Читать книгу: «Ты- мое спасение»

Пролог

Внимание!

В этой книге затрагиваются темы, которые могут быть тяжелыми для восприятия: самоповреждение (селфхарм) и суицидальные мысли. Пожалуйста, берегите себя. Если эти темы для вас слишком тяжелы, будьте осторожны при чтении.

Помните, что вы не одни, и всегда можно обратиться за поддержкой.

«Еще одной темной ночью (каждый твой вздох)

И каждый твой выдох (кричит об одном)

Еще одним холодным утром (руки без слов)

Кричат об одном (это любовь)»

Скриптонит «Это любовь»

Это любовь

Двадцать девятого декабря я сидела за кулисами актового зала и переключала песни на стареньком ноутбуке. Экран светился в полумраке, кулер негромко гудел, а из колонок доносились басы, от которых слегка вибрировал стол. В самом зале мигали разноцветные огни, девятиклассники танцевали, кричали друг другу что-то через музыку и время от времени просили поставить очередную песню.

Мы с ребятами из школьного музыкального театра проводили для них новогоднюю «Песню года», а после этого устроили небольшую дискотеку, но веселиться особо не получалось: нужно было следить за плейлистом, аппаратурой и порядком.

Впрочем, мне нравилось сидеть за кулисами. Здесь было спокойнее. Можно было спрятаться за экраном ноутбука и наблюдать за праздником со стороны, словно я не участвовала в нем, а смотрела фильм.

Ко мне подошла одна из девочек из театра. Она наклонилась к ноутбуку и принялась искать что-то среди загруженных треков.

— Давай следующую песню – медляк,- предложила она.- Вон, я как раз скачала «Это любовь», Скриптонит.

Я нашла нужный файл и навела курсор на кнопку воспроизведения. До конца текущей песни оставалось чуть больше минуты.

Совсем рядом, за моей спиной, разговаривали двое парней из театра. Одним из них был Семен Ерофеев. Высокий одиннадцатиклассник со спортивной фигурой, короткими светлыми волосами и голубыми глазами. Он был из тех людей, которых замечаешь сразу, даже если очень стараешься не смотреть в их сторону. Семен умел держаться легко и уверенно, будто в любом месте чувствовал себя своим.

— Ты кого позовешь? – спросил он у рядом стоящего парня.

Ответ потонул в музыке. Я продолжала смотреть на экран, хотя теперь прислушивалась к их разговору гораздо внимательнее, чем следила за плейлистом.

— А ты будешь кого-нибудь звать? – донесся ответный вопрос.

Семен повернул голову в мою сторону и достаточно громко, чтобы я точно услышала, сказал:

— А я вон Лерку позову.

Я резко обернулась. Семен смотрел прямо на меня. На его лице играла такая невозмутимая улыбка, будто он только что сообщил нечто совершенно обыденное. Не зная, как скрыть смущение, я шутливо показала ему кулак: только попробуй. Потом сразу отвернулась к ноутбуку. Мои глаза расширились от шока. Он серьезно?

Сердце забилось быстрее. Я смотрела на последние секунды трека, и мне казалось, что цифры на экране отсчитывают время до какого-то невероятно важного события. Ладони внезапно стали влажными, а пальцы- непослушными. Быстрая песня закончилась. На несколько мгновений в колонках воцарилась тишина. Я нажала на клавишу мыши.

Зал наполнили первые звуки «Это любовь». Яркий свет сменился приглушенным, и разноцветные блики медленно поплыли по стенам и лицам. Вокруг елки, которая находилась в центре актового зала и была высотой в потолок, начали собираться пары.

Семен отошел от стены, подошел ко мне, достал мою руку из-под стола и потянул за собой со словами:

— Ну что, Лерка, пошли.

Я поднялась со стула, сердце бешено заколотилось. Проходя мимо моего друга Миши, я услышала:

— У нас новая парочка?

Парочка. От этих слов ноги подкосились еще сильнее.

Пальцы Семена сомкнулись вокруг моих. Мы вышли из-за кулис, но пар мальчик-девочка я не увидела. Только девочки кружились со своими подругами, а парни разошлись по стенам и тихо переговаривались, посматривая на этот девчачий бал. Мне казалось, что на нас смотрят абсолютно все, хотя никому не было до нас дела.

