, не с собой — с Голосом.

— Я не буду это есть, — четко проговорил он, наплевав, что кто-то может услышать.

«Мы голодны, Юкке, ты и я. О-о-о, разве ты не чувствуешь? Как рот наполняется слюной. Как стонет желудок».

— Я не буду есть это, — вновь процедил он.

«Но именно этого ты хочешь больше всего. Требуха всегда вкуснее. Печень, легкие, сердце, селезенка… А глаза — ты же не знаешь, каковы на вкус глаза!»

Юкке не понимал, отчего его подташнивает: от Голоса ли, от голода или от того, каким отвратительным воображение рисует поедание жарящегося на решетке деликатеса.

Юкке боролся изо всех сил …

Но голод и Голос оказались сильнее. Юкке извлек на свет деньги и запросил пять порций! Пять порций тошнотворного яства, которое пахло так одурманивающе, что Юкке ни на шаг не отошел от палатки, прежде чем вцепиться зубами в начиненные пряными травами кишки.

Он застонал с набитым ртом. Жир тек по подбородку и капал на пальцы, но этого Юкке не замечал. Сытое удовольствие наполняло его существо с каждым жадным укусом, жаром распространялось по телу, унимая смятение и в мыслях, и во внутренностях. Приводя смуту к подобию прежнего порядка.

Бо ошеломленно наблюдала за процессом пожирания прямо посреди тротуара; ее глаза были прикованы к Юкке, в то время как рот был занят яблоками в карамели. Зрелище завораживало…

Проглотив первые две порции, Юкке вспомнил, где он и с кем, и медленно двинулся вперед, Бо последовала за ним. Он вынужден был признать, что на пробу кишки оказались… сносными. Вполне нежными. Мимоходом Юкке заметил свое отражение в одной из витрин: прежде бледные щеки окрасились ярким румянцем. Неужели от этой дряни?

Голос молчал, что не могло не радовать. Может, если он наестся до отвала, то просто уползет туда, где ему самое место. Или найдет себе другую жертву, а это Юкке тоже устраивало.

Наконец, утолив голод, он вспомнил про Бо. Она доедала второе яблоко и делала вид, что разглядывает бумажные фонарики, что качались над их головами косыми рядами перекинутых от крыши к крыше гирлянд. Среди обыкновенных круглых и вытянутых как сосульки, проглядывали время от времени и золотые рыбки, и журавли, и цветы.

Вид Бо забавлял. Она шла себе в нахлобученном темно-вишневом берете, с торчащими ушами и косичками, выглядывающими по бокам. Делая укус, морщила нос – весь в темных веснушках, похожих на просыпанную корицу, а глаза напоминали те самые яблоки в карамели, темные и блестящие.

«Отделайся от девчонки! — очнулся Голос. Насытившись, он звучал иначе: как просачивающийся в щель холодный воздух, но все так же вкрадчиво. — Время для большого разговора!»

Юкке выкинул палочки на тротуар, оттер жир с губ и сунул руки в карманы. Он и не подумает избавиться от Бо — уж точно не потому, что так желает какой-то там голос в его голове. Терять было нечего, и Юкке вознамерился узнать, что будет, если он ослушается.

— Бо, что ты делаешь вечером? — нужно было говорить — без разницы, о чем.

— У меня балет, — пролепетала Бо. — И нужно помочь в аптеке… А еще делать проект по химии. Помнишь, который…

— Ага. Значит, сегодня у меня должно было быть фехтование.

— Но ты уже давно не ходишь…

— Да. Я хотел вернуться к лошадям, но все никак не могу дойти до конюшен.

На фехтовании в свое время настоял дед, хотя Юкке нравилась верховая езда и бросать ее он не хотел. Это было после того, как родителей не стало, так что деда он послушался. Но сейчас-то уже некому было вдалбливать ему в голову, что для него лучше. Можно было решать самому. А самому Юкке было лень.

— В конце триместра будет подсчет баллов, тебя могут отчислить, если не наберешь нужное количество посещений.

Вечно Бо говорит нечто подобное. Боится, что его отчислят, а его все не отчисляют.

— Да-да...

«Отделайся от девчонки! — прошипел Голос. — Дело есть».

— Ну, а что, Бо, что нового в группе? Какие последние новости?

Бо поглядела на него с замешательством.

— Юкке, с тобой все в порядке?

— Лучше и не бывает. — Он даже натянул беззаботную улыбку.

Бо замедлила шаг. Юкке никогда не интересовался тем, что происходит на учебе, он существовал отдельно от их сплоченного коллектива. Впервые Бо задумалась, а что она собственно знает о Юкке, кроме того, что его родители разбились на воздушном шаре…

И ей бы развить эту мысль, но вдруг на глаза попалось то, что заставило все мысли испариться.

Навстречу им шла целующаяся парочка. Обычные школьники, может разве что постарше. И хоть они уже почти достигли конца Пряничной улицы, упиравшейся в набережную вдоль канала Мостов, все же нельзя было назвать это место безлюдным. Оно было очень даже людным! Но те двое не замечали никого вокруг. Девушка двигалась спиной вперед, парень наступал, обнимая ее лицо руками, развязно терзая губы — и даже подбородок, и нос! — в порыве поцелуя, который нельзя было описать как страстный, потому что он был попросту безумным. Голодным.

Уж не день ли сегодня такой, что все кругом ведут себя как голодные безумцы?

Юкке проследил за ее взглядом.

— Бо, куда это ты смотришь? — лукаво поинтересовался он, и она тут же вспыхнула.

Но Юкке так рад был найти хоть что-то, что отвлекло бы его от голоса в голове, что даже не заметил ее смущения.

— Они же просто целуются. Неужели никогда не видела? Ты чуть шею себе не свернула!

Парочка осталась далеко позади, а вот разговор о поцелуях продолжал путь с ними. Бо прятала взгляд.

— Да видела, конечно…

— Ты что… — Занятная догадка вдруг овладела Юкке, изрядно веселя и отвлекая от беспрестанного «Отделайся от девчонки!». — Ты никогда не целовалась?

Теперь Бо отчаянно покраснела. Юкке рассмеялся, как он думал, вполне безобидно. Нет, он не находил ничего постыдного в том, что она до сих пор не целовалась, но то, как сама Бо вдруг устыдилась этого факта, забавляло.

Но Бо остановилась.

— А знаешь, что? — Ее голос звенел от обиды. — Я иду домой.

Она сунула ему в руки его сумку и, развернувшись, разве что не бросилась прочь вдоль канала. Юкке в легком недоумении глядел на то, как стремительно она удаляется и как подпрыгивают при ходьбе ее черные косички.

Это что-то новенькое: он — и вдруг оставлен Бо. Всего лишь из-за глупой шутки.

«Отлично! — возрадовался Голос. — Теперь потрещим».

***

Ветер возле канала был немилосерден и пронизывал насквозь, особенно когда дело шло к зиме. Но Юкке и прежде не был чувствителен к холоду, а теперь и вовсе казалось, что в животе у него раскаленная печь и потроха послужили для нее чудным топливом.

— Когда ты уберешься? — спросил он у Голоса, продолжая брести вдоль гранитной набережной.

«Как только, так сразу. Только дельце одно обстряпаем».

Юкке тяжко вздохнул. Это было невероятно, но в то же время так походило на все, что с ним приключалось. Обстоятельства, которые возникали сами собой и на которые он никак не мог повлиять. Прими и смирись — словно говорила сама жизнь, и он послушно плыл по течению. В его воле было лишь выбирать, как плыть: на животе или на спине. Или опустить голову пониже и утопиться.

— Что тебе нужно?

«Сущий пустяк, ну как всегда».

Голос напоминал тех типов, что около железнодорожной станции предлагают сыграть в наперстки, и Юкке сразу подумал о цене, которую с него взыщут.

— Я должен тебе что-то отдать? Заплатить?

«Никаких жертв, любезный Юкке. Никакой крови и плоти. Лишь немного твоих человеческих усилий, самую малость. А я подсоблю».

Мимо с грохочущим перестуком колес промчался расписной трамвай. Противоположный берег канала хоть и не был далек, но скрывался в густом тумане — там располагалось здание префектуры и мемориальные колонны, на которые летом съезжались поглазеть всякие простаки из провинции. Еще перед зданием префектуры находилась площадь, с которой его родители под разноголосый хор провожающей толпы собирались отправиться в путешествие. Они были картографами.

— Что нужно делать? — уныло спросил Юкке, когда понял, что угомонившиеся было внутренности снова начали подавать признаки неправильной жизни.

«Есть одна особа. — Голос вдруг зазвучал иначе, куда вкрадчивее и тише. — Она сейчас здесь, среди смертных. Сбежала, потому что любит свои цветы, драгоценные розы, больше всего на свете. А мне ну позарез нужно ее вернуть. У меня без нее кое-что не клеится».

— Она твой садовник? — рассеянно поинтересовался Юкке, безрадостно прикидывая, как ему в городе, где не так давно насчитали четыреста пятьдесят тысяч жителей, отыскать одного конкретного человека. Пускай и известно, что это женщина.

«Она сама – мой самый прекрасный Цветок».

— Почему я опять хочу есть?

Голос глумливо рассмеялся.

«Потому что я всегда голоден. Всегда. Так что привыкай, что есть ты будешь много и пища эта, на твой взгляд, будет отвратна. На самом деле, я бы не отказался от доброго куска падали, той, что воняет за версту. Но уж не буду изводить тебя, пожалею».

Юкке остановился и в приступе дурноты оперся на парапет. Наверное, стоит повернуть к дому: Лунни наверняка подает на обед то, чему порадуется сейчас его желудок. Но прежде он был намерен прояснить ситуацию.

— Что мне сделать, чтобы ты убрался?

«Мне нужно, чтобы ты нашел и поймал беглянку».

— А когда поймаю? — Юкке понизил голос, заметив, что на него бросают недоуменные взгляды прохожие. — И как изволишь ловить? В мешок? В клетку?

«Грубая сила не понадобится — только коварство. Чтобы заставить ее покинуть тело, которое она выбрала в качестве вместилища, нужно будет украсть ее поцелуй».

— Тело, которое она выбрала, как выбрал ты?..

«Да, — прошелестел Голос, довольный их взаимопониманием. — Как только она покинет смертную, здесь уже дело будет за мной, и я оставлю тебя, на радость нам обоим».

Юкке смотрел на мутные, зеленые воды канала. Говорят, они невообразимо грязны.

Стоило узнать еще кое о чем.

— А та смертная — что будет с ней?

«После нашего поцелуя — ничего хорошего. Она может погибнуть сразу или же медленно зачахнуть. Видишь ли, Юкке, мы отравлены».

— Ты отравлен?

«Мы. Мы, Юкке. По крайней мере, когда ты начнешь принимать мою форму».

— Твою форму?..

«Да-а-а. Чтобы разрушить ее вместилище, тебе понадобится весь мой яд. Потому что Она лечит быстро. Именно поэтому поцелуй должен быть настоящим. Сочным. Если ты понимаешь, о чем я».

Сердце колотилось, хотя сам Юкке уверял себя, что не испытывает беспокойства по поводу условий: беглянка, смертная, отравленный поцелуй – все ясно. Кроме одного.

— Кто ты?

«Не забивай голову, Юкке. После этой заварухи я сюда не вернусь. И Она — тоже».

А все же.

— Почему я?

«О-о-о, — Голос хрипло рассмеялся, словно кружа вокруг него. — Потому что у нас много общего, юный Юкке, не находишь?»

Юкке не находил. Но поскольку Голос явно издевался, то и отвечать не стал.

«А еще потому, что на тебе след ее ауры. Ваши пути явно пересекались».

— То есть я знаю ее?

Это звучало гораздо, гораздо лучше! Тогда найти ее не составит труда, а потом поцеловать — проще простого, и отделаться уже от жижи.

«О да, вспомни. Она всегда выбирает для себя кого-то юного. Как много юных дев ты знаешь?»

И в этот миг в мозгу Юкке размытым калейдоскопом шелковистых локонов, густых опущенных ресниц, алеющих щек и сверкающих в вечернем свете глаз пронеслись лица девушек, имен которых он, конечно же, не помнил и даже облик каждой в отдельности вспомнить не мог. Их было много. Пугающе много. И одна из них могла оказаться той, которую ему теперь нужно отыскать?!

— Боже…

Голос гадко засмеялся-закряхтел.

«Боги тебе не помогут, Юкке. Точно не те, к которым ты взываешь. А вот я вполне могу. Но давай для начала ты примешь мою форму. Так всем будет проще».

Он насмехается над ним, его все это забавляет, осознал Юкке. А может, и вовсе нет никакой девушки, а есть лишь этот черт, ниспосланный терзать его плоть и разум? Паразит, готовый задушить изнутри.

Юкке выпрямился, сунул руки в карманы и отозвался отрешенно:

— Не буду. Раз она тебе так нужна, сам и думай, как ее найти. Хоть ищи себе другого «смертного». Я иду домой.

«Стой, Юкке! — Голос зло зашипел, внутренности перекатывались, но то была бессильная злоба. — Ты пропускаешь все веселье! Ты не знаешь, чего себя лишаешь!»

— А я и знать не хочу.

И так, окутанный туманом и паром проносящихся мимо повозок, Юкке направился домой.

***

Это было первое занятие, когда Бо не ощущала себя настолько уж безнадежной. Да, ее спина была по-прежнему деревяннее станка, за который она держалась, но уверенность в себе крепла по мере того, как Роза продолжала верить в нее.

Или, может, дело было в том, что она впервые отвернулась от Юкке, но чувствовала себя при этом полностью в своем праве, хоть и безмерно пристыженной совестью за столь бессердечный поступок. Но он тоже повел себя с ней бессердечно. А Роза твердила, что никто не смеет так с ней обращаться, и Бо ей верила.

Когда занятие закончилось, Берти предложила остаться и потянуться еще. Бо согласилась, ведь на самом деле это был просто предлог посплетничать. Они сидели в пустом классе, при выключенном освещении — хватало и тусклого света ближайшей лунной башни.

— Твой наряд готов? — Бо заговорила о том, что после Юкке и Розы волновало ее в первую очередь. Две недели до осеннего бала-маскарада, на котором соберутся все старшие ученики лицеев, коллегиумов и даже закрытых пансионов.

— Бьюсь об заклад, ты удивишься, когда увидишь его, — Берти ухмыльнулась и откинулась назад, подперев себя руками. Они сидели лицом к лицу, их широко раскинутые ноги были перекинуты друг через друга после растяжки.

Бо сложила руки в мольбе, но подруга была неумолима.

— Нет. Хочу видеть твое лицо, когда увидишь. Вернее, когда поймешь. Но помни, что моя маска будет черной. А твоя?

— Белой…

— Но что, тебе это не нравится?

— Не в маске дело, — Бо вздохнула. — Мама шьет платье, а оно…

— Неужто некрасивое? Твоя мама всегда шьет красиво.

— Красивое, как всегда, — подтвердила Бо, подумав о нежности розового атласа, обо всех воланах, кружевах и лентах, что украшают платье, обо всех тех часах кропотливого труда, что были потрачены мамой на его создание. Вот только оно больше пошло бы ей десятилетней. — Но я думала, в этот раз будет что-то… другое.

Берти усмехнулась и сдула с лица воздушную прядь кудрявых рыжих волос, что пухом обрамляли ее высокий белый лоб.

— Не думаю, что все так ужасно. Уверена, ты будешь замечательно выглядеть.

«И я уверена! — приласкала Роза. — Не о чем переживать, Бо. Я все поправлю!»

Но Бо сомневалась, что Роза в силах.

— А теперь перейдем к главному!

— О чем…

— Сбежала с Юкке с уроков и даже не рассказываешь, чем занимались? А я целый день извожусь. Что он учудил в этот раз?

Берти с ней не церемонилась. Ее взгляд требовал ответов. Бо хотела было сохранить бесстрастный вид, отделаться равнодушным ответом, но на лице сама собой появилась млеющая улыбка. Вспомнилась дневная прогулка. А следом вспыхнул предательский румянец, когда воспоминание обернулось крахом. Юкке понял, что она ни с кем не целовалась! Какой кошмар! Наверное, он думает, что она еще совсем ребенок.

И то, как это его рассмешило…

— Что ты скрываешь, Бо? — Берти подалась вперед, переставив руки. Она не надевала для занятий рукава, и оттого взгляд Бо то и дело падал на ее сильные предплечья, белые в лунном свете.

— Слушай, — в смущении Бо сглотнула, но все же решилась поднять взгляд, — а ты… ты с кем-нибудь целовалась?

Берти не шелохнулась, не повела и бровью, как есть открыто глядя в ответ. Потом фыркнула и повела плечом.

— Ну целовалась.

— Что? С кем?!

— С Войно. — Бо не могла вспомнить, и Берти неохотно пояснила: — Помнишь, был такой с лошадиной улыбкой? Окончил в прошлом году.

Бо вспомнила его долговязую фигуру и что как-то они с Берти гуляли раз или два.

— И ты мне ничего не рассказала?

— Да было бы что рассказывать! Мы всего-то пару раз целовались.

— И как?..

— Мокро.

Бо нервно усмехнулась, но тут ее очередь задавать вопросы подошла к концу.

— А ты? Пробовала?

Она покачала головой. Признаваться Берти было, конечно, не то же самое, что раскрыться перед Юкке, но теперь она уже ни в чем не была уверена.

— А хочешь, я тебя поцелую?

— О.

Неготовая к подобному предложению, Бо, однако, не сказала «нет», недоверчиво уставившись на подругу. Они по-прежнему сидели так близко, как это позволяла поза, но непринужденность испарилась.

— Я покажу, как правильно, — добавила Берти, нисколько не сомневаясь в озвученном предложении. Для нее все было просто и понятно, по делу. — Зато ты не будешь такой неумехой, какой была я в первый раз.

Бо не могла не согласиться, что звучит разумно. Роза молчала.

— Ну... давай.

После балетного класса Бо безрадостно плелась к отцу в аптеку, запутавшись еще больше.

А правильно ли она поступила? Если поцелуи выглядят именно так, то не много же в них приятного! С другой стороны, с Берти ей целоваться совсем не понравилось.

А зачем тогда соглашалась? Видимо, даже когда Юкке не было рядом, он все равно толкал ее на поступки, которые она не совершила бы сама по себе. Хотела доказать, что она уже выросла! Но Юкке-то ее доказательства были совершенно ни о чем.

«Я знаю вас, людей, давно, но вы и по сей день остаетесь для меня загадкой», — отозвалась вдруг Роза.

Бо не хотела, чтобы ее стыдили за собственную глупость, даже если была полностью согласна, а потому обрадовалась, увидев выцветшую вывеску, на которой был изображен аптечный знак: символ розы, окруженной раскрывшим пасть змеем. Так приветствовала ее знакомая аптека. Скрипнула дверь, звякнул колокольчик, и тепло казенного помещения приняло ее в свои объятия.

Бо прошла за прилавок, коснулась в знак приветствия плеча отца, занятого с покупателями, и заглянула за перегородку, что пряталась за шкафами, наполненными порошками, таблетками и микстурами.

У отца с начала лета работал новый помощник — молодой человек по имени Нэл. Невысокого роста, круглолицый, смуглый и кареглазый, он уверенно управлялся с бюреточной установкой, ручными весами и со всеми теми вещами, к которым не подпускал ее отец, говоря, что это слишком ответственно.

— Как дела? — Бо сунулась к нему за рабочее место, но Нэл и не вздрогнул. Он продолжал отмерять порошок.

— Ни звука, — предупредил он, сосредоточенно продолжая свою работу. Бо отступилась и принялась ждать.

Наконец нужные пропорции были отмерены, и Нэл неторопливыми, размеренными движениями убрал инвентарь и отложил конверты с порошком в сторону.

— Для завтрашних клиентов, — проговорил он с той доброжелательной уверенностью, что сквозила в каждом его слове, жесте и взгляде. — Как ты, Бо? Как учеба? Как там Мюррэ?

Бо подтащила стул, села рядом, сложив руки на стол, выдохнула устало и принялась рассказывать. Они с Нэлом успели подружиться, ведь все лето она провела помогая в аптеке. Он всегда интересовался ее жизнью: занятиями, танцами, книгами, которые ей доводилось открывать, и книгами, которые она все же умудрялась дочитывать до конца, новыми куклами, что появлялись в ее комнате, и именами, которые она им давала, — в общем, почти всем, что составляло ее жизнь.

Кроме Юкке — про него Бо не упоминала. То ли оттого, что где-то в глубине души понимала: заинтересованность Нэла не просто дружеского характера, то ли потому, что именно перед ним, старшим товарищем, который всегда вызывал у нее симпатию и уважение, совершенно не хотелось выглядеть жалко.

***

Вечерний город тонул в неясном, тусклом свете лунных башен, которых хоть и было установлено во множестве, а все равно недостаточно, чтобы ярко освещать проспекты, аллеи, бульвары и проулки. Но некоторые улицы уже грели своим мягким желтым светом электрические фонари — недавнее новшество, дань современности.

Бо они сразу полюбились, и она с удовольствием прокладывала маршрут своего ежедневного обхода мимо нарядных чугунных столбов, каждый из которых был увенчан двумя сияющими «головами».

Отец спросил, дождется ли она окончания рабочего дня, чтобы они вместе отправились домой, но Бо соврала, что на дом задали много. Роза настойчиво требовала, чтобы сегодня они дошли до самой Оранжереи; ее тревога передавалась и Бо.

Часы на башне префектуры пробили десять. Гулкий торжественный звон разнесся окрест, он раздавался даже за несколько кварталов от самого здания. Бо поплотнее запахнулась, надвинула берет, закуталась в шарф.

Юкке же брел другой дорогой, но тоже в сторону Оранжереи. Он пообедал и поужинал, он смел все подчистую и вылизал тарелку под недоуменным то ли восхищенным, то ли брезгливым взглядом Лунни. Будто тот только и ждал, когда он начнет жрать его дрянь и просить добавки, или же просто его позабавило само зрелище.

Еще вчера Юкке бы нашел, чем заняться до самой ночи. Послонялся бы по городу, быть может, увидел, как с Моста Спасения прыгает в реку очередной самоубийца — ему доводилось лицезреть подобное дважды. И однажды он был свидетелем того, как с башни префектуры прыгнула в объятия каменной площади молодая женщина.

Но теперь в нем засел Голос, тварь, которая не желала молчать. И хоть Юкке и упорствовал до сих пор, когда речь заходила о якобы взаимовыгодном сотрудничестве, однако ж ему подумалось, что в первую очередь нужно увидеть те розы. Или хотя бы саму Оранжерею.

Сам он никогда не интересовался ни цветами, ни их свойствами. И если и бывал когда-то на экскурсии, то, наверное, будучи еще совсем ребенком, потому что помнил немногое.

Пешеходный поток редел, часы пробили десять, и все меньше звуков доносилось до слуха. Раньше случалось, что вечером в парках раздавался лай и вой собачьих стай, с которыми городские власти безуспешно боролись, но нынче было тихо, чему Юкке не мог не радоваться. Достаточно разлада вносил в его мысли Голос, не хватало еще собачьих перекличек.

«Будет лучше, если ты примешь форму, раз уж предпринял вылазку».

— Это просто прогулка.

Вместе со словами с губ слетело облачко пара. Юкке натянул перчатки, поднял воротник пальто.

«Ну как скажешь, юный друг. Но не говори, что я тебя не предупреждал».

Складывалось впечатление, что Голос знает больше, чем говорит. Это понимание щекотало нервы. Юкке и так чувствовал себя марионеткой, так еще блуждающей в потемках.

Бо к тому времени добралась до Оранжереи. В столь позднее время та, конечно же, была закрыта, но ей и не нужно было внутрь. Она обошла окруженное дубами и кустами орешника здание. Кругом было тихо. Жилые кварталы остались позади, а поблизости виднелись лишь трехэтажное кирпичное здание с зеленой крышей — ситценабивная мануфактура, освещенная желтым светом фонарей аллея с пустыми скамейками вдоль Розового канала, да старое закрытое кладбище за высокой оградой, почти что лес.

— Здесь ничего, — подытожила Бо неуверенно. Вот если бы хотя б какая стая собак пробежала мимо, ей стало бы спокойнее, но уж больно тихо кругом.

«Не уходи! — взмолилась Роза. — Моя тревога не ослабевает, а значит, это случится скоро».

— Что именно? — Бо притаилась в тени раскидистого дуба, невидимая для тех, кто мог показаться со стороны аллеи.

Но Роза не ответила. Вместо этого она возвестила торжественно:

«Бо, пора принять мою форму».

О чем бы ни шла речь, но ее слова заставили сердце Бо биться чаще. Паника подступила к горлу.

— Что это значит?

«Ты должна слиться со мной».

— Я… я не умею. – Бо даже заикаться начала.

«Я покажу, не бойся. Тебе нужно только пожелать».

— Но ты не говорила, что мне придется меняться! Что это значит? Я изменюсь? А как же я покажусь потом дома?

«Прости, что я так напугала тебя, милая моя! Я не хотела! Но если ты не сделаешь этого, ты можешь оказаться в опасности!»

Бо побледнела. Теперь сердце билось где-то в гортани, ладони вспотели. Что, если она попадет в беду?!

«Мои силы, они понадобятся тебе! Без слияния ты не сможешь управлять ими должным образом, а тело твое слишком хрупкое, чтобы служить проводником. Ты можешь навредить сама себе».

— Но что значит «слияние»? Ты хочешь забрать мое тело?

Это было ужасно. Ужасно, ужасно — как ни посмотри!

«Нет! Ты останешься собой, просто это больше не будем ты и я, это будем мы. Я научу. Все наши достоинства приумножатся, а я смогу дать волю своим силам…»

Неожиданно что-то ударилось о землю поблизости, волна горячего воздуха чуть не сбила Бо с ног. Она удержалась за дерево и не упала.

«Слишком поздно!»

Пахнуло озоном, а следом раздался громкий звук, словно одним отточенным долгим движением вспороли натянутое полотно:

«В-з-ж-ж-ж-ж-ж!»

Бо замерла, стараясь не выдать себя тяжелым рваным дыханием, и глядела во все глаза туда, откуда донесся звук. Тут же, не более чем в десяти саженях от нее, между деревьями прямо в дрожащем воздухе образовалась черная расселина. Она расширилась, и если сначала Бо приняла ее за некое невиданное существо, то тут поняла, что это просто вход.

А вот уже из него появились Существа.

Бо ахнула с испугу и тут же замерла, когда увидела, как один за другим на траву ступают странные, похожие на людей монстры. Все в черном, не видно ни пяди кожи. На плечах, спине, груди и бедрах сверкают твердые пластины, не похожие ни на металл, ни на что иное. Глаза огромные, как у насекомых, темные и переливаются радугой. Головы шаровидные, у каждой сверху есть маленький отросток — третий глаз или ухо? А в руках у них приспособления, служащие, по всей видимости, оружием, вот только Бо никак не могла сообразить, каким именно. Ведь ни на шпаги, ни на кинжалы, либо же арбалеты они не походили. А выглядели словно выточенные все из того же материала агрегаты, которые пришельцы удерживали двумя руками.

Три существа, что предстали перед Бо, не издали ни звука, но осмотрелись, не заметив ее. Они и друг с другом переглядывались, при этом прикладывая пальцы к тому месту, где у обычных людей можно было бы предположить наличие ушей.

А потом один из них поднес свой агрегат к голове и вскинул один его конец. Без звука и без какого-либо другого предупреждения сверкнул тонкий красный луч — раз, и нет его! — и один из фонарей на аллее с тихим хлопком погас.

Юкке в этот момент как раз ступил на аллею — он уже видел впереди Оранжерею, — как вдруг фонари начали бесшумно гаснуть.

«Пошла потеха! — развеселился Голос. — Они явились».

— Черт, ты знал! — простонал Юкке, прячась за ближайшую скамейку. — Что там?

«А ты иди и посмотри».

— Не буду я!

«А вот Она наверняка там», — бросил Голос.

— Так сам к ней и ползи!

Но все же Юкке испытывал любопытство: чем дальше, тем сильнее. Когда аллея погрузилась в кромешную тьму — ведь даже луна, плотно укрывшаяся на сон облаками, не являла ни кусочка своих сияющих белых боков, — он поднялся и неслышно, крадучись, двинулся вперед, к Оранжерее.

Бо же стояла в этой темноте, не смея поначалу шелохнуться. Теперь она совсем не знала, где пришельцы: остались ли на месте или двинулись куда-то. И не в ее ли сторону?

«Бо! Они пришли за моими цветами! За вашими цветами! Ты не можешь позволить им украсть наше общее сокровище!»

Но что она могла?! Она боялась даже пискнуть, ведь оружие чужаков было ей неведомо. На что еще оно способно?

«Теперь уже не время принимать форму! — распорядилась Роза. — Сейчас они ворвутся в Оранжерею. Останови их!»

— Но как? — прошептала Бо в ужасе.

«Все, на чем ты стоишь, живое. Люди любят камень: дороги и дома из него получаются прочнее и стоят дольше. Но даже ваш город пронизан корнями. Мы с ними одно. Подними же их!»

Бо замотала головой. Как она может поднять корни?!

«Тебе стоит лишь повелеть! Они уже ждут твоего приказа. И трава, и деревья, от крон до корней, и все цветы этого мира. Приказывай же!»

В отчаянном жесте Бо простерла вперед руку и выкрикнула дрожащим голосом:

— Поднимитесь!

Задрожала земля, забугрилась и вздыбилась. В темноте не разобрать было, но Бо чувствовала простертой вперед рукой, как по ее мановению восстает дрожь земли, как холодно становится оголившимся корням, но они продолжают тянуться. Как разбегается по ним в стороны мелкая живность. Их сила забурлила и в ее венах, рука налилась болью, как свинцом. Бо с усилием повела ею из стороны в сторону, и корни волнами последовали за ней. Раздался вскрик — она подсекла одного пришельца. Корни кинулись вперед и взяли в кольцо еще двоих.

«Нужно вернуть их обратно!» — распорядилась Роза.

Тогда корни подняли пленников, как волна, и понесли в сторону, где, как Бо казалось, должен находиться «вход», разорванная ткань мироздания.

«Они закрыли его!» — вдруг спохватилась Роза, и тогда в темноте засверкали красные вспышки.

Пришельцы обжигали корни, отсекая отростки, пытаясь освободиться. Умения же Бо пока не хватало, чтобы скрутить их по рукам и ногам: это было все равно, что из слишком толстой проволоки смастерить узор поизящнее. К тому же она пряталась от лучей.

Юкке видел эти вспышки, чувствовал и вибрацию земли, хоть и держался в стороне, на тротуаре.

«Мы не пропустили заварушку благодаря тебе. Хотя поучаствовать не получится». Голос явно жалел об упущенных возможностях.

А вот Юкке — нет. У него не было никакого желания соваться в этот клубок из корней, не заметить который невозможно было даже в таких потемках.

— Кто они такие?

«Ворьё».

— А где она?

«Где-то здесь. Она пока не приняла форму, видно, девчонка такая же тупица как ты. И это геройство ей сегодня еще аукнется. Чего стоишь? Открой им проход! Не видишь, она не знает, куда их деть!»

Юкке сделал шаг вперед, потом остановился, осознав услышанное.

— Проход?

Голос зашипел, что на этот раз было похоже на обреченный вздох.

«Руку подними».

Юкке потратил несколько секунд на недоверчивое размышление, но все же сделал одолжение и протянул руку.

«Дурак! Стяни перчатку! Живее!»

Любопытство победило злость и раздражение: Юкке сделал и это.

Вдруг руку обожгло болью, как кислотой, Юкке задохнулся, но Голос приказал: «Теперь сверху вниз — рви!» — и он рванул одним размашистым резким движением. Воздух перед ним оплавился, как в жару, запахло грозой, и чернее черного открылась щель.

«Отлично!» — ликовал Голос. Но Юкке так не казалось: его рука будто ядом налилась, как наливалась отравляющей тяжестью лопатка после прививки, но в сотни раз хуже. Она почернела.

— Я умру?

«Не надейся. Не в этот раз. Немного требухи, и пройдет. А уж если кусок доброй падали…»

Но тут тротуарная плитка зашевелилась под ногами, Юкке отскочил в сторону, и на том месте, где он только что стоял, поднялись вверх многочисленные корни. Он пожелал проложить между собой и ними приличное расстояние, опасливо оборачиваясь, и теперь наблюдал издалека, как перекатывающийся клубок подбирается к порталу, как кидает туда своих жертв, как оседает, подобно страшному, но послушному зверю, у ног своей хозяйки, что выступила следом из темноты.

Юкке видел лишь силуэт. Вот она проводит рукой по расщелине: почти то же самое, что сделал он до этого, только снизу вверх, а легкое искристое свечение намекает на то, что она закрывает прореху.

А после воцаряется тишина.

Корни до сих пор топорщились над поверхностью земли, но лежали, как и прежде, неподвижно. Девушка огляделась и заметила его.

Юкке замер, пронзенный вдруг взглядом глаз, которых не мог различить в темноте, но не почувствовать его было невозможно, как и не примерзнуть к тротуару. Наверняка она видела то же, что и он, — лишь затемненную фигуру, но мгновения, что они стояли и смотрели друг на друга, натянутые до предела, казались мучительно долгими и судьбоносными.

А затем она сбежала…

«Он пришел! — отчего-то пела с восторгом Роза. — Я была уверена, что он придет! Он не мог не прийти!»

Но Бо, напуганная, бедная Бо, не радовалась и не восторгалась неведомо чем. Ее онемевшая рука висела плетью, и ей срочно нужно было выпить галлон горячего шоколада, чтобы отогреться, и наесться фруктов…

Юкке очнулся. Он подошел к тому месту, где еще недавно стояла незнакомка. Вывороченные из земли корни представляли собой настоящий хаос, через который не проберешься, не поломав себе ноги.

Рука ныла, словно из нее тянули жилы, однако ж после всего, что он видел, Юкке не мог не опуститься на колени и не коснуться той самой рукой ближайшего корня. Корень почернел и иссох, словно, обрубленный, жарился на солнце целое лето.

Юкке поднялся, задумчиво разглядывая почерневшую руку, и спросил единственное существо, что могло его здесь услышать:

— А что еще я умею?

Глава 3. Куколка и Фигляр появляются и исчезают

Стояли прекрасные, погожие дни, пестрые, как крылья рыжих бабочек, что порхали еще между клумбами, обманутые ложным теплом последнего дыхания лета, опалившего холодные щеки осени и выжегшего деревья до рыжего и багряного.

Город жил и не тужил. Те газеты, чьи первые полосы украсил репортаж о случившемся возле Оранжереи загадочном происшествии, уже можно было обнаружить выброшенными на мостовую со следами подошв и колес повозок поверх черно-белых фотографий, которые наглядно демонстрировали беспорядок вывороченных почерневших корней. Громкий заголовок: «Заговор или чудовищный вандализм?» всколыхнул интерес горожан на день-другой, но, перемолотый жерновами пересуд и кривотолков, оказался выброшен на задворки жизни, где его под лупой изучили администрация Оранжереи и Совет Префектуры. После новость окончательно издохла и попала на стол коронера, где к ознакомлению с ее гнилой, как те корни, подноготной снизошли аптекари и заключили, что это природное явление не стоит того, чтобы печься о нем больше, чем об исчезновении собак.

Однако цены на розовый эликсир поднялись на пять процентов.

Кого уж точно не заботила пострадавшая корневая система, так это учеников. По крайней мере, тех, что ожидали в нетерпении осенний бал-маскарад, который каждую осень давал Совет Префектуры.

В день бала, впервые за две недели, ясное небо покрылось пеленой серых облаков, разродившихся к вечеру мелким дождем. Температура ощутимо упала, сырость и холод заставляли нарядных молодых людей, торопящихся на праздник, кутаться в накидки и плащи.

Среди тех, кто добирался пешком, была и Бо в сопровождении отца. Тот поцеловал ее в лоб на прощание и оставил на ступенях префектуры. С наступлением темноты фасад дворца подсвечивался, создавая игру света и тени, искажая цвета и узоры лепнины. Наблюдать его великолепие вблизи, быть частью чего-то настолько торжественного — от подобных впечатлений Бо была сама не своя и сердце ее билось в предвкушении.

Она поудобнее перехватила маску, готовая в любой момент прикрыть лицо, поправила теплый плащ-накидку, чтобы не озябнуть. Мимо нее взбегали к распахнутому входу крикливые юноши и смешливые девушки.

Некоторые из них прибывали в арендованных экипажах — золоченых каретах, запряженных лошадьми и украшенных развевающимися на ходу разноцветными лентами. Школьники и школьницы выбирались наружу, мня себя настоящими принцами и принцессами, и Бо не смогла бы возразить, ведь именно так они и выглядели в своих великолепных нарядах.

Мюррэ, например, тоже прибыла в карете и даже с молодым грумом на запятках. Тот, стоило только экипажу остановиться, ретиво спрыгнул на землю, поспешил открыть ей дверцу и подать руку. Бо жадно разглядывала ее платье: белое, с золотой вышивкой, оно ниспадало тяжелыми складками. Маска, которую Мюррэ пока опустила, тоже была белой, расписанной золотыми цветами, и накидка, подвязанная лентой у горла, сияла золотом. Все это невероятно шло белокурой, белокожей Мюррэ.

Девушка замерла на ступеньке кареты, наблюдая очевидную помеху в виде лужи на тротуаре, прямо там, куда должны были ступить ее белоснежные туфельки. Молодой слуга в синем костюме усмехнулся и протянул ей руки, Мюррэ закатила глаза, но вздохнула и махнула ему маской, а после — коротко вскрикнула, когда он подхватил ее за тонкую талию и вместе с ней перемахнул через лужу.

Бо затаила дыхание, когда румянец вспыхнул на щеках Мюррэ. Та поспешила спрятаться за маской, поднимаясь по ступеням и одной рукой придерживая юбки. А юноша, задержав на ней пристальный взгляд, вскочил на запятки срочно отъезжающего в сторону экипажа — ведь нужно было уступить место другим гостям.

Конечно, кареты и прочая мишура были лишь данью старине, ведь все уже давно пересели на самокатные повозки, да и прислуги даже в самых богатых домах становилось все меньше. У родителей Бо не было столько денег, чтобы она разъезжала в каретах, а у нее самой не было столько важности, но она не прочь была посмотреть на тех, кому все это по карману. И как же красиво было! Бо не могла отвести глаз. Пускай она, как и многие другие, добралась сюда на своих двоих, забрызгав грязью подол платья, однако разве зрелище, что разворачивалось перед ней, не было подобно ожившей сказке?

А уж когда Бо завидела всадников, то даже вытянула шею. Потому что поглазеть на тех желающих было даже больше, чем на экипажи.

Восторженными выкриками и улюлюканьем приветствовала толпа тех фанфаронов, что прибыли верхом на черных скакунах, разрисованных белым, точно скелеты. Четверо молодых людей, двое из которых Бо узнала (это были Най и Орни – из одной с ней группы), напоследок пустив коней в галоп, лихо натянули поводья, едва не въехав в ахнувшую толпу, что только пуще разразилась смехом. Бо же порадовалась, что стоит выше и может наблюдать за происходящим издалека. Лошадей она боялась.

«Милые позеры! — воскликнула Роза, словно ей нравилось и одновременно не нравилось происходящее. — Но сущие дураки!»

Юноши в костюмах черных всадников своим появлением учинили беспорядок, обмениваясь приветствиями со знакомыми и незнакомыми, спрыгивая с седел и вручая поводья тем слугам, что встречали гостей. Они порядком подзадержали очередь подъезжающих.