Семен привел меня в самый центр зала.

— Ну и как тебя брать?

Я осторожно положила ладони ему на плечи, а он мне на талию. Он был чуть выше меня, поэтому мне не приходилось сильно поднимать голову, чтобы видеть его лицо. В разноцветном свете его глаза казались то голубыми, то серыми, то бирюзовыми. От одного осознания, что мы действительно стоим здесь вместе, внутри все сжималось и покалывало.

Первые несколько секунд я двигалась почти механически, боясь сделать глупое движение или наступить ему на ногу. Не знала, куда смотреть: ему в глаза, куда-то за его плечо или себе под ноги. Сердце колотилось так сильно, что мне казалось, будто Семен непременно его услышит. Он наклонился немного ближе и с улыбкой произнес:

— Главное, чтобы никто не узнал, что ты в седьмом классе.

Я посмотрела на него и не удержалась от смешка.

— Тебя посадят.

Семен помотал головой: не-а. Напряжение сразу стало слабее. Напротив меня был уже не страшный одиннадцатиклассник, рядом с которым я боялась пошевелиться, а знакомый парень из театра. Тот самый, с которым можно было шутить и дурачиться.

Некоторое время мы просто покачивались в такт музыке. Потом Семен вдруг посмотрел мне куда-то за спину и едва заметно кивнул, предлагая: обернись. Я повернула голову.

Позади нас танцевали двое девятиклассников. Вернее, то, что они делали, трудно было назвать танцем. Они невыносимо смешно мотались из стороны в сторону, едва удерживаясь на ногах, будто были пьяными или изображали людей на корабле во время сильнейшего шторма. Я прыснула со смеху.

— Плохо у туалетов ты дежурил,- сказала я Семену.

Как дежурный старшеклассник он должен был следить за порядком, но, судя по танцующим позади нас девятиклассникам, со своей задачей справлялся не слишком хорошо.

Семен снова посмотрел на них, потом на меня. В его глазах вспыхнуло озорство.

— А давай так же?

Не дожидаясь ответа, он начал нарочито сильно раскачиваться из стороны в сторону, подражая тем парням. Я тут же подхватила его игру. Через несколько секунд мы уже совершенно забыли, что должны танцевать красивый медленный танец. Мы нелепо мотались из стороны в сторону и смеялись, стараясь превзойти девятиклассников. Вокруг продолжала звучать песня о любви, пары медленно кружились под цветными огнями, а мы дурачились посреди зала. И почему-то именно тогда мне стало по-настоящему хорошо. Не потому, что меня пригласил на танец популярный старшеклассник. И даже не потому, что его руки все еще лежали на моей талии. Просто рядом с Семеном мне вдруг стало легко. На несколько минут исчезли тревожные мысли, неуверенность и привычное желание спрятаться от всех за кулисами. Остались музыка, смех и странное покалывание в животе.

Закончились последние строчки песни. Семен остановился, но еще несколько секунд мы продолжали смотреть друг на друга и улыбаться. Я чувствовала, как меня переполняют эмоции, которым я пока не умела давать названия.

— Спасибо, — быстро пробормотала я.

Улыбнулась ему и почти сразу убежала за кулисы. Там я прислонилась спиной к стене и попыталась перевести дыхание. Сердце все еще билось где-то в горле, щеки горели, а руки слегка дрожали. Хотелось одновременно смеяться, кричать и спрятаться так, чтобы никто не видел моего счастливого лица.

Ко мне подошла та самая девочка, которая предложила включить медляк.

— Как так получилось, что ты с Ерофеевым танцевала?

Я посмотрела на нее и только пожала плечами. Я и сама не знала.

Из зала уже доносилась следующая песня. Кто-то просил меня вернуться к ноутбуку, но я еще несколько секунд оставалась у стены, пытаясь осознать произошедшее. Мне казалось, будто за моей спиной выросли огромные невидимые крылья. Еще мгновение — и я оторвусь от пола, поднимусь над кулисами, над сценой, над всей школой. В тот вечер я ещё не знала, чем закончится эта история.

Я знала только одно.

Кажется, я влюбилась.

Глава 1

«Привет.

Я тебя очень ждал,

Я ждал, когда город уснет,

Когда опустеет вокзал,

И время придет»

Женя Трофимов «Привет»

Снегурочка и Ерофеев

За несколько недель до дискотеки я еще не была влюблена в Семена Ерофеева. По крайней мере, именно так я потом объясняла все самой себе. Он просто казался мне симпатичным. Просто иногда задерживал на мне взгляд. Просто шутил со мной немного чаще, чем с остальными. И если я невольно искала его среди ребят перед каждой репетицией, то исключительно потому, что он был заметным человеком. Высокий голубоглазый блондин среди толпы сонных школьников — попробуй не заметить. Никакой влюбленности. Наверное.

В тот день мы готовили номер школьного музыкального театра для КВН. После уроков актовый зал выглядел совсем иначе, чем во время концертов. В зрительном зале горела только половина ламп, на сцене валялись провода, листы с неполным сценарием и какие-то старые декорации, которые никто не решался выбросить. Из колонок время от времени раздавался обрывок музыки, после чего кто-нибудь кричал:

— Нет, не с этого места! Перемотай назад!

И все начиналось сначала.

Я сидела на краю сцены и болтала ногами, пока руководительница театра пыталась собрать нас в одном месте. Кто-то продолжал разговаривать, кто-то листал телефон, а один из мальчишек зачем-то надел на себя бороду Деда Мороза и изображал древнего старика.

— Ребята, внимание! — в очередной раз позвала Людмила Алексеевна. — Нам нужно разделиться на пары. В каждой будут Дед Мороз и Снегурочка.— По залу тут же прокатилась волна голосов.

Все начали переглядываться, договариваться и шутливо спорить, кому с кем вставать. Я осталась сидеть на месте. В таких ситуациях мне всегда хотелось сделаться незаметной и дождаться, пока кто-нибудь решит всё за меня. Подойти к человеку первой и предложить встать в пару казалось почти невозможным. Я опустила глаза, разглядывая носки своих кроссовок.

— Я с Леркой буду, — вдруг раздалось неподалеку.

Я подняла голову. Это сказал Семен. Он стоял в нескольких шагах от сцены, засунув руки в карманы темно-синих джинс, и смотрел прямо на меня. Казалось, он даже не раздумывал над выбором — просто назвал мое имя, будто заранее все решил.

— Со мной? — переспросила я, на всякий случай оглянувшись.

В театре была не одна Лера и мне понадобилось убедиться, что он обращается именно ко мне.

— Нет, которая позади тебя стоит,— невозмутимо ответил Семён.

Я обернулась. Позади меня находился только открытый занавес.

— Очень смешно.

— Я стараюсь.

Он улыбнулся, а я поспешно отвернулась, чтобы никто не заметил, как эта улыбка отозвалась странным теплом внутри. Он выбрал меня. Я тут же одернула себя. Ничего особенного не произошло. Возможно, остальные уже успели разбиться на пары. Возможно, Семену просто было все равно, с кем выступать. Возможно, он назвал первое попавшееся имя. Но сколько бы разумных объяснений я ни придумывала, одна мысль продолжала звучать громче остальных: Из всех девочек он выбрал именно меня.

Нам выдали костюмы. Мне досталась голубая шапочка, украшенная белым искусственным мехом, и длинная блестящая накидка. Она была немного велика и постоянно сползала с плеч. Семен натянул красную шапку, которая сидела на нём слегка криво, и приложил к подбородку пушистую белую бороду.

— Ну как? — спросил он, расправляя плечи. — Похож на настоящего Деда Мороза?

Я осмотрела его с нарочито серьёзным видом.

— Нет.

— Почему?

— Слишком молодой.

— Это комплимент?

— Это диагноз.

— Понятно. Какая злая Снегурочка мне досталась.

Он скорбно покачал головой, но по его глазам было видно, что ответ ему понравился. Улыбнувшись, я поправила накидку. Она сразу снова съехала набок.

— Стой, — сказал Семен.

Он подошел ближе и потянулся к моему плечу. Я замерла, не понимая, что он собирается делать. Семён поправил край накидки, расправив перекрутившуюся ткань.

— Вот теперь нормально.

— Спасибо, — пробормотала я.

Это было совершенно обычное движение. Он всего лишь поправил часть костюма. Но ещё несколько секунд я продолжала чувствовать на плече тепло его пальцев.