Бо еще раз оглядела ступени и окрестности и, не увидев ни Юкке, ни Берти, решила, что могла и проглядеть их, ведь многие уже на подходе к префектуре закрывали лица масками. А Юкке так и вовсе мог не явиться…

«Давай уже зайдем внутрь! — изнывала Роза. — Там должно быть чудесно!»

Бо решила более не ждать и преодолела те несколько ступеней, что отделяли ее от прохода, выстланного красным.

Не прекращая пели трубы. В холле толклись гости: их пока еще не приглашали в бальную залу. Бо заметила и одногруппников, столпившихся ближе ко входу: те, кто опустил маски, помахали ей, но она не торопилась присоединиться к ним, потому что по-прежнему искала взглядом светлую макушку Юкке и пушистые кудри Берти. Не так уж и сложно потеряться посреди этой пестрой толпы, даже с такой пылающей рыжей копной. Но подруги нигде не было. Как и Юкке.

Еще Роза втолковывала ей что-то про тайного союзника — про того самого таинственного незнакомца, что явился к ней на помощь у Оранжереи. Но эти наставления вместе с опасениями по поводу новых визитов пришельцев и нервными размышлениями о грядущем «слиянии» с сущностью Розы нынешним вечером спешно покинули разум Бо. Ей было о чем еще переживать.

Бо вспомнила, что нужно раздеться, и кинулась к гардеробу, стягивая с плеч плащ. Облицованные мрамором стены здесь всюду украшали зеркала в золоченых рамах — у одного из них Бо остановилась, разглядывая свое отражение.

Да, платье сидело на ней в точности так, как и на вчерашней примерке перед старым зеркалом в ее комнатке. Высоко приталенное, под самой грудью, оно струилось вниз каскадом атласных воланов с белым кружевом, — словно пена на гребне вишневой волны, — и так до самого низа, где из-под подола выглядывали носки черных лакированных туфелек на низком толстом каблучке. Венчали этот образ рукава-фонарики, белые перчатки и черная бархотка, обхватывающая тонкую шею. Ее волосы были убраны в тугую косу, оплетающую голову кругом — от этой прически тянуло кожу и будто даже саму Бо вытягивало в струнку. Ужасно неудобно, несвободно.

Она была сама не своя.

Вновь торжественно пропели трубы, и отворились двери залы, впуская гостей. Шумно и суетно молодые люди устремились внутрь, совершенно не пытаясь изобразить даже подобие порядка. Из взрослых на празднике присутствовали только молчаливые слуги по обе стороны от прохода, да распорядитель бала и те лакеи, что разносили еду и напитки.

Бо перестала крутить головой и искать взглядом подругу и Юкке: вместе с толпой она протиснулась внутрь и все ее внимание оказалось приковано к убранству залы. Мало того, что под ногами блестел начищенный паркет и золоченый узор вился по деревянным панелям, украшавшим стены, так еще и сводчатый потолок изумлял переливающимся сиянием изумрудного полотна, занимавшего главенствующую роль посреди кудрявой лепнины. Казалось, что свод выложен драгоценными камнями, но нет, то были панцири особых насекомых. На свету они переливались всеми оттенками зеленого и синего, а уложенные в огромную картину, подобную бархатистому звездному небу, отражали свет настенных зеркал, что, в свою очередь, множили огни искусственные и огни живые — это настоящее факельное пламя плясало вдоль стен. В дальнем конце залы широкая лестница делилась надвое и поднималась на верхний этаж, образуя собой опоясывающую галерею.

Бо пялилась, опустив маску, и ей казалось, что даже Роза замерла в немом восхищении.

Напоследок трубы пропели особенно громко и протяжно и замолчали, и, хотя опоздавшие еще торопились внутрь, на галерее показалась группа людей, впереди которой чинно шествовал пузатый человечек в черно-белом костюме. Это был сам Главный Министр.

Все взгляды устремились вверх, гомон сделался ненамного тише, но определенно глуше.

У Главного Министра было доброе, блестящее, как блин, лицо. Его сильный голос умудрился перекрыть шум:

— Дети мои! Рад видеть здесь каждого из вас! Такими яркими, такими живыми. С ясными глазами и пытливыми умами. Вы — цвет нашей земли. И сейчас, когда вы находитесь на пороге взросления, я хочу напомнить об одном — самом истинном и неоспоримом.

Министр перевел дух.

— Не забывайте мечтать! Помните, что мечтатели — двигатели прогресса. Они вестники просвещения, наши лидеры и предводители. Они — те, кто прокладывает путь сквозь туманное настоящее — в светлое будущее! Мечтатели изобрели все нынешние блага цивилизации, мечтатели подняли в воздух дирижабли, мечтатели продолжают исследовать небесную сферу и земную кору. Когда-то мечтатели основали и этот город.

Министр обвел притихших гостей восторженным взглядом.

— Не позволяйте вашему разуму закостенеть, не позволяйте жизни опостылеть. Направляйте ваши стремления выше и выше, к тому, чего еще не касалась человеческая воля, и вы обрящете вдохновение и силы. Неспроста на гербе города изображена белая горлица, что вспорхнула с розового куста и устремилась ввысь. Вам всем суждено вскоре опробовать свои крылья. Так что — летите!

Толстый человечек на удивление грациозно раскинул руки в стороны, чем и закончил свою речь, сорвав гром оваций. А после Министр надвинул на лицо черно-белую маску и, присоединившись к своей свите, скрылся с глаз.

Сразу же грянула праздничная, разудалая музыка — музыканты, все в костюмах менестрелей, словно только и ждали, когда настанет их черед. И будто даже факельное пламя сделалось ярче.

Тут уж гости загалдели в полную силу. Да, им всем накануне настойчиво напоминали о бальном этикете, но мало кто относился к этим древним правилам всерьез. Порядок танцев, регламент приглашения партнера, список недозволенного на балу — все это выветрилось из юных голов быстрее прочих формул и уравнений.

В конце концов музыканты разразились открывающим танцем, и гости — кто робко, а кто лихо — закружились в красочном вихре.

Пар было предостаточно, но танцевали далеко не все. Хоть им долго и нудно твердили, что бал в первую очередь для танцев, а не для шалостей, многие разбрелись по зале, образовывая по углам целые собрания по гимназиям, группам, классам и интересам.

Вечер обещал быть жарким.

Однако ж Бо чувствовала себя растерянной. Если несколькими минутами ранее, еще там, в холле, все представлялось ей довольно обыденным, несмотря на атмосферу праздника, и тут и там мелькали знакомые лица, то сейчас, в пляшущем свете, под зеленым мерцающим сводом, она вдруг обнаружила, что не видит лиц — одни маски. Маски, маски. Кругом маски.

Она словно попала в зазеркалье.

Бо двинулась по краю зала в надежде, что так поймет, где все знакомые. Но движение сквозь гудящую, взбудораженную толпу только усугубило ее растерянность.

Легкое головокружение настигло Бо, как вдруг какой-то юноша подхватил ее под руку, не дав потерять равновесие. Словно во сне, она подняла взгляд к черной маске — та была темна и таила за собой волнующий секрет, и хоть прочие юноши вырядились по-разному: кто в шутовские костюмы, кто в принцев, кто в бесстрашных охотников, а кто-то и в бродяг, но этот был одет во фрачную пару, а на голове красовался шелковый цилиндр. На пестром фоне вид этого гостя рисовался вычурным и даже строгим.

И единственным, чьё лицо Бо могла представить себе за этой маской, был…

Маска наклонилась, и ее встретил насмешливый взгляд лучшей подруги.

Бо обрела равновесие физическое, но не душевное. Берти хохотнула, наблюдая ее затруднение.

— Стоило так нарядиться хотя бы ради этого момента.

— Что это ты?.. Как?..

Бо еще раз оглядела костюм подруги. Вот уж действительно! И как хорошо сидел на ней фрак — фигура смотрелась совсем по-мальчишески.

— Ну, а ты, ты кто сегодня? — Берти и стояла, и держалась сегодня как мужчина.

— Я… — Бо запнулась.

Она так и не придумала, кем будет, а потому мама сшила ей просто… платье. «Будешь нарядной, — довольно заключила она. — А что еще нужно? Необязательно быть кем-то, можно просто быть собой».

Нет, на самом деле, быть может, даже не признаваясь самой себе, Бо мечтала предстать перед всеми друзьями, знакомыми и незнакомцами балериной.

Той самой, тонкой, белой и грациозной, что не ходит, а порхает или плывет. Движения которой так изящны и плавны, что дух захватывает и хочется провожать ее взглядом.

Но Бо и не тешила себя надеждой, что ей бы удался подобный образ.

— Я — Кукла.

— Куколка. — Берти подмигнула ей шутливо и развязно, а Бо, прыснув со смеху, шлепнула подругу маской по плечу, как отмахнулась бы от назойливого кавалера.

— Только не называй меня так больше, я этого не переживу… О, Юкке, привет!

Проплывающий мимо юноша в тоске замедлил шаг и обратил внимание на занятную парочку. Множество вопросов вызвал у него молодой человек, который вдруг обнаружился рядом с Бо, но уже через мгновение Юкке настигло осознание, что это всего лишь Берти.

— А. Привет вам, — ответил он бесцветно. — Милые костюмы. — И продолжил свой путь.

Бо разочарованно глядела ему вслед. «Милые костюмы». Да. Ну конечно. Премиленькие. И вся сама она милая-премилая как… Как куколка.

— Пойду спрошу у него, почему он без маски.

— Не ходи за ним, — строго наказала Берти. — Не унижайся.

Бо хотела горячо возразить, но поняла, что бессмысленно. Берти права. А может быть, Юкке до сих пор злится из-за того, что она бросила его на Пряничной улице? Ведь последние две недели он почти с ней не общался. Но уж лучше думать, что он на нее обижен, чем то, что у него кто-то появился. Кто-то настоящий, а не только для вечерних поцелуев.

А Юкке вовсе не был обижен на Бо. По правде говоря, он вообще о ней не вспоминал, потому что был занят. В любую свободную минуту Юкке искал одиночества: в своей комнате, на перемене между уроками, бродя вечерами по городу. Ему больше не нужны были подружки, ведь тогда как бы он смог расспрашивать Голос о том, что будоражило разум. Например, о его, Голоса, силах.

Но Голос продолжал играть с ним в игры. Только почувствовав его заинтересованность, он тут же обратил ее в свое оружие, измываясь над его любопытством и не давая прямых ответов, точно мстил за то, что поначалу Юкке проявил к его сущности непростительное пренебрежение.

Так что из поля зрения Юкке выпала не только Бо, но и все домашние уроки, и редкие визиты в кабинет к дедушке, и Лунни с его деспотичными выходками — в общем, все, из чего состояла его унылая жизнь. Неудивительно, что и про маскарад он забыл.

Юкке вспомнил о празднике за час до начала, и даже вроде как не расстроился, что пропустит: не надо искать костюм и маску и можно не видеть все эти рожи. Даже Голос промолчал, хотя тот-то, казалось, был заинтересован в любом ажиотаже. Но…

Юкке явился и без маски, и без костюма: лишь накинув поверх чистой рубашки черное отцовское пальто. Он ведь не развлекаться сюда пришел. По крайней мере, не так, как остальные.

Поэтому он и прогуливался между гостей с этим равнодушным, изучающим видом. На его губах еще цвел вкус той гадости из жареных мозгов, что он сожрал в закусочной в квартале отсюда. Теперь он беспрестанно совал себе в рот всякую дрянь. Приходилось даже на переменах сбегать, чтобы пожевать. И все это будто растворялось в нем — Юкке уже и забыл, каково это — чувствовать себя насытившимся.

«Зуб даю, она где-то здесь», — зашипел Голос жадно.

— Мне все равно не найти ее так.

«Да, но ты можешь постараться наконец применить те знания, что ты у меня выклянчил».

Юкке притаился в тени декорации, изображающей вход в гигантских размеров шарманку. Внутри раздавали сладости, пахло сахарной ватой.

«Такому тупице, как ты, следовало бы подумать о маске».

— Думаешь, она узнает меня по лицу? — язвительно отвечал Юкке.

«Думаю, что и Она, и девчонка могут заподозрить того, кто бродит по маскараду без маски. — Его яд Голос не только переварил без труда, но и вернул, удесятерив дозу. — Но, как мы помним, девчонка тоже тупа. Так что не напрягайся».

— Перестань называть нас так.

«Ах, „нас“. Быстро ж, однако, двигается дельце».

Больше Юкке Голосу не отвечал. Он присматривался к толпе. Танец кончился, музыканты переводили дух, пока кавалеры возвращали дам на места, обратно к подругам, хотя некоторые парочки не желали распадаться.

Юкке даже не был уверен, что именно поиск девчонки — избранницы судьбы и нелепого случая — привел его сюда. Но и не желание танцевать. Однако сердце билось чаще, и голодное предвкушение гуляло под кожей.

У него были силы. И единственное, что до сих пор удерживало Юкке от того, чтобы позволить Голосу завладеть его телом, был страх отдать последнее, что в этом мире еще принадлежало ему, — самого себя.

Голос не пытался помочь ему в разрешении этой трудности. Не объяснял, как это будет, не говорил, чья воля возобладает и что по итогу останется в памяти самого Юкке, — в общем, из его туманных ответов, больше похожих на загадки, Юкке заключил, что конкретно для него их слияние окажется той еще подлянкой.

Голос был горазд на всякие гнусные шутки. Два дня назад он сказал, что если Юкке захочет, то сможет с разбегу перемахнуть через широкую канаву, которую раскопала дорожная служба на улице возле его дома. Юкке прыгнул и провалился в грязную жижу, из которой еле выбрался, перепачкавшись с головы до пят. Лунни, завидев его, чуть не скончался на месте, а потом торжествовал до самого вечера, наблюдая за его, Юкке, мучениями в попытках очистить одежду. «Такому гадкому грязнуле не помешает узнать, что значит ручной труд», — все повторял надзиратель. А Голос не подсказывал ему никаких колких ответов, потому что тоже забавлялся. «Не будь таким простаком, Юкке, не верь всему, что я говорю».

Самого Лунни Голос, конечно, называл не иначе как «червем», однако это было слабым подспорьем.

Музыканты грянули плясовую, маски захлопали в ладоши и одна за другой потянули друг друга в скачущий хоровод, что несколько раз обернул центр залы.

Температура поднималась. Юкке чувствовал ее не столько телом, сколько языком, когда приоткрывал рот и чуть пробовал жаркий воздух на вкус. Здесь все гудело от чужого восторга, было опьянено свободой, тайной и музыкой.

Но на Юкке эта магия не действовала — на него здешняя атмосфера производила иной эффект. Эти люди, его сверстники, слуги и актеры, что были призваны развлекать толпу: жонглеры, фокусники, гимнасты и клоуны на ходулях, — вдруг все они представились ему насекомыми, суетящимися, беспокойными, набившимися в залу, точно мухи в банку. Или мыши. Да, это было похоже на мышиное логово: как все они смешно скачут и покрикивают. Попискивают. Интересно, что стало б с ними, если б в эту пещеру заполз, скажем, змей?

Юкке выбрался из своего укрытия и вновь побрел сквозь толпу. Это было непросто: те гости, что не танцевали, создавали едва ли не больше хаоса и беспорядка.

— Юкке?

Он обернулся и заметил девушку. Не сразу, но память удосужилась подсказать ее имя — Виолетта.

Эта Виолетта отвела в сторону маску цвета ночного неба и поглядела на него со смесью укора и надежды. Юкке поприветствовал ее и думал идти себе дальше, но вдруг мелькнула догадка: что, если это она? Уж не с ней ли он познакомился накануне явления Голоса?

Огни кругом неясно мерцали, чадили факелы, а Виолетта была, как и описывал Голос, юной и прекрасной.

— Потанцуем?

В отличие от остальных кавалеров, на его руках не было перчаток, что в обстоятельствах бала выглядело неучтиво, и можно было полагать, что дело обернется отказом. Но Виолетта с озорной улыбкой стянула свои перчатки и вложила оголенную руку в его ладонь.

Юкке прекрасно умел танцевать: хоть он и не любил это дело, но был отлично научен, и их пара плавно влилась в строй танцующих. Он любезно улыбался девушке, гадая, она это или нет, а та сияла ласковой улыбкой в ответ.

В это самое время Бо, до последнего мечтавшая, что Юкке пригласит ее, окончательно потеряла надежду. Всем кругом было весело в этом потустороннем мире, но не ей.

— Хочешь потанцевать?

Бо оглянулась. Берти, все еще играя свою роль, протягивала ей руку в белой перчатке. Шутка была хорошая, и Бо вполне ее оценила, неловко рассмеявшись. А почему бы и нет? Все равно больше никто не приглашает.

Но потом взгляд вновь устремился к центру залы, где пропали из виду Юкке и та девушка в темно-фиолетовом платье. Бо с упавшим сердцем вспомнила, что уже видела ее, что это его подруга.

— Знаешь, мне совсем не хочется танцевать, — ответила Бо, и Берти качнула головой: мол, твое дело.

— В любом случае, не отказывайся только из-за него. Вдруг тебя пригласит кто-то еще.

На самом деле Бо хорошо танцевала и любила танцы. Но ей и правда совсем не хотелось. Она не знала, что в тот момент Юкке уже нагляделся в большие, сияющие глаза Виолетты и не обнаружил там того, что искал. Не было похоже на то, чтобы она хранила такой же, как у него, секрет. Она была совершенно очарована моментом, и взгляд ее был восхитительно пуст.

Юкке остановился, не дожидаясь окончания танца; Виолетта замерла вслед за ним, испуганная и нерешительная.

«Что-то мне дурно, пожалуй, прогуляюсь. В одиночестве», — равнодушно бросил Юкке ей. «Мне нужно в уборную», — соврала Бо подруге. И оба они направились прочь от своих спутниц: Юкке в сторону холла, а Бо к лестнице. Юкке искал тишины и прохлады, Бо — действительно искала уборную, но лишь потому, что ей очень нужно было посмотреть на свое отражение и удостовериться, что она по-прежнему смешна и нелепа в своем наряде.

У гардероба было пусто. Там Юкке остановился и поглядел в зеркало. Он не пытался сбежать, как, должно быть, подумала его дама, но и к ней возвращаться — тоже не входило в его планы. Просто что-то творилось внутри, в голове, — столько людей кругом, от них исходило слишком много тепла, слишком много… желаний. Они были слишком живыми. И такими хрупкими.

Юкке все смотрел на себя: на тонкие черты, на белую кожу, на румянец и блестящие глаза — лихорадочные признаки проступающего безумия. Он сбросил пальто в тот миг, когда Бо почти бегом добралась до уборной на втором этаже и заперлась внутри. Она тяжело оперлась на каменную раковину и подняла голову, вперив обиженный взгляд в собственное отражение, спрашивая себя: кто все же обманывается на ее счет — она сама или все остальные? Она не была милой, она не была Куколкой.

— Это не ты, — проговорила она тихо, с разочарованием.

— Это я? — спросил Юкке свое отражение.

«Только ты знаешь себя настоящую», — торжественно отвечала Роза.

«Со мной ты можешь быть кем захочешь», — шипел Голос.

Действительно.

Бо и Юкке встретили взгляд собственных отражений и больше не сомневались.

Веревочка принялась виться.

Менялись текстура и цвет. По юношескому телу поползли темные ромбовидные узоры; пока прежняя одежда словно тлела, они ложились ровно: ребро к ребру, образуя облегающий фигуру костюм, поднимаясь выше и выше, заполняя собой живот, спину и грудь, закручиваясь подогнутым воротником на шее, перебираясь на руки.

Волосы Юкке стремительно темнели, был светлый пепел, а стало вороново крыло. Но тень не остановилась на волосах: она пролилась на лоб, на нос и скулы, зачерняя кожу на манер маски. Его губы почернели, почернели и руки.

И если Юкке неотрывно следил за перевоплощением через зеркало, то Бо оторвала взгляд от отражения и прослеживала им от руки к руке, от ноги к ноге, наблюдая, как цвет спелой вишни уступает место белому, легкому зефиру, подобным которому становилось ее новое платье. Руки и ноги белели. Коса Бо сама собой расплелась, пряди волос меняли положение и форму, на лоб, нос и скулы густо, как снег, легла пудра. Подол платья спереди укорачивался, пока не поднялся до середины бедра, плотные белые чулки обтянули ноги, поверх них по икрам поднялись нежно-розовые ленты, потянувшиеся от атласных балетных туфель. Оголились побелевшие плечи, перерезанные лишь дважды: тонкими бретелями плотного атласного лифа, что скрещивались на открытой спине. Мягкой, прозрачной волной легла на середину предплечья молочная органза. И последней побелела бархотка, на которой расцвел розовый керамический цветок — конечно же, та самая Роза.

Разделенные пространством, находящиеся по разные стороны бальной залы, Юкке и Бо тем не менее замерли с одинаковым упоением, пытаясь узнать себя в этих новых, незнакомых образах.

Юкке приблизил лицо к зеркалу, заглянул в желтые змеиные глаза, оттянул веко и не увидел белка. Затем открыл черный рот. Зубы, человеческие зубы, белели, но язык, горло и десны потемнели и напоминали пасть животного. Так же, как была отчасти черной, точно перепачканной углем, кожа лица: ото лба и до самых щек, где черный, словно размытая водой краска, подтек так и застыл, не залив лицо целиком. Только вот это была не краска. Не грим, накладываемый поверх, а скорее чернила, что забивают под кожу.

Разноцветные ромбы костюма переливались, подобно змеиной чешуе, темно-темно-зеленым — это была ткань, но ощущалась она как вторая кожа — так плотно сидел костюм, так естественно. Юкке поднес к глазам почерневшие руки: кисть светлела к запястью, приобретая привычный ему бледный оттенок, однако вот кончики пальцев темнели, точно сожженные дотла головешки, но не выглядели поврежденными, отнюдь, — теперь в них ощущалось столько жара и силы, что пульсация эта передавалась всему организму. Сердце ныне билось медленно: размеренно и гулко.

Сердце же Бо билось быстро, часто, но не заполошно — тра-та-та, тра-та-та, словно выбивало ритм. Бо покружилась перед зеркалом, в свете ламп, исполненных в виде цветов, в мягком блеске камня и позолоты, — ее невесомость, ее белизна и легкость движений были подобны парящему перышку.

— Как чудесно! — восхитилась она и отставила в сторону ножку, прямо на самый носок; как крылья, отвела за спину руки, любуясь тем, что вся она теперь словно фарфоровая, но притом не холодная, не застывшая, а напротив — само воплощение движения. — Идеально! — Ее голос звучал звонко и чисто.

Бо позволила пальцам пробежаться по волосам: локоны, убранные в свободную прическу, не падали на плечи, но и не были туго стянуты. Бо улыбнулась себе — на матово-белом лице нежно-алые губы блестели, точно патока.

А Юкке запустил черные пальцы в черные волосы и одержимо рассмеялся, обнажая в оскале зубы и всю свою гнилую изнанку. Это был он, это по-прежнему был он. Его черты, его тело, его мысли! Это не он растворился в Голосе, а Голос растворился в нем. Стал источником силы, которая питала теперь все его существо, текла чернилами по венам, заполняла, но не затапливала. И все это замыкалось именно на нем, на Юкке. Только он сам решал, что делать, и сам управлял собой и силами, которые теперь не могли причинить ему вреда.

Апатия лопнула, как вздувшийся ожог, и сквозь пелену его прежней отрешенности, сквозь завесу рафинированного страдания полезло новое, исступленное «я».

— Так не пойдет! — даже голос его сделался выше. Юкке не мог не скалиться, весело и ожесточенно, при взгляде на нового себя. И тут же по мановению его мысли на голову упал островерхий цветастый колпак с одиноким колокольчиком на конце, а руки облачились в белоснежные перчатки. — Я же не хочу отравить кого-нибудь ненароком.

Желтые глаза вцепились в собственное отражение хищными вертикальными прорезями зрачков.

— Ведь не хочу?

Отражение покачало головой, ухмыльнулось во весь рот и приложило палец к губам, призывая не безобразничать. По крайней мере — не сразу.

В зале на время замолкла музыка и вступил праздничный хор: голоса, как волны, накатывали друг на друга, подхватывая окончание предыдущей фразы и вознося мелодию на новую высоту.

Фигура в пестром костюме обратила взгляд к дверям, за которыми было битком набито опьяненными праздником молодыми людьми. Гул их голосов служил аккомпанементом хоровому пению. О-о-о, они ощущались совсем иначе теперь — Юкке кожей улавливал вибрации даже самых мимолетных чувств, нынче нутро его было голодно не столько до чужих внутренностей, сколько до этих призрачных трепыханий. А уж если приоткрыть рот и попробовать их возбуждение на вкус…

Как отчаянно и трепетно, как тревожно, но и радостно бились эти сердечки!

Поблизости не было никого, но он подкрался к дверям, прислушался и беззвучно рассмеялся. Три проклятых дара было в его распоряжении: грубая сила, иллюзия и яд…

Три благословенных дара было в ее распоряжении: рост всего живого, гибкость тела и исцеление. Бо бросила напоследок взгляд — ее воздушное отражение глядело торжественно, обворожительно — она могла околдовать даже саму себя, — а после тонкая фигурка выскользнула из своего временного убежища.

В коридоре царил полумрак, но внизу, в зале, гудели голоса, а поверх лилось пение, которое вскоре должна была подхватить не вступившая еще музыка. Все эти люди… Бо чувствовала их! Как и каждый корень, укрытый землей под фундаментом, как и каждый росток, что еще цеплялся за жизнь стылым осенним вечером.

Жизнь вокруг искрилась в многообразии форм: больших и малых, одушевленных и нет, но оттого не менее наполненных той же эссенцией, что теперь заменяла ей кровь.

Бо уверенно двинулась к лестнице, намереваясь воочию увидеть карнавал масок, что не в силах теперь были скрыть от нее правду. Она трепетала, подступая к перилам, украшенным живыми цветами. Рука невольно потянулась и выудила из композиции тонкую зеленую веточку — та прильнула к ее руке, как живая, и оплелась вокруг запястья.

К хору присоединились музыканты. Нельзя было придумать мелодии более подходящей моменту, когда на том конце залы распахнулись, словно сами собой, тяжелые двери и показалась темная, неясная фигура. И хоть в зале было шумно и людно, толпа заметила этого чудного гостя и расступилась перед ним.

Как не могли присутствующие не заметить белую фигурку, замершую на вершине лестницы.

— Это артисты! Э-ге-ге-гей! — перекрикивались юнцы, почти уверенные, что все это часть представления.

Юноша ступил в залу, так, словно все они собрались здесь ради этого момента. Пламя факелов следило за каждым его шагом, приветствуя его и поднимаясь выше. Можно было подумать, что это он приказывал ему. Гигантские тени плясали на стенах, и если б кто-то пригляделся к ним, то заметил бы, что ничто в зале не могло их отбрасывать. Но гости слишком были увлечены двумя неизвестными. И будто для этих двоих существовало сейчас все: и эта зала, и убранство, и музыканты, и сами гости. Да даже осенняя хмарь за окном — тоже.

Пение возносилось к потолку, прямо к узору из изумрудных надкрыльев. Толпа продолжала расступаться перед юношей, толпа продолжала с восторгом оглядываться на девушку, что шаг за шагом приближалась к подножию лестницы — она спускалась плавно и размеренно, с уверенностью в меру кокетливой и горделивой танцовщицы.

И не было ни шанса, что эти двое не встретятся посередине залы. Юноша и девушка замерли друг перед другом. Толпа держала их в почтительном кольце, с любопытством наблюдая немой диалог, когда два столь колоритных персонажа скрестили взгляды. Юноша глядел жадно: он подался вперед, его змеиные глаза уставились на хрупкую, как статуэтка, балерину. Девушка игриво улыбнулась — но не ему, а толпе.

Музыка не прекращалась, и они двинулись не прямо, а в сторону, по кругу, словно следуя рисунку неизвестного остальным танца, и расстояние между ними неумолимо таяло. Ах, какое это было представление! Дух захватывало.

Юноша сдался первым, будто усмирил свою гордыню (или притворился): он подался вперед, галантно поклонился и предложил девушке руку в белой перчатке.

Танцовщица ответила не сразу — она выждала мгновение-другое, оценивая кавалера, даже словно раздумывая, а не уйти ли ей. Но вот тонкая белая рука легла в раскрытую ладонь. Юноша позволил себе осторожную ухмылку, положив руку на спину своей дамы; та опустила руку ему на плечо и привстала на самые носочки, так легко, будто ей это ничего не стоило.

Подхваченные очередным вихрем мелодии, они двинулись по кругу: белая маска, обращенная к черной, темные живые глаза, обращенные к застывшим желтым, и плавные, размеренные движения — можно было подумать, эти двое не раз репетировали свой выход.

Остальные вспомнили, зачем они здесь, и постепенно повсюду закружились и другие пары, но большинство взглядов по-прежнему было устремлено на шутника и балерину. Однако они могли лишь наблюдать за отточенными движениями, подмечать, как подпрыгивает кончик колпака, догадываться, что колокольчик на нем издает веселый звон, и любоваться тем, как легко поднимаются и опадают складки белой юбки. Но никто не слышал, о чем говорили эти двое.

— Я много о тебе слышал.

— Как странно, что я ничего не слышала о вас.

— Это потому, что я всегда прячусь в тени.

— Тогда мне стоит остерегаться…

— Вовсе нет!

Двигаться вдвоем им было легко и непринужденно. На очередном круге он отпустил ее лишь для того, чтобы она обернулась вокруг себя и все так же, на самых кончиках носочков, вернулась в его руки.

— Ты великолепна, Пташка!

— Раз я Пташка, то кто же ты?

— Я Враль.

— «Фигляр» подходит тебе больше, — засмеявшись, заключила Пташка.

— Не называй меня так! — возмутился Враль.

— Тебя так легко задеть?

— Тебе — да.

Враль был крепко, но изящно сложен, а Пташка рядом с ним казалась тоньше тонкого. Она и была такой, и Вралю ничего не стоило переломить ее. Но с этой хрупкостью он умел обращаться осторожно, словно всегда знал её. А она — его. И в то же время они были совершенными незнакомцами.

— Скажи, а что ты здесь забыла? — затеял игру шутник. — Неужели ты была в числе приглашенных?

— А может, я пришла по собственному почину? — отвечала она ему в том же тоне. — Но что насчет тебя? Откуда ты здесь?

— Я всего лишь тень: появляюсь, где и когда захочу. И следую за тобой.

Они не поверили друг другу. Но если Пташке не было дела до того, кем является Враль на самом деле, то последнему отчаянно хотелось разгадать ее секрет напоследок. Он изнывал от желания узнать, кем же из всех перецелованных им девушек она была.

Над их головами взорвались пушки с конфетти, и на гостей посыпались цветные бумажные лоскутки и завитушки.

Пташка зачарованно глядела в желтые глаза Враля — они были сосредоточием праздника, окруженные черной кожей и размытыми огнями зала. Они впивались, точно видели не только ее великолепное обличие, но и саму душу. Так на нее еще никто не смотрел.

Да, Враль завороженно глядел на Пташку, размышляя, что, возможно, Голос обманул его. Ведь не может так статься, что он уже встречал ее. Несмотря на чары перевоплощения, преобразившие девушку, было очевидно, что она невероятна. Он бы точно узнал ее, попадись она ему в своем истинном обличье. Он уже даже чуточку сожалел о том, что собирался сделать.

— Все на нас смотрят, — заметила Пташка с изумленной улыбкой на нежных губах. Она только сейчас заметила, что к ним до сих пор прикованы взгляды.

— Пусть смотрят, — осклабился Враль. — Когда еще такое увидят.

Взгляд Пташки потеплел — ей понравился его ответ, и оттого странное воодушевление затопило грудь Враля. А меж тем музыка и голоса хора слились, как два мощных потока, готовые либо потопить, либо вознести.

— Забавно, что мы повстречались здесь. — Чтобы быть услышанным, Враль склонился к ее уху, и его дыхание покрыло её шею мурашками. — В месте, где никто не видит настоящего.

— Забавно? — лукаво переспросила она, не боясь и не смущаясь его близости. — Это то, что тебя влечет, не так ли? Находить что-нибудь себе на потеху.

— А что влечет тебя?

Он прижимал ее к себе все крепче. Кто же, кто же она? Пташка задумчиво поглядела поверх его плеча.

— Я не знаю, что меня влечет. А ведет меня, наверное, долг.

— Это скучно.

— Ты считаешь меня скучной?

— Я считаю тебя чудесной.

Он всё вёл её, всё кружил. Всё проносились по кругу маски: всадники и принцессы, повесы и феи, герои и музы, и даже Министр со свитой, наблюдавший с галереи. Всё гремела музыка, всё шумело и плыло. Мир раскручивался вокруг них, точно разноцветное полотно.

Но вот отгремели последние аккорды и, завершив движение, они остановились и застыли. Враль подарил Пташке кривую ухмылку, ведь она до сих пор была в его руках. Пташка подняла на него пытливый взгляд.

И тогда он поторопился ее поцеловать.

Раздалось звонкое, гневное «Нет!». Ее тонкие руки протестующе уперлись ему в грудь, живая веточка соскользнула с запястья и за краткий миг разрослась в зеленую сеть, оплетая по рукам-ногам, душа негодника. А тот, с какой бы силой ни рвал свежие побеги, не мог справиться с их вездесущностью и неумолимым ростом.

— Как смеешь ты! Ты!.. Всего лишь фигляр!

Пташка в легком прыжке отскочила от кавалера, наблюдая, как рвется наружу его змеиная натура, и торопливо нырнула в толпу — словно сгинула.

Враль осклабился и, стянув одну перчатку, принялся выжигать касанием путы. Те тлели на глазах, и он стряхивал с себя их иссохшие останки.

Пташка ускользнула, оставила его в дураках! Но зал рукоплескал грандиозному представлению, приняв чудеса за фокусы, и, пользуясь случаем, Враль собрал весь их восторг и обожание, до последней драгоценной крупицы, кланяясь и скалясь в ответ.

Голос был прав: игра стоила того, чтобы в нее сыграть. Шутник покинул бал, походя разбив несколько зеркал в холле.

Глава 4. Происшествие в кабинете уродцев

— Бо, пора вставать.

Бо с неохотой приоткрыла глаза, но дважды ей повторять не требовалось. Мама только закрыла дверь ее комнаты, а она уже села в кровати, ежась от утреннего холода и обнимая себя руками. В окне над крышами домов небо едва светлело, поздний осенний рассвет только приближался.

Как же хотелось спать!

Бо поплелась к батарее, над которой с вечера была развешена школьная форма. Небольшое наслаждение, но все же как приятно, озябнув от осенней прохлады, неизбежно просачивающейся сквозь оконную раму, надеть нагретые до горячего блузку, колготки, жилет, юбку и поверх всего — пиджак.

Детская еще хранила следы ускользающей ночи: тени прятались на полках стеллажей; будто сонные, только проснувшиеся, глядели на Бо куклы; цветы в горшках, что в изобилии были расставлены по комнатке, в полутьме принимали причудливую форму и груда вещей, сваленная на спинку стула, была похожа на горбатого карлика.

Это было ее царство.

Когда Бо вошла на кухню, отец отложил в сторону газету, вытер рот салфеткой и встал из-за стола. «Доброе утро, Бо», — сказал он, поцеловав ее в лоб, и отправился на работу.

Мама сварила кашу, но Бо не привыкла плотно завтракать, поэтому намазала масло на поджаренный кусочек хлеба и жевала его в течение пяти минут, пока остывал горячий шоколад. Роза изнывала по какому-нибудь сочному фрукту, например, гранату, чьи спелые семечки так плотно сидят под тонкой кожурой, что становятся схожи с драгоценными камнями.

К сожалению, фруктов дома не оказалось, поэтому Бо в конце концов достала банку шелковичного варенья и густо намазала поверх масла.

«Это мертвые ягоды, а сахар лишь на время утолит мой голод», — капризно предупредила Роза.

Если бы Бо представляла Розу в виде человека, то, несомненно, это был бы кто-то изнеженный, но яростный в гневе, ласковый и в то же время неумолимый. А еще взбалмошный. Кто-то почище Мюррэ. И это сочетание качеств не могло не вызывать в Бо порой оторопь, но вместе с тем и восхищение. Иные могли бы поклоняться такой, как эта Роза.

По радио читали пьесу по ролям: хорошо поставленные, размеренные голоса оживляли пространство кухни оханьем и восклицаниями.

Мама продолжала суетиться по хозяйству, когда Бо поспешила покончить с завтраком: взглянув на наручные часы, она поняла, что уже опаздывает. Наспех проверив, все ли учебники и тетради уложены в сумку, и шоркнув по разу каждую туфлю щеткой, Бо нацепила берет, накинула пальтишко и выбежала на улицу.

Стук ее низких каблучков глушил вездесущий туман. Деревья теперь стояли все в золоте и меди, но это было уже не так торжественно, как пару дней назад, а скорее грустно. И хоть ни золото, ни даже медь не ржавеют, а все же эти краски скоро потемнеют, точно покрывшись ржавчиной, и осыплются ворохом безжизненных листьев.

Нынче Бо чувствовала скоротечность жизни острее, чем когда-либо прежде.

Однако думала она сейчас вовсе не об этом, а о проекте по химии, который сегодня нужно было представить учительнице и группе. И умудриться сделать это с Юкке, который совсем не готовился. Но Бо опаздывала: не настолько, чтобы пропустить звонок на урок, но времени на то, чтобы перед уроком объяснить Юкке, что от него требуется, почти не оставалось.

Она взлетела по ступенькам школьного крыльца, скинула пальто в гардеробе и вихрем пронеслась сквозь южное крыло к кабинету химии, оказавшись внутри как раз в тот момент, когда прозвенел звонок.

Даже не поглядев на пустующее место рядом с Берти, Бо проскочила дальше, до самого конца кабинета, и села рядом с Юкке. Тот праздно смотрел в окно, подперев подбородок. Ее неожиданное соседство не вызвало у него лишних вопросов.

— Привет, Бо, — произнес он, когда она начала выкладывать на парту аккуратно подшитые материалы: каждому по экземпляру, чтобы не возникло лишних заминок на выступлении.

— Юкке, привет! — отозвалась Бо, осознавая, что успела взмокнуть как мышь и, должно быть, вид имеет весьма растрепанный. — Смотри! — Она сунула ему под нос его экземпляр. — Я подчеркнула твои абзацы красным. — Юкке опустил взгляд на бумаги перед собой, но не проявил к ним интереса. — Я начну первая, а ты продолжишь на четвертой странице. Заканчиваю доклад тоже я, если ты не против.

Юкке медленно покачал головой, глядя на нее, но при этом словно не видя. Можно было подумать, что мысли его в этот момент были заняты вовсе не химией и уж точно не Бо.

Она вздохнула, благодарная Розе за то, что та молчала и не пыталась комментировать происходящее.

— Интересно, в какой очередности будут вызывать… — пробормотала Бо, постучав пальцами по парте. — Сегодня всего четыре проекта осталось.

— Ты молодец, Бо.

Она вздрогнула и перевела взгляд на Юкке, желая убедиться, что именно с его губ сорвались эти слова. Он смотрел прямо на нее.

— Ты меня очень выручила.

Тонкая, вежливая улыбка не озарила его лицо целиком, затронула только губы, а глаза остались холодными. Бо растерялась и ничего не ответила. Что-то в нем переменилось, но она не могла взять в толк, что именно.

Бо улыбнулась нервно.

— Э-э… Да пустяки.

«Что еще за пустяки! — взорвалась в конце концов Роза. — Ничто из того, что ты делаешь, не пустяки! И уж точно не одолжения всяким наглым, избалованным…»

— Я совсем в последнее время замотался. Но думаю, нужно учиться прилежнее.

Разрываясь между его взвешенными речами и гневными восклицаниями Розы, Бо уставилась на Юкке стеклянным взглядом, прямо как он до того, и энергично кивнула.

— Да, тебе действительно стоит подумать об учебе, — только и смогла выдавить она.

Следующие десять минут Бо перечитывала доклад, подмечая, что Юкке, однако, к своему экземпляру так и не притронулся, а вновь отвернулся к окну. А мог хотя бы оценить список литературы, что ей пришлось изучить в полном одиночестве среди пыльных библиотечных стеллажей. Еще Бо то и дело ловила неодобрительный взгляд Берти. Да, та советовала оставить Юкке без его доклада вовсе и поглядеть, каково ему придется без чужой помощи. Бо хоть вдруг и обнаружила в подобном предложении нотку злорадного удовлетворения, все же знала, что ни за что так не поступит, не только с Юкке, но и ни с кем другим.

Их очередь подошла быстро. Госпожа Горзо не всегда дослушивала доклады до конца, иногда обрывая посреди выступления, если было предельно ясно, насколько хорошо (или же плохо) были подготовлены ученики.

— Бо, Юкке. Прошу.

Учительница сделала пометки в журнале и теперь смотрела только на них. Они вышли и встали перед аудиторией, с краю от стола учителя: Бо впереди, Юкке — на шаг позади.

— «Яды и противоядия», — постаралась произнести Бо как можно громче, и тут же от парты Мюррэ донесся смешок. Краска бросилась в лицо, прежде чем Бо поняла, что Мюррэ и ее соседка смеются над чем-то своим, а доклад даже и не думают слушать.

Бо с облегчением выдохнула, уверенности прибавилось, и она принялась зачитывать, иногда позволяя себе даже отрывать глаза от строчек, смотреть на одногруппников и вольно пересказывать те абзацы, что запомнила лучше всего.

Как и было оговорено, на четвертой странице вступил Юкке. Он даже чуть подался вперед, продолжая зачитывать — легко, ясно, но не слишком громко, и без каких-либо запинок. Разве что бездушно, но так он и не поэму декламировал, чтобы читать с выражением. С другой стороны, Бо подумалось, что даже самые пылкие стихи он прочел бы тем же ровным, бесстрастным голосом.

— Довольно, — прервала его учительница на шестой странице. — Вижу, вы подготовились. — Недоверие в ее нацеленном на Юкке взгляде свидетельствовало, однако, об обратном. — Я задам пару контрольных вопросов, чтобы убедиться, какую оценку ставить.

— А между чем стоит выбор? — с ледяной вежливостью осведомился Юкке.

— Между «неудом» и «отлично», — мрачно заключила госпожа Горзо.

Ну, Бо знала, что рано или поздно закончится этим. Конечно, он не готовился и теперь с треском провалится. И с одной стороны, ей было жаль Юкке, но с другой — вдруг все же после неудачи он возьмётся за ум?

Группа, как это водится, когда кому-то грозит «неуд», тут же обратилась в слух.

— Предполагается, что вы знаете материал. Назовите мне классы токсичности ядов.

Все взгляды, в том числе и Бо, оказались прикованы к Юкке. Он стоял прямо, смотрел в дальнюю стену кабинета, словно на ней был написан ответ. На мгновение Бо даже показалось, что он не знает и что растерянность промелькнула в его взгляде. Но вот Юкке откашлялся и произнес без заминки:

— По классам токсичности различают яды чрезвычайно токсичные, высокотоксичные, токсичные и малотоксичные.

Учительница тоже проследила за его взглядом, зорко оглядев аудиторию, и, убедившись, что ему никто не подсказывает, тут же задала следующий вопрос:

— Различие ядов по действию.

Ответ последовал сразу же и вновь звучал так, как если бы кто-то невидимый шептал Юкке на ухо:

— Есть яды, поражающие нервную систему и мозг, что зачастую приводит к параличу. Есть яды, затрагивающие кровь, из-за чего та, например, перестает свертываться. Есть яды, приводящие к омертвению тканей и органов, заставляющие человека буквально гнить заживо. А отдельные яды поражают определенные органы: сердце, печень, почки — самое вкусное…

Юкке осёкся и замолчал. Най, мальчишка с темными кудрявыми волосами и веселым синим взглядом, один из тех, кто был всадником на недавнем балу, неприлично громко заржал, но остальные хранили гробовое молчание.

— Недоумок, — тихо пробормотал Юкке, прикрыв на мгновение глаза, — только Бо его и услышала. Потом улыбнулся, невесело, но широко и даже как-то нахально, и произнес уже во всеуслышание: — Самое вкусное, на мой взгляд, это яды невыраженного целевого воздействия, как, например, винный спирт…

— Достаточно, — прервала его учительница. — Не превращайте урок в балаган. Последний вопрос. Существует ли универсальное противоядие для всех перечисленных вами групп ядов?

Юкке подтянулся и снова поглядел непроницаемым взглядом сквозь кабинет. Складывалось впечатление, что ответы у него формируются не в черепной коробке, а маячат перед глазами, точно его разум шагнул за пределы головного мозга и простирался теперь не позади глаз, а наоборот — спереди. И снова Юкке не затруднился с ответом.

— Конечно же, существуют универсальные средства нейтрализации ядов. Такие как поваренная соль, уксусная кислота, мыло, желчный камень жвачных животных — но от них мало толку. Единственным общепризнанным на данный момент универсальным противоядием является розовый эликсир, однако даже он неспособен избавить от необратимых повреждений, будь то омертвение тканей или же открывшееся кровотечение.

«Как многого вы, люди, еще не знаете!» — рассмеялась Роза, но Бо даже шепотом не решилась спросить, что же та имеет в виду.

— Вижу, вы все-таки готовились, — сдержанно заключила госпожа Горзо.

— Как видите, — улыбнулся Юкке, но его улыбка снова не коснулась глаз.

И тут Бо поняла, что же в нем не так.

Подобно коварной змее, в повадках Юкке затаилась расчетливость. Не интуитивная, безрадостная лень, заставляющая его выпрашивать помощь с учебой, не меланхоличная тоска, невольно призывающая протянуть руку помощи или же пожалеть, — нет, это была холодная, взвешенная расчетливость человека, притворяющегося вполне осознанно.

Это было новое, пугающее открытие.

Получив долгожданное «отлично» и вновь заняв свое место рядом с Юкке, Бо старалась не смотреть на него и не предпринимала попыток заговорить. Окончательно и бесповоротно осознание, что она его вообще не знает, все больше овладевало Бо. Более того, она вдруг поняла, что и не хочет узнавать того, чьё сердце все же, вопреки всем ее надеждам, иссохло и почернело.

И как она раньше не замечала?

От Берти пришла записка: «Собираемся на набережную после уроков. Пойдешь?»

Бо дождалась, пока подруга обернется, и кивнула в ответ. Она старалась не поворачивать головы, даже взглядом не тянуться к Юкке, который после доклада, кажется, и думать про нее забыл, но все же нет-нет да умудрялась урвать мельком то образ изящных пальцев, крепко сжимающих деревянную с серебром ручку и укладывающих слова в предложения мелким убористым почерком, то движение кадыка на длинной шее, словно в этот момент Юкке испытывал чувство тошнотворного отвращения.

Бо больше не заговаривала с ним и к концу урока сама не знала, из-за чего была расстроена больше: оттого ли, что не видела в себе ни желания, ни сил продолжать их дружбу, или оттого, что Юкке этого даже не заметил. Конечно, он заметит еще, когда настанет пора очередного совместного проекта, но не сейчас.

После уроков многие из группы собрались на набережную, прямо к скверу Министра-Ворона — так его памятник прозвали за длинный нос и характерную сутулость плеч, но самому министру это уже было вовсе не обидно: он почил лет сто назад.

Стояла приятная безветренная погода, и в преддверии зимы хотелось проводить на улице как можно больше времени, а любой теплый день был за радость. Сквер же их группа облюбовала уже давно: он был укрыт зеленой изгородью от пешеходов и не так популярен среди прочих горожан, а значит, практически в любое время дня им можно было завладеть безраздельно, чем они сегодня и воспользовались. Некоторые смельчаки даже рискнули закурить, опасливо поглядывая в сторону оживленного тротуара и высматривая городового, что мог пригрозить им штрафом. Многие жевали жареные каштаны, купленные тут же, у лоточника на углу улицы.

Бо пыталась забыться в сплетнях об учителях, в планах об осенней ярмарке, на которой они планировали собрать кругленькую сумму для пожертвований в Фонд детей-сирот. Най достал свежую газету и во всеуслышание читал заметку о выступлении Общества Поэтов и Писателей с резкой критикой постройки Моста Мечтателей — грандиозного архитектурного проекта. Это должен был быть не просто мост, перекинувшийся с одного берега канала на другой, — мост этот простирался бы от Дома картографии, через несколько кварталов и два канала, прямо к Вокзальной площади. Его планировали оснастить несколькими пешеходными дорожками, собственными зелеными насаждениями и фонарями, сделать одной из главных достопримечательностей города.

Но не все горожане единодушно поддерживали идею строительства подобной громадины, что не могла не изменить («Изуродовать!» — говорилось в статье) городской пейзаж. Самые блестящие, самые вдохновенные умы вот уже который месяц осаждали префектуру своими жалобами, подавали в суд на архитектурное бюро и на самого Главного Министра с целью саботировать строительство.

— Собачий бред! — Най скомкал газету и выкинул в мусорку. — Это как тот мост, что построили над Весенней канавкой. Мост Жизни, помните? В память обо всех, кто когда-либо бросался в воду. Ну чтобы они так больше не делали, поняли? А что в итоге? Как его открыли, на следующий же день — два прыгуна.

Слова заводилы вызвали взрыв хохота. Бо тем временем сноровисто, как белка, чистила купленный по дороге гранат; сладкий красный сок марал пальцы и даже пару раз брызнул ей в глаза, но она не сдавалась. Берти наблюдала за ее упорными стараниями с недоумением, но кроме нее никому не было дела до того, почему вдруг гранат и почему в такой спешке.

После своего недавнего успеха на балу, Най сиял и даже местами бахвалился, но поскольку он в целом был юноша во всех отношениях приятный и учтивый, то это не отталкивало, а напротив, забавляло. Даже Бо, лопая спелые рубиновые семечки, что сочно потрескивали на зубах, была увлечена его рассказом о том, как у него с приятелями родилась столь гениальная идея, как они договаривались с заведующим конюшней, как репетировали, как придумывали костюмы. Бо и сама была бы рада рассказать кому-нибудь, что с ней приключилось на балу, но как такое расскажешь?

— А Юкке, кстати, недавно приходил на занятия по верховой. Помнишь, Орни? На прошлой неделе.

Его товарищ, второй всадник с бала, кивнул, а Бо тут же обратилась в слух.

— Я почему вспомнил: сегодня на уроке он вел себя престранно.

— Обычный Юкке, — безразлично пожала плечами Берти.

— Нет, я его хорошо знал, мы ж дружили. Но сегодня что-то в нем было не так…

— Так он решил вернуться к верховой езде? — встряла Бо.

— Не знаю, чего он решил, но только ничего у него не вышло. — Най продолжал говорить все тем же тоном заводилы, но уже без прежнего веселья в голосе. — Его ни одна лошадь к себе не подпустила.

— Как так? — спросил кто-то.

— А так. Даже самая смирная кобылка, Татти, и та от него шарахнулась. Я предложил Юкке своего мерина, он хорошо объезжен, ему даже детей доверять можно, а Снежок (тут Най хохотнул, потому что Снежок был черен как смоль) его скинул.

— Он не пострадал? — спросила Бо.

— Нет. — Най усмехнулся. — Но дико взбесился. Тренер поговорил с ним в конце занятия, сказал, что ему придется выбрать другой класс, чтобы добрать часы. — И тут ему словно надоело говорить о бывшем друге и Най воскликнул: — Итак, друзья, музей уродцев в выходные, кто идет, поднимите руки?

Вопрос был задан в шутку, ведь экскурсия планировалась коллегиумом, а значит, посещение было обязательным, но со смехом многие взметнули руки вверх, даже Бо, которой посещение Музея редкостей было вовсе не в радость. Но раз уж это было обязательно…

Когда все стали расходиться по домам, Бо потянула Берти вслед за Наем — хоть им и было не по пути. «Прогуляемся еще», — сказала она, но, конечно же, Берти догадалась, в чем тут подвох. Подруга покачала головой, но ее не бросила.

— Так вы с Юкке дружили? — спросила Бо, когда они нагнали одногруппника и вместе продолжили путь.

— Ага, наши семьи дружили.

Бо припоминала, что раньше Юкке не был таким нелюдимым и в младших классах даже предводительствовал вместе с Наем среди мальчишек, но потом все изменилось, и она никак не могла вспомнить, в какой именно момент. Просто она заметила Юкке тогда, когда он уже был молчаливым, печальным и недосягаемым. Светлолицый мальчик, веселый задира из ее детских воспоминаний, превратился в отрешенного парня с пустым взглядом. Когда это случилось?

— А теперь что, не дружат?

— Да там некому дружить, Бо. — Най покачал головой. — Родители у него погибли — вы же знаете? — остался только дед в коляске, но он теперь не принимает гостей и сам не выбирается. Бабка моя много раз звонила, звала старика на ужин, а тот, представляешь, лично даже не перезванивал ни разу. Слуга только передает от него отговорки. Прямо как было с Юкке в седьмом классе: он просто сказал, что больше не хочет со мной водиться, вот так, без причины. В общем, думаю я, они там потихоньку вдвоем с ума сходят, его дед и Юкке.

— Так они ж всегда были странной семейкой? — поинтересовалась Берти.

— Вовсе нет. Я любил у них бывать. Такие они все были душевные: и родители, и старики. А еще чертовски занятные! Столько всего рассказывали, как не зайдешь: то про карты, то про экспедиции. Разыгрывали для нас кукольные спектакли, театр теней показывали. Его родители играли с нами в саду, сокровища закапывали, ставили шалаши. А бабка его чай по-особенному заваривала, целую церемонию разводила.

Най вздохнул, захваченный воспоминаниями. Потом добавила огорченно:

— Как вспомню все это, даже странно. Я недавно проезжал мимо их дома, а тот так потемнел с тех пор, словно лет сто прошло. Будто кто их семью проклял.

Бо поежилась.

— Ты думаешь?

— Да нет, конечно. Я в такую ерунду не верю, но складывается впечатление. А что, Юкке про меня что-то говорил? — Тут Най, до того прятавший нос в шарф, заинтересованно вытянул шею.

Бо покачала головой.

— Нет, нет, про тебя ничего. (Най опять зарылся в шарф). Интересно стало — вот и все.

Парень фыркнул, но ничего больше не спросил, и на перекрестке он пошел своей дорогой, а Бо с Берти свернули к Проспекту Шипов.

***

До балетного класса оставалось два часа, так что Бо вернулась домой. Отведав граната, Роза благостно молчала, и это чувство наполняло Бо всепоглощающим умиротворением, как будто не было никаких забот, будто ничего утром не случилось между ней и Юкке, и словно она не ждала ежеминутно возвращения тех существ, с которыми ей придется сражаться.

Роза не сообщала больше об угрозе, но была уверена, что скоро они вернутся. «Когда ты пробуешь подступиться к неизвестному животному и выясняешь, что у него есть когти, зубы и, возможно, даже яд, ты не продолжаешь бездумные нападки. Ты отступаешь, чтобы придумать новый план. А наш противник разумен и хитер».

Бо совсем не хотела, чтобы противник возвращался. Тем более с новым планом. Да, она сама теперь была не так проста, она могла принимать образ Пташки и беспрепятственно пользоваться небывалой силой, но одно дело танцевать и флиртовать на балу, другое — бороться с чем-то страшным и таинственным, наделенным неизвестными способностями.

«У тебя будет союзник», — твердила Роза.

Но если это тот союзник, у которого змеиные глаза и который пытался наброситься на нее, то Бо полагала, что это и не союзник вовсе, а скорее вредитель, этакое стихийное бедствие, которое может разверзнуть землю под ногами — и еще неизвестно, под чьими: ее или противника.

Бо разложила учебники и тетрадки на столе, достала пенал и цветные ручки и принялась за уроки. Мерно тикали часы, в комнатке было тепло из-за чугунной батареи и глухо от обилия плотных тканей — идеальный мир приглушенных цветов, неброских узоров, зелени и любимых вещей, в котором можно спрятаться от всего, что сеет смуту.

Но когда до балетного класса оставалось всего полчаса, в комнатку постучали и смуту все-таки принесли.

Мама с папой пришли вдвоем, что само по себе было необычно и даже в каком-то смысле противоестественно — Бо не могла вспомнить, когда в последний раз они так делали. Если им нужно было с ней о чем-то поговорить: о домашних обязанностях или же оценках, о помощи в аптеке, — то их маленькие собрания всегда проходили за кухонным столом.

— Присядь, дочка, — велел отец, заняв место у книжного стеллажа и опершись локтем о полку. Но Бо и так сидела.

Мать опустилась на её кровать, приглашая пересесть ближе. Бо послушалась.

— У нас с твоим отцом хорошая новость, — сообщила мама с взволнованным блеском больших темных глаз и взглянула на мужа мельком, прежде чем снова посмотреть на Бо. — Дорогая, скоро у тебя появится братик.

— Или сестра, — поправил отец.

— Или сестра.

Бо ошеломленно молчала, и мама взяла её за руку.

— Мы так счастливы. Но мы не хотим, чтобы ты чувствовала себя обделенной нашим вниманием и заботой.

— О, — вот тут Бо действительно удивилась. С чего бы ей чувствовать нечто подобное? Она же не ребенок, она может сама о себе позаботиться.

Но потом она вспомнила, о чем идет речь, и заверила горячо:

— Я очень рада за вас! За нас. Очень! Как ты себя чувствуешь?

— Чувствую прекрасно!

Вид у мамы и впрямь был цветущий. Но она вдруг показалась Бо очень маленькой, хрупкой, и мимолетный страх за ее здоровье и за успешный исход беременности пронзил сознание. А что, если все закончится плохо? Ей ведь уже сорок один, в таком возрасте редко решаются заводить детей.

— Бо, ты только погляди! — Мама вдруг обвела комнату изумленным взглядом. — Смотри, как у тебя тут все зацветает!

Бо тоже огляделась и вдруг обнаружила, что и впрямь все цветы, которыми мама заставила ее комнату, набирают цвет.

— Должно быть, дело в твоем биополе.

— Это псевдонаучная концепция, — возразил отец ворчливо (мама недовольно цокнула языком), после чего достал часы на цепочке и посмотрел время. — Мне пора, я оставил Нэла за главного, но не уверен, что он долго продержится. Может быть, ты что-то хочешь, Бо?

Бо моргнула.

— А что я должна хотеть?

— Как сказала твоя мама, мы не хотим, чтобы ты чувствовала себя обделенной. Может быть, ты давно чего-то хотела, но не просила?

Отец снова посмотрел на часы, он явно торопился. Кончики его усов вдруг показались Бо крайне суровыми.

— Нет, нет, мне ничего не нужно.

— Уверена? — спросил он не глядя.

Но тут Бо встрепенулась:

— А впрочем…

***

Уже поздно вечером, перед сном, растирая уставшие ноги, Бо спросила Розу:

— Я могу исцелять людей?

«Пока я часть тебя, да. Но это не так-то просто. Люди очень хрупкие. Если вдохнуть в них слишком много, они могут этого не вынести».

Бо походила по комнатке, переставила на полках несколько кукол, а затем подошла к окну. Над городом стояла темная осенняя ночь, зеленая луна висела в небе.

— Где они? Те, что приходили.

«Готовятся к новой атаке».

Бо обернулась и поглядела на расстеленную кровать, затем снова в окно, вверх, на вырезанный черным на синем силуэт крыш и дымоходов.

— Могу я… — Боже, она же это не всерьез? — Могу я выбраться наружу?

Роза залилась звонким, озорным смехом.

«А я все гадала, когда же! Конечно, ты можешь. Ты можешь все, что захочешь! Я всегда любила прогулки в недозволенных местах!»

Странно было вдруг получить разрешение погулять ночью по крышам, но Бо чувствовала, что не уснет, пока не узнает, каково это: быть один на один с городом и со своей силой, а признание Розы вдруг сделало ее более человечной. Бо живо представила себе расплывающийся в розовом мареве образ красавицы, что крадется сквозь лабиринт из камня и буйных зарослей туда, куда ей ступать не велено, но делает это без опаски, с затаенным весельем.

А вот Бо все-таки опасалась.

И может, ну разве самую малость, ей вновь хотелось увидеть того, кто, как и она, угодил в столь необычайную ситуацию и был вынужден хранить свой секрет в одиночестве.

В волнении Бо отступила от окна, прикрыла глаза и мысленно призвала Розу. На этот раз она переживала превращение, запечатлевая его в памяти не с помощью зрения, но других чувств.

Это было похоже на легкое морозное покалывание, пробегающее по коже, на краткий миг наготы перед тем, как тело будет облачено во что-то нежное и практически невесомое. Волна восторга поднялась из глубины живота и окатила ее с ног до головы, как когда подлетаешь на качели высоко-высоко и места для страха больше не остается.

Когда Бо открыла глаза, то была уже другой.

Она распахнула створки окна, почувствовала порыв ветра, но не холод, вспорхнула на подоконник и поглядела вниз, а затем наверх. О, она могла бы вскарабкаться! Могла бы подтянуться за карниз, задрать ноги над головой, чтобы очутиться на крыше, но разве это было бы самым изящным решением?

Пташка поманила пальцем ближайшую шелковицу, и дерево охотливо протянуло ей свежую, только что налившуюся жизнью ветвь. Пташка схватилась за нее и повелела ветви виться ввысь, и та послушно устремилась к крыше, где в конце концов обвилась о выступ дымохода.

Ступив на покатую крышу, Пташка окинула взором простирающийся перед ней, подобно морю, город. Где-то в его глубине, под поверхностью из разномастных кровель, шпилей и крон деревьев, возможно, гудели еще редкие самокатные повозки и сновали припозднившиеся горожане, но там, где она созерцала ночь, было тихо — да так, что казалось, можно услышать, что пытается нашептать полная луна.

Пташка легко прыгнула на самый хребет крыши и, точно ловкий канатоходец, направилась куда глаза глядят. Ноги несли ее по направлению к центральным улицам. С одного дома на другой она могла запросто перемахнуть в один прыжок, но если расстояние было слишком велико, то Пташка призывала себе на помощь деревья или лозы дикого винограда и плюща. Она держала равновесие без труда, порой даже намеренно подпрыгивала, чтобы проверить, приземлятся ли ноги ровно на то же место, — и ей это удавалось так же легко, как дышать.

Так она бродила неизвестно сколько, без спешки свыкаясь с новыми возможностями, пока город совсем не затих. Никогда еще у нее не было столько свободы и столько вдохновения, как во время этой одинокой прогулки.

Как теперь жить, не имея возможности бродить по крышам в любой момент, когда вздумается?!..

Пташка была неподалеку от улицы Просвещения, на которой во множестве было книжных магазинов и зубных контор, когда услышала звон стекла и приступ смеха. Резкий и бессовестный, он ворвался в ночную тишь, как грабитель в мирно спящий дом.

Пташка вздрогнула, а после встрепенулась и поспешила спрятаться за выступом чердачного окна. После звона вновь разлилась тишина, но теперь уже недобрая, зловещая. Послышалась возня, затем новый удар и снова звон стекла. Злоумышленник засвистел песенку и беззастенчиво сломал что-то еще.

— Если ты где-то здесь, выходи! — прокричал он на всю округу, и Пташка затаила дыхание, чтобы не выдать себя. Она узнала голос.

— Выходи! Мне же скучно! — проорал Враль.

Нет, сегодня у нее не было той смелости, что нашлась в ярко освещенном зале, полном гостей, где она блистала на пару с ним. Пташка притихла за своим укрытием и не смела пошевелиться.

Враль тоже бездействовал, а значит, прислушивался. Ей было жизненно необходимо знать, насколько острый у него слух.

Спустя несколько мучительных минут послышался его беззаботный свист и удаляющиеся шаги. Где-то распахнулось окно.

— Это кто там горлопанит?! Вот я переломаю тебе ноги!.. Уй!

Можно было только догадываться, чем так сноровисто Враль заткнул грозящегося расправой. Но следом раздался женский крик: «Звоните в полицию!» — и обеспокоенных голосов отовсюду прибавилось. Но злоумышленник уже успел скрыться.

Пташке тоже пора было убираться. Она понеслась обратным путем, распутывая за собой сплетенные переходы и мосты, чтобы не оставить и следа, что привел бы к ней любопытствующих или же самого Враля. Она не могла обратить вспять рост, но могла откинуть лозы на стены, как если бы они так и росли там, могла попросить деревья спрятать лишние ветви в кронах.

Перед тем как спуститься к своему окну, Пташка убедилась, что никто не наблюдает за ней с улицы или из соседних домов, и тихо скользнула в комнатку. Торопливо закрыв створки окна, Пташка отступила вглубь комнаты и сбросила с себя чары.

Ее тут же окатило холодом основательно выстуженной комнаты. Бо обнаружила, что на ней одна ночная сорочка, и зябко обхватила себя руками. Она схватила одеяло и, закутавшись, села на пол у батареи.

— Он меня ищет. Он там, и он злится, — вымолвила Бо.

Но ее слова отчего-то насмешили Розу, и та звонко рассмеялась:

«Ах эти козни столетия! Слава мирозданию, что он всего лишь хулиганит, а не ворует обувь и не перевешивает дорожные указатели, а то как бы человечество совладало с этим злом!»

Бо оскорбилась тем, как легко и непринужденно Роза говорит о том, кто только что не на шутку ее напугал.

— Кто он такой?

«Он или Он? Если речь о мальчишке, то наверняка один из тех заблудших несчастных дураков, что запутались в сетях даже прежде, чем научились плавать. Вечно Он выбирает кого-то подобного! Твердит, что ему безразличен род людской, но, как я погляжу, его акты милосердия становятся все меньшей редкостью».

— А кто, кто Он?

Сладкая, довольная ухмылка тронула сознание Бо.

«Он пройдоха».

Бо уловила лишь, что ответ этот слишком краток, чтобы раскрыть истину, но в то же время слишком правдив. Если Роза в ее представлении была кем-то вроде божества, хоть Бо и не пыталась примерять на нее знакомые божественные личины, то этот «пройдоха» рисовался фигурой в неприглядных одеждах и с искрой во взгляде на затемненном лице.

— И это всё?

«Ах, а что еще я могу добавить!» — голос Розы звучал мечтательно, а значит, внятных ответов ждать не приходилось.

— Ты говорила, Он… или этот, который Враль, помогут мне.

«Скорее мальчишка, чем Он».

— Пусть так. Но пока что непохоже на то.

«Поглядим», — отвечала Роза уклончиво, точно заключала с ней пари, но ведь Бо не собиралась ставить на неуравновешенного чудака в колпаке.

«И вот еще — не целуйся с ним!»

Ну это было просто возмутительно!

— Я и не думала!

«Славно».

***

Через два дня на уроки Бо пришла с ручным радиоприемником. Он был из вишневого дерева, с латунными деталями, и имел кожаный ремешок, который удобно было одевать на запястье.

Это именно то, что Бо попросила у отца. Радиоприемник был призван стать вещественным подкреплением того факта, что она по-прежнему любимый ребенок собственных родителей. Кроме прочего, это была невероятная роскошь, которая водилась не у каждого школьника, поэтому Бо просто светилась от счастья, когда получила наконец подарок.

Они с Берти каждую перемену искали подходящие радиостанции и запоминали, где можно найти занимательную передачу, а где клавишную музыку.

По радио же Бо и услышала новость про вандала, который был замечен в городе на этой неделе: каждую ночь на новой улице. «Злоумышленник в театральном костюме (по некоторым сообщениям, костюм цирковой) совершил три налета: на зубную контору «Арвин», на книжную лавку «Слово науки» и на магазин кожгалантереи «Парочка перчаток». По сообщениям владельцев контор, ничего не было украдено, но им был нанесен существенный имущественный вред. Управление правопорядка обещало обеспокоенным горожанам разобраться со злостным правонарушителем…»

На этом месте Бо громко, широко усмехнулась — ей вспомнились слова Розы о размахе злодеяний Враля, — и вдруг поймала на себе взгляд Юкке. Он прежде никогда не смотрел на нее так: колко, оценивающе, точно ее насмешка нарушила его драгоценный покой. А потом Бо осознала, что это был, пожалуй, едва ли не первый раз, когда он действительно смотрел и видел ее.

Все эти дни Бо порой оглядывалась на Юкке, даже подумывала, а не подойти ли к нему и не спросить ли что-нибудь невинное, но каждый раз что-то в ней тихо восставало против возвращения к этой привычке. Было горько осознавать, что все не будет как прежде, но и как прежде Бо уже не хотела.

И вот теперь этот недружелюбный взгляд.

Наверное, когда она перестала носить за него учебники, Юкке бросил делать вид, что она хоть сколько-нибудь терпима, и показал этим взглядом все, что думает о ней и об ее радио.

Бо отвернулась, решив во что бы то ни стало не грустить. По крайней мере, не на занятиях.

В балетном классе тоже поджидали новости. Наставница собрала их перед занятием и объявила о конкурсе на роль Звездочки и трех ее подружек для «Зимней сказки», что каждый год ставят в городском Театре.

— По традиции, эти роли исполняют ученицы Первого лицея, поскольку их балетный класс больше. Но в этом учебном году они распустили группу из-за непредвиденной кончины наставницы, поэтому эта честь предоставлена нам. Я лично отберу трех из вас для массовки, но на роль Звездочки дам шанс самым талантливым заявиться лично. Срок — неделя.

— Я буду пробоваться, — тут же заявила Мюррэ, уверенно расправив оголенные плечи.

— Кто бы сомневался, — пробормотала Берти.

— А ты будешь? — спросила шепотом Бо.

— Делать мне больше нечего. Я здесь часы добираю, а не красуюсь. Тем более, я хочу взять дополнительные часы фехтования.

— Для чего еще? Сказали, что нужно два класса брать?!

— Для себя. — В глазах Берти зажегся огонек. — Мне кажется, мне пойдет. Посещать можно хоть все классы физического воспитания — ограничений же нет. А ты не хочешь?

— Что, фехтовать? — Вот уж чего Бо точно не желала.

— Да нет. Пробоваться на роль.

— Я?

Бо чуть откинулась назад, чтобы вдоль стройного ряда девчонок поглядеть на Мюррэ. Против этой звезды у нее шансов не было. Бо покачала головой.

— Ну и зря. Я же вижу, ты хочешь.

— Чепуха.

— У тебя все на лице написано.

Бо сложила руки на груди и промолчала. Была в Берти эта черта — бросаться правдой без особой деликатности.

Но на самом деле Бо хотела.

Может быть, поэтому, когда занятие закончилось, она единственная осталась в классе: достала из сумки радиоприемник, настроила на нужную волну, где играл клавишный концерт без перебивок на дикторов, и вернулась к станку.

Она по памяти воспроизводила урок, порой сбиваясь со счета и повторяя то, что получалось хуже всего, дольше.

Ногу носком в пол, отвести назад, соблюсти угол — словно чертить невидимый, но очень точный узор. И все это сопровождать движением руки, будто приподнимать со стола записку, пробегать взглядом по строчкам, а затем, отведя руку в сторону, откладывать ее.

Ей бы все давалось легко, только обернись она Пташкой, но не этого Бо хотела.

Она задержалась в классе без малого на полтора часа.

Выйдя на улицу, Бо вдруг осознала, что уже довольно поздно — не настолько, чтобы волноваться, но все же позднее обычного. А чем глубже город увязал в осени, тем глуше становилась вечерняя темнота — даже разбавленная искусственным уличным светом.

Бо сначала прибавила шагу, торопясь выбраться к оживленным улочкам, но потом поняла, что не так уж ее страшит приближающаяся ночь. Оказавшись же на улице, ведущей к их кондоминиуму, — а улица эта была одной из центральных, со множеством магазинов и лавок и с тротуарами, полными пешеходов даже в вечернее время, — Бо и вовсе побрела неспешно, вдыхая аромат жареной еды и пряного кофе, что варили в кофейнях, которых по городу было без счету. Эти тяжелые запахи особенно ярко расцветали в холодном осеннем воздухе, противопоставленные его ясной чистоте.

Сворачивали уже свои рабочие места чистильщики обуви и точильщики ножей, закрывались магазины канцелярских товаров и молочных продуктов, но зато готовились работать до последнего клиента питейные заведения и рестораны. Когда же еще гулять, как не в ночь перед выходным днем?

«Вот чего мне порой не хватает, — заговорила вдруг Роза. — Толчеи, людской суматохи. Милого сердцу хаоса в заботе о насущном».

Наверное, Бо ее заслушалась, потому что, проходя мимо открытого канализационного люка, споткнулась о крышку: сама не упала, но выронила из рук радиоприемник, который не стала убирать в сумку. На мгновение ей показалось, что тот безвозвратно сгинул.

Но вот над поверхностью тротуара показался котелок, затем патлатая голова на тощей шее в помятом воротнике, а следом и весь человек: неопределенного возраста, с гладкой сухой кожей, блеклыми глазами и в неприметном костюме.

Он поставил перед ней на тротуар ее целехонький радиоприемник, а следом выложил связку крысиных трупов.

— Спасибо, — неловко поблагодарила Бо и подняла свое сокровище.

Крысолов тем временем выбрался из канализации и закрыл люк. Свой улов он сложил в заплечный мешок.

— Привет, малыш, — промолвил он. — Нужно быть аккуратнее. Твоя вещь выглядит дорого.

Говорил он так же, как выглядел, — бесцветно и вроде бы безобидно.

Бо не знала, что ответить, а потому кивнула: и в знак согласия, и как бы говоря, что разговор закончен, после чего пошла дальше.

Вот только заметила, что крысолов идет вместе с ней.

— Сегодня хороший улов, — поделился он с ней невесть зачем.

Бо заволновалась. Скоро сворачивать во двор, а она совсем не хотела оставаться с ним один на один в темноте арочного проема.

«Не разговаривай с ним», — предостерегла Роза, но Бо не могла себе позволить подобную неучтивость и ответила немного нервно:

— Очень рада за вас.

— Меня зовут Диль-Диль, и можно на ты, малыш. Ведь не так уж я и стар.

Все оттенки в голосе Диль-Диля были тихими, неявными, и Бо не поняла, шутит он или говорит всерьез, фамильярен ли, а может, просто дружелюбен.

— Приятно познакомиться.

— А как зовут тебя?

«Ничего не гово…!»

— Бо, — открыла она свое имя, точно то сорвалось с языка против воли. То ли она не придумала, как отделаться от внезапного знакомства, то ли крысолов застал ее врасплох.

— Ты, наверное, и не знала, Бо, что в городе крыс до сих пор дедовским способом ловят?

Диль-Диль говорил вкрадчиво, доверительно, так что никак нельзя было проигнорировать вопрос.

— Честно говоря, нет.

— А вот погляди. Сколько всего изобрели за последние полвека, а от этих вредителей ничего лучше ловушки да собаки не придумали. И только такие работяги, как я, не дают им расплодиться. Хоть я против крыс ничего не имею, они твари умные. Но работа эта важная.

Бо миновала поворот к дому, продолжая слушать. В конце концов ей пришлось соврать, что у нее встреча, и, сконфуженно попрощавшись, скрыться в одной кофейне, надеясь, что крысолов не решит, что он и его дохлые крысы могут разделить с ней чашку кофе.

К счастью, Диль-Диль направился своей дорогой, попрощавшись с ней очень просто и без претензий. Путь к дому был свободен.

«От этого человека пахнет смертью, — предупредила Роза на обратной дороге. — Разит за версту».

Ничего удивительного, подумалось Бо. Ведь он убивает каждый день. Но она не могла судить человека за его профессию.

Тем не менее, благодать вечера была отравлена каплей крысиного трупного яда.

Смерть словно просочилась в ее жизнь, ведь на следующее утро наступили выходные, а значит, их группу ждал выход в Музей редкостей. И хотя обычно экскурсии, организованные по учебе, предвещали лишь невыносимую скуку, эта не могла не вызвать предвкушения. И кажется, единственной из группы, кто не разделял всеобщего ажиотажа, оказалась Бо.

После новости о беременности мамы глазеть на консервированных в спирту младенцев было совсем уж неприятно. Если бы спросили Бо, она назвала бы это Музеем мерзостей. Кабинетом уродцев.

Здание, расположенное в Судебном переулке, было старое, двухэтажное: первый этаж деревянный, второй — из кирпича. Очереди перед кассой не наблюдалось, так что они скопом купили целую пачку билетов. Школьникам предоставлялась скидка.

Бо плохо позавтракала, но это, пожалуй, было к лучшему — как только они ступили в прихожую и она почувствовала этот, возможно, мнимый, но ею явно ощутимый запах смерти, внутренности тревожно сжались. Контролер пересчитал билеты, напомнил о правилах поведения и указал им на начало выставки.

Школьники направились в первую комнату. В ней было множество шкафов, сплошь уставленных сосудами. Бо старалась не присматриваться, но поняла, что в этом зале в основном находятся разрозненные органы, а также конечности. Все сосуды были хорошо подсвечены, цвет жидкости в них разнился от бесцветного до золотого, и Бо невольно задерживала взгляд то на ручке, обрамленной кружевной салфеткой, то на вскрытой детской головке с мирно закрытыми, точно у спящего, глазами.

К ее удивлению, Роза молчала. Бо думала, что услышит возмущенную тираду или, возможно, гневное восклицание. Что чувства Розы всколыхнутся от столь вопиющего надругательства над жизнью. Но та безмолвствовала.

Многие одногруппники Бо тоже были впечатлены экспонатами, но не Берти, которая читала все таблички, чтобы понять, что за странный сморщенный кусок плоти находится перед ней, а после долго и упорно его разглядывала. И не Мюррэ, которая собрала вокруг себя свиту подруг для обсуждения чего угодно, кроме выставки.

Экспонаты не впечатляли и Ная, который хоть и приговаривал чуть ли не перед каждым сосудом: «Вот дикость!» — и вскидывал брови, но в остальном оставался безучастным к наполнению банок.

И, конечно же, совершенно незаинтересованным в происходящем оказался Юкке. Он двигался сквозь комнаты не спеша, сунув руки в карманы пальто, и окидывал полки с их тошнотворным содержимым безразличным взглядом, словно такое можно увидеть каждый день. Правда, иногда он замирал и смотрел в одну точку — но лишь на мгновение, а после шел дальше.

Бо старалась держаться от него на осторожном расстоянии.

Зал, в котором оказались склянки, демонстрирующие все стадии развития человеческого плода, Бо миновала не задерживаясь. Зато позволила себе подольше разглядывать двухголового теленка в зале с уродствами у животных, дожидаясь, пока Берти прочитает все подписи.

Именно в этот момент Орни вознамерился этого теленка оседлать, чем спровоцировал дикий хохот одних и сдержанное осуждение прочих. Най попытался пристроиться следом.

Бо лишь порадовалась, что этого не увидела смотрительница или же другие посетители, но последних сегодня было на удивление мало.

Еще она долго смотрела на лицо человека, умершего от одной любовной болезни (у него не было носа), и ясно осознавала, что натуралиста из нее не выйдет.

Последний же зал оказался тупиковым и имел всего лишь один вход-выход. Бо уже догадывалась, что там, и, когда проходила внутрь, крашеный пол под ногами скрипел особо громко и низкий выбеленный потолок точно давил на темечко. Окошки в музее были маленькие, зарешеченные, но в этой комнате их и вовсе не имелось. И оттого будто нечем было дышать; Бо все мерещилось, что она чувствует запах заспиртованных препаратов.