Людмила Алексеевна повторила каждой паре, какую шутку она говорит и включила "Кадриль". Сначала пары должны были пройти по сцене, затем повернуться друг к другу, взяться за руки и несколько раз прокружиться. Потом встать в позу вальса и, проходя по краю сцены двигаться в сторону кулис, говоря каждый свою шутку.

На объяснении все выглядело легко. На деле мы постоянно сталкивались, путались в направлениях и наступали друг другу на ноги.

— Семен, в другую сторону! — крикнула руководительница.

— Я иду в правильную!

— Ты рано увел Леру за кулисы! Ваша музыка не закончилась еще!

Мы остановились почти у самого занавеса. Я посмотрела на Семена и не выдержала — рассмеялась. Он сохранял серьезное выражение лица ещё секунды две, а затем тоже засмеялся.

— Это был авторский вариант, — заявил он. — Мы должны выделяться.

— Особенно когда случайно уйдем со сцены.

— Не случайно. Загадочно.

Музыку запустили сначала. На этот раз Семен протянул мне обе руки.

— Давай, Снегурочка. Попытка номер два.

Я вложила ладони в его руки. Они оказались теплыми, несмотря на то что в актовом зале было прохладно. Мы начали двигаться медленнее, внимательно следя друг за другом.

— Раз, два, три, поворот, — тихо считал Семен.

— Я и сама помню.

— Тогда почему опять идешь не туда?

— Потому что ты меня неправильно ведешь.

— Удобно все свалить на Деда Мороза.

— Его работа — исполнять желания. Мое желание — не упасть со сцены.

Он усмехнулся и сжал мои пальцы чуть крепче, помогая удержать равновесие во время поворота. На следующем круге все наконец получилось. Мы синхронно остановились, повернулись друг к другу и замерли в нужной позе.

— Вот! — обрадовалась руководительница. — Лера и Семен, запомните, как сейчас сделали.

Мы переглянулись с таким видом, будто только что совершили нечто невероятное.

— А я говорил, что мы профессионалы,— прошептал Семен.

— Ты этого не говорил.

— Но думал.

С каждой новой попыткой становилось легче. Я перестала бояться ошибиться и начала получать удовольствие. Даже когда мы снова путали движения, Семен превращал это в шутку. Он то изображал почтенного старика, держась за спину, то начинал кружить меня слишком торжественно, словно мы находились не на школьной сцене, а на настоящем балу. Я смеялась так много, что под конец репетиции у меня заболели щёки.

Раньше Семен казался мне далеким. Он учился в одиннадцатом классе, уверенно держался на сцене, чудесно пел и легко разговаривал со всеми. Рядом с ним я особенно остро ощущала себя семиклассницей, которая случайно оказалась среди старших. Но во время той репетиции расстояние между нами словно исчезло. Он больше не был просто голубоглазым Ерофеевым, которого я замечала в школьных коридорах. Теперь у нас были общие шутки, неудачные повороты и наш собственный «авторский вариант» танца.

Когда репетиция закончилась, ребята начали расходиться. Я сняла голубую шапочку и попыталась аккуратно сложить накидку. Получалось плохо: блестящая ткань постоянно разворачивалась и выскальзывала из рук.

— Давай сюда, — сказал Семен.

— Я сама.

— Я вижу.

Он забрал накидку и сложил ее за несколько движений. Получившийся сверток был далек от идеала, но хотя бы не распадался.

— Вот.

— Спасибо, Дедушка Мороз.

— Не за что, внучка.

— Никогда больше меня так не называй.

— Хорошо, внучка.

Я несильно ударила его свернутой накидкой по плечу. Семен рассмеялся и прикрылся бородой Деда Мороза, как щитом.

— Нападение на пожилого человека! Свидетели есть?

— Никто тебе не поверит.

— Почему?

— У тебя борода на резинке.

В этот момент нас позвали помочь убрать реквизит. Мы разошлись в разные стороны, но все равно я продолжала украдкой смотреть на Семена. Несколько раз наши взгляды встречались. Каждый раз он едва заметно улыбался, а я сразу находила себе какое-нибудь очень важное занятие: поправляла костюмы, собирала листы или делала вид, что внимательно изучаю сценарий.