В этот зал ученики набились толпой, потому что желанием поглядеть на сосуды с целыми младенцами воспылали все: кто-то из здорового любопытства, кто-то — из столь же здорового отвращения.

Бо тоже не могла отвести глаз: белые, вымоченные, как яблоки, малыши выглядели так, словно их живьем затолкали в банки. Личико одного было обращено вверх и упиралось подбородком в стекло, ножки поджаты под себя. Другой сложил ручки на груди и опустил голову, как плакал. А третий так щурился, точно пытался рассмотреть посетителей через обманчивую призму спирта и стекла.

— Ну и рожа! — присвистнул кто-то.

— Прямо как у тебя, — послышался тут же ответ, и оба заржали.

Их неприлично громкий смех словно что-то сотворил с этим местом: лампочки под потолком вдруг погасли и захлопнулись двери, оставив два десятка недорослей в окружении ярко подсвеченных банок с бледными тельцами.

Раздались крики, но кому-то до сих пор было смешно; Орни, например, был уверен, что все это — чей-то розыгрыш. Най первым добрался до дверей и принялся дергать за ручки, но те не поддавались. «Нас заперли», — прокомментировала положение дел Берти. Бо только и успевала переводить взгляд от одного к другому.

Но тут Мюррэ взвизгнула, да так, как Бо никогда бы не подумала, что та может.

— Там человек! — истошно закричала другая девочка и указала пальцем в угол между шкафами.

Там, в густой тени, и впрямь будто стоял кто-то — большая, сгорбленная фигура — она засипела и попыталась разогнуться.

Подхваченная страхом и паникой, толпа в едином порыве кинулась на двери: последние ряды жались вперед, первые ломились наружу изо всех сил — и все как один кричали. Двери вдруг подались, распахнулись, и молодые люди разбежались по другим залам, взбудораженные и даже немного счастливые от пережитого.

Спектакль окончился.

Для всех, кроме Бо.

Она единственная осталась на месте, потому как заприметила, что в противоположном от зловещей фигуры углу стоял себе преспокойно Враль.

Больше его никто не заметил, наверное, потому, что больше никто о нем и не думал так много в последнее время. Но вот у Бо поводов думать о нем было хоть отбавляй.

Она уставилась на него, он — на нее. Надо думать, Враль не ожидал, что кто-то окажется к нему лицом к лицу, а не уносящейся вдаль спиной. Но он не растерялся.

— И чего же это мы не убегаем? — спросил он насмешливо, мигнул желтыми глазами с вертикальными прорезями зрачков и укрылся тенью — только те глаза и остались видны.

У Бо язык присох к нёбу. Боже, она так испугалась, что он объявился здесь, потому что заподозрил, кто она! Так испугалась, что выдаст себя, если убежит со всеми! Но в этом же не было смысла. Она должна была убежать со всеми, если не хотела выдать себя. Ну и дура!

И Роза продолжала молчать.

— Я тебя не боюсь, — еле выговорила Бо, сглотнув.

— Врешь, — произнес Враль медленно. — Я отсюда слышу, как у тебя бьется сердце. Еще чуть-чуть и совсем выпрыгнет.

Слышал он ее сердце или нет, а других версий у Бо не было.

— Я тебя не боюсь, — повторила она уже тверже.

Желтые глаза исчезли в тени, и голос зашелестел по потолку.

— С чего вдруг ты убедила себя, что не боишься?

Двери вновь захлопнулись, отрезав Бо от друзей, но она и не пыталась бежать, а вместо этого одним лишь взглядом позволяла себе искать Враля среди теней, стекла, мерцающей жидкости и мертвых младенцев. Она оборачивалась медленно, но его нигде не было.

Заговорить вновь было все равно что убедить себя приложить ладонь к раскаленному утюгу, но Бо взяла себя в руки и совладала с голосом.

— С чего бы вдруг мне тебя бояться? Ты всего лишь прячешься, чтобы тебя не узнали.

Без всякого предупреждения та темная сгорбленная фигура вдруг устремилась к ней, и Бо зажмурилась, прикрываясь руками, но не двинулась с места. Иллюзия разбилась, рассыпавшись как пепел.

По стенам пронесся смех.

— Значит, этого недостаточно?

Бо была бы рада убедить его в обратном, но пути назад не было.

В ближайшем сосуде заворочался младенец. Он обратил к Бо сморщенное лицо и широко открыл свои глазенки, и не он один, но и каждый экспонат в комнате. Несколько десятков мертвых малышей, чьи живые взгляды проникали прямо в душу, теперь глядели на Бо, и она не могла смотреть ни на что, кроме них.

— А так страшно? — полюбопытствовал Враль глумливо.

Бо замотала головой так, что косички хлестнули по щекам, и постаралась дышать носом. Роза молчала, точно вовсе испарившись из мыслей.

— А если посмотришь наверх?

Бо поджала губы, ощущая, как мурашки ползут по лопаткам. Ей не стоило бы вестись на это, но низкий потолок не оставлял и шанса. Бо втянула голову в плечи и невольно глянула вверх.

И лучше бы действительно не смотрела.

Прямо над ней, растопырив восемь ног, на потолке сидел невообразимых размеров черный паук. Он мог бы полностью обхватить ее голову, если б захотел.

«Это просто иллюзия, — повторила про себя Бо, раз уж Роза не подавала никаких сигналов. — Его там нет. Нет».

— Любишь насекомых, а?

Бо мотнула головой, но не двинулась с места.

— Ладно. — Тень между шкафами расступилась, являя Враля. Он прислонился к стене, сложил руки на груди и пригляделся к ней. — Что с тобой не так?

— Мне. Не. Страшно, — медленно, с расстановкой отпечатала Бо каждое слово. Теперь, когда он показался, было проще собраться и дать отпор.

— Ты думаешь, что я шучу? — Его глаза недобро сузились, выдавая уязвленность.

Как будто в пестром полотне его образа появилась крошечная прореха, через которую можно было подглядеть за фантастическим размахом его душевных терзаний.

— Я думаю, ты всегда шутишь. Я видела тебя на маскараде.

Упоминание бала потешило Враля, он осклабился и отвесил ей ироничный поклон, колокольчик на колпаке нежно забренчал, а разноцветный костюм в движении начал переливаться темно-зеленым. Бо улучила момент, чтобы разглядеть его наполовину скрытое черным лицо, но не смогла представить себе, какие истинные черты скрывает грим.

Кем же он мог быть? Встречала ли она его раньше? Перед лицом этих вопросов даже страх отступил.

— Зачем ты здесь? — спросила Бо.

Враль криво ухмыльнулся и обвел рукой комнату.

— Подыскиваю себе друзей, разве не видно?

— А что, больше никто с тобой не дружит?

Вопрос этот пришелся Вралю не по вкусу — его лицу вновь вернулось холодное, надменное выражение.

— Должно быть, у тебя проблема, — сказал он и жестоко улыбнулся.

— Проблема? — переспросила Бо.

— Вот тут. — Враль постучал пальцем себе по лбу. — Видела мозги в банках? Здесь есть такие. С этими людьми было что-то не так, и поэтому их мозги после смерти законсервировали. Чтобы мы могли смотреть и дивиться.

— Неправда!

— Да? И почему тогда ты не убежала вместе со всеми? Вот что было бы нормально. А стало быть, ты ненормальная.

Бо возмущенно открыла рот, намереваясь возразить, но тут вспыхнули лампочки, вновь заливая зал светом, и Враля как не бывало. Двери распахнулись, и в соседнем зале послышались торопливые шаги.

— Ты чего тут? — спросила Берти, заглянув внутрь. Она бросила настороженный взгляд в тот угол, где им привиделся человек. — Заблудилась?

Но Бо еще какое-то время рыскала взглядом вдоль стен, однако Враль действительно исчез.

— Нет, просто хотела получше рассмотреть, — она указала на экспонаты.

— Так тут никого не было? Чья-то дурацкая шутка?

— Я думаю.

— Смотрительница нас отругала за то, что носились по музею и кричали.

Бо выдавила улыбку и предположила неубедительно:

— Наверное, проблемы с проводами, а дверь просто заклинило.

Берти хмыкнула, и они вышли из зала.

— Мы уже собираемся уходить. Говорят, в Печатном квартале выступает Рюйше, все туда собираются. Ну разве что кроме Юкке, он уже ушел. Ты с нами?

Звучало заманчиво, тем более театр был уличным, а значит, бесплатным.

— Конечно! Только нужно по пути перекусить.

«Я бы предпочла виноград», — ожила вдруг Роза.

Бо недовольно вздохнула (где же та была, когда она так нуждалась в ней?) и решила в этот раз проигнорировать ее капризы, но внезапно винограда ей захотелось больше всего на свете.

— Как думаешь, по пути будут фруктовые палатки?

— Должны быть.

Бо не вполне понимала, в каком именно настроении покидает кабинет уродцев: в подавленном ли из-за впечатлений от выставки? Или же в перепуганном из-за фокусов Враля? Или, как знать, в задумчивом и чуточку печальном из-за... всего остального.

***

— То есть, ты молчала, чтобы Враль тебя не учуял? Думаешь, такое возможно?

«Само собой! Мальчишка же обратился, а значит, Он мог почувствовать мое присутствие».

— Ладно.

Бо понемногу отпускала обида. Наступила новая учебная неделя, снова был вечер, и она снова осталась в балетном классе, чтобы позаниматься в одиночестве.

— А почему я не могу открыть ему, кто я на самом деле? Ведь что с того?

«Ах, ты хочешь, чтобы он ворвался в твою жизнь? Заявился к тебе домой? Преследовал тебя?»

— Совсем не хочу!

«Тогда скрывайся».

— Я бы хотела иметь другого союзника, — призналась Бо. — Не думаю, что этот мне чем-то поможет, скорее помешает.

«С приносящими дары не спорят, а принимают что есть», — отозвалась Роза назидательно.

Бо не хотела ввязываться с ней в спор, но осталась при своем мнении. Может быть, она была не в духе, потому что прошлой ночью ей снились мертвые младенцы.

Вновь взявшись за станок, следуя за музыкой, льющейся из приемника, Бо принялась методично повторять все знакомые движения. Только она, долгая изнурительная работа — и ничего больше.

Глава 5. Польза и вред возлияний и жертв

В этот день господин Паплэ поднялся раным-рано. До открытия магазина было еще целых три часа, но он не мог больше ждать, сон не шел, и нужно было занять себя хоть чем-то.

Ему было шестьдесят девять, возраст почтенный: обычно в таком возрасте уже думают о том, чтобы поменьше суетиться и побольше курить трубку на крыльце, наблюдая, как кипит жизнь, но не принимая в ней активного участия, дабы не тревожить старые кости.

Однако господин Паплэ был не из таких, хоть трубка и крыльцо у него имелись. В шестьдесят девять он только начинал жить.

Он открывал свое дело.

Да, жена твердила ему, чтобы он бросил уже трясти костями, да оставил в покое банки. Да, в тех банках его полгода не хотели ссужать деньгами, ведь он не был достаточно убедителен и платежеспособен. Но господин Паплэ не терял твердости намерений и веры в себя, что втемяшилась ему на старости лет.

Видение чудного предприятия не покидало его ни на минуту, обрастая все новыми и новыми дивными подробностями. Чего не хватало их городу, их тихому уютному кварталу, где с трех сторон были расположены колледжи, а до Университета Высших Наук было рукой подать (всего-то два канала пересечь)? Что могло бы украсить Бирюзовый переулок лучше, чем заведение, вход в которое изображала бы арка из переплетенных стеблей, коричневая с позолотой?

Конечно же, магазин сладостей, гордо именованный «Сласти-Шоколасти».

Господин Паплэ не уговорил желудок принять завтрак — не до того было. Он собрался в потемках, чтобы не будить жену, надел костюм, наглаженный с вечера, начистил до блеска туфли и, проверив время на часах, выдвинулся на улицу.

Было темно, рассвет едва угадывался в меняющихся оттенках неба, и осень льнула к одинокому пешеходу повисшей в воздухе сыростью, предвещавшей дождь.

Господин Паплэ чувствовал себя помолодевшим лет этак на десять. А то и двадцать!

Он добрался до магазина за каких-то десять минут, по пути успев поболтать с молочником. Отпер помещение, сам надул большие, кораллового цвета, шары газом из баллона и украсил ими арку над входной дверью. Протер прилавок.

Прежде в помещении располагался магазин часов, и от прежнего владельца господину Паплэ достались добротные витрины драгоценного дерева и все прочее убранство, которое даже не пришлось заменять, а лишь подремонтировать по мелочи да хорошенько убраться.

Старик включил радио. Играл концерт, и он пританцовывал, совершая последние приготовления перед открытием. Принес из подсобки несколько коробок со всевозможными шоколадными конфетами, которыми собирался угощать бесплатно, и разложил по большим вазам на прилавке. А вот плитки дорогого шоколада с орехами и соленой карамелью, тяжелые, в красочной, расписной обертке — отправились лежать под стекло. Цукаты в шоколаде, завернутые в кулечки по весу и повязанные атласными лентами, заняли место в корзинках тут и там.

А еще он собирался разливать горячий шоколад!

Господин Паплэ напевал под нос и приводил в порядок уже себя, поглядывая на часы. В первый день он открывался на час раньше.

Подрагивающими пальцами он перевернул табличку с надписью: «Открыто» и принялся ждать первых посетителей. Что, конечно, было абсурдно — в такую-то рань!

Прошел час.

Пешеходы сновали туда-сюда, торопились по делам, опаздывали на работу. Даже туман расступился перед суетящимся людом. Но в «Сласти-Шоколасти» пока так никто и не заглянул.

Господин Паплэ поправил очки на переносице. Он время от времени перекладывал с места на место товары и ценники и протирал стеклянные шкафы со сладостями и вазами, но, как бы ни старался занять себя, все равно оказывался за прилавком, в оцепенении глядя в сторону входа.

Прошло три часа, но магазинчик по-прежнему был пуст, и кассовый аппарат так ни разу и не пробил радостно прибыль. Господин Паплэ вздохнул тяжко. Это конец, он прогорит! Вернется домой опозоренный, будет высмеян женой и знакомыми и вдобавок лишится дома, когда до него доберутся банковские взыскатели.

Он дерзнул взлететь в своих мечтах слишком высоко, и теперь ему суждено разбиться…

Звякнул колокольчик.

— Роскошное местечко! — Черноволосый мальчишка, возглавляющий целую компанию школьников, присвистнул и обвел сияющим взглядом витрины.

— Добро пожаловать! — поприветствовал их воодушевившийся хозяин. — Сегодня холодно. Желаете ли горячего шоколаду?

— Спрашиваете! А что еще у вас есть?

Шумная толпа ломанулась к прилавку, забренчали монетки, и господин Паплэ осознал, что еще никогда не был так рад детям.

Секрет его успеха оказался прост — нужно было открываться к концу учебного дня.

После обеда спрыснул легкий дождик, так что дороги и крыши потемнели и заблестели от влаги. Облетевшие листья прибило, они зажелтели пуще прежнего, яркие на черном.

Порывы восточного ветра подсушили тротуары, и среди всех прочих сапог, ботинок, туфель и туфелек, что топтали мостовые, вдруг нарисовалась еще одна пара неброских, но добротных ботинок. Те уверенно несли своего хозяина к углу Бирюзового переулка и Василькового проезда.

Вот ботинки остановились, вот упала на мостовую прямо перед ними шляпа — наверное, ее хозяин был рад, что камень успел подсохнуть, — вот ноги в серых, далеко не новеньких, но чистых брюках отступили на пару шагов, поближе к углу дома.

И после небольшой заминки, которая потребовалась на то, чтобы перекинуть гитару со спины и настроить её, сразу обе улицы огласил негромкий, но вполне отчетливый аккорд, взятый без лишних поклонов и пробных пощипываний струн.

«Коль в поздний час, когда погасли фонари,

Проснёшься ты и выглянешь в окно,

Ты не на крыши-улицы смотри,

Ты погляди на неба полотно.

И зоркий взгляд ты не спускай со звезд,

Они молчат лишь с тем, кто сердцем слеп.

Но те, кому их пенье слышать довелось,

Сквозь жизнь несут в глазах их яркий свет…»

Парень в бордовой куртке с заплатками на локтях был местным прохожим знаком, и, пока его чуть хриплый, но сильный голос реял над неиссякаемым людским потоком, то и дело в его шляпу прилетали монетки, а порой даже и купюры.

Ему отсалютовал чумазый трубочист, проходивший мимо, ему кивнул агент сыскной полиции, сидящий у мусорных баков и одетый в лохмотья (он выслеживал недавнего хулигана, беспокоящего город по ночам), ему подмигнула цветочница с букетами бархатцев, ему помахала дама с мундштуком из окна дома напротив. С ним на бегу поздоровались беспризорники, стянувшие ощипанного гуся с рынка через два квартала отсюда.

Его звали Элей, и он играл здесь каждый будний день после обеда, между утренней работой на складе и вечерней подработкой. И еще по воскресеньям. И частенько по субботам.

Когда из нового магазинчика, что принадлежал господину Паплэ, живущему неподалеку, вывалилась шумная толпа школьников, Элей завел уже пятую песню.

Их путь пролегал мимо него.

— Да ты талант! — присвистнул парень с черными кудрями, в цветном вязаном шарфе, и кинул на ходу в его шляпу заветную монетку.

Элей кивнул с улыбкой в знак приветствия. Кажется, парня звали Най. Они познакомились на маскараде, где Най был всадником, а Элей прислуживал его одногруппнице.

Прочие же, по примеру Ная, тоже раскошелились и даже постояли послушали его песню о первопроходцах.

Среди школьников, не останавливаясь ни на ком взглядом надолго, Элей заприметил и конопатого паренька с кляксой на носу, и девушку, грызущую ноготь, и пару подружек, высокую рыжую и ту, что пониже, с косичками, болтающих о репетициях, и развязавшийся шнурок на чьей-то ноге, и приспустившийся от ходьбы гольф, и торчащие из неплотно закрытой сумки тетрадки. Но не заметил золота волос и легкого румянца на молочной коже.

Потому что её среди них не было. Её после занятий забирал шофер на самокатной повозке. И жила она, как принцесса, в усадьбе с белой башенкой под черепичной кровлей в окружении вишневого сада…

— Помощь нужна? — спросил Элей, заглянув в «Сласти-Шоколасти» после закрытия. Он как раз возвращался с вечерней халтуры, а мансарда его находилась в доме напротив. К тому же он помогал хозяину магазина перед открытием: с уборкой и мелкой починкой.

— А, Элей! — разглядев его, просветлел лицом пугливый по натуре господин Паплэ. — Проходи скорей и выпей со мной шоколаду! По правде говоря, сегодня ничего не требуется, но я буду рад компании.

А Элей был рад предложению, ведь он устал как собака.

— Как первый день? — спросил он, когда хозяин водрузил на деревянную подставку кружку густого горячего шоколада и добавил к ней чашку соленого миндаля. — Вы довольны?

— Да, да… такой успех! — Старик явно переволновался за день, потому что все никак не мог усесться, а суетился по мелочам.

— Прошу, присядьте! — воскликнул Элей и рассмеялся, когда господин Паплэ замер и уставился на него, точно его не вовремя разбудили. Его белые и тонкие, как пух, волосы топорщились в стороны вокруг блестящей в свете желтых ламп лысины.

— Как твои? — спросил он, когда в конце концов сел.

— О, с ними все хорошо, спасибо. Ройя сущий дьявол, не знаю, что с ней делать. Учителя от нее бегут как от огня. А Ботто все выискивает себе работу, уже все лавки в районе обошел, но я ему запрещаю.

— Учеба важнее! — с чувством согласился господин Паплэ.

— Да, и ему в будущем по зубам колледж.

— А что болтают на улице? Я, видишь ли, целый день проторчал тут безвылазно. Так что хоть говорят?

Элей пожевал миндаль, потер подбородок.

— Мост скоро обещают закончить. К зиме. Правда, все на стройке что-то не ладится, то материалов не хватает, то рабочих рук, и строители хотят устроить забастовку.

— Так-так… — приговаривал господин Паплэ, обжигаясь о шоколад.

— Беспризорники рассказывали, что бродячих собак не видать. Как вымерли все. Только домашние и остались, но те все на поводках.

— Так-так…

— Цветочницы на углу болтают, что с погодой творится странное. Вроде как давно уж должны были холода наступить, заморозки первые. А только все еще тепло днем, и, вот что самое необыкновенное, на некоторых деревьях набухли почки.

— Да ну?

— Да, словно осень вспять обратилась.

— Да наверное, показалось кому. Еще неделька, и лужи подмерзать начнут.

— Или вот еще, от городового слышал. Того злоумышленника, что громит город, так и не поймали.

— А ведь о нем пишут каждый божий день! — Паплэ достал из-под прилавка свежий номер "Утренней Горлицы" и раздосадованно ткнул пальцем в нарисованный от руки портрет человека с темным лицом, неприятным оскалом и в нелепом колпаке. — Как такое может статься? Или уж совсем им там в полиции плевать на своих горожан?

— Не беспокойтесь. — Элей улыбнулся в кружку. — Я нынче часто вижу агентов сыска, видать, и они им занялись, а не только патрули. Если так, то скоро его поймают.

— Хоть бы так!

Элей собирался уже было домой, когда старик сунул ему в руки кулек шоколадных конфет в золотой обёртке.

— Для детишек, — сказал старик тоном, не терпящим возражений. Да Элей и не собирался. Не в его правилах было отказываться от подобного и строить из себя гордеца.

— Спасибо! — горячо поблагодарил он.

Дом напротив был ветхим, старинным, хоть и красивым. Лестница скрипела, и деревянные ступени грозили скрошиться, а мансарда, сколько он ни чинил стены, все равно продувалась, что рваный башмак. Но печку они топили исправно, и потому все три койки, две полуторки и одна одноместная, находились в той стороне квартиры, где всегда скапливалось тепло.

Элей обнаружил детей спящими, как всегда валетом, по двое. Только старший, Ботто, лежал, высунувшись из-под одеяла рядом с пятками младшего, Лилу, и читал при свете свечи.

— Глаза испортишь! — крикнул ему шепотом Элей.

Конфеты он убрал в буфет. Ботто книги не отложил, но больше не смотрел в нее, а следил за братом.

А Элей, скинув куртку, тоже зажег свечу и сел за стол. До завтрашнего утра нужно было починить пиджак маленькой Юул, иначе как ей в школу идти с дыркой?

Спать хотелось страшно, но Элей методично работал иглой. Он услышал, как Ботто выскользнул из постели и босыми пятками зашлепал по холодному полу к нему, а затем встал рядом, как призрак.

— Ну чего? — Элей поднял на него взгляд.

— Сегодня опять эта приходила…

По тому, как братишка насупился и как было произнесено «эта», Элей догадался.

— Инспектор?

Ботто кивнул.

— Что хотела?

— Проверила, как живем, что едим.

— И судя по тому, что вы все еще здесь, ее все устроило. — Элей продолжил шить, сохраняя невозмутимое спокойствие.

— Ага…

Но братишка не уходил.

— Что такое, Ботто? — спросил Элей прямо.

— Может, давай я работу себе найду. Мне уже четырнадцать, я могу. А школа — пропади она пропадом! — на что мне сдалась?

— Нет, — в этом вопросе Элей оставался непреклонен. — Ты закончишь школу, а потом поступишь в колледж.

— А сам-то ты в колледж не пошел учиться, хоть и экзамены сдавал, — с обидой в голосе протянул Ботто.

— Я другое дело, — терпеливо, в сотый раз, пояснил Элей. — Кто бы вас содержал, если бы я учился? Но зато я могу дать этот шанс тебе. И Юул, и Лилу, и Ройе.

Ботто был не согласен.

— Тогда давай мы вместе будем работать, а Юул, и Лилу, и Ройя пущай колледжи кончают!

— Нет.

Брат какое-то время потоптался рядом, пока, верно, пятки не начали примерзать к полу, но набрался смелости и задал страшный вопрос.

— А если нас все-таки заберут? В приют.

Элей опустил иглу и посмотрел брату прямо в глаза.

— Никого из вас не заберут. И точка.

Через двадцать минут свечи были задуты, все койки заняты и в мансарде было слышно только мерное тихое сопение да завывание ветра снаружи.

Элей ложился рано, ненамного позже, чем его братья и сестры. А вот господин Паплэ в тот день припозднился, и в то время, когда все остальные уже видели седьмой сон, он до сих пор возился в магазине, окрыленный успехом и желающий, без сомнения, повторить его и завтра. Как и в любой день года, и всей своей оставшейся жизни.

Он так увлекся, набрасывая удачные идеи по торговле и всяческие задумки, что могли бы привлечь новых покупателей, что совершенно забыл о времени, а когда опомнился, обнаружил, что скоро полночь.

Господин Паплэ тут же всполошился — госпожа Паплэ, наверное, места себе не находит! Но что ж она не бежит за ним, теряя на ходу ленты и чепчик? Не ищет мужа? Поди, легла спать после ужина и даже не замечает, что постель пустует. Но вот он расскажет ей за завтраком о том, как не прогорает его предприятие, посмотрит на выражение ее лица!

Старик уже натянул пальто, погасил свет, но потом, спохватившись, принялся в потемках шарить под прилавком в поисках ключа.

Как вдруг…

Снаружи, за витринным стеклом, мелькнула тень. Света лунной башни не хватало, чтобы разглядеть, есть там кто или нет, — не с его неважным зрением. Да и луны сегодня было не видать.

Господин Паплэ вздрогнул, когда, словно из ниоткуда, по ту сторону витрины появилась неясная высокая фигура. В тени навеса она казалась сотканной из тьмы, но тусклый свет нет-нет да и отражался переливом зелени на руках и ногах.

И только желтые, будто змеиные, глаза горели в этой темноте и были совершенно отчетливо различимы.

Господин Паплэ уже успел отключить электричество, поэтому он поскорее потянулся к керосиновому фонарю, зажег его и на вытянутой руке поднял повыше, сделав неуверенный шаг вперед. Теперь стало видно даже меньше, чем прежде. Зато его самого, наверное, можно было разглядеть со всех сторон.

Вдруг тот человек («а человек ли?» — позже спрашивал себя господин Паплэ) приблизился к витрине вплотную и постучал пальцами по стеклу, точно игриво оценивая его состояние. Перепугавшийся хозяин споткнулся о собственные ноги, подгибающиеся от страха, рухнул вглубь магазинчика, да так и растянулся, полусидя, на полу. Керосиновая лампа разбилась.

А полуночный незнакомец сузил желтые глаза, видимо улыбаясь, а затем с громким треском оторвал от деревянной обшивки внешней стены толстую рейку. Он взял ее в руки наподобие дубины, переложил поудобнее, и не успел господин Паплэ воскликнуть (ведь он внезапно понял, кто ему явился), как дубина эта обрушилась на стекло с такой силой, что оно не просто проломилось, но все пошло трещинами.

Насвистывая беззаботную мелодию, злоумышленник нанес еще один удар, резкий и злой, и выбил стекла входной двери. Затем ударом сломал и саму дверь, и свою палку. Он отбросил бесполезные обломки в сторону и остановился.

— Выходи! — весело прокричал он на всю улицу. — Давай погуляем вместе?

Но, похоже, злоумышленник и не ждал ответа, потому что, покачав головой, он вдруг стянул с рук перчатки и принялся вырывать части цветочной арки руками. И это удавалось ему без труда — дерево словно крошилось, стоило ему прикоснуться. Коралловые шары, что целый день провисели вокруг входа невредимые, частью полопались, а частью оторвались и унеслись прочь, подхваченные ветром.

Господин Паплэ беззвучно наблюдал, как топчут то, что он лелеял и возделывал на протяжении нескольких месяцев. Но не это стало причиной ужаса, охватившего его мгновением позже, — а яркий свет и жар разгорающегося пламени от разбитой лампы, о которой он в страхе позабыл.

Старик вскочил на ноги, стянул с себя пальто и принялся сбивать пламя. Он даже бросил взгляд в сторону улицы, точно мог попросить о помощи хулигана, но тот уже скрылся. А пламя и не собиралось униматься, захватывая все новые и новые предметы мебели и утвари...

Единственное, что успел спасти из пожара господин Паплэ, — это себя (и то брови обгорели) и стопку шоколадных плиток.

Звоня колоколом, принеслась вскоре пожарная повозка, и бравые пожарные успели потушить огонь до того, как пострадали бы квартиры сверху, но «Сласти-Шоколасти» восстановлению не подлежали.

Элей примчался, когда уже совершенно разбитый, опечаленный погорелец раздавал пожарным последние плитки шоколада за их доблесть и труд. Парень так и не смог вызнать у хозяина магазина, как такое случилось, да и вряд ли потерянный старик мог дать ему внятный ответ…

Бо проснулась посреди ночи от колокола пожарной повозки, что пронеслась за пару улиц от ее дома.

Она приоткрыла окно и принюхалась. Пахло… шоколадом?

А потом вдалеке над крышами поднялась связка воздушных шаров и унеслась вдаль, к звездам.

«Шары, шоколад…» — подумалось полусонной Бо, когда она уже вернулась в кровать. Как будто кому-то несли подарок, да так и не донесли.

***

Бо его не испугалась.

Об этом Юкке частенько теперь думал, ворочаясь в постели, когда возвращался домой под покровом ночи и подолгу не мог уснуть, взбудораженный тем, как ходит после превращений красная-красная кровь по его венам.

Об этом он думал и в ночь пожара в лавке сладостей. После такого уснуть было просто невозможно, все внутри взбесилось при виде огня, точно все черти мира плясали теперь в его голове. Да и Голос все нашептывал:

«Я помню с-с-с-славные пожары, Юкке! Ах какие пожары — не чета кострам и факелам, не жалкие прирученные языки, которые склонили головы, чтобы обогреть и накормить! Я помню Пламя, Первое и Вечное, что горит в горниле сотворения Мира. Оно — с-с-с-страсть, оно Погибель и Прародитель…»

Юкке слушал сквозь полудрему, и эти слова грозились превратиться в образы, а те — в сны, бесконечные, как колодцы без дна, уходящие прямо к недрам земли…

Но он также продолжал размышлять, закинув руку на лицо, точно прячась от самого себя. Продолжал отстраненно обдумывать одну и ту же мысль: «Бо не испугалась».

Но почему она не испугалась?

Испугался тот старик, а Бо нет.

Испугались все одногруппники, а Бо — нет.

Почему?

«Наслать, что ли, чуму, а? Пс-с, Юкке, давай нашлем чуму, а потом спалим этот город…»

Юкке повернулся набок и натянул одеяло на голову. В доме по-прежнему было холодно, возможно даже холоднее, чем раньше, потому что Лунни сказал, что дрова подорожали. Но нынче Юкке сам источал жар.

***

Хорошо, а что он знает о Бо? Может быть, она не так проста. Может быть, он не замечал какой-то ее особенности, благодаря которой она могла так смело противостоять его нападкам.

С этими мыслями Юкке спустился к завтраку.

Лунни уже ожидал его в столовой и, стоило Юкке усесться на свое место, пододвинул ему, с притворно-услужливой улыбкой на полных влажных губах, тарелку серой, склизкой каши, в которой, словно тараканы, тонули крупные сушеные виноградины.

— Полезно для желудка, — наставительно пропел Лунни и, поскольку дед уже был накормлен, стоял и неотрывно наблюдал, как Юкке завтракает.

Каша была отвратительно безвкусна, а виноград — с косточками. Юкке выплюнул третью ложку, утер губы, строптиво глядя на дворецкого.

— Я не голоден, — процедил он сквозь зубы.

— Как знаете. Но до обеда другой еды не будет.

— А что на обед?

— Пирог с почками.

«Давай перегрызем его глотку и полакомимся его почками», — лениво предложил Голос вместо утреннего приветствия. По утрам он был особо расположен к кровожадным шуткам.

Юкке поднялся из-за стола и кинул кипенно-белую салфетку прямо в кашу, однако это не раздосадовало Лунни.

— Удачного вам дня, юноша, — обронил он ему вслед.

Юкке вздрогнул от омерзения. Он думал, что, обретя силу, станет всемогущим. Что для него такое этот Лунни, когда он может разрушить все, что ему вздумается, одним касанием руки? Может заставить верить в то, чего нет, и отравить поцелуем.

Но в реальности, а не в его фантазиях, дела обстояли иначе, и он по-прежнему терпел присутствие этого отвратительного человека в своем доме и в своей жизни, ел практически с его рук и должен был благодарить за труд, когда даже не знал, сколько еще денег осталось в дедушкином сейфе и на фамильном счету, к которому Лунни получил доступ через фальшивую доверенность. Да, он заявил, что дед сам ее подписал, когда только получил травму, но Юкке ему не верил.

У него тоже были кое-какие деньги, из тех, что родные давали ему по поводам и просто так, а он даже и не думал их тогда тратить — убирал в копилку. Прежде ему они были не нужны, у него и так все было.

А нынче копилка была разбита. И не потому, что доставать из нее деньги было неудобно, а потому, что в этом доме ничто не могло укрыться от вездесущего ока дворецкого. Поэтому остатки сбережений Юкке хранил под паркетной доской в одном из углов своей спальни. Эти деньги стремительно таяли, и не похоже было, чтобы Лунни собирался допустить его до хотя бы частичного управления семейными финансами.

Его финансами по праву.

Какая насмешка! Он жил в пусть и требующем ремонта, но богатом доме — подобным никто из его одногруппников, кроме, пожалуй, Мюррэ, не мог похвастаться. И пусть немного, но у его семьи оставались средства, законным наследником которых был именно он. Но, несмотря на все вышеперечисленное, он в сухом остатке оказывался практически нищим!

Юкке фыркнул, выгребая из своего тайника еще несколько серебряных монет.

Он ни с кем не мог поговорить, кроме Голоса, а потому свое раздражение и недовольство обрушил именно на него.

— Много от тебя толку! — бросил он пренебрежительно, когда вышел за ворота и направился в сторону кладбища.

«А чего ты ждал? Чуда? Так с чудесами — это не ко мне». — Голос звучал так, словно отвечал поверх утренней газеты.

— А что толку становиться тобой? Ты говорил, что это и в моих интересах. Я думал, ты… — Юкке замолчал, переходя дорогу в потоке прочих пешеходов, а продолжил полушепотом: — Думал, ты мне поможешь!

«Тупица. Ты не становишься мной, ты становишься собой. Так что помоги себе сам». — Голос глумливо заскрежетал — рассмеялся.

«И я говорил, что будет весело. О пользе речи не шло, имей в виду».

— Что это еще значит?

Но Голос лишь усмехнулся, словно Юкке задал тупой вопрос.

«Зачем это мы пришли на кладбище, а, Юкке? Думаешь, что я исчезну, как и появился? Так это ты зря».

Юкке не удостоил его ответом, а достал из кармана портсигар и спички.

«А-а-а, — протянул Голос. — Покурить, значит, надумал… О, гляди, это ж наш с тобой склеп! Будто вчера мы тут с тобой свели знакомство».

Юкке рассудил так: что если однажды гадость уже приключилась с ним в этом месте, то вряд ли приключится снова. Так что считал это кладбище и этот склеп самым безопасным местом в городе.

Он чиркнул спичкой и прикурил сигарету. Юкке не курил с того самого утра, когда в него вселился Голос, так что затягивался с почти праздничным предвкушением легкого головокружения. Но вместо этого резкая, отвратительная горечь обожгла слизистые.

Юкке с чувством принялся плеваться.

— Что за дрянная дрянь!

Он поглядел на сигарету, что курилась в руках, понюхал ее — но это была все те же марка, все тот же табак, что и прежде.

«Эхе-хе-хе, Юкке! Неужели больше не нравится? Ты затянись еще разок, давай!»

Юкке осторожно поднес сигарету к губам и медленно затянулся.

— Тьфу!

Он смачно сплюнул, бросил сигарету под ноги и растоптал.

— Что за?..

Но по смеху Голоса нетрудно было догадаться, чьих это рук дело.

«Думал, сможешь продолжать травить себя? — он вдруг зло зашипел. — Запомни! Только я могу травить тебя! Не ты сам, никто другой — только я!»

Голос разошелся не на шутку, и голодные внутренности Юкке завели свой дикий танец так бешено, что он упал на колени, схватившись за живот.

«Да и вообще, — продолжал Голос, наставляя, — травить должен ты — а не тебя. Ну все, вставай. Пойдем пожрем. Есть тут по дороге сточная канава. Из нее давеча несло мертвечиной. Ладно-ладно, не бледней… Перебьемся бычьей кровянкой».

И Юкке, привыкший цедить жизнь по капле и ковырять подолгу все, что ест, уже совершенно не возражал против кровянки. Жизнь теперь хлестала через край, и порой казалось, что поток ее настолько мощный, что он не успевает жадно глотать все, что на него изливается. Возможно, однажды он даже подавится кровянкой…

В коллегиуме много болтали о ночном пожаре. Больше всех Най: о том, как они зашли в ту лавку вчера после уроков, как любезен был старик Паплэ, о том, что шоколад был вкусный, и как несправедливо случившееся, и не организовать ли какой сбор, чтобы помочь хозяину восстановить «Сласти-Шоколасти», — это мусолили каждую перемену. На одной из них Бо предложила послушать новости и включила радиоприемник, который теперь всегда носила с собой. Юкке часто украдкой разглядывал эту штуку в ее руках: как она вертела ручки, настраивая громкость и частоты, как держала, закрепив ремешок на запястье, — похоже, это было ее новое увлечение. Интересно, было ли это как-то связано с тем, что она его не испугалась?

По новостям сообщили, что в пожаре виновен сам хозяин магазина, однако же до пожара на «Сласти-Шоколасти» было совершено нападение «дерзкого возмутителя спокойствия, которого горожане уже окрестили „Ночным охальником“ — и это самое мягкое, из того, что мы можем озвучить».

В этот раз Юкке слушал про себя вполуха, со своего места пристально наблюдая за реакцией Бо. Когда все остальные внимали новостям, жадно ловя каждое слово диктора, а после строя догадки о мотивах и последующих действиях преступника, она слушала, подперев рукой щеку и устремив взгляд куда-то вверх. Она думала, что-то прикидывала в уме. Юкке бы даже сказал, словно просчитывала. Как если бы перед ней стоял непростой выбор, совершать который ей было отнюдь не приятно.

Однако вновь никакого уважения к его тайной личности: ни страха, ни волнения — ничего. Бо потихоньку начинала его раздражать.

И почему это, кстати, она больше не ходит с ним вместе на уроки и с уроков?

Еще пару недель назад она все вилась рядом, что-то щебетала про домашнее задания и всякое… в общем, много говорила. А теперь сидит в окружении Ная, Берти, Орни и еще каких-то беспардонных рож и уже не щебечет, а тихо думает свое.

Най, кстати, тоже бесит. Юкке наблюдал, как тот заливается соловьем по поводу и без, и вспоминал, что в детстве, когда они еще дружили, он не был настолько невыносимым.

— А если собрать патруль? — предложила Берти во всеуслышание. — Из каждой группы человек по пять добровольцев — может быть, еще и другие колледжи захотят поучаствовать. Мы могли бы патрулировать город…

— Хотя бы через ночь, — встрял Орни.

— Да! — горячо поддержал идею Най, глаза которого блестели от предвкушения — не поимки хулигана, а ночных похождений компанией.

— И что будете делать, если наткнетесь на него? — спросил Юкке словно невзначай, но достаточно громко.

Най вытянул шею, чтобы поглядеть на верхний ряд, а когда понял, кто спросил, вспыхнул.

— Уж что-нибудь придумаем, — заявил он. И тут же спросил с напускным равнодушием: — Ну а ты? Ты-то пойдешь?

— Делать мне больше нечего.

Юкке холодно улыбнулся, глядя бывшему другу прямо в глаза, а Най, притушив искру во взгляде, пожал плечами и отвернулся.

Юкке и сам не мог взять в толк, зачем устраивает эти ночные бесчинства. Наверное, просто потому что может. В любом случае, ему это нравилось, да и Голос никак не возражал и даже не насмехался над ним по этому поводу. Правда, это пока не приблизило его к тому, чтобы обнаружить Пташку. Но что-то подсказывало, что он на верном пути.

Да и вообще, в данный момент его больше заботила Бо, чем Пташка.

Например, на последнем уроке, на ботанике, им задали парное задание — изготовить диораму. Юкке собрал вещи и, не торопясь, сохраняя чувство собственного достоинства, спустился вниз. Некоторые ученики уже успели выскочить из кабинета, но Бо с Берти не торопились.

— Привет, Бо, — поздоровался он как ни в чем не бывало.

Бо, которая до этого делала вид, что не видит, кто стоит перед ее партой, вскинула на него испуганный взгляд.

Ну это вообще нелогично! Юкке едва не закатил глаза. Значит, Враля она не боится, а его — да. И как это понимать?

— Юкке… — пролепетала Бо, а Берти отчетливо вздохнула и отвела от них удрученный взгляд. — Привет, да…

Она принялась суетливо собирать ручки и карандаши — а их у нее было превеликое множество всевозможных цветов — и запихивать скопом в пенал.

— Как насчет парной работы? Нужно же диораму к следующей неделе сделать. Есть идеи?

Берти цокнула недовольно, Юкке посмотрел на нее и спросил с ледяной вежливостью:

— Что-то не так?

А Берти вдруг сложила из губ приторно-сладкую улыбку.

— Что ты, Юкке, — просюсюкала она. — Все замечательно.

Что-то явно происходило. Юкке перевел взгляд на Бо, ведь она так и не ответила. Берти он решил игнорировать, как кого-то, кто недостоин даже придумывания ответной колкости — не то что ее озвучивания.

— Так что насчет работы, Бо?

Бо не поднимала взгляда.

— Эй, Бо! — вдруг еще и Мюррэ окликнула ее.

Юкке запыхтел от недовольства: как много кругом людей, которые имеют к Бо какое-то непонятное отношение, когда он всего-то пытается добиться от нее ответа — как они разберутся с домашним заданием?

Бо обернулась, чтобы бросить необоснованно резкое, раздраженное «Ну что?!». Это было так непохоже на нее…

Но Мюррэ не смутилась. Она продолжила укладывать учебники в сумку.

— Слышала, ты тоже будешь пробоваться на роль Звездочки.

— Да, буду.

Последним в сумку Мюррэ кинула свой пенал, вышло зло.

— Будет забавно, если выберут тебя, — обронила она, когда прошла мимо, покидая кабинет.

— Нет, не будет, — процедила Бо и со злостью застегнула свой пенал, который кинула в сумку, прямо как Мюррэ.

Юкке тактично помолчал секунд пять. Кажется, он многого не замечал раньше. Однако время убегало, а вопрос с диорамой хотелось бы прояснить до того, как они выпустятся.

— Ну так что насчет работы в паре, Бо?

Бо подняла на него затравленный взгляд.

— Н-нет, — промямлила она. — Я уже в паре.

— С кем ты в паре? — подозрительно уточнил Юкке.

— Со мной, — встряла Берти.

— Ты всегда в паре с Наем, я знаю.

Было приятно уличить ее во вранье, но Берти не выглядела пристыженной. Наоборот, ее взгляд приобрел особую твердость. Однако Юкке продолжал:

— Нас в группе ровно двадцать человек, и парные работы мы с Бо всегда выполняли вместе. И если Най не кричал на все здание, что ему не с кем делать диораму, значит, ты, Берти, все еще в паре с ним. Так с кем ты, Бо?

— Ни с кем, — вдруг созналась она зажмурившись. — Я буду делать работу одна.

Юкке опешил.

— Зачем тебе делать ее одной, если мы делаем ее в паре?

— Потому что… Потому что я бы и так ее делала одна. — Бо вздохнула, собираясь с духом. — Так что теперь я буду делать ее одна, чтобы на самом деле делать ее… ну, одной.

— А я? — до сих пор плохо осознавая происходящее, уточнил Юкке.

— А ты теперь сам по себе, — грустно подытожила Бо и больше на него не смотрела, точно он испарился…

Домой Юкке возвращался окольными путями, сильно призадумавшись.

Почему люди ведут себя странно? Вот взять хоть Ная. Когда его, Юкке, родители погибли, Най начал вести себя вызывающе, громко, даже на похоронах все никак не мог заткнуться. Юкке продыху от него не знал тогда, словно Най решил, что ему понравится, если он будет трещать рядом с ним сутки напролет: и на уроках, и в свободное время.

Или Берти — какая муха ее укусила? Между ними с первых классов существовал нейтралитет, так чего она взъелась?

Ну, а Бо? Бо отказалась делать с ним домашнее задание…

— Почему она отказалась? — пробормотал Юкке, не рассчитывая, что кто-то ему ответит. Он на мгновение позабыл, что теперь никогда и нигде не остается один.

«Та девчонка? — очнулся Голос, и, судя по тому, как бодро звучал, он все это время прислушивался к происходящему. — Так ты ей надоел, тупица».

— Что значит «надоел»? Я ее вообще не трогал, чтобы надоесть, — уязвленно возразил Юкке.

«Надоесть можно по-разному», — туманно прошелестел Голос, не договаривая о чем-то. Наверное, хотел, чтобы Юкке клянчил у него пояснения.

Но Юкке его перехитрил и так и остался в дураках.

Позабыть это происшествие ему помогло другое. На крыльце дома, когда он уже собирался схватиться за кольцо, Юкке вдруг услышал приглушенные голоса за дверью. Один голос принадлежал Лунни, второй — неизвестному человеку.

— Так вы уверены, что это возможно? — Это точно был Лунни, и говорил он, как всегда, на одной ровной, высокой ноте.

— Повторюсь, процедура сложная, но провернуть подобное вам по силам. С моей помощью, конечно. И за определенный процент.

— Разумеется.

— Но, — человек выдержал паузу, — прежде всего, понадобится заключение специалиста.

Юкке успел убраться с крыльца и скрыться за розарием, прежде чем на ступеньках показался невысокого роста, щуплый мужчина с бледной кожей и прилизанными черными волосами. Он был так невзрачен, что Юкке, пожалуй, не смог бы узнать его, встреть он его как-нибудь на улице.

Юкке дождался, пока мужчина выйдет за ворота, а затем, повинуясь внезапному порыву, и сам выскользнул следом за ним.

«Шаришь! — прошипел Голос довольно, а такая щедрая похвала для него была редкостью. — Нужно выяснить, что это за слизень. Друг червя».

Идти за «слизнем» пришлось недолго. Через три квартала, когда усадьбы сменились многоквартирными домами, в одном из них отыскалась невзрачная адвокатская конторка «Плюмс и партнеры». В ней человек и скрылся.

Юкке стоял через дорогу и вглядывался в блеклую, покрытую потеками от осенних дождей вывеску.

Зачем Лунни притащил в дом законника? И какое заключение могло ему понадобиться, чтобы осуществить нечто, что провернуть непросто? И главное, что именно?

«Черви, они такие, — шипел Голос. — Копошатся в земле, на первый взгляд бесформенные и такие беспомощные, но роют свои туннели быстро, бесшумно — не успеешь оглянуться, а под тобой не твердь, а одни пустоты».

«Хотя, возможно, он и не червь вовсе, — все продолжал Голос по дороге обратно. — А паук. Зависит от того, сколько у него коварства и умеет ли он плести козни…»

По правде говоря, Юкке было плевать, черви там или пауки — все едино. В его груди нарастала тревога — Лунни собирался обставить его.

А значит, он должен сделать хоть что-то.

***

Это был большой старый дом, и, как любой большой старый дом, построенный с размахом и вкусом, имеющий богатую семейную историю, дом обладал собственным характером.

Даже душой.

Лунни чувствовал дом всеми своими костями, погребенными под слоями плоти, жира и кожи. Он чувствовал, что настроение дома утром иное, нежели днем, и совершенно не похожее на вечернее или ночное.

Он неспешно плыл по его коридорам и комнатам, совершая, словно ритуалы, нехитрые действия по хозяйству, оставляя в запустении одни углы и вычищая другие.

У него имелись комнаты, которые он не любил, и там теперь царили лишь пыль и холод. А были комнаты, в которых всегда было прибрано и теплился уют. В некоторых же комнатах чистота поддерживалась лишь по долгу службы, как, например, в комнате сопляка, но там никогда не бывало достаточно тепло, чтобы молодой господин мог почувствовать себя как дома. Этот дом уже давно ему не принадлежал.

Это Лунни поддерживал на плаву хозяйство, это он сроднился с громадиной особняка, это он твердо вознамерился провести здесь остатки своих дней и, может, даже пустить корни. Сколько лет он прослужил этой семье? Его должна была ожидать справедливая награда за труды.

А Юкке едва ли держался за свое наследство: высокий, бледный, болезненный с виду и абсолютно бесполезный мальчишка — он должен был оторваться, подобно листу на ветру, и унестись в дальние дали, чтобы не глазеть больше нагло и зло, не задавать неудобных вопросов.

Ну ничего, найдется у старого доброго Лунни управа и на молодого господина — такого переиграть труда не составит.

Лунни сполз в помещение кухни, чтобы перед сном заварить себе чайку. Его суставы к ночи принимались ныть, и аптекарь прописал ему специальный сбор. Было бы, конечно, славно разжиться розовым эликсиром, но стоил он как лошадь, а Лунни не мог снимать со счета старика больше строго установленной суммы в месяц. Так что такая роскошь пока была не для него.

Но ничего, подлечит он скоро свои больные суставы.

Лунни поставил чайник, достал клубничное варенье, копчености и орехи в меду. В маленьких окнах под потолком стояла непроглядная темень.

Вода закипала медленно — было время промыть заварочный чайник, кинуть туда щепотку сбора, подготовить фарфоровую пару…

Тихий звук — полускрип, полускрежет — донесся от окошка. Лунни поднял голову и присмотрелся, но, ожидаемо, не увидел ничего. «Ветка упала», — подумалось ему.

Звук повторился, куда более отчетливый и осознанный. Кто-то постукивал в окно. Тарабанил длинными ногтями по стеклу. Напоследок раздался скрипучий скрежет, и воцарилась тишина, в которой отчетливо раздавалось только бульканье закипающей воды.

Лунни, все это время неотрывно следивший за окнами, но так ничего и не разглядевший, вооружился кочергой и направился к черному ходу. Если в сад залезли хулиганы, решившие над ним пошутить, он их проучит, чтоб неповадно было.

С кухни он вышел в тускло освещенный коридор, прямой и длинный, откуда множество дверей вело к кладовым и подсобным помещениям, а также нескольким потайным коридорам для слуг. Здесь же находилась и его скромная спальня.

Лунни не успел проделать и половину этого пути, когда свет потускнел настолько, что, казалось, насмехался над ним: и совсем не потух, но рассмотреть в нем хоть что-то можно было с превеликим трудом.

Одна из дверей впереди отворилась с протяжным скрипом, напоминающим стенания неупокоенной души. Лунни не мог пока заглянуть в проем, стоя слишком далеко, но он знал, что это кладовая с соленьями, и она должна была быть заперта на ключ. Наверное, воришки проникли.

— Эхе-хе-хе-хе! — донесся из кладовой пакостливый, потусторонний смех.

Лунни прошиб пот, руки задрожали и с трудом удержали кочергу. Ну если это чья-то шалость!..

Вдруг открылась еще одна дверь, позади него. Лунни резко обернулся и чуть не пошатнулся от такого крутого поворота. То была дверь в комнату для чистки серебра. Из нее донеслись те же тоненький голос и хихиканье.

— Лунни-Лунни по дому бродил, Лунни-Лунни с кем-то говорил. Раз, два, три, четыре, пять... Я иду искать!

Раздался грохот осыпающихся блюд и кубков — он заставил Лунни издать неприличный вопль.

Дверь захлопнулась с грохотом, потом и первая тоже, а затем все двери принялись открываться и закрываться. Резко, громко хлопали они, как крылья на бешеном ветру. Но в какое-то мгновение захлопнулись разом все. И разлилась мрачная тишина.

Лунни трясущейся рукой достал платок из кармана и промокнул лоб, с которого градом катился пот и заливал глаза. Другой рукой он продолжал удерживать кочергу повыше, чтобы, только представится случай, треснуть того, кто посмел так над ним пошутить. Но что за чертовщина творится!..

Дом зловеще молчал. Да, и таким он тоже мог быть: темным, хранящим безмолвные кровавые секреты. Лунни очень хорошо знал эту его сторону, но не думал, что когда-нибудь она обернется против него.

Внезапно раздалось рассерженное шипение, оно донеслось откуда-то сверху. Лунни вскинул взгляд и обнаружил, что сжимает в руке не кочергу, а черную скользкую змею. Он откинул ее с криками, достойными оперной дивы, обнаружившей в своем будуаре мышь, и вжался в стену так, словно просил ее поглотить себя без остатка.

Змея шипела и извивалась, заполняя разрастающимися кольцами все пространство коридора, и Лунни некуда было деваться. Он отвернул лицо, распластавшись по стене, зажмурился, подтягивая грузное тело повыше на цыпочках. А когда, пересиливая страх, приоткрыл один глаз, то обнаружил коридор пустым.

Только кочерга лежала на полу.

А чайник за это время успел выкипеть.

***

Прошло три дня, и за эти три дня Юкке стал куда более заинтересованным в том, что происходит на занятиях. В группе.

Погруженный в себя Лунни в последнее время донимал его меньше, и это давало Юкке все основания полагать, что он на пути к успеху. Он не хотел, чтобы дворецкий совсем спятил, но было бы кстати, если бы тот ушел в себя из-за легкого умственного расстройства, бросил измышлять коварные планы и просто делал свое дело, тихо и незаметно подворовывая, пока Юкке наконец-то не вступит в права наследования и не выкинет его из дома.

А может, даже и оставит, но на своих условиях.

Поэтому, за неимением прочих забот, Юкке занимал себя наблюдением за Бо. Он так и не выяснил, почему она не боится Враля, но сторонится теперь его самого, — и то, что это были две стороны его личности, оказывалось самым занятным.

В школьной столовой было людно и шумно, и он занял место в очереди через два человека от Берти и Бо, которые все продолжали и продолжали болтать. Юкке опасался, что его заметят, но Бо была так встревожена, что не заметила бы его, даже если б он сидел на ее подносе. К сожалению, он пропустил начало беседы из-за шумной трескотни Голоса насчет еды.

— …говорят, отпустят домой сегодня. Но папа сказал, что, может быть, и до завтра подержат.

— Врачи же сказали, все в порядке, — оборвала обеспокоенную речь подруги Берти. — Не думаю, что ее жизни что-то угрожает.

Юкке тоже так не думал, хотя и не знал, о ком речь. О какой-нибудь древней бабушке? Были ли вообще у Бо живые бабушки?

Но Бо оставалась рассеянной и, кажется, даже не замечала, что накладывает на поднос, ссыпав яблочный салат в жаркое, а затем сконфузившись и покраснев.

— Я решила, что перееду в гостиную.

Берти поглядела на нее через плечо, сверху вниз.

— Зачем это?

— Маме будет нужен постельный режим, а в проходной комнате это совсем неудобно.

— А где будешь спать ты?

— На втором этаже гостиной.

— Но там же нет кровати, да?

— Да, ее туда не поставить. Но есть матрас на полу. Думаю, — Бо, судорожно вздохнув, слабо улыбнулась, — будет здорово. Как будто живешь на крыше.

Берти прикусила губу.

— А хотя, знаешь… — начала она воодушевленно. — Ты права! Помнишь, как мы сидели там под Новый год до самой ночи? Жгли свечи и гадали.

— Да-а-а, — протянула Бо мечтательно.

— Надо повторить, когда перенесешь вещи!

— Точно!

— И с мамой все будет в порядке, я уверена.

Бо энергично кивала, глаза ее сияли надеждой. А потом девочки ушли к столикам, хотя на подносе Бо все так же оставалась мешанина из жаркого и салата. Юкке заметил, что он тоже никак не продвинулся с наполнением подноса и оказался у края раздачи с пустыми руками. Пришлось заново вставать в очередь.

Что же нового он узнал за время обеда?

У Бо болела мама. Но вроде ничего серьезного, раз ее выписывали домой. И ведь, если он правильно помнит, отец Бо аптекарь и может без труда достать розовый эликсир, даже когда тот окажется в дефиците. Вряд ли из-за этого Бо могла начать вести себя нехарактерным для себя образом. Как, например, сбежать ночью из дома или связаться с плохой компанией. Но теперь-то от нее чего угодно можно было ожидать.

Тем не менее, на следующее утро Юкке пришел к выводу, что готов помириться.

У бедняжки Бо просто наступила черная полоса в жизни — с кем не бывает. У него вот, например, даже не полоса, а целое полотнище, но он же старается оставаться великодушным. А потому готов пошарить по закромам своей души и обнаружить в себе силы первым сделать шаг навстречу.

Черт с ним! Хочет она теперь делать домашнюю работу пополам — да запросто! Он же не глупее ее, в конце-то концов.

С этим щедрым предложением Юкке подкрался к ней между уроками, когда Берти не было поблизости. На этот раз Бо не стала делать вид, что не замечает его.

— Привет, — поздоровалась она бесхитростно. Выглядела Бо уставшей и безрадостной.

— Привет.

Юкке навис над ней, опершись руками на парту.

— Слу-у-ушай, — протянул он. — Бо. Если ты еще не сделала ту диораму, давай соберемся сегодня и сделаем вместе. Все по-честному, пополам.

Но поскольку лицо Бо в тот же миг не озарилось радостью, а лишь вытянулось озадаченно, Юкке добавил услужливо:

— А хочешь, я сделаю большую часть?

Бо смотрела на него, смотрела, а затем медленно, с усилием покачала головой из стороны в сторону.

— Спасибо, не надо, — ответила она так, точно раскусила в нем жулика.

Юкке нахмурился и отступил от парты.

— То есть нет? — уточнил он.

— Нет, — четко произнесла Бо и замолчала задумчиво, привыкая к послевкусию такого короткого, но емкого слова.

Юкке хотел спросить прямо, почему так. Что изменилось? Или где он был неправ. А может, дело в ней, но пусть тогда и это Бо пояснит.

Он открыл рот да так и застыл. Его щеки горели.

— Не объяснишь, почему? — поинтересовался он, наступив на горло собственной гордости.

— О. — Бо явно не ожидала вопроса. Но потом все же проговорила тихо: — Не хочу.

Юкке окинул ее неприязненным взглядом, будто это она только что обратилась к нему с просьбой, а не он к ней, и двинулся наверх по проходу, к своему месту.

Как же это было унизительно! Бо не могла ему отказать — не тогда, когда он приложил столько усилий, чтобы вообще предложить ей хоть что-то! Юкке даже не хотел знать, сколько человек слушали их разговор и как все это выглядело со стороны. До конца уроков он просидел, игнорируя Бо всеми возможными способами. Он хотел, чтобы она физически почувствовала, как ему безразличен ее отказ.

Он думал об этом не переставая, сокрушаясь о том, каким идиотом себя выставил. Даже Голос со своими глумливыми насмешками не смог расшевелить его, и домой Юкке явился выгоревшим от злобы, а потому абсолютно тоскливым и бессильным.

Так, мало что замечая вокруг, Юкке постучал в дверь дома, но ему никто не ответил. Даже после того, как он стучал на протяжении десяти минут. Сердце забилось тревожно.

Где это Лунни пропадает? Уж не сдох ли он часом? Вдруг у него сердце было больное и не выдержало недавних приключений.

А если все-таки помер?

Юкке тут же вспотел, когда представил, как после смерти дворецкого им интересуется полиция: начинает расспрашивать, где все его родные, где родители. А когда выяснится, что кроме деда-колясочника, больше напоминающего мебель, чем человека, никого нет, — что будет тогда?

Какие еще чужаки проникнут в его дом?

Юкке схватился за голову.

Ох, прав был Лунни! Лучше он, чем кто-либо еще.

Но тут из сада показался сам дворецкий, живой и даже румяный, с садовыми инструментами в руках.

Однако Юкке не успел выдохнуть с облегчением. Потому что Лунни был не один — за ним следовала женщина в строгом наряде, в накинутом поверх манто, в черной шляпке на чопорной прическе темных волос. Судя по тому, как были сложены на животе ее руки и как она глядела на розы, Лунни проводил для нее что-то вроде экскурсии. А взгляд у нее оставался холодным, и губы были растянуты в неприятной улыбке.

— А, вот и мой молодой господин! — воскликнул Лунни, заметив Юкке.

Женщина тут же устремила на него цепкий взгляд. Юкке поежился, но попытался принять независимый вид. Он даже не соизволил спуститься с крыльца.

Лунни опять распоясался — а это Юкке совсем не нравилось. Он вновь проучит его. Этой же ночью.

— Кто вы? — требовательно поинтересовался он у женщины.

— Это… — начал было Лунни елейным голосом, но женщина его перебила, выйдя вперед и неспешно направляясь к ступеням, словно она одна была здесь истинной хозяйкой положения.

— Меня зовут Эльма Марж. Я заведующая психиатрической лечебницы имени Герго Независимого. Рада познакомиться с тобой, Юкке.

Юкке настороженно молчал, наблюдая, как женщина не спеша поднимается к нему.

— Скажи мне, Юкке, как ты себя чувствуешь?

Слова ее звучали вкрадчиво, они, подобно холодной воде, проникали в уши и застужали мозг. Юкке отшатнулся к двери, но Эльма уже стояла перед ним, прямая и властная.

— Спасибо за беспокойство. Отлично. Я отлично себя чувствую.

— И что, — Эльма склонила голову изучающе, — совсем не мучают кошмары?

— С чего вы взяли? — огрызнулся он.

— Твой заботливый опекун обеспокоен тем, что ночью ты часто вскрикиваешь и разговариваешь сам с собой…

— Чушь! — вот сейчас Юкке точно вскрикнул. — Он мне не опекун!

Секундой позже Юкке сообразил, что не опровергнул домыслы насчет кошмаров.

Тем временем Голос возбудился:

«Эх, жаль пропускать такое веселье. Психушка, а? Но если мы попадем туда, то наведем шороху, так что ты пораскинь мозгами, Юкке, не отказывайся сразу…»

— Не нужно криков, дорогой, — Эльма мягко притушила его порыв, понизив свой голос. — Мы всего лишь переживаем за тебя, такого молодого и красивого. Всегда горько, когда кто-то утрачивает душевное здоровье в столь юном возрасте. Лучше предупредить недуг, чем потом страдать всю жизнь. Медицина сейчас далеко продвинулась. Мы знаем столько способов помочь тебе, не причиняя лишних страданий.

Юкке вынес ее долгий оценивающий взгляд.

— Я здоров. Абсолютно, — процедил он, а потом обратился к Лунни: — Я сегодня попаду в дом или мне остаться ночевать на крыльце?

— Конечно, конечно! — воскликнул Лунни, не скрывая гадкой ухмылки под тонкими усиками, и достал связку ключей. — Просто не хотелось бы, чтобы в дом проникли воры, пока я занимаюсь садом.

Он поднял свою тушу на крыльцо и отворил дверь.

— Прощайте, — нетерпеливо бросил Юкке женщине.

— До встречи, — успела вставить Эльма, прежде чем он скрылся в доме и плотно прикрыл за собой дверь, отрезая себя от нее и от не прекращающего прятать мерзкую усмешку дворецкого.

Сердце бешено билось, качало кровь, приливающую в избытке к рукам и ногам, побуждающую двигаться, даже бежать.

Юкке чувствовал себя как лис, обложенный охотниками и огнем со всех сторон. Он метнулся по холлу из стороны в сторону, но не знал, что делать. Он направился в гостиную к деду и обнаружил его все таким же безжизненным, но все же опустился на колени перед коляской и заглянул старику в глаза. Эти глаза его не узнавали, сколько бы Юкке в них ни всматривался и мысленно ни умолял.

Затем он бросился к телефонному аппарату, снял трубку и долго слушал гудки, но так и не решился куда-то позвонить. Кому вообще он может позвонить? Нет ни одного номера в адресной книге, который он мог бы набрать и по которому ему бы по-настоящему помогли.

В конце концов Юкке поднялся наверх, заперся в комнате и улегся как есть на кровать, чтобы слушать нашептывания Голоса.

«Не бойся сойти с ума, Юкке. Это страшно только другим — не тебе. Не держи все в себе, так можно и отравиться собственной желчью и собственными желаниями. Выпусти яд…»

Порой Юкке с трудом отличал свой внутренний голос от Голоса.

А, может быть, та женщина и впрямь права? Может, он действительно спятил?..

Вечером заморосил дождь. Как затянуло небо перед закатом, так и продолжалось до самой ночи. Но как-то не так пах влажный осенний вечер: не холодом и сыростью, а теплой землей и сладкой свежестью.

Этим вечером Бо уже сидела на втором этаже гостиной — небольшой площадке под высоким потолком, куда вела винтовая кованая лестница, — и разбирала вещи, в спешке снесенные сюда из ее бывшей комнаты. В основном это были куклы, которых она теперь рассаживала рядком с одного краю от кровати, и горшки с цветами, которые вовсю цвели и благоухали. Книги и что-то менее существенное она брать не стала, оставила в комнате. Учебники и тетрадки заняли место на столе в гостиной, прямо под ее площадкой. А вещи поместились на перекладине, которую отец приделал здесь же, у входа на площадку. Получилось очень даже уютно, хоть и не хватало стен и дверей: если сесть, ее было видно снизу, да и Бо открывался вид на часть гостиной и прихожую сквозь распахнутые настежь двери.

Все уже спали, только она никак не могла лечь на свежезастеленную постель и раздумывала, включить ли радио и послушать, не читают ли там какую-нибудь книгу или, может быть, наигрывают легкую мелодию на флейте.

Бо погасила свет, но не легла, продолжая сидеть. Окно в гостиной было высоким, арочным, до самого потолка, — это, пожалуй, был самый главный плюс ее нынешнего положения. Так что Бо наблюдала, как мелкая морось оседает на стекле, как набухают капли и как они катятся вниз наперегонки.

Трудно было разобрать, из-за чего ей так грустно: из-за подначек ли Мюррэ, которая восприняла ее желание пробоваться на роль как личное оскорбление, из-за того ли, что Юкке ее теперь ненавидит, или потому, что все ее куклы не поместились на этом крошечном пятачке рядом с кроватью.

«Ты поступила милосердно, Бо», — только и сказала Роза, когда она решила уступить комнату родителям.

«Ты поступила смело!» — подбодрила Роза, когда она дерзнула пробоваться на роль.

«Ты поступила правильно», — заверила Роза, когда Бо отказала Юкке.

Но почему от всего этого ей совсем, совсем нехорошо?

Вдруг Бо приподнялась и навострила уши. Ей послышалось или…

Снаружи, вдалеке раздавался шум, будто кто-то бил по мусорным бакам или чему другому.

Бо невесело хмыкнула. Ну конечно, как же без этого: опять рыщет по городу, думает достать ее.

— Это он? — тихо спросила она Розу, потому что больше было некого.

«Не увидишь — не узнаешь», — отвечала Роза загадочно.

Сердце Бо замерло в испуге, когда она осознала, что впервые не отрицает, что, возможно, действительно выйдет и увидит. Замерло… и забилось чаще.

Бо думала, будет страшно. Но страшно не было.

Она закрыла глаза, призывая Розу, и поднялась с места уже вся в белом. Перемахнула через перила и легко, беззвучно приземлилась на пол. Потом тихонько отворила окно…

Моросил дождь, но ей это совсем не мешало. Напротив, пахло чудесно, как весной.

Пташка перемахивала с крыши на крышу, изредка призывая путы ветвей на помощь. Порой казалось, что стук вот-вот прекратится, но он всегда повторялся вновь.

Пташка перескочила на очередную крышу и остановилась, глядя вниз, в глухой переулок.

Что ж, он действительно колотил мусорные баки. Но стоило Пташке решить, что он ее не замечает, как Враль резко обернулся, точно почувствовал ее присутствие неким шестым чувством, и, уставившись на нее желтым взглядом, проговорил мрачно:

— А, решилась все-таки. Не струсишь в этот раз?

О нет, она не намерена была трусить! Теперь, когда они вновь оказались лицом к лицу, в ней поднималась волна негодования, такого жгучего и праведного, что посмей он прикоснуться к ней хоть пальцем, посмей сказать то, что ей не понравится, и она его сметет.

Пташка уперла руки в бока.

— Не надоело еще? — она кивнула на баки.

Враль отбросил ножку табуретки, которую, наверное, тут же и нашел, и поглядел на нее уже куда хитрее.

— Поговорим? — предложил он. А Пташка согласилась.

Глава 6. Роза, которая обрела Юкке

Ночной мир замер вместе с ними, такой же безмолвный и конечный, как под крышкой заколоченного гроба. Или внутри музыкальной шкатулки.

Только двое на этой сцене. Балерина и шут.

Желтые глаза могли не мигать долго — Пташка выяснила это, выдержав, как испытание, глубоко впивающийся взгляд Враля. Наверное, так казалось оттого, что вокруг было темно и сама его фигура, скрытая в тени, лишь изредка поблескивала переливом зеленого, а вот горящий взгляд не мерк, и даже с такого расстояния можно было отчетливо разглядеть нечеловеческие, с вертикальными зрачками, глаза.

Он как-то неестественно застыл, подавшись вперед и обратив лицо к крыше, к ней, когда получил согласие на разговор. Он словно не ожидал, что все будет так легко и без обмана. Но Пташка действительно не собиралась его обманывать, не собиралась убегать.

— Так ты спустишься? — крикнул Враль лукаво, приглашая.

Пташке вовсе не хотелось спускаться к нему, в эту темную подворотню. Пусть уж лучше они окажутся рядом на скате крыши, с луной в роли свидетеля.

— Почему бы тебе не подняться, раз это ты предложил поговорить?

— Но это ты пришла ко мне, — нахально возразил Враль.

— А это ты меня искал, — парировала Пташка.

Они еще постояли и посмотрели друг на друга. Враль даже склонил голову набок, оглядывая ее, чем заставил Пташку почувствовать себя куклой в витрине. Он испытывал ее терпение, пытаясь выяснить, когда же ей станет неловко.

Но в конце концов Враль пожал плечами, явно намекая, что из них двоих он тут умнее и взрослее. Он легко вскочил на мусорные баки, оттуда — на пожарную лестницу, ловко подпрыгнул, зацепился за карниз и подтянулся. На крыше он оказался в считанные секунды, пока Пташка гадала, дался бы ему этот подъем так же легко, если бы не чудесное превращение.

И вот Враль стоял перед ней, всего в десяти шагах, со всей своей решительной непредсказуемостью. Пташка вдруг занервничала — у нее в руках не было даже веточки. Деревья, конечно, раскачивались от легкого ветра на аллее рядом с домом, но в самом проулке не росло и чахлого куста.

Враль задрал голову и поглядел на небо, обращая к луне подобие победной усмешки.

— Что, поняла, что сглупила? — спросил он, смакуя каждое слово, и все же посмотрел прямо на нее, сделав пару якобы безотчетных шагов в ее сторону.

Пташка постояла-постояла да и вспорхнула одним прыжком на узкий конек крыши, оставив Враля и дальше бубнить себе под нос пустые угрозы. Она оглянулась на него — последует ли он за ней?

— Чтобы поговорить, непременно нужно куда-то лезть? — спросил Враль подозрительно.

— Кто сказал, что мы не можем говорить прогуливаясь?

Враль мог бы отказаться, да. Но он тщетно убеждал себя, что не нуждается в чьем-то слове сегодня ночью — уж пускай даже не добром, а каком угодно. Его жгло одиночество пустого дома, откуда его вскоре могут насильно забрать.

И его жгли вопросы без ответов.

Он вскочил на гребень кровли — возможно, вышло не так изящно, зато держал равновесие он ничуть не хуже.

Пташка сделала шаг вперед — он за ней, и каждый понимал, что ближе она его точно не подпустит.

— Так вообще-то неудобно, — обронил Враль недовольно, наблюдая, как легко ноги в балетных туфлях ступают по одной линии и как воздушные складки белого платья чуть поднимаются и опадают при каждом шаге. Она шла и никуда не торопилась.

Пташка лишь слегка повернула голову, чтобы спросить:

— Зачем ты меня искал?

— Было скучно.

— Поэтому ты сжег лавку сладостей?

Он махнул рукой.

— А! Она сама сгорела.

Впереди показался выступ дымохода, Пташка обогнула его, спустившись к карнизу крыши — Враль же предпочел вскарабкаться и постоять наверху, окидывая ночной город проказливым взглядом. Было так тихо кругом, что непременно хотелось пошуметь.

— Даже не думай! — предупредила Пташка, заметив его беспокойный, рыскающий взгляд.

— Это почему еще?

— Если ты хоть что-нибудь опять сломаешь, меня ты больше не встретишь.

Враль застрял между желанием согласиться с ее условиями (ведь в одиночку он бродить не хотел) и нежеланием признать, что она имеет над ним хоть какую-то власть. Он разыграл раздумье, пока Пташка наблюдала за ним снизу: поболтал руками, встал пятками на самый край дымохода, чтобы проверить, не подведет ли тело.

Не подвело.

Враль спрыгнул вниз, приземлился рядом с Пташкой и, наслаждаясь тем, как она вздрогнула, широко ухмыльнулся и ответил:

— Так уж и быть. Не буду.

Пташка, не отвечая и не дожидаясь, пока он скажет что-то еще, жестом позвала ветви ближайшего тополя, и те, перекрутившись, протянулись над улочкой, подобно канату. Пташка тут же ступила на него.

С высоты нескольких этажей было бы, наверное, тревожно смотреть вниз на каменную мостовую, когда под ногами ходит и дрожит столь ненадежная опора, но не тогда, когда держать равновесие легко — точно идти по земле.

Она ступила вперед, раскинув руки, чтобы лучше балансировать. Канат чуть прогнулся под ее весом, сохраняя натянутую прочность молодых побегов.

— Мы еще не поговорили о нашем танце! — нахально крикнул Враль ей вслед.

Пташка вспыхнула и бросила на него через плечо негодующий взгляд. Враль стоял у края крыши, и, точно кот, трогающий воду, носком пробовал прочно сплетенный из ветвей узел на карнизе.

— Попробуй только снова ко мне прикоснуться, и узнаешь, во что еще эти ветви могут складываться!

Пташка невозмутимо продолжила свой путь, когда ей в спину полетело беспечное, можно даже сказать, насмешливое:

— Да я больше и не собирался. Меня все устраивает.

Она не удержалась и снова на него оглянулась.

— Что? — Враль состроил хитрую мину. — Что такое?.. А! Ты разочарована!

Да он просто издевается!

— Так ты хочешь, чтобы я тебя поцеловал! Небось, неслась через весь город. Думала: «Ах, только бы он вновь осмелился!» — Он театрально приложил руку к груди.

Пташка не выдержала и на полпути обернулась, быстро переступив ногами, чтобы не потерять опоры.

— Неправда! — выкрикнула она в негодовании. — Целоваться с тобой — это последнее, чего я хочу!..

Враль закатил глаза и пожал плечами, и это разозлило Пташку: он не дал ей возможности сказать, закончив на этом разговор, а если она продолжит оправдываться, то выставит себя уличенной в том, чего на самом деле нет. А ведь она так хотела, так пыталась оставаться хладнокровной, быть выше его пустых заявлений!

Пташка бессильно сжала кулаки и отвернулась, решив, что на сегодня с нее хватит. В этот раз он не пытался ее ни поцеловать насильно, ни напугать до смерти — и на том спасибо, а больше его терпеть она не намерена!

Но не успела она добраться до крыши, как канат вдруг вздрогнул и резко прогнулся. Пташка судорожно всплеснула руками, но не упала. Так, только и успевая цепляться за воздух, она все же умудрилась поглядеть назад и обнаружила, что Враль все-таки пошел за ней следом.

И не просто пошел. Он ловко балансировал, как и она, с помощью рук, ища точку опоры, потому что, очевидно, только что ее потерял. Пташка тут же узнала, как это произошло. Потому что, удержавшись на ногах, Враль поглядел на нее особенно злокозненно, а затем чуть присел, как перед прыжком.

И да, он прыгнул. Опять.

Канат заходил ходуном, Пташка чудом не сорвалась. Еще один прыжок — еще один взмах руками. До спасительной крыши оставалось всего ничего, и она поторопилась в несколько осторожных шажков и один размашистый прыжок преодолеть расстояние, оставляя Враля развлекать единственно себя.

Он рассмеялся над своей выходкой и ее трусостью, и тогда Пташка обернулась, хлестнув его уязвленным взглядом.

Быть доброй с мерзавцами она не обязана!

Повинуясь ее безмолвному приказу, ветви расплелись в мгновение ока, и Враль камнем упал вниз, с глухим ударом приземлившись на мостовую. Смех зловеще оборвался. Пташка обмерла.

Наверное, это больно.

Возможно, смертельно…

Она поспешила к краю и посмотрела вниз.

Враль лежал на спине, весь темный на темном, молча щура на нее желтые глаза, в которых, к удивлению Пташки, не было злобы.

Но не двигался.

Нет-нет! Пташка затаила дыхание на вдохе. Она совсем, совсем не хотела причинять кому бы то ни было настоящий вред — она всего лишь хотела проучить!

Но тут Враль шумно вдохнул, как человек, вынырнувший из-под воды, и Пташке показалось, что она сама задышала вместе с ним.

Он продолжал, не мигая, глядеть на нее, но вместе с тем ощупал свою грудь.

— Живой, — пробормотал он, а потом крикнул громче: — Представляешь, живой!

Его глухой голос, который впервые не звучал исступленно, вдруг заставил Пташку улыбнуться.

Враль не торопясь собрал себя с мостовой. Он подвигал руками-ногами, желая удостовериться, что встряска ему не навредила, и обнаружил себя все таким же здоровым и прыгучим. Попутно он не забывал поглядывать на крышу, различая на фоне прояснившегося звездного неба силуэт Пташки.

Она ждала, не уходила, и Враль решил, что у него есть шанс произвести лучшее впечатление.

Или худшее.

— Скажи, тебе не стыдно? — спросил он первым делом, когда взобрался наверх.

— Я сожалею, — ответила Пташка, не уловив шутки. — Но мне не стыдно.

Враль фыркнул.

— К твоему сведению, мне не было больно.

Вообще-то было, очень. Враль потер ушибленный бок. Но, по всей видимости, под защитой сил Голоса ему не так-то легко навредить. Должно быть, и Пташка крепче, чем кажется. А то выглядит она невесомой. Не то чтобы сильно невысокой — обычной такой, и не то чтобы совсем уж мелкой, но с этими ее тонкими руками, с худенькой шеей, прихваченной бархатом, — слишком ранимой, пожалуй.

Но да ведь внешность бывает обманчива.

— Почему ты? — спросил Враль, пристально вглядываясь в нее. Без всяких глупых шуток.

Пташка сразу поняла, о чем речь, и не стала юлить.

— Не знаю. Может быть, я просто оказалась не в том месте не в то время.

Враль хмыкнул, соглашаясь: он вспомнил кладбище и склеп.

— Хотя она твердит, что сделала верный выбор. Имея в виду меня.

— Она? — Глаза Враля зажглись любопытством. — Какая она?

— Своенравная, — со вздохом призналась Пташка, но так, что сразу стало понятно: она ей все же нравится. — А твой, ну тот… Какой?