Позже, уже по дороге домой, я снова и снова прокручивала репетицию в голове. То, как Семен без раздумий назвал мое имя. Как поправил мою накидку. Как держал меня за руки и тихо считал шаги. Как мы смеялись, оказавшись почти за кулисами. Наверное, для него это был обычный вечер. Одна репетиция среди десятков других. Простые шутки, которые он забудет уже к следующему утру. Но я помнила каждую мелочь.

Дома я бросила рюкзак возле кровати и подошла к зеркалу. На меня смотрела все та же девочка: растрепанные, темно-медные от покраски волосы, уставшее лицо, обычная школьная кофта, глубокие, почти черные, карие глаза. Никаких видимых изменений. И все же что-то было иначе.

Я еще не называла это влюблённостью. Не позволяла себе. Просто вспоминала голубые глаза Семена и ловила себя на том, что улыбаюсь собственному отражению.

Глава 2

«И я-а унесусь туда, где ты

Стоишь и смотришь мне в глаза

В них, похожий на искру,

След, как падает последняя звезда»

тима музЫка «Звезда»

Белый шум

— Как КВН переносят?— я была в недоумении. Людмила Алексеевна только развела руками.

— Ну, Лер, зато будет больше времени подготовиться. У нас даже сценарии не всех номеров готовы.

Руководительница была права. Было еще куча работы.

— Ну вы не стойте. Сегодня репетиции не будет. Отдохните. У меня дела важные есть.

—А "Песню года" не перенесли? Она так и остается двадцать девятого числа?

— Ты не забывай. У нас еще и двадцать шестого для седьмых классов. Двадцать девятого для девятых и пятых, шестых. В этот день нам надо два раза провести мероприятие.

Я и мой друг Миша с десятого класса попрощались с учительницей и покинули школу. Мы дошли до остановки, немного пообсуждали школьный день и разошлись. Я ушла домой, а Миша остался ждать автобус. Он жил за городом.

Я достала телефон, как только отошла от остановки. Надо было сообщить Семену, что КВН перенесли. Я записала ему видео-кружок с этой новостью, но сразу же удалила его. Я сегодня выгляжу так себе. Стоп. А почему я вообще задумываюсь о своем внешнем виде? Ответа на этот вопрос я не нашла, но все равно написала ему текстовое сообщение.

— Cемен! КВН будет 11 января. Его перенесли,— и спрятала телефон обратно в карман длинного пуховика, сегодня на улице было достаточно морозно.

Однако ответ пришел почти моментально, телефон завибрировал.

— Вот вы только не говорите, что мы еще на каникулах этой фигней страдать будем.

— Ты хочешь проиграть учителям и команде старшеклассников? Я—нет.

— Ха-ха-ха. Мы и так не проиграем. Наш юмор никто не переплюнет. Особенно шутки про мою анкету на сайте знакомств, где я писал, что ищу девушку, которая умеет готовить сырники.

— Ты реально такой фанат сырников?— руки уже начали подмерзать.

— Да.

— Я запомню.

— Лерка, а ты сырники умеешь готовить?

— Умею.

В ответ мне прилетел улыбающийся смайлик ":)". И все? Зачем он спросил про сырники? Эти вопросы я сразу же выбросила у себя из головы. Он просто поинтересовался. Но если нет...

Я зашла домой и села делать домашнее задание, которое мне задали на курсах разговорного английского. Занятие начиналось уже совсем скоро, надо было торопиться, но мысли были заполнены Семеном.

Я снова вспомнила прошлую репетицию. Вспомнила, как он выбрал меня в пару, как мы танцевали, шутили, смеялись, как он поправил мой костюм и помог сложить его. Я прикусила губу, чтобы из мира воспоминаний вернуться в реальность. Мне хотелось верить, что все эти знаки были чем-то большим, чем просто вежливость.

В этот момент мой телефон завибрировал. Я думала, что это Семен, но ошиблась. В группу театра сообщение написала Людмила Алексеевна.

— Дети! Завтра репетируем танец для открытия "Песни года". После уроков все бегом в мой кабинет. Жду всех до единого!