— Доставучее трепло, — ляпнул Враль, оглядываясь в поисках чего-нибудь занятного, и вдруг его ушей достиг странный звук: будто кто-то пытался чихнуть, но вместо этого фыркнул, пискнул и в конце концов через все преграды залился заразительным смехом.

Это Пташка смеялась над его словами, хотя он ведь и не шутил.

Он присмотрелся к ней внимательно. До чего странно было стоять вот так на крыше в компании этой девчонки и слушать, как она смеется над тем, что он говорит.

— Ну все, хорош, — проворчал он, сложив руки на груди. Он должен был либо прекратить это, либо рассмеяться вместе с ней.

— А ты?.. — Пташка икнула и все же взяла себя в руки. Держалась она теперь иначе, свободнее, и не пыталась отгородиться расстоянием. — Ты кто такой?

Ей было любопытно — понял Враль. Их обоих снедало любопытство. Он вовсе не был единственным заложником сложившейся ситуации.

— Ну как тебе сказать, я… — Он напустил таинственности и наклонился к ней ближе. — Я — это просто я.

— Хм, — Пташка выразила преувеличенное сомнение, вновь привычно уперев руки в бока. Она подыгрывала ему и, кажется, нисколечко больше не опасалась его выходок.

А зря.

— Непохоже, что ты — это просто ты, — проговорила она медленно, внимательно вглядываясь в его лицо. — Должно быть, ты что-то сделал или оказался кем-то очень подходящим для этой роли.

— Почему же? — слукавил Враль. — Если ты всего лишь оказалась в неподходящем месте, то почему в неподходящем месте не мог оказаться я? А кстати, что это было за место, не расскажешь?

Пташка открыла рот, точно уже было хотела сказать, и тут же захлопнула.

— А не скажу.

— Ах, будь так добра, — он улыбался, ища в ее броне брешь, а рука так и тянулась накрутить на палец выпавший из прически локон. Если она проболтается, где с ней случилось невероятное обращение, то это может дать ему ценную зацепку.

— Не скажу, — уже тверже возразила Пташка, и все же заметила его бездумный жест, которым он почти успел заправить волосы ей за ухо. Она стремительно отступила.

Враль досадливо фыркнул и выпрямился.

— Такая ты упрямая.

— А ты наглый! И есть в тебе хоть что-то не ото лжи?

— А ты, стало быть, честнее некуда? Так что ж ты скрываешься?

— Потому что не хочу, чтобы такой беспутный нахал, как ты, меня преследовал! Посмотри, что ты натворил, пытаясь меня найти! — она всплеснула руками, указывая на город вокруг.

— О, сколько же в тебе самомнения! Может, дело вовсе не в тебе? Может, я это делаю, потому что мне действительно скучно!

— По мне, так это даже хуже! Ты скучаешь и поэтому доставляешь людям беды?

— Люди — не люди, какая разница? Я их не знаю, они не знают меня. С таким же успехом им ураган мог проломить крышу.

Пташка задохнулась от возмущения.

— Так ты возомнил себя стихийным бедствием?

Враль сузил горящие глаза.

— Ты что, смеешься надо мной?

— Ну так ты шут — привыкай!

— Предупреждаю! — зло прошипел он, надвигаясь на нее, но Пташка не уступила и пяди покатой черепицы.

— Предупреждаешь, и что? — Она вздернула нос, а деревья поблизости вздернули ветви и недобро заскрипели на ветру.

Враль осклабился: видно было, что придумал обидный ответ.

— Поглядел бы я на тебя в твоей настоящей жизни. Такая же ли ты решительная и смелая? Или, может, ты тихая как мышка?

— Быть может, ты и прав, — отвечала Пташка честно. — Но бьюсь об заклад, что и от твоей дерзости при свете дня не остается ни грамма. Кто так охотно ранит других, пока на нем маска, самый большой невольник на свете.

Враль молчал. Глядел, не мигая, и молчал. Пташке не нравилось, что стоят они слишком близко, что он высок и непредсказуем, что луна куда-то закатилась, а светят здесь и сейчас только два желтых глаза, но она даже не подумала отодвинуться.

— А даже если и так, что с того? — проговорил он, усмехаясь.

Пташка не нашлась с ответом — она уже не помнила, как именно они пришли к этому разговору.

— Все, чего я хочу, — проговорила, смело встречая его взгляд, — чтобы ты не мешал мне.

— Не мешал в чем? — тут же ухватился за ее слова Враль, желая вытянуть за эту ниточку лакомый кусочек сведений.

— Не мешал защищать розы.

— Те самые розы?

Пташка торжественно кивнула.

— А какое тебе до них дело? — тут же спросил он.

— Но… как же? Она сказала, что им хотят навредить…

— Она сказала, а ты что?

Враль опять склонялся к ней, грозясь нарушить невидимые границы. Пташка нахмурилась — но из-за его слов.

— Что я?

— Ты что, просто решила делать, что тебе велят?

— Да как ты не понимаешь! Если с розами что-то случится, не будет у нас больше эликсира.

— И что с того эликсира? Он бесполезен.

— Неправда!

— А вот и правда. Пустая трата времени, что мертвому припарка. Так что знай: если у тебя кто захворает, ты можешь хоть литрами в него вливать свой эликсир — он не поможет.

— Замолчи! — закричала Пташка гневно — ведь ему все-таки удалось задеть ее за живое, и Враль с нескрываемым удовольствием обнаружил, что в ее глазах стоят слезы. Потому что нельзя быть такой беспросветно наивной глупышкой.

— Замолчи! Замолчи! — повторяла она. — Он помогает, он всегда помогал, я лично видела и не раз!

— Интересно… — Враль задумчиво потер подбородок, взгляд его преисполнился хищной остроты. — То есть ты, выходит, часто видишь действие эликсира, верно?

Пташка осеклась, чем выдала себя бесповоротно. Глаза Враля загорелись жаждой открытия.

— Но мы с тобой, по всей видимости, ровесники, — продолжал рассуждать Враль, и голос и поза его становились увереннее и непреклоннее по мере того, как обрисовывалась догадка. — Так что вряд ли это часть твоей работы. И ты была на том маскараде — наверняка ты ученица одной из здешних школ.

Пташка так и стояла перед ним белым изваянием.

— Значит, — продолжал Враль, — это кто-то из твоих родителей. Ты дочка либо работника Оранжереи, либо врача, так?

Пташка молчала и даже, кажется, не дышала.

— Наверное, все же врача. — Враль пришел к логичному умозаключению, по итогу которого остался невероятно доволен собой, а потому вновь позволил себе склониться к Пташке и прошептал ей на ухо пытливо: — Так я прав?

Он ожидал, что она натравит на него своих неодушевленных союзников или, возможно, начнет кричать своё излюбленное, по-детски забавное «Неправда!», но Пташка вдруг ожила, приподнялась на носочки и положила ладони ему на грудь — Враль и охнуть не успел, как она дотянулась дыханием до его уха и прошептала четко:

— Иди к черту!

И тут же сделала шаг назад.

— Спешу тебя обрадовать, моя госпожа, — я уже там, — сообщил ей Враль с кривой усмешкой.

Взгляд Пташки выражал несогласие — неизвестно, с чем, — но ответить она не успела, потому как резко обернулась и с тревогой поглядела вдаль.

— Что еще? — спросил Враль, недовольный тем, что их разговор так бесцеремонно прерван чем-то или кем-то.

— Что-то… — Пташка беспокойно нахмурилась, мечась взглядом по панораме города. — Чужаки. Чужаки в городе, я чую.

— Те воры, стало быть, — хмыкнул Враль, по-деловому сложив руки на груди. — А как, интересно, ты их чуешь?

— Ткань мироздания только что была разорвана! — затараторила Пташка, даже не замечая, что он стоит за ее правым плечом, близко-близко, словно тень. — Это могут быть только они! Я должна спешить!

Она обернулась и окинула его взглядом.

— Ты со мной?

Враль гнусно усмехнулся и отступился.

— У тебя свои цели, у меня — свои. Разбирайся с пришельцами сама.

Он полагал, что после подобного заявления испытает злорадство, но почувствовал лишь досаду и глупую пустую обиду. Ведь Пташка ничуть не разозлилась на его слова. Напротив, она сразу все поняла и даже не возмутилась. Она знала! Она заранее знала, каков будет его ответ, но все же надеялась на иное, и выражение разочарования на ее белом печально-кукольном лице — последнее, что Враль успел различить прежде, чем ее подхватили ветви и перекинули на соседнюю крышу — а оттуда дальше и дальше, пока она вовсе не скрылась из виду.

— Больно надо, — пробормотал Враль себе под нос и пнул черепицу — от нее отлетел кусок и, звонко проскакав по наклонной, сиганул вниз.

А Пташка неслась навстречу беде.

Зря она ввязалась в этот бесполезный спор — только потратила время на пустую болтовню! Потеряла бдительность! А что, если пришельцы уже разорили Оранжерею? А что, если в городе кончится весь эликсир и никто тогда уже не сможет помочь больным?

Но все-таки, оставив позади несколько кварталов, она остановилась, чтобы прислушаться: и к городу, и к собственным чувствам.

Нет, рана пространству была нанесена не у Оранжереи, а где-то по эту сторону от Проспекта Шипов. Чужаки хотели затеряться меж домов и проулков. Возможно, они думали проскользнуть к Оранжерее окольными путями. Пташка принялась красться, беззвучно перемахивая с крыши на крышу, полагаясь на внутренний компас.

Здесь.

Она осторожно спустилась на безымянную узкую улицу и замерла, зорко всматриваясь в затопленные тенями очертания домов, досадуя, что не хватает фонарей, что набежали облака и враг может притаиться у любой стены.

Пташка и сама старалась не высовываться, чтобы не быть обнаруженной. Она вдруг вскинулась на шорох, вздрогнула и поглядела вправо.

Это был Враль. Он приземлился неподалеку и тоже осмотрелся, но стоило ему заметить ее взгляд, как он заявил:

— Пришел поглазеть.

— Это еще на что? — прошептала Пташка возмущенно. Не нужны ей были зрители, тем более такие.

— На то, как ты стараешься быть хорошей девочкой.

Она вздохнула, силясь совладать с этим бременем, клокоча от негодования. Но препираться с ним было не время и не место. Проход уже успели закрыть, но пространство саднило от недавно нанесенной раны именно здесь или где-то поблизости.

А Враль продолжал молоть языком.

— Должно быть, ты ужасно тщеславная, раз так рвешься доказать ей свою преданность. На все готова ради похвалы и славы?

— Да что ты заладил! — вспылила Пташка, не выдержав. Когда он предполагал о ней ложное — хотелось возражать ему куда сильнее, чем когда он оказывался в опасной близости от правды. — Я же просила, не мешай!

Враль растянул губы в злорадной улыбке.

— Ты-то просила — но я решил, что это будет слишком просто.

Все! У нее не осталось сил сдерживаться, о трагическом шепоте можно было забыть.

— Просто немыслимо, до чего же ты невыносим! Бессовестный, наглый, самодовольный! И всюду врешь!

Достигнув своей низкой цели, Враль оскорбительно рассмеялся. Одно удовольствие было наблюдать, как легко задеть ее за живое. Совсем она не умеет держать себя в руках.

Но только зря они отвлеклись друг на друга.

Громкий хлопок огласил округу, и к их ногам, гулко стуча, подкатился маленький предмет в форме яйца. Он щелкнул, и, пока Пташка озиралась по сторонам в поисках руки, подкинувшей его, а Враль стоял, недогадливо уставившись на столь дивно гладкий артефакт, — из «яйца» повалил густой зеленый дым.

Пташка сделала неосторожный вдох и едва не задохнулась едким газом, как вдруг почувствовала сильный рывок — Враль ухватил ее за локоть и буквально вышвырнул за пределы ядовитого облака. Она отлетела далеко в сторону и шлепнулась боком о кирпичную стену. Удар отозвался глухой болью, зато теперь она могла дышать свободно.

Враль и сам выбрался за ней следом. Но, хлебнув больше отравы, он согнулся пополам и зашелся лающим кашлем. Точно его организм отказывался принимать яд и срочно вознамерился исторгнуть его обратно.

— Как же мне… — снова надсадный кашель, — это… осточертело!..

Он выпрямился, отдышавшись, сплюнул на землю, и его слюна под завороженным взглядом Пташки оставила на мостовой черный дымящийся след.

Враль заметил, что она заметила. Ну да чего она ожидала? У него ж не пальцы — жалящие угли! А уж про нутро он и думать не хотел: что там у него сейчас за невероятная изнанка организма и как он с такими внутренностями существует.

— Не здесь, — только и сказал он, чем наконец вывел Пташку из транса. — Воры не здесь. Их тут больше нет. Они появились подальше от роз, чтобы отвлечь тебя. А сами наверняка сейчас открывают проход прямо у Оранжереи. Ну… — он почесал взмокшую под колпаком макушку, — я бы так и сделал, если бы хотел свистнуть что-нибудь ценное. Увести стража подальше от сокровища, и все — дело в шляпе… Эй, погоди!

Враль свистнул уносящейся Пташке вслед, а затем припустил тем же маршрутом: только она двигалась по крышам, а он следовал за ней тенью сквозь безлунные улицы.

Лишь на подходе к Оранжерее они вновь оказались плечом к плечу, потому что жилые кварталы кончились и Пташке пришлось слететь на землю — именно так это и выглядело, когда молодые побеги рябины подхватили ее за талию и плавно опустили на мостовую.

По аллее она и Враль добежали до того места, что еще хранило отпечаток их первой встречи — вывороченные из земли корни хоть и были подсечены, но городские службы так еще и не взялись за починку каменной кладки тротуара.

Враль бы сказал, что это опрометчиво — тут же кидаться к Оранжерее, даже не осмотревшись на предмет ловушек вроде той штуковины с газом, но Пташка слишком беспокоилась за свои драгоценные розы. Она обежала Оранжерею — он за ней — и остановилась как вкопанная, глядя на аккуратно прорезанное стекло купола, что был украшен ажурными перекрытиями. За самим стеклом, внутри, царила темень — не разобрать, есть там кто или нет.

— Ну вот, мы опоздали, — заметил Враль. — Давай вернемся к разговору, от которого нас оторвали.

Пташка шикнула на него и не удержалась от едкого вопроса:

— Что, опять явился поглазеть?

— А что, нельзя? Раз тут такое представление и ты в главной роли — я его, поверь, не пропущу.

— Я собираюсь внутрь, — решительно произнесла она, слишком собранная для его колкостей.

Только вот вход был прорезан высоко над землей. Нужно было опять просить помощи у деревьев…

— Тогда разреши открыть тебе дверь, — прикидываясь галантным, проговорил Враль. Стянул одну перчатку и черной рукой провел по стеклу волнообразную линию — сверху вниз.

Стекло легко задымилось, подернулось белой пленкой, а затем и вовсе растаяло, как сахар в горячей воде.

Пташка перевела на Враля недоверчивый взгляд, а он натянул перчатку обратно, не дав ей толком разглядеть руку.

— Что? Ты же хотела идти — не смею стоять у тебя на пути.

И он отодвинулся, услужливо пропуская ее. Пташка, уняв частое сердцебиение, ступила внутрь.

Темно было хоть глаз выколи.

Но кто-то суетился в этой темноте, шурша гравием насыпных дорожек и шелестя листвой часто посаженных кустов.

Она не могла видеть чужаков глазами, но чувствовала. Их было трое. Двое рыли землю, оголяя корни одного из кустов, — Пташка будто собственной кожей чувствовала их отчаянное желание вернуться в темную сырую колыбель.

А третий пришелец бдительно охранял святотатственное действо.

Он-то ее и заметил. Красный луч тут же прострелил тьму, но Пташка успела спохватиться раньше: она отскочила в сторону и упала на землю, понятия не имея, как сделать хоть что-то, не навредив самим розам.

Тихий стрекот раздался рядом — так разговаривают эти существа, поняла она. Звук напомнил Пташке настройку ее радиоприемника. Но о пришельцах она теперь думала как о гигантских насекомых, что общаются подобно цикадам.

Тогда неудивительно, что они позарились на их чудесные розы!

В почве под ногами чужаков ждали своего часа семена сорняков, которым не давали поднять головы бдительные садоводы. Но Пташка дала им желанный шанс, и сорняки тут же откликнулись на ее зов. Полезли с неистовой силой и колючий чертополох, и ползучий пырей, и жгучая крапива, и целые волны свежей звездчатки. Да, несладко придется розам от такого соседства, но завтра садоводы все выполют и спасут своих подопечных. Если будет кого спасать.

Да и сами розы вдруг прильнули к ее силе и начали робко светиться розовым, освещая все вокруг слабым светом.

Буйная трава, покрывшая землю ковром, все цеплялась и цеплялась за ноги пришельцев, притягивая к земле, грозясь найти слабое место в их черных гладких панцирях, чтобы прорасти сквозь плоть, — мягкая, но неотвратимая сила не знала пощады. Пташка поднялась и поглядела на противников, которые побросали свое странное оружие, потому что обе верхние конечности им были нужны для того, чтобы рвать карабкающиеся вверх побеги.

И розовый куст они тоже оставили в покое.

В этот раз Пташка имела возможность разглядеть их получше, хотя предпочла бы, чтобы пришельцы безвозвратно провалились сквозь землю — или откуда они там являлись. Она поняла, что они на самом деле куда больше напоминают людей, чем ей казалось: и размером, и формой конечностей. Только вот эти круглые головы с одиноким дугообразным отростком наверху — их вид отвлекал и мешал разобраться в облике чужаков.

Один из воров — тот, что был поменьше, — все же вырвался из зеленой сети, как проворная рыбешка, и лихорадочно кинулся подбирать выпавшее оружие, как вдруг отлетел далеко назад и упал навзничь, обратно в объятия травы. Это Враль оттолкнул пришельца.

Пташка и не заметила, как он вошел следом за ней, не имея сил сдержать свое любопытство и остаться в стороне.

И, в отличие от Пташки, он не чувствовал себя ни растерянным, ни испуганным.

— Что теперь? — спросила она, глядя, как трава все крепче и крепче затягивает путы на трех черных телах.

— Давай их допросим! — Враль обратил к ней темное лицо, озарившееся хулиганским предвкушением. — Если, конечно, они нас поймут. Откуда они и чего хотят.

— Они не отсюда, а хотят похитить розы — ясно как день. — Пташка не хотела и лишней минуты проводить в компании чужаков, тем более посреди взломанной Оранжереи. — Давай покончим с этим!

— Тогда что?.. — Враль посмотрел на нее с нескрываемым сомнением. — Намекаешь, что нужно…

Он красноречиво провел пальцем по горлу.

— Ты что?! Ты думаешь, я стану их убивать?!

— Да кто тебя знает! — отшутился Враль. — На что ты ради своих роз готова.

— Открывай проход! — приказала Пташка, желая покончить со всем поскорее.

— Есть, моя госпожа! — Враль с облегчением рассмеялся.

Пташка приказала сорнякам держать крепче извивающихся пленников, а сама тем временем во все глаза глядела на то, как Враль делает свое дело. Он стянул перчатку, вытянул черную руку — точно ухватил что-то в воздухе, — и со всей силы рванул вниз. Запахло грозой, и волна теплого воздуха окатила их с головы до ног.

Посреди сада цветов, залитого тусклым розовым свечением, зияла узкая вертикальная брешь, полная первозданной темноты.

Враль с любопытством пригляделся к проходу. Тот выглядел заманчивым и пугающим. Хотелось сунуть внутрь руку и узнать, какова изнанка мира на ощупь, куда ведет эта дыра и сможет ли он пережить подобное путешествие.

А Пташка тщетно пыталась заставить сорняки поднять пришельцев — это не корни и не ветви, нет у них такой твердой структуры.

Враль, наблюдая ее затруднение, развеселился и заметил:

— А не везде ты можешь справиться с помощью листочков да цветочков?

Он ухмыльнулся эдак самодовольно, и только Пташка решилась попросить о помощи, как сам подошел к одному из чужаков, присел на корточки и постучал пальцем по шаровидной голове. Существо затрясло башкой и что-то яростно замычало, выражая протест. Но отползти в сторону не могло — держали зеленые путы.

— Если не будешь дергаться — ничего не сломаю, — заверил Враль с надеждой на обратное.

И одного за другим он покидал пришельцев в проход, что без остатка поглощал их тела и, кажется, даже требовал добавки — так он манил своей абсолютной чернотой.

Пташка завершила их общее дело, подбежав и поскорее залатав прореху.

И вот они остались вдвоем: посреди продолжавших мерцать кустов, на мягком зеленом ковре из травы. Оба огляделись. Пташка тут же кинулась к выкопанному кусту. Она вернула его в землю и залечила, как могла, нанесенные корням раны. Розы от ее прикосновений так и вспыхивали, оставляя на коже отпечатки ласкового тепла. Она провела пальцами по тугим тяжелым бутонам на прощание и выпрямилась, наткнувшись на пристальный, немигающий взгляд Враля, все это время наблюдавшего за ней.

Пташка поежилась; она не догадывалась, что и он чувствует себя не в своей тарелке. Портить что-то было легко. Но вот он вроде послужил чему-то путному и теперь не знал, куда себя деть. Должен ли он теперь словом или делом показать, что не собирается ей помогать? Что он всегда делает только то, что хочет.

— Нужно замести следы, — предложила Пташка неуверенно. В ее голосе звучал вопрос, будто решать должен был Враль.

Он закатил глаза.

— Ты настолько не можешь без меня?

— Я не не могу, — возразила Пташка.

Враль покачал головой, как бы говоря: «Ну-ну».

— Я не хочу.

И вот уже эти слова попали в самое сердце. Кто-то, кто знал, каким он может быть на самом деле, желал его компании.

— Ну а что, если я скажу… — начал он сбивчиво, злясь и на нее, и на самого себя за то, что в груди распирает от бушующих чувств. — Скажу, что и у меня есть своя цель. Ты, — он указал на нее, — защищаешь розы. А я должен сделать что-то другое. Нечто отвратительное.

Казалось, Пташка не дышала.

— Не думаю, что наши цели такие уж разные, — проговорила она наконец тихо, но твердо.

— Возможно, ты видишь то, чего нет, — ответил он полушепотом.

— Возможно, ты чего-то не видишь, — вдруг весело улыбнулась Пташка, чем уж совсем выбила Враля из колеи.

Он отвернулся, потому что не знал, как дальше прятаться и как открыться. Посмотрел по сторонам — в густой траве до сих пор валялось оружие чужаков. Хотел бы он иметь возможность рассмотреть эти штуковины при свете дня и в другой обстановке, но настроения возиться с ними сейчас не было. Поэтому он просто снял перчатку и позволил неизвестному материалу обратиться в труху.

— Что ты делаешь?

— Заметаю следы — ты же об этом говорила.

В тишине и полумраке они, как могли, привели в порядок Оранжерею. Обнаружили и охранников, спящих крепким сном, но трогать их не стали. Как ни крути, что налет был, им не скрыть — стекло-то они починить не смогут.

— Как думаешь, они вернутся? — с тревогой спросила Пташка, напоследок окидывая взглядом буйный после ее деяний сад.

— Вернутся, — уверенно ответил Враль. Он вроде как снова был нахален и весел. — Им эти розы, должно быть, позарез нужны.

Пташка обернулась на его приближающиеся шаги и ахнула.

У него в руке была сорванная роза — и уже не светилась. А он протягивал ее Пташке с блуждающей, плутоватой улыбкой, не замечая ни отчаяния, ни возмущения на ее лице.

— Зачем?! — воскликнула она. — Зачем ты ее сорвал?!

Враль посмотрел на розу: крепкий зеленый стебель с острыми шипами и налитым цветом бутоном хорошо смотрелся в руке в белой перчатке. Хорошо бы смотрелся и в ее белых руках, прижатых к белому платью.

— Хотел подарить тебе.

— Нельзя их врать!.. Рвать! Нельзя их рвать!

— Пфф. — Вот уж не думал он, что она так это воспримет. — Я их помогал спасти, не убудет же из-за одной розы!

Принимать розу Пташка даже и не думала, поэтому Враль опустил руку, чувствуя себя все глупее и злее.

— Это не дает тебе права касаться их! Они священны, а ты…

— А я все порчу! Это ты хотела сказать? Что у меня руки нечестивые?

— Да!

— Они в перчатках, — съязвил Враль.

— Брось глупые шутки, когда дело серьезное! Постой, куда…

— Дело сделано, а я ухожу. Или что, ты думала, мы с тобой всю ночь будем не разлей вода?

Враль действительно уходил — надоело ему это все. И на мгновение ему даже показалось, что он от всего откажется: плюнет на эту девчонку и ее одержимость розами и вернется к тому, с чего начал, — будет в свое удовольствие проводить время и днем, и ночью, но…

Он остановился у проема в стекле. Пташка стояла посреди сада, разгневанная и в то же время растерянная.

Враль ковырнул кромку стекла и как бы невзначай спросил:

— Если хочешь, можем завтра ночью встретиться. Если ты так переживаешь за розы, нужно быть настороже.

Пташка медлила с ответом: конечно, он совсем не подарок, но вместе они кое на что способны — а это уже многого стоит.

— Завтра, — она кивнула, вздохнув. — У колонн возле префектуры. Я буду в полночь.

— Ага.

Но Враль не торопился уходить. Что-то еще рвалось из него наружу, слова, которые он произнес без позерства и кривляний:

— Если я вдруг не приду, ищи меня в психушке Герго.

Он скрылся, прежде чем Пташка успела сказать хоть что-то.

***

Только ввалившись через приоткрытое окно к себе в комнату и сбросив чары, Юкке заметил, что до сих пор сжимает в руке розу и что от ее шипов у него на коже остаются крошечные кровоточащие уколы.

В потемках он слизал несколько капель крови с пальцев, а розу разочарованно бросил на стол. После устало стянул одежду, которую не снимал с самого утра, и еле добрел до кровати. В комнате было холодно, однако же ему было жарко и тесно в собственной шкуре — была ли она ему теперь по размеру?

Юкке уснул мертвецким сном, едва голова коснулась подушки. Лишь напоследок его озарило, что ведь обычно он уносил цветы из дома, а не наоборот. Но мысль эта быстро затерялась в закоулках сновидений.

Глава 7. Дудочник

Они увязли в осени: у нее не было конца, и никто уже не мог вспомнить, когда было положено начало — так казалось Бо. И если бы ночью она лично не видела чистое небо и луну, то твердо бы убедилась, что туман заполонил собой и время, и пространство — от него не избавиться нынче.

Все существовало в сырой призрачной дымке: уроки, дом, репетиции, здания и тротуары, друзья и недруги, — и порой, когда Бо утром выбегала из парадной, ей представлялось, что она, как героиня сказки, отправляется в путешествие по большому лесу, где пускай и не темно, но кругом неясно, и рассеянный свет все никак не соберется и не очертит деревья и тех чудищ, что притаились за ними.

Так она блуждала в белесом полумраке, не зная, где скрыты верные пути, — все тропинки казались одинаково ложными, а единственный, кто протянул ей руку, чтобы либо помочь, либо подвести к крутому обрыву, глядел насмешливо и улыбался криво. Была ли она глупа, раз собиралась довериться ему?

Бо размышляла об этом целый день. Наставница в балетном классе все выкрикивала: «Живей! Взбодритесь, пташки мои!», учителя талдычили о законах мироздания, Берти сплетничала, а Мюррэ злословила. Ну а Бо — повторяла ли она как заведенная движения на репетиции, выводила ли строчки на уроках или же поддакивала одинаково и Берти, и Мюррэ — гоняла в голове одну настырную мысль.

Не сглупила ли?

К вечеру сама себе приказала не трусить, а ночью пришла на встречу.

Враль, как и договаривались, встретил ее у колонн возле префектуры. Заявил, что место она выбрала хуже не придумать, что их на площади видно каждому забулдыге, блуждающему ночью вдоль набережной, и что отныне место встречи будет выбирать он, раз ей в голову лезет такая пошлость.

Но однако он добросовестно и даже дотошно обошел с ней центральные кварталы и не поленился подняться по ее просьбе на недостроенный Мост Мечтателей, высота и хлипкость которого не вызывали у Пташки доверия. Правда, там он что-то сломал и спустился вниз весьма плутоватый и настолько довольный собой, что она не нашлась, как его обругать.

Даже расстался он с ней безо всяких ехидных замечаний, условившись о следующей встрече через день.

Если бы только Пташка знала Враля получше, то наверняка смогла бы разобраться, зачем ему это все, но до друзей им было далеко — да даже до приятелей неблизко, — а потому она решила, что кто его, язву, разберет.

Если бы Бо спросила Юкке, что он думает о погоде, то узнала бы, что туман ему нравится по тем же причинам, по которым утомляет ее, — в нем можно скрыться. А то, что время словно застыло, — так это не доставляло ему беспокойства. Его ловушка и так захлопнулась, так какая разница, где и когда чувствовать себя застрявшим. Осень так осень.

Тем более теперь его одиночество скрашивали неиссякаемые, подобные затрещинам насмешки Голоса; таланты, благодаря которым он мог напугать до чертиков пару десятков одногруппников и одного дворецкого, а также одна одержимая розами Пташка — наивная чудачка из простецов, что верят в чудеса. Он ей сразу сказал, чудес не бывает, так что кого бы она ни пыталась спасти своим геройством — это дохлый номер, но раз уж ей так хочется, то он не прочь побродить ночью по городу в чьей-нибудь компании. И почему бы не в ее?

А утром второго дня после нападения на Оранжерею Юкке обнаружил, что роза у него на столе не завяла — только чуть пожухла, но была еще вполне жива. Юкке взял цветок и повертел перед глазами. Он впервые глядел на волшебную розу при свете дня.

Роза была красивая, хоть и поникшая, — ну да не бывает некрасивых роз. Возможно, это даже была идеальная роза, если не считать, что все розы идеальны. В любом случае, Юкке не нашел ее особенной. Разве что печальной.

Голос молчал. Случались у него порой периоды затишья, после которых он возвращался еще более раздухарившийся или же, наоборот, вкрадчивый.

Юкке покрутил розу в пальцах — ее одеревеневший стебель был крепок, но вот бутон уже грозился скорбно накрениться и, как бы глядя исподлобья, жалобно спросить, не собирается ли он подать хоть немного воды?

— Что, твое волшебство здесь не помогает? — спросил он у цветка. Роза, естественно, не ответила, зато опять его уколола. Юкке тихо зашипел и нахмурился. Ну да, поникшая, но гордая — как же иначе.

Так, посасывая палец, он все же вышел из комнаты — добыть для нее воды. Ему даже пришлось спуститься в кухню, где он не бывал больше года — с тех пор как Лунни захватил дом.

Сегодня хоть и не было уроков — выходной, — зато наступил день школьной ярмарки, о которой все так много болтали. Юкке мог бы придумать предлог не идти, но уж больно хотелось посмотреть на остальных: что они на этот раз придумали, чтобы выставить напоказ свое благородство. Поэтому он даже собрался вовремя, чтобы поспеть к началу.

Розу Юкке оставил у себя на столе, но на этот раз в тонкой серебряной вазе, наполненной до краев. Когда же добрался до парковой аллеи, где среди флажков и тумана коллегиум разбил ярмарку, и увидел одногруппников, то вспомнил, что этой осенью его существование скрашивает еще одна забава — изучение повадок Бо…

Юкке планировал слоняться туда-сюда от прилавка к прилавку, вальяжно наблюдая за товарищами, что так суетились, лишь бы помочь какому-то там фонду, но его поймала госпожа Горзо, главный идейный сподвижник этого балагана, и отправила к палаткам с фруктами, где Юкке обнаружил таких же, как и он, заневоленных Ная и Мюррэ.

— Раз сами ничего не принесли, будете стоять здесь и продавать.

Юкке не соизволил ответить, только фыркнул — нашла торгаша!

Однако место у палатки занял. Постоит здесь полчаса и свалит.

Най возмущался в голос, но больше для того, чтобы завести с учительницей бессмысленную перепалку.

— Погодите, но я помогал все организовать! Я с утра расставлял эти ряды — видите, как все ровно и продуманно. Разве это не считается?

— Сделать что-то нужно было своими руками, — едва скрывая улыбку, произнесла госпожа Горзо, что вряд ли можно было считать за укор.

Най вытянул вперед руки.

— Хорошо вам говорить. А мне вот с руками не повезло. Да посмотрите вы на них, эти руки ничего не умеют!

Учительница рассмеялась, но своего решения не переменила, и теперь они втроем остались в плену фруктовых рядов. Мюррэ вздернула нос и сложила руки на груди, не обращая ни на кого внимания. Най покосился на Юкке. Юкке закатил глаза.

Голос оскорбительно молчал.

Делать было нечего, ярмарка открывалась, и Юкке только и оставалось, что со своего места рассматривать остальные ряды. Что он тут забыл?

Но все вокруг выглядели оживленными и очень деятельными. Его одногруппники вперемешку с прочими учениками, помладше, постарше — все суетились, заканчивая раскладывать свое самодельное добро на прилавках. Зрелище было унылое и скорее вызывающее сочувствие, нежели вдохновение. Кому могут понадобиться рисунки маленьких девочек? А кривые, наспех обожженные кружки? Может, еще домашний хлеб и прочая снедь худо-бедно имели шанс быть раскупленными, но не всякое барахло.

Уж если они и задались целью помочь (а кому они, кстати, этой благотворительностью помогали? Юкке хмыкнул.) — ну, например, калекам, — то почему бы просто не внести суммой, кто сколько хочет? А не устраивать что-то настолько жалкое и нелепое. Ей-богу, ему было стыдно даже находиться здесь, не то что принимать участие.

Так что Юкке отступил от прилавка на два шага и сунул руки в карманы, чтобы никто из случайных прохожих, зачем-то забредших сюда в выходной день, не подумал, что он чем-то торгует.

Зато Най чувствовал себя вполне довольным своей участью. Он кричал, зазывал, улыбался и подмигивал тем, кто интересовался, насколько фрукты хороши.

Мюррэ тоже снисходила до докучливых покупателей, хоть и делала это без воодушевления, с одной лишь приклеенной к губам улыбкой.

Но даже ее усилия Юкке считал излишними.

«Люблю, когда много народу, — вдруг ожил Голос. — В такой толчее всегда можно встретить настоящего ловца».

Юкке хотел бы спросить, кто такие ловцы, но при Нае и Мюррэ не собирался говорить сам с собой. Иначе его точно запишут в психи. Однако Голос и сам был охоч до болтовни.

«Есть такие среди вас, кто рыщет в поисках добычи. Не охотники — ведь охотник должен выйти со зверем один на один, — но тихие преследователи, что, увидев раз, уже не спустят жадных глазенок с жертвы».

Ага, так яснее. Юкке закатил глаза, надеясь, что Голос различит этот знак.

Но невольно он и сам начал глядеть на прибывающую толпу иначе. Наперекор всем его размышлениям, кривые кружки и неумелые картинки разбирали с энтузиазмом, и поглядеть было на кого. И как-то так получалось, что, окидывая взглядом ярмарку, насколько позволяло его положение, Юкке неизменно возвращался к Бо.

Она стояла за одним прилавком с Берти — со своей стороны Юкке видел ее в профиль — и без конца улыбалась девочкам, женщинам и даже старушкам, что одна за другой подходили посмотреть на их товар. Непонятно было, что у них там, — наверное, какие-нибудь милые безделицы.

«Жертва бывает глупа, но не всегда. Достаточно быть доверчивой и простодушной», — продолжал шипеть Голос, и непонятно было, предостерегает он или предвкушает.

— …Хотите зачитаю? — Когда покупатели отступали, Най выуживал откуда-то газету и зачитывал последние новости, будто им было интересно. Хотя Мюррэ вроде слушала. — «Дерзкое нападение на Оранжерею!» Дерзкое! — Най хохотнул. — Такого-то числа, парам-пам-пам… А! Вот. «Неизвестные ворвались, словно из ниоткуда, и устроили бесчинство»… «Усыпили охрану, мастерски пересадили в грунт множество сорняков, чтобы те погубили ценные кусты». Так-так. «Срезали один цветок, разбили окно» — пфф! Тоже мне, новость столетия. Пересадили сорняки! Да они, должно быть, гении преступной мысли.

— Так нравится звук собственного голоса? Забавляет говорить с самим собой? — не сдержался Юкке.

— Ага, — Най оторвался от газеты и поднял на него синие, искрящиеся весельем глаза. — Но ты-то слушаешь.

Юкке отвел скучающий взгляд, чтобы доказать обратное. Най хохотнул.

Бо тем временем слушала Берти, принимала деньги из чужих рук и что-то рассеянно, вероятно невпопад отвечала. Это Юкке мог различить вполне точно — когда человек в деле лишь наполовину, когда скрывает часть себя от остальных, недоговаривает.

У Бо был секрет — вот в чем дело.

***

Бо поглядела на оставшиеся на прилавке плетеные браслеты. Они делали их с Берти на протяжении всего лета — не столько ради ярмарки, сколько в свое удовольствие. Могли сидеть часами, сосредоточенно выплетая узоры. Сейчас все это добро быстро расходилось по рукам, а их шкатулка с монетами тяжелела.

Через два часа торговли, когда стоять на месте уже не было терпежу, а осенняя прохлада побуждала к движению, Бо предложила пройтись и посмотреть, как идут дела у других. Берти идея пришлась по вкусу; они поставили на прилавок заранее заготовленную табличку и из торговцев превратились в покупателей.

Сколько всего было кругом! Глаза у Бо разбегались.

Скоро в ее руках оказался свежий хлеб с травами, сахарный леденец, кружка, где на обожженной глине под неровным слоем глазури виднелись вмятины от пальцев, серьги из посеребренной проволоки с бусинами и белыми перышками, криво, но крепко сшитый блокнот, расписанный вручную, твердые духи, пахнущие карамелью, — все это Бо бережно складывала в бумажный пакет.

Вокруг было шумно, людно, суматошно — все равно что оказаться на празднике. Роза была в восторге, Бо была в восторге.

Уже возвращаясь к своему прилавку, Бо обнаружила, что Юкке, оказывается, все это время находился неподалеку. Стоя за большим фруктовым развалом в компании Ная и Мюррэ, он откровенно скучал, что выражал всем своим видом: от сунутых в карманы рук, которыми он ничего не собирался делать, до склоненной набок головы — будь поблизости стена, он наверняка бы к ней привалился – так тяжко ему сейчас было держать себя прямо.

Фрукты… Только сейчас Бо осознала, как хочет подойти поближе и пробежаться пальцами по осенним плодам, манящим спелыми цветами и формами, выбрать себе яблоко посочнее и вгрызться в него так, чтобы по подбородку тут же потек сок. Но поджидая Берти, что никак не могла выбрать себе серьги, Бо не решалась приблизиться к Юкке в одиночку — это было бы слишком! А потому пожирала фрукты только глазами.

Вдруг на те самые спелые красные яблоки, на которые она глазела, опустились белые пальцы Юкке. Они осторожно перебирали плоды до тех пор, пока не остановились на самом лучшем, том, которое Бо и сама хотела бы схватить. Бо подняла взгляд на Юкке, завидуя, что он сейчас получит то, чего она желает больше всего.

И, к своему ужасу, обнаружила, что он на нее смотрит.

А Юкке, поднеся яблоко почти к губам, вдруг прищурился. Он повел рукой с яблоком в ее сторону, как бы спрашивая: «Будешь?» Бо не знала, куда себя деть: ей уйти и сделать вид, что она ничего не видела? Ей подойти и взять яблоко?

— Оно не отравлено! — крикнул Юкке. Усмехнулся и, не дожидаясь, пока она очнется, подбросил.

Бо уронила все свои покупки, услышала, как бьется кружка, но яблоко поймала.

Юкке довольно хмыкнул и безразлично отвернулся.