Танец был под песню "Топим" BEARWOLF. Его ставила девочка с восьмого класса, она танцевала просто божественно. Каждое движение выполнялось настолько профессионально и с душой, что я готова смотреть на ее танец бесконечно. Но какое отношение имела подобранная песня к Новому году? Вопрос хороший. Просто Людмиле Алексеевне очень понравился мотив песни и этого оказалось достаточно.

Завтра на репетицию должен был прийти и Семен. На прошлой репетиции танца мы играли в гляделки. Этот момент пронзил голову, я совсем забыла про то "соревнование". Ну, конечно, гляделками это было назвать сложно. Мы скорее пытались смотреть друг на друга и оставаться с серьезным выражением лица, что получалось особенно плохо. Смотря на Семена, я не могла сдержать улыбку, а он, видя мои смешки, тоже не мог не улыбнуться. В итоге эта игра закончилась тем, что мы рассмеялись, встали из-за парт и присоединились к танцующим.

Я очнулась и посмотрела на время. Электронные часы показывали ровно 15:45. Я вскочила со стула, взяла рюкзак, запихнула в него учебники и выбежала из комнаты.

Следующий день начался с беготни по квартире. Я проспала. Мама влетела в комнату с этой новостью. Я проснулась настолько быстро, будто меня ледяной водой окатили, но толку от этого не было. Когда я встала, то ноги оказались ватными и передвигаться было достаточно тяжко. Выйдя из комнаты, я наблюдала такую картину: папа резко надевает куртку, натягивает шапку и выбегает из квартиры, ни с кем не попрощавшись. По оглушающему хлопку входной двери можно было понять, что он в бешенстве. Из кухни доносятся оправдания Матвея сквозь мамины фразы: «Ты можешь шустрее жевать?», «Матвей, бегом», «Сам будешь учителю оправдываться, если опоздаешь». Тут мамина фигура пронеслась в сантиметре от моего носа с бешеной скоростью по направлению к ее комнате:

—Ты так и будешь загораживать проход?!

От такой суеты мне стало еще хуже. Терпеть не могу торопиться. Подходя к двери ванной, я потерла лицо ладонью, зевнула и со всей силы ударилась мизинцем об острый угол плинтуса. Меня скрутило и грязное ругательство само вылетело наружу. Боль была настолько неожиданной, что я даже не сразу поняла, что произошло. Осознание пришло позже: фраза прозвучала слишком громко. Сердце на секунду замерло от страха, но тишина за стеной родительской спальни заставила пульс замедлиться.

Все последующие часы я хромала. В школе ребята из театра подходили и спрашивали, что у меня с ногой, а когда слышали мою утреннюю историю, то смеялись, "говорящее начало дня". Я и сама над этим посмеивалась, но вплоть до того момента, когда боль пронзала стопу до самой пятки.

Все последующие репетиции были полные ярких, светлых и запоминающихся моментов. Каждый раз, когда я видела Семена, когда танцевала с ним шуточную кадриль, когда шутила, а он смеялся и подбрасывал еще более гениальную шутку, мне становилось легче дышать. 23 декабря мы втроем, Миша, Семен и я, снова сидели в кабинете Людмилы Алексеевны. Я сидела за ноутбуком и писала сценарий, который диктовали учительница и мальчики. Семен сидел вполоборота и хитро, по-лисьи щурился.

— Что?

— Ты так усердно строчишь. Прямо черепашья скорость, дай-ка я сяду, — он встал со своего стула и подошел ко мне.

— Размечтался, место занято, возвращайся на свой престол.

— Лерка, на выход. Уступи место дедушке, — Семен попытался выпихнуть меня со стула, но безуспешно. Я вцепилась в столешницу и шуточно оттолкнула его.

— Какая ты невоспитанная! Месть моя будет страшна, — ручка и верхний лист со свежим куском распечатанного сценария бесследно испарились со стола прямо из-под моего носа. Семен навесу начал что-то рисовать, посмотрел на результат и посмеялся.

— А ну покажи!

— Размечталась, — он передразнил меня. Азарт внутри закипел, и я кинулась вырывать листок у него из рук.

Битва за огрызок бумаги длилась недолго. К Людмиле Алексеевне пришла мама одного хулигана с ее класса, и она попросила выйти нас в коридор на время их беседы.

— Да покажи ты уже, что там изобразил!