Бо не успела сообразить или даже подобрать упавшее — рядом показалась Берти, а Най, с интересом наблюдавший за Юкке, тоже схватил с прилавка яблоко, весело крикнул: «Берти! Лови!» — и метнул в ее подругу.

Берти ничего не поняла и, конечно же, не успела. Яблоко угодило ей прямо в глаз.

— Уй! — Подруга схватилась за ушибленное место.

— Берти! Берти! Прости! — Най тут же подбежал к ним. Он не на шутку перепугался. — Я думал, ты поймаешь!

— Думал… — простонала Берти. — Чем?!

Возникла суматоха, к ним подскочило еще несколько человек. Бо гладила подругу по плечу. Най настаивал посмотреть, что у Берти с глазом, а когда увидел налитый кровью белок, в притворном ужасе зашипел сквозь стиснутые зубы, будто ничего ужаснее в жизни не видел, из-за чего глаз налился не только кровью, но и яростью.

— Я искуплюсь! — крикнул он Берти вслед, когда подоспевшая на шум госпожа Горзо уводила ее осмотреть глаз у выездной медсестры.

Бо в растрепанных чувствах подобрала пакет с покупками и вернулась к прилавку, потому что дольше прохлаждаться было невозможно: ее уже поджидали покупатели. Однако в руке у Бо было заветное яблоко и, недолго думая, принимая другой рукой монеты, она сделала жадный укус. Роза тут же разомлела, а сок потек по подбородку.

В сторону фруктового развала Бо старалась больше не смотреть. А если и цепляла краем взгляда, то лишь ту половину, где болтал с покупателями не унывающий Най и где задирала нос Мюррэ, точно она не торгует фруктами на развес, а как минимум отмеряет алмазы: оценивая покупателей требовательным взглядом, выясняя, достойны ли они, чтобы она их обслужила. Все знали, что семья Мюррэ владеет бумажной фабрикой. Наверное, ужасно утомительно общаться с «простолюдинами», которые и мизинца твоего не стоят.

Бо фыркнула, но не отвела взгляда.

Все-таки она невероятно красивая… Золотые волосы, в кольца завитые, уложены в прическу, на плечах белое манто с меховым воротником, куда время от времени девушка зарывается покрасневшим носом, на руках шелковые перчатки…

Поэтому, когда к Мюррэ подошел простой рабочий парень, якобы что-то купить, Бо, не занятая покупателями, вся подалась вперед и даже напрягла слух, хотя ничего и не услышала.

Мюррэ явно изумилась поначалу, но она точно узнала его, и стала чаще прятать взгляд за опущенными ресницами, а отвечать односложно, без прежней надменности. Бо пыталась разглядеть, что же это за парень, но со своего места видела его только со спины.

Тут в беседу бесцеремонно встрял Най: он пожал парню руку, как давнему знакомому, выбрался из-за прилавка и завел оживленную беседу. Мюррэ же выпрямилась, как у станка, и принялась с преувеличенным интересом глядеть по сторонам, словно все это происходит не с ней. Наверняка заметила и то, что Бо подглядывает, но даже не остановила на ней рассеянного взгляда.

А Бо продолжала грызть яблоко и смотреть на Ная и парня, который теперь развернулся так, что все сразу стало ясно.

Это же тот, с маскарада! В синем! Он прислуживал Мюррэ. Бо запомнила его из-за выходки с лужей. И потому что черты лица у него правильные, нос острый, а взгляд ясный. И еще он длинноногий такой.

«Ох! — вздохнула Роза. — Что за герой!»

— Почему герой? — спросила Бо тихо.

«Героя видно издалека».

Но Бо, уверенная, что Роза склонна к красивым преувеличениям, была настроена скептически.

— Если он герой, то что же нашел в Мюррэ?

Роза сладко усмехнулась.

«Очевидно ведь – обещание подвига».

Так, занятая чужими делами больше чем своими, Бо не сразу заметила, как на прилавок легла тень. Она поглядела на согнувшегося над браслетами покупателя. На его неприметный костюм, на серый котелок, на неопрятные сальные волосы.

Это был Диль-Диль, крысолов.

Он изучал товар придирчиво, будто она уже назвала цену, а та ему не понравилась, и совсем не смотрел на нее. Бо даже понадеялась, что он ее и не узнает. Вдруг он подслеповат или память у него на лица короткая. Или он, как и многие другие, смотрит только на товары, но не на лица торговцев.

Но вот крысолов поднял голову, скользнул по ней мутным взглядом, и Бо вновь задалась вопросом: так сколько же ему лет?

— Прохожу я тут мимо, — начал бормотать он себе под нос, приподнимая пальцами один браслет за другим и отбрасывая обратно. — А тут детишки ярмарку устроили. Дай, думаю, загляну.

Бо ничего не сказала, с беспокойством наблюдая за пальцами с ужасно коротко стрижеными ногтями, обезличенными, как и все в этом человеке. Пальцы продолжали осторожно, но вместе с тем совершенно пренебрежительно изучать товар.

— Возьму эти, малыш, — Диль-Диль указал на три браслета: черный с белым, алый с лиловым и желтый с бирюзовым. — Девчушкам моим.

Дочерям, стало быть. Бо облегченно вздохнула, и вот крысолов представлялся ей уже не столько опасным, сколько чудаковатым: значит, где-то дома его ждет семья, дочери — как любого добропорядочного горожанина.

Бо отпустила ему браслеты и только после заметила, что у его ног сидит пес, кряжистый и лысый, с маленькими узкими глазами. Сидит, привалившись к ногам хозяина, и тяжело дышит.

— Старый он уже, — сказал Диль-Диль бесцветно, старательно вытравливая любые оттенки из голоса. А может, их у него и вовсе не было и он всегда так говорил?

Бо кивнула понятливо.

— Собаки куда-то исчезли, — произнесла она, вовсе не собираясь заводить беседу, просто мысль эта пришлась кстати.

Во взгляде крысолова проступила тусклая искра, что не успела всплыть на поверхность — тут же ухнула обратно, в тень его помыслов.

— Собаки, говоришь? — Он облизал тонкие, едва заметные губы. — Знаю я кое-что про это дело. Такое в газетах не напечатают.

— Что? — тут же спросила Бо.

Крысолов почесал подбородок, словно не мог сказать ей потому, что она своим умишком вряд ли поймет и сложит дважды два.

— Дела творятся, малыш.

— Но что именно?

Диль-Диль молчал, будто раздумывал, а не уйти ли ему теперь, и Бо пришлось податься вперед, чтобы не дать разговору закончиться вот так. Крысолов обвел взглядом соседние прилавки и, понизив голос, произнес:

— Тут кроется заговор.

Бо подобрала и эту крошку сведений. Сделала шаг за следующей, спросив:

— Что за заговор?

Диль-Диль покачал головой, приложил палец к губам.

— Остального не скажу.

Бо разочарованно вздохнула.

— Но если хочешь, покажу. Есть места, где она еще сохранилась.

— Она?

Диль-Диль снова прижал палец к губам, склоняясь к прилавку и озираясь.

— Никому ни слова. Если хочешь что-то узнать, приходи в четвертый день недели после учебы к Гадючьей канавке. Покажу.

Бо сделала шаг назад: больно низко крысолов склонялся, заставляя ее чувствовать себя окруженной. Но она согласилась, потому что дело казалось важным. Пропавшие собаки и те существа, что пытаются выкрасть розы, точно как-то связаны.

— Приду, — согласилась она и даже кивнула.

Взгляд крысолова застыл на ней на долгий миг, выжидая, но Бо больше нечего было добавить, и она, переминаясь с ноги на ногу, принялась перекладывать оставшиеся браслеты.

Тогда Диль-Диль, двигаясь ужасно медленно, сунул браслеты в карман.

— До встречи, малыш, — сказал он невнятно и ушел. Безобразный пес засеменил следом.

Бо только и успела сказать: «До свидания». В душе неуютно ворочалась тень тревоги.

В следующее мгновение она огляделась, не идет ли Берти от медсестры, но не заметила подруги поблизости.

Зато заметила другое – Юкке смотрел на нее.

С невиданной доселе смесью брезгливости и недоумения, точно она съела что-то прямо с земли или поцеловала крысу, он долго-долго глядел в ее сторону, прежде чем отвернуться. Но даже потом с его лица не сходила морщинка меж бровей, как если бы он продолжал ее видеть. Или думать о том, что она сделала. Все это было ему противно.

Пожалуй, больше презрения он мог выказать, только если бы подошел и плюнул ей в лицо.

Стараясь не думать, чем она все это заслужила, но чувствуя себя безнадежно замаранной, Бо даже головы не поворачивала в его сторону, чтобы его пренебрежительный вид не ранил ее еще сильнее.

Она не будет о нем думать. Хватит!

Бо постаралась сосредоточиться на том, что действительно важно. Второе нападение случилось. Третье — лишь вопрос времени. Нужно узнать, что случилось с собаками. Если существует хоть крошечный шанс выяснить, чьих это рук дело и связано ли как-то с чужаками, посягающими на розы, она им воспользуется.

А Роза молчала и даже словом не обмолвилась, когда подошел крысолов.

— Ничего не скажешь? — спросила ее Бо, чтобы окончательно развеять сомнения.

«Ах, Бо… Я уже однажды сказала. Так зачем повторять? Это твоя история. Я ее не перепишу».

Ну раз так, значит, решено: она встретится с крысоловом.

***

На третий день после нападения на Оранжерею Юкке обнаружил, что его роза расправилась и вновь окрепла. Он постоял над ней, после того как оделся к занятиям. Ее свежий, цветущий вид оказался для него удивительно приятен. Юкке даже погладил лепестки. Они были такими мягкими, что подушечки пальцев не сразу почувствовали соприкосновение.

Ну поживет она чуть дольше, подумалось ему. Все равно через неделю или две завянет. А может, и раньше. Розы — цветы привередливые, это ему еще бабка говорила — она и разбила в свое время розарий вокруг дома. Раньше там цвели и белые, и красные розы. Но вскоре после смерти бабки красны кусты издохли, остались только белые.

Юкке вышел из комнаты.

В последние дни он пропускал приемы пищи дома, питаясь тем, что угодно Голосу, — благо, жарили, варили и коптили в городе на каждом углу: всякой гадости в избытке. Вид колыхающегося над столом брюха дворецкого выворачивал наизнанку от отвращения, а знание того, что гад задумал его изжить, заставляло захлебываться собственной желчью.

Беспомощно.

Идея о том, чтобы разыграть Лунни и разрушить его веру в собственное здравомыслие, теперь казалась идиотской. Увалень лишь слегка понервничал.

Что ему остается? Юкке скривился. Он бы, может, и бросил этот дом, если б не был собой.

Это был его дом. Его наследство, его деньги. Он останется — даже если еще два года придется терпеть косоглазого кретина. Только бы придумать, как самому при этом не сгинуть. Единственное, что он предпринял, — это собственноручно врезал новый замок в дверь своей комнаты. Пришлось повозиться, ведь опыта по части врезания замков у него был круглый ноль, но желание обезопаситься от Лунни, подслушивающего по ночам его кошмары и стоны, послужило отличным стимулом. Поэтому теперь у него был ключ. Ключ от его темницы.

«Прикончи его, — нашептывал порой Голос. — И не ной. Раз уж не можешь больше ничего придумать».

— Он мне нужен, — возражал Юкке, находя в собственных аргументах и притворство, и трусость.

Ведь он знал, что не пойдет на убийство. Понял это той ночью в Оранжерее. Хотя Лунни во всех отношениях заслуживал сгнить где-нибудь под забором или в сточной канаве, но точно не с его помощью.

Но Голосу в своей слабости Юкке не признавался. Тот наверняка высмеял бы его за нерешительность.

Маятник осени качнулся, от лихорадочного состояния возвращая к унынию. Голос, точно почувствовав его настрой, тоже залег на дно, и весь день помалкивал, только внутренности беспокойно перекатывались, да кровь была непривычно горяча.

День оказался паршивым. Потроха не лезли в глотку, но Юкке их, конечно же, с упоением жрал. Уроки оказались скучными до зубовного скрежета, полюбоваться на фингал Берти не вышло — она не пришла. Бо сидела тише воды, пряча ото всех свои секреты, и ни разу на него не оглянулась. Зато Най оглядывался часто: то ли хотел что-то сказать, то ли вызнать.

Юкке ждал только одного — наступления ночи. Когда можно будет поразмяться, подышать свободой.

И позадирать Пташку, чего уж тут. Так она смешно вскидывалась на его замечания, будто каждый раз ждала любезной светской беседы. А он всегда спешил ее разочаровать.

В этот раз Юкке сам выбрал место встречи. Колонны у префектуры, серьезно? Чтобы все любопытные взгляды по обе стороны от ярко освещенной набережной следили за каждым их шагом?

Сегодня они должны были встретиться у Старого Дуба, за Оперой. Дерево все в городе знали — дед ему рассказывал, что на нем еще пятьсот лет назад вешали изменников, присягнувших Черному Солнцу. В общем, как это водится, памятное место, где кого-то убивали, — чем не ориентир?

Вернувшись домой и запершись в комнате, Юкке планировал подремать до вечера, но взгляд первым делом упал на розу.

Она чахла.

Да что на этот раз не так?! Юкке подошел к столу и придирчиво ее осмотрел. Вода была, и лепестки еще не вяли, но цветущий бутон накренился — еще чуть-чуть, и дело не поправить.

— Ну и пускай, — озвучил он вслух свое раздражение. — Завянешь, так завянешь.

И, ослабив галстук, Юкке рухнул на постель, подняв в воздух облако пыли, что в простреливаемой солнечными лучами комнате плясала и сверкала в воздухе. В кои-то веки стоял безоблачный день: даже глазам больно от такого пронзительно-синего неба, которое бывает только осенью.

Юкке повернул голову и посмотрел на розу. Стол находился в простенке между окнами, а распахнутые не до конца тяжелые портьеры не подпускали солнечный свет ближе.

Может, роза хандрит без солнца?

Нет. Он прикрыл глаза и сложил руки на груди. Плевать.

Поерзал, устроился поудобнее и попытался поскорее заснуть.

Ах, ну что же!

Юкке открыл глаза и снова посмотрел на розу, взирающую на него в ответ с молчаливым укором.

В следующий миг он поднялся, пересек комнату и все же переставил вазу на подоконник.

Но если ей и здесь не понравится, он умывает руки!..

***

Пришла ночь, прогнав с улиц остатки мнимого тепла и принеся дух пока еще далекой морозной зимы.

Пора было превращаться.

Юкке распахнул окно, позволив себе сначала в полной мере ощутить холод, которого не боялся.

«А, всегда одна и та же история: немного жизни, немного смерти — чуешь? Луна идет на убыль, да-а-а-а, — плыли по разуму, как едкий туман, речи Голоса. — А когда она скроется, люди на одну ночь вспомнят, из какого кромешного мрака вышли…»

Юкке качнул головой, чтобы вытряхнуть из ушей путающий мысли шепот. Голос обратился скрипучим смехом.

«Не забывай, у нас сделка. Я жажду заполучить её обратно. Только тогда ты освободишься».

Юкке хмыкнул. С чего Голос решил, что он вообще хочет освободиться?

Жар полз вверх, от кончиков пальцев ног, как волна, что поднимает на вершину восторга лишь затем, чтобы дать ощутить весь ужас падения. Жар распространился выше, ответвился от позвоночника тысячью крошечных змеек, заполнил горло и рот ядовитой горечью, окутал голову дурманом новых звуков и запахов.

Интересно, а как ощущает превращение Пташка?

С этой мыслью Враль выбрался на карниз под окном, но, прежде чем спрыгнуть в сад, обернулся на розу и все ж прикрыл за собой створки. А то, глядишь, она еще и холода боится.

До Оперы добрался словно тень, тихо и быстро. Над городом часы глухо пробили полночь. Враль обогнул величественное здание и крадучись приблизился к Старому Дубу в парке позади.

Пташка уже стояла под деревом и, как и положено любой пташке, озиралась на каждый шорох. Враль широко усмехнулся в тени и, не удержавшись, тихо подул на ладонь. От его дыхания иллюзия развернулась черной вуалью и накрыла обмылок бледной луны.

Стало темно. Стало тихо.

Тьма подступила к ногам Пташки; она почувствовала неладное.

Вдруг — бу! — Враль выпрыгнул из ниоткуда с раскинутыми руками, и она испуганно вскрикнула, прижимаясь к вековому стволу.

И тут крепкая ветка с размаху хлестнула хулигана по лицу. Да так, что Враля откинуло назад, он споткнулся и покатился кубарем. Возмездие свершилось!

Некоторое время в парке снова было тихо. Вновь проглянула любопытствующая луна.

Первым тишину прорезал смех Враля, поднимающегося с земли. Следом — возмущенный голос Пташки:

— Не смей так больше делать!

— Да брось, — он вдоволь насмеялся. — Ты испугалась — я отхватил. Все честно.

Враль потер ушибленную спину; Пташка по-прежнему держалась от него подальше, обиженно сложив руки на груди.

Ой, да подумаешь! Это была всего лишь безобидная шалость. Детская забава.

Враль состроил утомленную мину.

— С тобой соскучишься.

— А я и не собиралась тебя развлекать.

Так, почти не разговаривая друг с другом, они обошли весь центр, прокладывая маршрут по большей части по крышам — это было сподручнее, предусмотрительнее и куда больше захватывало дух, нежели блуждание в тускло освещенном лабиринте улочек.

В городе все было тихо, если не считать кошек, роющихся в мусорных баках, нескольких бездомных, что шумно спорили в подворотне, и случайных одиноких прохожих, которые не замечали фигуры, перескакивающие с крыши на крышу.

Враль поглядывал, как Пташка ловко управляется с растениями. Кажется, она теперь вовсе перестала отделять их от себя. Так вот сделает шаг над пропастью, а под ногой уже живой канат, который за их спинами тут же расплетается и прячется в кронах. Впрочем, Враль зачастую просто перемахивал через просветы, легко и беззвучно.

— Ты бы пореже так делала, — заметил он после очередного ее искусного фокуса.

— Почему? — Они остановились на крыше старой часовни. Пташка едва изъявила намек на то, что собирается присесть, а лозы плюща, увивающего башенку, уже поторопились сплестись в качель, в которую она и села, даже не заметив, как просто у нее это вышло.

— Все это, — Враль красноречиво обвел рукой плющ, — может вызвать множество вопросов.

Она не понимала.

— Ты оставляешь мно-о-ого следов, — пояснил Враль, взявшись с одной стороны «качели» и бездумно качнув. Пташка хихикнула, и он тут же бросил это дело.

— Я их прячу, — сказала она погодя. Но заметив, как он качает головой, добавила: — А что мне еще делать? Так далеко, как ты, я прыгать не умею.

Враль ухмыльнулся. Есть у него один способ, но ей он вряд ли понравится.

— Могу сделать вот так.

Он стянул перчатку и, не успела Пташка хоть что-то сказать, коснулся качели. Пташка потревоженной птицей выпорхнула из сиденья в тот же миг, когда вся плетеная конструкция сухо истлела и развеялась по ветру — было и не было.

— Вот, — Враль натянул перчатку обратно и похлопал руками. — Дело сделано. Что? Не нравится?

Пташка глядела укоризненно.

— Идея хорошая. Наверное…

— Пфф. Только не говори, что ты переживаешь за сожженные прутики.

— Конечно, переживаю!

— Это всего лишь ветки, деревья — они ничего не чувствуют.

— Они, может, и нет, а я — да.

Глаза Враля зажглись любопытством.

— А что чувствуешь?

Пташка помедлила, но потом подалась вперёд и выпалила:

— Что ты меня злишь!

Хах!

— Так это все из-за качели? — Он рассмеялся.

— Мог хотя бы предупредить.

— А телеграмму тебе не послать заранее? Скажи спасибо, что хотя бы я об этом пекусь. С твоей беспечностью, наблюдательному человеку не составит труда выяснить, кто ты. Вокруг твоего дома наверняка все деревья в этих «лианах».

— Я их прячу! — разозлившись, прорычала Пташка, сама себе подивившись.

Удивился и Враль, но ненадолго.

— О, ну тогда прячь лучше, — съязвил он. — А иначе жди гостей. Как думаешь, твои родители будут рады пригласить меня на чай, когда я объявлюсь у вас на пороге?

— Не смей!

Пташка смотрела на него широко распахнутыми глазами, такими темными и блестящими, что еще чуть-чуть, и в них можно было бы разглядеть новые просторы ойкумены.

Ой, да она и впрямь боится, что он заявится к ней.

— А что, у тебя… — вдруг начал Враль необыкновенно серьезно. — У тебя… — он пытался подобрать слова, — все дома?

— Что?!

— Ну все дома у тебя? Что непонятного-то!

— У меня-то все дома, — заявила Пташка. — А у тебя?

Враль фыркнул.

— Кто у тебя дома, я спрашиваю. Мама, папа, братья, сестры — все на месте?

Пташка наконец поняла, какого ответа он от нее добивается, и медленно кивнула. Не вполне уверенно, значит, не все из вышеперечисленных есть, но все же.

— И они нормальные?

— Что ты имеешь в виду? — и вот она вновь обросла шипами.

— Да не кидайся ты на каждое мое слово! «Нормальные» значит: не жестокие, не пьяницы, не люмпены... Мне продолжать?

— А, — Пташка расслабилась и даже неловко улыбнулась. — Они совершенно нормальные. Я бы даже сказала, нормальные абсолютно.

— Это как? Из тех, кто утюжит носки?

Пташка пискнула и схватилась за живот.

— Так кто-то делает? — изумилась она сквозь смех.

— Представь себе! — смеялся вместе с ней Враль, вспоминая жирного Лунни, склонившегося над гладильной доской. Хотя он был противоположностью того, что можно было считать нормальным.

— Ну а ты? — Пташка смахнула слезы. — У тебя все дома?

Она явно хотела пошутить, в первую очередь над самой собой, такой недогадливой, но Враль не смог в полной мере оценить шутку, он не ожидал, что разговор обернется против него.

— У меня мало живой родни, — ответил он кратко и отвернулся в поисках спуска с часовни, но Пташка вновь возникла перед ним и спросила настороженно: «Что не так?»

Ох уж это ее желание переживать за кого ни попадя. Враль издал страдальческий вздох. Что бы такого теперь придумать, чтобы она опять обиделась и отстала?

— Правда за правду, — вдруг смело предложила Пташка.

Враль подозрительно сузил желтые глаза.

— Да что ты говоришь? Прямо уж так? И можно задать любой вопрос?

Пташка замялась.

— Не любой. Не спрашивай, кто я. Остальное можно.

— Хм…

Она выжидала, Враль выбирал. Всего один вопрос.

— Я тебе нравлюсь?

— Нечестно! — спохватилась она. — Слишком личное!

— А то, что ты собираешься спросить, разве не слишком личное?

Рот она прикрыла, подобралась. Уперла руки в бока и отступила, чтобы окинуть его придирчивым взглядом.

— Как человек ты мне, скорее, неприятен, — вынесла она свой честный вердикт. — Но как товарищ по делу — устраиваешь.

Враль отмахнулся от ее слов, как от назойливой мухи.

— Но я не об этом спрашивал, — он склонился ниже, подсказывая взглядом.

— А, ну… — Она замялась, отводя взгляд. — Я ж тебя почти не знаю, так что…

— Чур не врать, — предупредил он ее, точно накладывая на уста заклинание.

И Пташка действительно не посмела соврать.

— Хорошо, — она вздохнула. — Не знаю почему, но ты мне нравишься… Не в том смысле! — она упреждающе щелкнула его по носу, согнав с губ наглую ухмылку. — Я сама себе противоречу, но, хоть ты и злишь меня, и заставляешь чувствовать себя порой круглой дурой, я отчего-то уверена, что могу тебе довериться. Я думаю, даже несмотря на твои выходки, — ты не подведешь.

Враль отвесил шутливый поклон. Он нисколечко не был польщен, нет. А то, что у него сердце билось в горле, так это пустяк.

— Ну вот, — Пташка гордо подняла голову, — я ответила. Теперь твоя очередь.

— А я отвечать не буду, — Враль пожал плечами: мол, вот такой я, да. А ты чего ожидала?

И тут бы ей задохнуться возмущением, вновь выкрикнуть: «Нечестно!» — но Пташка только обреченно вздохнула и покачала головой.

— Впредь буду умнее.

— Или просто делай как я. Ври.

От его совета Пташка отвернулась с откровенным пренебрежением.

Они бы и разбежались на этой сомнительной ноте, но шум и крики достигли их слуха. Где-то происходила потасовка.

— Грабят! — кричал неизвестный, ему вторил женский голос.

— Поможем! — Пташка едва не рванула с крыши, но оглянулась на Враля, что стоял не шелохнувшись.

— Да не хочу я.

— А ты уверен? — Она неожиданно хитро улыбнулась. — Или, может, мне идти, а ты потом, как всегда, увяжешься следом?

Враль фыркнул легкомысленно.

— Чего? Это я-то за тобой увязывался? Это ты просила у меня помощи.

— И не стыжусь этого, — Пташка улыбнулась. — Мне нужна помощь, и я прошу тебя помочь. А тебе нужна моя компания.

Ну да, ну да. Враль цокнул языком и заметил язвительно:

— Будем болтать, пока его до исподнего не разденут?

И он первым спрыгнул, оставляя позади довольно улыбающуюся Пташку.

***

Той ночью господин и госпожа Абжер возвращались из гостей, приняв на грудь по паре рюмок рябиновой наливки и несколько часов задушевных разговоров. Опять обсуждали строительство Моста Мечтателей и спорили, стоит ли оно того, даже брали набросок городского пейзажа и дорисовывали к нему гигантскую ажурную конструкцию.

— Уродливо! — восклицали хозяева.

Чета Абжер соглашалась. Они оба были поэтами и первыми подписали петицию об отмене амбициозного проекта. Они любили свой город и не хотели видеть в нем такую безвкусную, вульгарную вещь, как этот мост.

Так вот, они возвращались домой за полночь.

Грабители напали на них возле Маковой часовни, в квартале от их дома. Угрожая ножами и кастетами, они потребовали отдать им деньги, драгоценности, часы, фамильную трость господина Абжера с набалдашником из янтаря и расшитые стеклярусом туфли госпожи Абжер.

И если еще с потерей денег и драгоценностей пара могла смириться, то на трости и туфлях чувство приличия покинуло несчастных и они закричали что есть мочи.

Оба грабителя замерли на миг, но, когда никто не откликнулся, надвинулись на жертв угрожающе.

— Костюмчик тоже снимай, интеллигентишка, — сипло приказал один, с кривой рожей и жесткой щетиной. — И вы, тетенька, раздевайтесь. Ночь теплая, прогуляетесь нагишом.

— Оставьте их! — разнеслось над темной улицей звонко.

— Вот надо было тебе кричать! — тут же раздалось недовольное шипение. — Нападение должно быть неожиданным. Гляди.

Булыжники мостовой под ногами грабителей задрожали и из них поднялись древние тени, бескостные и рваные, жуткие как смерть. Они с завыванием двинулись на лихую парочку, что закричала и попыталась сбежать. Но кто-то с легкостью ухватил одного за шиворот — не вырваться. Другого подсекли корни, выступившие прямо из-под камня на дороге; он упал, и те оплели его как змеи. Скоро к нему присоединился и брошенный на землю напарник, и их прижало друг к другу тугими путами.

Вопили все это время и господин с госпожой Абжер, обнявшись от страха. Они замолчали только тогда, когда перед ними предстали спасители. Девушка, похожая на балерину, и юноша, выряженный то ли в акробата, то ли в шута. Это он схватил одного из грабителей и опрокинул, а теперь стоял рядом с поверженными негодяями, не спуская с тех цепкого желтого взгляда. А корни, кажется, поднялись по приказу девушки, но в это верилось с трудом.

— Вы в порядке? — Балерина подбежала к ним, подняла выпавшее из рук грабителей добро и вернула хозяевам.

— Спасибо вам! — горячо поблагодарил ее господин Абжер. — Спасибо…

Он не знал, что сказать, уж больно чудесным вышло спасение. Эти костюмы, тени, корни — фантасмагория! Впрочем, чего только сейчас не изобретают, за всем не угонишься.

— Не знаю, как вас отблагодарить! — его жена пожала девушке руки. — Вы явились так вовремя! Прошу, назовитесь, чтобы мы могли сообщить всем, кто нас спас. И уже в утреннем номере «Горлицы» мы напишем о вашей смелости и доброте!

Балерина смутилась.

— Мы не назовем своих имен. Мы… у нас…

— Тайна личности, — закончил за нее юноша. И если девушка выглядела довольной, хоть и смущенной, то вот этот был скорее утомлен происходящим и всеми разглагольствованиями.

Господин Абжер пригляделся к нему.

— Постойте... — начал он, подняв руку и пытаясь сообразить. — Это ведь вы? — он обличающе указал на юношу. — Вы тот, кто сжег лавку сладостей и разграбил без счету других заведений!

— Так уж и без счету? — откровенно издеваясь, поинтересовался тот, кого прозвали Ночным Охальником. — И попрошу! Я их не грабил.

Балерина обернулась и посмотрела на него недовольно.

— Что? — спросил он ее. — Бил стекла — да. Грабил — нет. Мне чужого не надо.

— Полиция! — вдруг закричала госпожа Абжер. — Полиция!

Девушка бросила на нее растерянный, даже обиженный взгляд, но тут же была подхвачена под руку своим товарищем — и вдвоем они скрылись с улицы. Изрядно нервничающая чета Абжер осталась наедине с ворочающимися в путах грабителями. А патруль прибыл только через несколько минут.

***

Утром четвертого дня (после нападения на Оранжерею) Юкке глядел на розу — она глядела на него. День, проведенный на подоконнике, явно пошел ей на пользу. Она посвежела, и розовые лепестки вновь были бархатисты и упруги.

В этот раз Юкке прикоснулся к шипам, проверив их остроту, но до крови нажимать не стал.

Мир знал множество бестолковых стихов про розу и соловья. Юкке слышал их, некоторые знал наизусть, но только теперь задумался: а много ли в них смысла? В тех стихах роза всегда выступала в роли порой ветреной, порой жестокосердной красавицы. Но его роза казалась тихой и нежной.

Его роза… Пф!

Юкке вышел из комнаты, заперев ее на ключ, представляя, как злится Лунни, раз за разом подбираясь к двери недоступной нынче комнаты. Ну хоть что-то теперь ему в этом доме неподвластно.

Уроки проходили буднично. Юкке в основном записывал и молчал. Изредка отвечал. Любовался фингалом Берти, что налился сливовым. Най так весь и рассыпался в извинениях, но и шутить по этому поводу не переставал. В конце концов, Берти велела ему замолчать, чем опять же порадовала Юкке. Он частенько хотел предложить Наю заткнуться.

Бо вяло реагировала на друзей, а Юкке все возвращался мыслями к ее тайне.

Значит, завела дружбу с крысоловом? М-да, Бо, неожиданно.

О том, что это крысолов, стало понятно и по одежде, и по собаке — да по всему его облику. И это был не тот крысолов, с которым стоило сводить близкое знакомство. Голос тогда сказал только: «О, а вот и ловец приволокся», а у Юкке все внутренности перевернулись, и вовсе не от привычного голода.

Но это было не его дело. Что ему до девчонки, которая отказывается делать с ним жалкое домашнее задание? Она воротит нос, а он будет ходить за ней и рассказывать, что горячее — это горячее и об него можно обжечься?

Если бы они еще водились, он бы, может, и высказал ей, как это неосмотрительно, неблагоразумно, в конце концов небезопасно. Но Бо сама решила иначе. Так что это совершенно точно не его дело.

Однако в наблюдении за ней Юкке себе не отказывал. Тем более что вчерашние новости добрались до их группы очередным вещанием из радиоприемника Бо.

«Минувшей ночью уважаемые люди, господин и госпожа Абжер, состоящие в Обществе писателей и поэтов, подверглись налету грабителей у Маковой часовни. Грабители задержаны, их личности установлены. Также жертвы налета сообщили, что творимый в отношении них произвол остановили двое неизвестных. Одним из которых оказался разыскиваемый Ночной Охальник. В этот раз с ним была девушка в платье балерины. Несмотря на, казалось бы, благородный поступок, общественность напоминает, что не собирается закрывать глаза на прежние злодеяния преступника и предлагает его спутнице явиться в Управление правопорядка и сообщить о его личности. Так велит ей гражданский долг…»

— Становится все любопытнее, — обронил кто-то. — Сколько, интересно, в этом городе еще ряженных?

И группа вновь завела разговор о патрулях.

Бо поджала губы, Юкке закатил глаза.

***

На пятый день с розой все было в порядке. Разве что на одном из листьев появился мучнистый налет. Юкке стер его пальцем и поменял воду в вазе.

Он наконец-то появился в классе по фехтованию, чему несказанно обрадовался наставник. Юкке его воодушевления не разделял, отбывая занятие как повинность. Тем более что там какого-то черта оказалась и Берти, буравившая его взглядом. Или так казалось из-за подбитого глаза?

Во время третьего по счету ночного обхода Пташка как бы невзначай спросила:

— И все же, что тебя побуждает печься о моем задании? Ведь забота о розах — не твое дело, а у тебя, как ты сказал, цель другая.

— Может, я все подстрою так, что, помогая тебе, достигну и своей цели? — равнодушно обронил он, стараясь не думать о том, что сказал.

Пташка хмыкнула.

— Уверен, что это единственная причина?

Она ведь не отстанет, а он, как-никак, задолжал ей откровение. Они как раз гуляли по аллее, ведущей к Оранжерее, — это была ключевая точка их маршрута.

— Ночью в доме достаточно тоскливо, — пояснил Враль, не вдаваясь в подробности.

— Мне тоже, — призналась Пташка.

— А, так дело вовсе не в розах? — съязвил он.

— Конечно, дело в них! Ну… не только, да.

Почему-то она смутилась.

Они никуда не лезли, не нужно было прыгать с крыши на крышу — просто шли, просто светил еще доживающий последние дни месяц, просто с канала дул студеный ветер, подметая ошметки листьев под ногами — остатки былого осеннего великолепия. Осень приближалась к излому.

— Дело в том… — Пташка начала да и замолчала. Потом продолжила: — Дело в том, что я не знаю, что мне делать. Со всем на свете. Я все это делаю потому, что так надо или потому, что хочу? И хочу я всего этого потому, что так нужно или потому, что действительно хочу?

Враль присвистнул.

— Неужели так трудно разобраться?

— Звучит глупо, понимаю…

— Да нет, вовсе не глупо. Непонятно только, — он пожал плечами, но вовсе не безразлично. — Тогда не делай ничего.

— Совсем ничего? — Пташка на ходу попыталась заглянуть ему в глаза. — Разве так можно?

— Еще бы! Я вот ничего не делаю, пока не пойму — хочу! Ну или делаю, но точно знаю, что это обязанность и выполнить ее нужно, пускай и неохота. Вот ты спасаешь розы — это обязанность.

— Да нет же!

— Да-да! — Враль ткнул в ее направлении пальцем. — А вот сейчас ты тут со мной ведешь душеспасительные беседы — это твое желание.

И пока Пташка не успела заверить его в обратном, он продолжал:

— И я тут, потому что хочу.

Она молчала, смотрела на него во все глаза и молчала, боясь спугнуть. Они все это время продолжали идти.

— Да, хочу. У меня дома мрак, хоть вой. Я живу с… — Враль поглядел на Розовый канал, прикидывая, как бы обрисовать ситуацию без подробностей. — Считай, с опекуном. И мой дом — больше не мой дом, а его. Вся моя жизнь — его. У меня осталась только моя комната. А кроме комнаты есть только это, — он указал на них двоих.

«Что? Думала, ты одна тут можешь правдой сверкать — так получай».

— Мне… — начала было Пташка скорбно, но он не дал ей сказать.

— Я не для того рассказал, чтобы ты каждый раз ревела, глядя на меня. А чтоб оставила расспросы.

Вдруг она загородила ему путь, не сожалеющая, но рассерженная.

— Почему я не могу спрашивать, раз уж ты начал?

Враль встал как вкопанный.

— Потому что это не твоего ума дело.

Но Пташка уперла руки в бока, и это было на самом деле смешно, потому что, при всей ее грациозности, поза получалась нелепой. Как у разгневанного ребенка или кухарки какой.

Враль не смог упустить такого момента. Он подхватил ее за талию — Пташка пискнула — и убрал с дороги. А после продолжил путь, как ни в чем не бывало. Естественно, после такой выходки Пташка была не в духе и гневно сопела сбоку.

— И почему я только прозвал тебя Пташкой, — задумчиво проговорил он. — Сопишь ты один в один как еж.

***

На шестой день налет обнаружился на всех листьях. Юкке сообразил, что это не пыль и не ерунда. Он вновь стер его и оглядел цветок придирчиво.

«Ты же не дашь мне погибнуть?» — словно спрашивала роза.

— Ну черт знает, — пробормотал Юкке.

«Я знаю, — отозвался Голос. — Розы цветы жуть какие. Они требуют и требуют, а толку ноль. Выкинь ее, она бесполезна, и добудь себе лучше папоротник».

Юкке не хотел папоротник, он уже уперся за розу.

В тот же день на уроке ботаники, когда учительница спросила, есть ли у кого вопросы, Юкке поднял руку.

— Да? — Она удивилась, потому что уже не помнила, когда Юкке о чем-либо хотел ее спросить.

А он хотел.

— Как ухаживать за розами?

— За розами? — переспросила женщина, недоумевая: урок-то был совсем не про то.

— За розами, — повторил Юкке чуть ли не по слогам. Он абсолютно игнорировал любопытные взгляды одногруппников. В большинстве своем все решили, что он издевается.

— За какими-то конкретными розами? — поинтересовалась женщина, сохраняя спокойствие и благожелательность.

— За невероятно капризными розами, — невозмутимо сообщил Юкке. — Что делать с белым налетом?

Учительница с облегчением отметила, что это все же не шутка.

— Я не сведуща как следует в уходе за розами, но, вероятно, вы описываете грибковое поражение. Вам нужно специальное средство для опрыскивания. И срежьте зараженные участки.

Юкке кивнул, принимая ответ, и вернулся к своей тетрадке. Но тут всполошился Най.

— Эй, Юкке, — он обернулся и драматично зашептал: — Решил заделаться садоводом? Перспективно.

— Ага, — Юкке больше интересовался своим конспектом. — Тебя не спросил.

Остаток урока Най просидел невероятно довольный этой короткой перепалкой. Но заметила это только Бо.

Позже Юкке даже дошел до магазина, где, по его разумению, мог приобрести средство от розовой напасти. «Удачная грядочка» — гласила надпись, вокруг входа были расставлены всевозможного размера глиняные горшки.

Невзрачное местечко пахло не зеленью, а зеленой тоской, и это заставило его вовремя одуматься.

Юкке так и не зашел внутрь. Он что, взаправду собрался опрыскивать розу? Что дальше? Разобьет клумбу прямо на окне?

Вся эта история с розами начинала его преследовать — вот что. Юкке спешно вернулся домой, пытаясь вспомнить, с чего все началось и как избавиться от наваждения.

Роза была на месте. Мучнистый налет местами вернулся — его Юкке все же стер, но неаккуратно.

Что-то он в последнее время был занят чем попало. Что он делал? Следил за Бо, откровенничал с Пташкой и присматривал за розой — что из этого принесло ему хоть каплю удовольствия?

Ничего. Только досаду, смятение, неудобства и разве что немного веселья.

Юкке переоделся, привел себя в порядок перед зеркалом, застегнулся на все пуговицы и, немного поразмыслив, выхватил из вазы розу.

Пора было вернуться к старым привычкам.

***

Всю неделю Бо казалось, что она только и делает, что репетирует да видится с Вралем. Станок — крыши, снова станок и снова крыши. И ведь они встречались через день, но его стало вдруг так много в ее жизни, что даже приснилось накануне, будто желтые уличные фонари смотрят на нее его взглядом, таким пристальным и хитрым, точно он ее ищет.

А Бо очень боялась, что он ее найдет. Боялась не его появления на пороге своего дома, а скорее того, что две жизни, которые, в ее представлении, никак не могли пересечься, вдруг столкнутся и образуется хаос. Такой, где непонятно, что настоящее, а что нет, куда бежать, кого спасать. Самой спасаться?

Но Враль ей действительно нравился, Бо не соврала. Он подкупал тем, что не скрывал, вопреки своему прозвищу, ничего, что было по-настоящему для нее важным. И, кривя душой в остальном, в главном оставался удивительно верен… не ей. Себе. Это-то и вызывало то чувство слепого доверия, которого Бо поначалу опасалась и которое старалась извести.

И, проводя ночи в его компании, днем было легче видеть Юкке и не биться головой о парту.

Впрочем, думать про него Бо не бросила. Напротив, теперь, когда она отстранилась и не разговаривала с ним, не имела возможности даже спросить невинно: «Как дела?», ей начало чудиться, что его в ее жизни стало даже больше. Точно он всегда поблизости. Но как же так?

Иногда она резко оборачивалась на перемене, готовая поклясться, что он смотрит на нее.

Но нет. Юкке, как всегда, был заинтересован только собой.

Так странно…

Четвертый день недели наступил слишком быстро — Бо и волновалась, и ждала его. Она не знала, почему именно на этот, а не на любой другой день Диль-Диль назначил встречу. Хотя, может, у крысоловов всегда много дел и некогда им праздно прогуливаться всюду да раскрывать всяким школьницам городские тайны.

Но в любом случае ей не терпелось узнать, что же случилось с собаками и кто за этим стоит.

После занятий Бо отделалась ото всех, кто предлагал ей сходить на выставку, сесть на баржу и поесть мороженого, а также просто пойти одной дорогой домой. Она никому ничего не рассказала, даже Берти. Знала, что подруга задаст слишком много неудобных вопросов. А родители раньше вечера ее и не ждали, можно было не волноваться, что потеряют.

— Пожелаешь мне удачи? — спросила она у Розы тихо.

«Конечно, пожелаю, Бо! Береги себя!»

Крысолов поджидал ее у Гадючьей канавки, как и договаривались. Место было не людным, но и не заброшенным — то и дело мимо кто-то проходил. Да и не поздно еще было.

— Привет, малыш.

Сегодня Диль-Диль пришел без собаки.

— Здравствуйте, — поздоровалась Бо осторожно.

— Ты разве забыла, что со мной можно и на ты?

Странная у него была улыбка, мягкая, даже чересчур располагающая, а вот глаза всегда оставались тусклыми.

— А… да, ага.

Бо вытерла вспотевшие ладони о пальтишко и перехватила сумку.

— Ну, вы… Ты. Покажешь, да? То…

Она ведь даже не знала, что именно, и почувствовала себя невероятно глупо, не сумев закончить предложение.

Диль-Диль выжидал чего-то — каждый раз, прежде чем ответить. Точно она всегда забывала добавить к своим словам нечто, что невежливо было не сказать, ну а он, хоть и ждал, прощал ей неучтивость. Только вот Бо не могла взять в толк, чего именно он ждет. Может быть, он рассчитывал, что она ему заплатит?

— Пойдем, — глухо позвал крысолов, указывая вниз по каналу. Бо послушно двинулась следом.

— Это началось в последний месяц лета. Сначала то тут, то там — понемногу.

Чтобы слышать, что Диль-Диль говорит, Бо приходилось держаться к нему поближе, но тут же отступать, когда он замолкал. Вокруг уже царил сумрак, потому как после нескольких ясных дней погода окончательно испортилась, а солнце потихоньку клонилось к горизонту. Брусчатка под ногами и стены домов одинаково влажно серели, и пахло сыростью и холодом.

Они спустились к воде, где были проложены пешеходные дорожки.

— Сюда, — произнес Даль-Диль и указал под мост.

Это был Мост Спасения. Совсем небольшой, он особенно замечательно смотрелся с воды — почти идеальный круг.

Бо, перебарывая тревогу, протиснулась вслед за крысоловом на узкий пятачок камня возле воды.

Пахло сточными водами и тиной. Ко всем запахам примешивался сладковатый душок, однако такой тонкий, что Бо его не узнавала.

Крысолов присел на корточки перед кучей мусора, сваленного под основанием моста, и без капли брезгливости разгреб его рукой. Видно было плохо, но он явно что-то нашел.

— Вот, валяется еще.

Поднявшись, он поднес к ее лицу белые комья, похожие не то на мел, не то на творог. Бо даже осторожно втянула носом воздух. Вещество не пахло.

— Собачья смерть, — проговорил крысолов. Растер отраву в горсти, а ладонь обтер об штанину. — В любой аптеке можно купить. Четвертак за пачку.

Что ж. Бо сглотнула. Ладно, понятно.

Она была рада выбраться обратно на свет и вдохнула полной грудью, когда они вновь оказались на набережной.

— Но что с того? — спросила она неуверенно. — Это же всего лишь одно место…

— Э-э, нет, — крысолов явил желтую улыбку. — Пойдем дальше.

Он знал много потайных мест. Идет-идет, а потом как возьмет да сунется в просвет между домами, а там целая помойка, а на той помойке по углам лежат кучи белых комьев. И даже один свежий собачий труп.

Канализационные люки, неизвестные Бо до сего дня проулки, тупики, свалки — они обошли всевозможные вонючие дыры в ближайших от Канала Мостов кварталах. Всюду находилось щедро рассыпанное «угощение». И находились собачьи останки, много останков.

Когда ближе к девяти они выбрались на ярко освещенную набережную, Бо зябко ежилась, но не от холода. Ее туфли были в грязи и гольфы забрызганы, в голове — калейдоскоп картин: все сплошь грязь, мусор, гнилье, плоть на костях. Крысолов, и не такое, наверное, видавший, непринужденно шагал рядом, давая ей возможность самой оценить ситуацию.

— То есть, — Бо не спеша подбирала слова, — кто-то их травит.

— Травит, — подтвердил Диль-Диль.

— Травит по всему городу?

— Это везде такое.

— Но кто?..

— А вот это, малыш, ты уже сама думай. Но вот еще. Если б это были злоумышленники какие, то власти бы давно прознали про беспредел. Однако им нет дела до произвола, когда он творится по их указке.

— Хочешь сказать (Бо мысленно похвалила себя, что наконец-то не ввернула «вы»), что это… заговор?

— Он и есть, — отозвался крысолов. — Понравилась прогулка, малыш?

Бо очень хотела домой, хотела есть и мыться. Она рассеянно кивнула, лишь бы он отстал. Однако крысолов шел за ней до самого дома. Рассказывал про труповозки: что тела не сразу забирают, если бездомный. А если с документами труп попадается, то такого сразу принимают. Тоже, получается, несправедливость какая-то. Бо понятия не имела, как их разговор свернул на такую неприятную тему, но ей было уже все равно.

— Если еще что нужно будет, ты обращайся. Найти меня нетрудно, я всегда поблизости, — заверил он ее на прощание.

— До свидания, — проговорила Бо.

А что, ведь он, должно быть, совсем не дурной человек, а что несимпатичен ей — так это ведь не его вина? Серый на сером, крысолов растворился в осенних тенях, а она нырнула в арку кондоминиума.

Бо не знала, что не только он провожал ее до дома.

***

С канала дул порывистый ветер, но в остальном вечер удался.

Девушка была очаровательна. С кудряшками, выглядывающими из-под вязаной шапки, с румянцем и веселым взглядом. Юкке убрал с ее лица завиток, легший на щеку. Она ответила смешком и не отстранилась.

Он познакомился с ней тут же. Она выбирала себе ленты в торговых рядах, Юкке подсказал, что цвет вишни ей безоговорочно пойдет. Они гуляли вдоль парапета и обсуждали всякое бесполезное: железные дороги, количество монеток на дне канала, достроят ли Мост к Новому году и как избежать тяжелой простуды. Беседа давалась легко, точно они давно знакомы. Только вот имени ее Юкке не запомнил.

К груди девушка прижимала его розу, наверное, уже давно околевшую от долгой прогулки.

— Я тебя поцелую? — спросил Юкке. Он склонил голову набок и улыбнулся в меру лучезарно — так, словно на душе у него легко и все его мысли только здесь и сейчас. Он был мастер по части подобных самообманов.

Девушка отвела счастливый взгляд, но не спрятала глупую улыбку. Она прикусила губу, кокетничая, и подставила губы. Ее ресницы затрепетали, пряча предвкушение во взгляде. Юкке подался навстречу, обнимая ее за плечи, а сам думал, будет ли ей интересно узнать, что это о нем вот уже которую неделю пишут газеты.

Вряд ли.

В смысле, вряд ли он захочет ей рассказать.

Юкке едва не дотронулся до губ, готовых встретить его нежным касанием. Но взгляд скользнул мимо чужих глаз и совершенно случайно нашел то, что тут же разрушило все очарование момента — как окатило ледяной водой.

По ту сторону канала шла Бо в сопровождении мужчины с ярмарки. Юкке вытянул шею и пригляделся.

Они вели беседу, и, хоть Бо не казалась воодушевленной своим спутником, все же она и отвечала, и даже вежливо улыбалась. А крысолов подбирался к ней поближе, порой касаясь своим плечом ее плеча.

И все это сопровождалось скрипучим смехом Голоса, которого эта картина тоже переполошила, но по иным причинам. «Эхе-хе-хе, Юкке, ты только посмотри, кто идет! Предсказ-з-зуемо, не то слово!»

Юкке оказался загипнотизирован зрелищем, вызывающим чувство ужасной неправильности происходящего. Как неправильной порой бывает смерть. Он никак не мог отвести взгляда, потому что боялся потерять их из виду, и чуть шею не свернул, оглядываясь.

— Эй, — требовательно позвала девушка, которую он все это время продолжал обнимать.

Но для Юкке ее уже не существовало.

— Я должен идти, — сказал он в ту сторону, где еще виднелись удаляющиеся спины Бо и крысолова. Но набережная полнилась пешеходами, поэтому они легко могли затеряться в толпе.

Никак не объясняясь, Юкке бросил свою спутницу и направился к ближайшему мосту. Он сделал несколько шагов, но внезапное осознание заставило его спешно вернуться.

— Прости, это мое, — с этими словами Юкке забрал из рук опешившей девушки розу. Как бы паршиво это ни выглядело со стороны, он вдруг понял, что не хочет оставлять ее у незнакомки.

А после быстрым шагом направился на другую сторону набережной.

***

После долгой прогулки, открывшей ей мрачные уголки города, Бо уснула не сразу, даже немного сожалея, что этой ночью не увидит Враля — они условились о встрече завтра. А когда уснула, вдыхая яркую свежесть хрустящего белья и морозного ветерка, что задувал в приоткрытое под потолком окно, то увидела сон.

Ей снился лабиринт из розовых кустов, высокий и крепкий. Неба не видать — от края до края только сизая дымка низких облаков, как перед грозой. Она словно чувствовала запах приближающейся бури. Сама Бо не блуждала внутри по извилистым дорожкам, точно ее там и не было, но зато ловила краем взгляда, как за очередным поворотом исчезает, волочась по траве, алый атласный шлейф. Слышала, как тает смех.

А иногда над зеленой изгородью поднимались витые рога… В лабиринте бродили двое.

Тихо, жалобно запела флейта, и первая тяжелая капля упала Бо на нос. В ее сне небо разразилось холодным ливнем. Бо повела лицом, потому что неуютное чувство влаги не было фантомным.

Сон развеялся, когда на нее вновь капнуло.

Она открыла глаза и поглядела на окно. В приоткрытую верхнюю створку попадали редкие капли — зарядил дождь. Бо приподнялась на цыпочках, перегнулась через кованые перила и попыталась захлопнуть створку. И вдруг поняла, что пение флейты не прекратилось с пробуждением.

Звук был отчетливо различим, хоть и приглушен перестуком капель о карниз. И раздавался он совсем рядом. Бо скосила взгляд и с ухнувшим в пятки сердцем обнаружила, что на карнизе примостился гость.

Его облик был плохо различим в потемках, сквозь закапанное стекло, но не узнать его было невозможно.

Снаружи у ее окна караулил Враль.

Бо поторопилась спрятаться на постели. О небо! Он нашел ее, и что теперь делать?

Спросить совета у Розы было нельзя — та исчезла, и Бо, струсив поначалу, все-таки нашла в себе силы не делать вид, будто ее и самой здесь нет.

Она поднялась с постели. Помедлила, но пение флейты не прекращалось ни на миг. И звучала она так очаровывающе, как приглашение прогуляться по тропинкам того лабиринта.

С колотящимся сердцем Бо спустилась на первый этаж и приблизилась к окну…

А затем, выдохнув, набралась смелости и по-хозяйски открыла нижнюю створку, недобро уставившись на нарушителя спокойствия.

— Что ты здесь делаешь? — спросила она строго; несколько капель упало ей за ворот ночной сорочки, и Бо поежилась.

Враль перестал играть и опустил дудочку — волшебная песня прервалась.

— Пришел навестить, — он, как ни в чем ни бывало, хитро прищурился и улыбнулся, вопрошая всем своим проказливым видом: «А что такого?»

— Зачем? — выпалила Бо. Пусть уже скажет, что раскусил ее, — может быть, тогда будет не так страшно. — Опять пугать пауками собрался или чем похуже?

Но Враль не спешил казнить.

— Понравилось, как я играю?

Бо поглядела на простенькую флейту в его руках и неопределенно пожала плечом.

— Красиво, — согласилась она.

— А я вообще-то не умею, — широко ухмыльнулся он. — Это иллюзия, гляди. Пуф!

Флейта вспыхнула в его руках и исчезла.

— И звук — иллюзия? — спросила Бо, как завороженная.

— Иллюзия, как оказалось, может быть разной: и звук, и свет. И чувства.

Бо молча смотрела на него, пока дождь продолжал капать ей на макушку и плечи.

— Зачем ты пришел? — повторила она свой вопрос, но уже настойчивее. Пока он не скажет, ей нет покоя. А вдруг еще усмехнется ехидно и исчезнет, а ей мучиться в неведении: знает или все-таки нет?

— Такая ты нелюбезная, — вздохнул Враль. — Мелодией хотел поделиться, считается? На днях услышал, и все из головы не идет.

Бо недовольно поджала губы. Ведь врет же!

— Ты ведь Бо, верно?

— Откуда…

— Подслушиваю, подсматриваю, везде бываю, — сообщил он лукаво. — Имя узнать не проблема. Как и адрес.

— Последний раз спрашиваю, зачем ты здесь?

У Бо подходили к концу и силы, и терпение.

Враль закатил желтые глаза, такие нечеловеческие, что у Бо до сих пор дух захватывало от их вида. Это как говорить с полузверем.

— Пришел извиниться за музей, — неохотно и чуточку виновато признался он, но даже в этих интонациях крылась скользкая недосказанность.

— О.

Бо не ожидала: ни извинений, ни того, что он все-таки пришел к Бо, а не к Пташке, так что изумляться было чему.

— Мне хотелось подшутить над вами, и было досадно видеть, что тебя розыгрыш не впечатлил.

И Враль не ввернул после своих слов никакую гадость — похоже, говорил искренне.

— Хорошо, — ответила Бо, недолго думая. — Извиняю.

Повисла пауза, во время которой шептался только дождь, и то с самим собой.

— Так что, Бо, — начал Враль очень издалека и как бы между прочим; его лукавый профиль скосил на нее хитрый глаз. — Ты учишься в коллегиуме, да? Я видел тебя с группой.

— Ага, - Бо задалась целью изображать из себя самую обыкновенную школьницу.

— У тебя есть друзья, Бо?

— Есть некоторые, — согласилась она, не уточняя.

Ей пришлось опереться на подоконник, чтобы продолжать вести с ним беседу. И тут Бо поняла, что в эту игру могут играть двое.

— А у тебя?

— Нет, — признался Враль запросто.

— Ни одного?

— Нет.

Бо оторопела. Ведь он совершенно точно не кичился и не игрался с ответом, а сообщал ей что-то настолько страшное так легко и беззастенчиво, что у нее не находилось для него верных слов.

— Как ты уже знаешь, — продолжал он, — я подыскиваю себе друзей.

— Вот как? Так ты не шутил?

— Отнюдь. А ты, Бо, мне нравишься. Ты смелая и смешная. Почему бы нам не стать друзьями?

— Друзьями? — переспросила Бо, думая, что ослышалась.

— Друзьями, — повторил Враль; он посмотрел на нее очень пристально, словно она заболела, а он по ее лицу пытался угадать недуг.

Было ли честно с ее стороны желать воспользоваться ситуацией, чтобы прознать про него то, что он не стал бы говорить Пташке? Бо, перебарывая волнение и муки совести, облизала губы.

— Идет, — вымолвила она.

Враль весело оскалился. Бо не хотела улыбаться в ответ, но губы сами растянулись в широкой, беспричинной улыбке. Какая это все глупость: дождь, флейта и он, внезапно объявившийся тут.

А Враль вдруг надулся как радужный мыльный пузырь, лопнул и разлетелся на сотни пузырей поменьше. Было ли это проявлением радости или он просто хотел эффектно исчезнуть?

Бо то ли обреченно, то ли облегченно выдохнула и лопнула те пузыри, что подлетели к ней поближе.

— Свидимся, Бо, — пообещал дождь.

— Свидимся, — эхом отозвалась она, окидывая взглядом дома поблизости.

Из всех необычайных встреч, которые случались с Бо, эта, вне всякого сомнения, была самая удивительная.

А флейта так и играла в ее голове.

***

На седьмой день после нападения на Оранжерею Юкке вышел из «Удачной грядочки» с раствором для опрыскивания хворающей розы.

Воздух пах увядающими листьями и зимней свежестью, лужи с утра подморозило — время все-таки двигалось, все менялось. Все имело шанс на новое начало. Пускай он еще не понимал до конца, во что ввязался, но точно не собирался сдаваться — это факт.

Глава 8. В надежде проку нету

Над ночной улицей разносились пьяные выкрики. Погребок возле Гадючьей канавки вот уж час как закрылся, но некоторые особо разгулявшиеся посетители расходиться по домам не желали, и, несмотря на холод, винные пары из них все никак не выветривались. Трое невероятно громких мужчин и две визгливые женщины облепили парапет и кидали в воду мусор, горланили песни.

Не посчастливилось той темной ночью проходить вдоль Гадючьей канавки молодому учителю гимназии. Будучи остановленным категорически уместным в столь позднее время вопросом: «Эй, прикурить есть?», он, как человек выдающихся умственных способностей, сразу смекнул, что у сложившейся ситуации всего два исхода, и они совершенно не связаны с тем, курит ли он: либо быстро драпать сейчас, либо плавать побитым, но позже.

А бегал он неважно.

Но ситуация не успела принять трагичный оборот, потому что вдалеке, у перекрестка, в тусклом лунном свете показалась тонкая девичья фигурка.

— Прекратите!

Все поглядели на странное создание. Одна, и в одном платье. Неужели ей совсем не холодно? Осень-то уже морозит.

— Девочка, ты что тут забыла? — глумливо поинтересовался один из мужчин.

— Ой, да вы посмотрите, какое у нее милое платьице! А какие туфельки! — воскликнула одна из женщин хищно, ахнула и прижала руки к груди. — Куколка, подойди поближе, дай рассмотреть!

К изумлению и пьянчуг, и молодого учителя, девочка не осталась в тени и не скрылась — она решительно двинулась вперед.

Учитель сразу подумал, что есть в ее появлении, несмотря на блаженную отсрочку расправы над ним, некоторая противоестественность — будто увидал прекрасную фарфоровую куклу посреди глухого темного леса.

Девочка вышла под свет фонаря, и оказалась взрослее, чем можно было предположить по голосу. У нее было набеленное лицо, белый воздушный наряд и большие темные глаза. Весь ее хрупкий облик никак не вязался с тем, как гневно она смотрела и как решительно двигалась. И только мгновением позже стало заметно, что вместе с ней двигается и мостовая, вздымаясь невысокими волнами. Будто под землей ползли гигантские черви.

Молодой учитель до того опешил, что принялся отступать поближе к хулиганам и подальше от странной девушки, на голых руках которой вены начали мерцать белым. Подойдя достаточно близко, девчонка остановилась.

— Вы не будете его мучить! — грозно произнесла она и топнула ногой, не замечая, что до ужаса пугает не только злодеев, но и жертву.

Мостовая брызнула крошевом под ногами у весельчаков, и вверх взвились земляные змеи. Нет… учитель хоть и был напуган, но сообразил тотчас, что это корни. Вот только двигаются они как живые. По указке девчонки? Быть того не может!

Честная компания закричала и забранилась трусливо; один из них, отступая от угрожающих корней, сиганул через парапет и предпочел уйти водой. Его примеру последовали остальные, закричав для храбрости перед погружением в грязные, холодные воды канала. Вот они были — и вот их нет.

После над водой раздавался громкий удаляющийся плеск, и крики, и вновь брань.

Девчонка подбежала к каменному заграждению, перегнулась и взволнованно поглядела в кромешную тьму. Учитель осторожно присматривался к «спасительнице».

— Ушли, — пробормотала она, а затем нервно прикусила губу. — Лишь бы не утонули.

— Такие не тонут, — заверил ее учитель немного обиженно: много чести переживать за тех, кто не дает покоя честным гражданам, возвращающимся поздней ночью со свидания. — Могу я поинтересоваться, кто вы?

— Я что, все пропустил? — вдруг раздалось позади. Оба тут же обернулись.

Посреди развороченной мостовой прямо под фонарем стоял некто занятный. Любопытствующая натура молодого учителя разглядывала его с нескрываемым интересом. Это был юноша, примерно того же возраста, что и забавная девушка. Да, он был высок, но, как и большинство его сверстников, успел нарастить пока только кости — отсюда и некоторая долговязость, и легкая нескладность всей его впечатляющей по росту фигуры. Однако, насколько можно было судить, кости эти были достаточно широки, чтобы в будущем обрасти подобающей массой и не выглядеть болезненно. Вырядился юноша еще более чудно, чем девчонка. Зачем-то вымазал лицо в саже — вернее, только верхнюю его половину. Наверное, вместо маски. И напялил цирковой костюм. Хотя очевидно, что в цирке этот ловкач, похлопывающий себя по руке палкой, не выступает.

Но если все остальное в его облике казалось искусной подделкой, то вот желтый, нечеловеческий взгляд не оставил у учителя сомнений — перед ним вовсе не обычный человек. Возможно, результат неких чудовищных опытов. Ходили слухи, что в лечебнице Герго ставят эксперименты, но госпожа Марж их публично опровергла.

— Так, стало быть, это тебя ищут? — спросил учитель, осмелев.

— Может, и меня, — отвечал «шут» нахально. Но глаза щурил недоверчиво.

«Стало быть, снаружи рисуется, а все ж про себя все просчитывает», — тут же отметил учитель.

— Они прыгнули в воду, — девушка указала на канал, как на недоразумение. Еще пять минут назад грозная, она теперь обращалась к товарищу, словно он был единственный, кто мог разрешить ее затруднение.

Юноша подошел ближе и тоже глянул в темноту по ту сторону парапета, где плескалась вода. Но и он не принял никакого решения, а перевел на девушку недоумевающий взгляд.

— И что ты предлагаешь?

— Холодно же. А если утонут.

— Не утонут, — возразил он.

— Откуда знаешь?

Он качнулся с пятки на носок, закинув палку на плечо, как дубинку, и ответил уклончиво:

— Допустим, чувствую.

— Ты просто в воду лезть не хочешь.

— А с чего бы мне хотеть? Я сказал: подождать меня. Иллюзии, в отличие от корней, следов не оставляют.

— Да ты помешался на следах! А сам-то не заботишься о том, что крушишь на своем пути!

Учитель и сам видел, что все это не шутка. Пока те двое с чувством и, похоже, даже с удовольствием препирались, он опустился на землю, чтобы поглядеть на лежащие неподвижно корни. По крайней мере, сейчас они не двигались. Но они пробили приличный слой земли и каменную кладку — должно быть, сила их удара феноменальна.

— Молодые люди! — призвал он их к тишине, и прорезавшийся учительский голос, натренированный на более внушительных и менее чутких аудиториях, сработал: герои замолкли и посмотрели на него. Девушка — растерянно, точно она про него забыла, а вот юноша — строптиво, давая понять, кто здесь лишний.

«Значит, тут у нас зубрила и заноза в одной команде, любопытно». Учитель будто видел, как она старается записать все-все, что он диктует, а этот дурень сидит где-нибудь, обязательно подальше, и всем своим видом подрывает его авторитет. Если бы они были его учениками, пожалуй, он мог бы почти безошибочно разгадать их личности.

Учитель поднялся, поправил очки и бабочку и протянул юноше руку.

— Благодарю. Вы явились вовремя.

Юноша посмотрел на протянутую руку высокомерно и недоверчиво. Это ж надо так умудряться: одновременно считать себя и выше этого рукопожатия, и недостойным благодарности.

— Не стоит, — «шут» отвернулся и, раскрутив, запустил палку в воду. — Я вас спасать не собирался. Ее благодарите, — он кивнул на спутницу, — это ей страсть как нравится геройство.

— Тогда позвольте, — учитель перевел взгляд на смущенную девушку. — Без вас моя участь оказалась бы незавидна.

Он поцеловал ее хрупкую руку, и та была холодна, как талая вода. Почему-то вдруг пришло в голову, что, прикоснись он к юноше, почувствовал бы жар. На эту мысль наводили его горящие глаза.

— И позвольте, — учитель откашлялся, — все называют вас Ночным Охальником и Балериной. Но как вы сами зоветесь? Должны же быть у вас прозвища или выдуманные имена. О настоящих даже спрашивать не буду, все равно ж не скажете.

Такой вопрос, пожалуй, парочке задали впервые. Они переглянулись. Девушка радостно улыбнулась, а юноша пожал плечами:

— Она Пташка, я Враль.

Учитель выслушал их с серьезной торжественностью.

— Звучит! Могу я поделиться этим знанием с общественностью? Чтоб всем были известны имена наших героев.

— Валяйте, нам-то что.

Парень был нелюбезен, кажется, он только и ждал, когда спасенный уберется, чтобы продолжить спорить с девчонкой, а вот девчонка просияла:

— Спасибо, спасибо! Вы первый, кто не пытается от нас убежать, и кто так добр.

Учитель вновь поправил сползающие очки. Ох, как ему было любопытно! Узнать бы про них подробнее!

— Я отличаюсь критическим складом ума. Хоть остальным меня природа и не одарила.

Но тут слово взял раздраженный Враль.

— Оно и видно, одаренный. Заканчивай трепаться и ступай домой. Пока тебя снова не отоварили.

Учитель поглядел на Враля, как глядел на каждого бунтаря в классе.

— А вы, молодой человек, несомненно, обладаете куда большими талантами и душевными качествами, чем хотите показать. Не сдерживайте свои самые лучшие порывы.

— Есть только один порыв, который я в данный момент сдерживаю, — как бы не спустить тебя в воду вдогонку к остальным.

Пташка тут же стукнула его кулачком по плечу, но Враль продолжал себе стоять и глядеть нахально.

— Понял, — учитель учтиво поклонился, приподняв шляпу. — Уже ухожу. И еще раз благодарю.

И он и впрямь отправился домой. Что-то подсказывало ему, что остаться где-нибудь поблизости и понаблюдать за парочкой не выйдет: они его, так или иначе, почуют.

— Надо ж быть таким балаболом… — Враль еще раз подошел к парапету и поглядел на воду.

Пташка виновато глядела на корни. А Враль ведь прав, опять развороченная мостовая. И даже если выжечь корни, все равно получается нехорошо как-то.

— Эй, чего молчишь? — окликнул он ее, заметив, что она задумалась. — Что, выходит, не только я разрушаю? — И поскольку Пташка молчала, продолжил болтать: — Ой, да брось. Подумаешь. Не расстраивайся.

Враль наклонился и выжег корни, натянул перчатку.

— Делов-то. Вот и все, считай убрались.

Он энергично огляделся.

— Нечего под фонарем стоять, — он махнул рукой. — Пошли.

Пташка, недовольная собой, но послушная в миг задумчивости, двинулась за ним, но потом вспомнила и воодушевилась, догнав Враля уже с блестящими от волнения глазами.

— Послушай! Помнишь, в начале осени пропали собаки?

— Собаки?

Враль ощутил странное беспокойство, будто подобный разговор уже однажды имел место в его жизни. Но точно не с Пташкой, нет.

— Собаки, да. Пропали все, разом.

— Так уж и все? — Он съехидничал: — С кем же тогда гуляют в парках? С кошками?

— Пропали бездомные.

— Туда им и дорога. Только выли по ночам, спать мешали.

Пташка мотнула головой. Ей разговор тоже показался знакомым, но думать нужно было о другом.

— Так вот, — не сдаваясь, продолжила она. — Я выяснила, что с ними случилось.

— С кем?

— С собаками.

— А так уж это важно? Ночь, ты, я, с канала несет помоями — не разрушай магию момента разговорами о дохлых собаках.

Если удавалось за ночь в чем-то преуспеть, Враль неизбежно под конец прогулки становился вот таким: вальяжным и несерьезным.

Пташка, закипая от гнева, обогнала его и загородила путь.

— Это важно! — заявила она и сдаваться не собиралась.

Он поглядел в ответ обреченно, словно спрашивая: неужели мало себя он положил на алтарь ее бессмысленной миссии? Неужели нужно больше?

— Ладно, — драматичный вздох. — Выкладывай быстро. Я еще надеялся сегодня поспать.

***

По радио заиграл вальс. Музыка перекатывалась по клавишам, как по камням ручья: не звонко, но полноводно. Каждая нота цеплялась за предыдущую и неслась вперед. Такая мелодия сразу подхватывает и уже не отпускает, ведь она нигде не сбавляет темпа. Бо сразу же, еще даже толком не проснувшись, представила, как перебирает носочками в такт музыке. Сонное тело чувствовало ритм, и мышцы помнили движения.

Она нехотя, едва не хныча, разлепила глаза. Первое, на что обращался сонный взгляд, это буйно разросшиеся за последние дни цветы в горшках и ее куклы, сидящие рядком и наблюдающие за ее пробуждением.

Ох и тяжело давалась двойная жизнь. Да и за окном темно — так не хочется подниматься, вот бы зарыться с носом под тяжелое одеяло и проспать так всю осень. Да хоть бы и зиму! Почему бы Розе не дать ей способность высыпаться за три часа? Или два… Сколько она спала?

Бо села в постели, хмуро поглядела на мир и так и спросила:

— Есть ли какая хитрость, чтобы я не уставала?

«Спать днем, — назидательно отвечала Роза. — Увы, Бо, ты всего лишь человек».

Спать днем — легко сказать. Когда ей спать? До или после изнурительных репетиций? Или тогда, когда она убирается и готовит дома, ведь маме велели не вставать с постели?

А может быть, вместо уроков? Эта идея пришлась Бо по вкусу больше прочих: ни тебе занятий, ни Юкке, на которого она себе запрещает смотреть. Уборку теперь бросить нельзя, репетиции она сама не захочет, а вот занятия…

Но это была всего лишь фантазия. Бо бы не посмела прогуливать, она же не Юкке.

Но от чего бы она точно не отказалась, так это от ночных прогулок с Вралем.

Бо отнесла завтрак маме; та выглядела маленькой и бледной в окружении подушек в кружевных наволочках. Но глаза ее сияли ясно, и руки были теплыми, а голос чистым.

Затем Бо накрыла и себе и, жуя бутерброд, наблюдала за отцом, погруженным в газетные новости.

— Пап, — позвала она. — А с мамой точно все будет хорошо?

— Не беспокойся, Бо, — проговорил он, продолжая читать. — В крайнем случае, эликсир поможет.

— А он не закончится? Ведь зимой всегда заканчивается.

— Не о чем волноваться, я припас немного в аптеке.

Его слова уняли тревогу. Хорошо. Даже если с розами что-то случится, с мамой все будет в порядке.

Поэтому Бо позволила себе подумать о приятном.

Вчера она рассказала Вралю про отравление собак, умолчала только о том, откуда ей все стало известно. А сегодня они должны были встретиться — на этот раз до заката, — и изложить, у кого какой созрел план. У Бо начинали потеть ладони только от мысли о том, что они впервые увидят друг друга не в потемках и не в чаду маскарада. И понятно было, что не стоит придавать встрече большого значения, но впервые Бо казалось, что она собирается на свидание.

Может быть, все из-за того, что Враль вдруг явился к ней, к Бо — не Пташке, — и предложил свою дружбу. Она до сих пор гадала, чем заслужила подобное внимание. До сих пор опасалась, что он раскроет ее (даже приказала деревьям у дома надежнее спрятать ветви). До сих пор вздрагивала каждый раз, возвращаясь с вылазки: а вдруг он решит к ней заявиться, а она в образе?!

Но все же… С необъяснимым беспокойством ждала его появления посреди ночи.

Взволнованная, Бо снова стала наблюдать за отцом.

— Тебе что-то нужно, Бо? — сухо спросил он, не отрываясь от газеты.

Между ними дымился только что вскипяченный и поставленный на дубовую подставку чайник. И в целом в кухне было по-домашнему уютно, мирно. Так и подмывало рассказать, хоть словом намекнуть, какие чудеса с ней творятся. Что это она — та девушка, о которой пишут, и какой у нее есть союзник. И что все это случилось в той самой Оранжерее, куда он ее взял. И что защищают они те самые розы, о которых только что шел разговор.

— У тебя все хорошо, Бо? — поинтересовался отец чуть сердечнее, оторвав взгляд от колонки некролога.

Но все же недостаточно тепло… Недостаточно, чтобы она ухватилась за восторженное воодушевление, что еще ютилось в груди.

— Мы с Берти хотим сходить в Центральную библиотеку вечером, — соврала она. Ложь в последнее время была такой легкой и знакомой, что казалась Бо почти чистой. — Я после уроков сразу домой — приготовлю обед. А потом весь остаток дня меня не теряйте.

Отец начал кивать еще до того, как она закончила.

— Конечно, конечно… Ты же помнишь?

— С незнакомцами не разговаривать, к каналу не спускаться.

— А в аптеку не заглянешь?

— Ой нет, — Бо намазывала хлеб вареньем, чтобы скрыть взгляд. — Домашней работой прямо завалили! Нам бы за вечер в библиотеке управиться.

— Ну ладно, ладно… Нэл про тебя спрашивает.

Бо нервно поглядела на отца. Его лицо оставалось бесстрастным, усы строгими, но глаза улыбались.

— Ой, Нэл… Передавай ему привет, ага? — Бо покраснела и начала рассматривать занавески.

Папа был таким бестактным! Нельзя говорить подобное прямо в лоб. Но она вдруг почувствовала что-то… Словно между ними протянулась тонкая ниточка доверия, по которой могли пропутешествовать от ее сердца к его все те маленькие секреты, что она только что порывалась рассказать…

Но вот отец уже вновь скрылся за газетой.

Бо вздохнула и молча доела свой бутерброд.

С первой полосы, обращенной к ней, на Бо глядели нарисованные углем очень достоверные эскизы Пташки и Враля. Неизвестно почему художник изобразил их в полный рост: ее — впереди, с гордо поднятой головой, а Враля — темной недружелюбной тенью за плечом.

Ей стало смешно. Ну что за глупость! Враль стоит — злыдень злыднем. Но вовсе он не такой хмурый — вот чего художник не заметил.

Просто чувство юмора у него мрачноватое…

Потом Бо снова вернулась к разглядыванию Пташки, и чем дольше смотрела, тем меньше узнавала. Неужели это она? Выражением лица и статью — один в один Мюррэ. И разве она когда-нибудь на кого-нибудь смотрела так высокомерно? Может быть, тот художник их и вовсе не видел, а выдумал по чужим рассказам?

В группе газету тоже оценили.

— Какая же она!..

Орни любовно разгладил страницу, а потом звонко чмокнул портрет Пташки.

Бо передернуло, Пташка в ней чуть было не встала и не выдернула у одногруппника номер, чтобы огреть.

— Уймись! — рассмеялся Най и толкнул приятеля в плечо. — Куда ты со свиным рылом да в калашный ряд? Хотя девчонка не промах! Где только таких берут…

Най свистнул Берти.

— Не краше тебя, само собой.

Синяк Берти сошел быстро, от него только легкая желтизна оставалась. Но Берти с Наем все еще не разговаривала, как бы он ни вился вокруг, как бы ни шутил и какие бы блага ни сулил. Она выслушивала и молча отворачивалась.

Так и сегодня.

— Ну Берти… — простонал Най, протянув к ней руку.

А через секунду уже вновь листал газету. Бо грызла ноготь на большом пальце, моля, чтобы урок поскорее начался. Она сквозь землю провалится, если Орни опять начнет лобызать ее портрет.

Но случилось другое. Най развернул первую полосу.

— Вот он, — Най ткнул в портрет Враля. — Скалится. Ему, наверное, весело. А у старика Паплэ, у шоколадника, банк дом отнял. Выселили его в съемное жилье.

Отовсюду донеслись вздохи сожаления. Одногруппники, хоть и занятые каждый своим делом, Ная все-таки слушали. Слушал даже Юкке на задней парте, подперев щеку рукой. Он-то, конечно, не вздыхал.

— Давайте! — Най окинул взглядом кабинет. — Завтра вечером. Мы столько говорили о патрулях — пора действовать.

— Ну а то! — поддержал Орни.

В этот раз все было по-другому и, кажется, ребята в самом деле решили перейти от слов к действию.

— Завтра. Вечером. — Най оглядел группу, и большинство согласно закивало в ответ. — Вот и договорились.

Бо закусила ноготь. Как быстро она простила Вралю его прегрешения. Но что теперь поделать? Она не заставит его отвечать перед законом. И как быть, если он и вредит, и помогает? Думает одно, делает второе, а хочет, наверное, вообще третьего.

— И что она нашла в его компании? — вдруг брякнул Най, да так громко, что Бо вздрогнула. — Ведь все пишут: она ужасно справедливая. Ну. — Он посмотрел на портрет Пташки. — Глаза разве что молнии от праведного гнева не мечут. А он… — И Най пренебрежительно пожал плечами, словно даже искать подходящее слово для этого плута — много чести.

Бо насупилась. Нет, он, конечно, прав. Най добрый и всегда поступает правильно. Но если б он только знал, если бы все они, кто сейчас поддакивает ему, знали, что ее товарищ может быть не только зловредным. Что пускай на словах он язвит, но на деле — единственный, на кого она может положиться…

Бо и самой хотелось оправдаться. Она ведь не по глупости ему доверилась. Она чувствовала, он не подведет. Юкке ошибался в ней: она не глупышка.

— Най, — вдруг позвал Юкке, и сделал он это без всякой издевки.

Тот тут же дернулся и обернулся, глядя недоверчиво, но с толикой надежды.

— А? Чего?

— Дай газету.

Юкке миролюбиво протянул руку.

— Да, конечно! — поспешил ответить Най. Он сунул газету соседям позади себя, те передали дальше, и так, пока та не оказалась в руке Юкке.

Бо наблюдала. Это было совсем не в духе Юкке, и в ней вдруг всколыхнулась надежда, что в нем что-то переменилось в лучшую сторону.

Юкке взял газету, но даже не взглянул: ни на портреты ночных героев, ни на кричащие заголовки. Он смотрел на Ная, или сквозь него — не разобрать.