— Лерка, есть такие вещи, которые красивым девушкам знать необязательно, — Семен хитро ухмыльнулся.

— Какой же ты противный!

Я выждала момент, сделала резкий выпад и все-таки завладела этим несчастным листком. Но едва я начала его изучать, как бумага снова исчезла из рук. Повернув голову, я увидела, как Семен дразнит меня им, словно тореадор — красной тряпкой. Я подлетела к нему со спины, подпрыгнула, пытаясь врывать добычу, но пальцы схватили пустоту. Тогда я облокотилась предплечьем на его спину, а он тяжело оперся на меня в ответ, пригвождая к полу.

— Удобно? — попыталась возмутиться я, но внутренние эмоции взяли верх. Мне было безумно весело дурачиться с Семеном.

— Более чем. Миша, щелкни нас. Я хочу посмотреть, насколько жалко это выглядит со стороны.

Миша послушно достал телефон из кармана и сделал снимок. Он показал результат нам, Семен прыснул от смеха.

— Ну ты и мину скорчила, конечно.

— На себя посмотри. Тоже мне, модель. Глаза вообще зажмурил.

— Это я так позировал.

— Ага, оправдывайся дальше.

В этот момент из класса вышла Людмила Алексеевна и пригласила нас зайти обратно. В кабинете было намного теплее, чем в ледяном коридоре. Пока я наслаждалась теплом, Семен проскользнул мимо и уже оказался за ноутбуком. Он с деловитым видом выпрямил спину, сделал порхающий взмах руками и приготовился печатать.

— Ну ты и позорник. Занять место собственной внучки. Ни стыда, ни совести.

— Я мщу тебе. Понимаешь, жизнь — бумеранг. Как ты к людям относишься, так и они к тебе.

— А месть — это грех, кстати.

— Ой, Лерка, твою душу давно пора очищать от скверны. Правда, неизвестно, поможет ли. Карма тебя однажды настигнет.

Я закатила глаза и посмотрела на время. Нужно было уходить. Схватив рюкзак, я сообщила, что ухожу. Людмила Алексеевна назначила время завтрашней репетиции, и когда я оказалась в проходе двери, услышала:

— Лера, если тебя собьет КамАЗ — это не я.

Я тут же обернулась. Глаза Семена и его хитрая, но насмешливая улыбка заставила меня показывать свои актерские навыки. Я схватилась руками за голову:

— О мой бог! Как мне теперь жить с этой информацией!

Тут же переменилась в лице и добавила с совершенно другой интонацией:

— Хотя то, что ты честно признался в своем будущем преступлении — благородный поступок.

Мы улыбнулись друг другу, и я ушла окончательно. Я привязывалась к Семену все сильнее, а желание жить разгоралось во мне все ярче. Если в начале учебного года я мечтала просто не проснуться на следующее утро, то сейчас хотела, чтобы вечер пролетал быстрее и скорее наступал новый день. Я ловила себя на мысли, что хочу снова увидеть, как он улыбнется мне с другого конца холла, пойдет навстречу, бросит свое фирменное: «Привет, Лерка», комично подмигнет — и весь мир вокруг наполнится светом до самого вечера. От каждого такого утреннего приветствия хотелось вдохнуть весь воздух этого мира. Но декабрьский воздух за дверями школы ударил по лицу. На улице было темно, холодно и безнадежно серо. Фонари светили, роняя тусклый желтый свет на сугробы.

Дома меня встретила мама:

— Господи, на кого ты похожа? Щеки горят. Температуры нет?

— Нет, мам, просто бегали, — соврала я, стягивая ботинки. Нога почти прошла, напоминая о себе лишь слабой фантомной болью.

— Иди ешь и садись за уроки. И сменку свою хоть раз отнеси на балкон, а не кидай в прихожей.

Обычные слова, но сегодня они звучали как белый шум. Я механически жевала макароны, слушая, как Матвей взахлеб рассказывает о какой-то футбольной команде, а папа возмущается политикой. Вкус еды отсутствовал. Тепло батареи под столом не грело колени.

Вечером в комнате я наконец-то позволила себе выдохнуть. Достала телефон и открыла мессенджер. Чат с Семеном отражался пугающей пустотой. Последним висело мое сообщение: «Я жду встречу с КамАЗом бампером к лицу». Статус: Прочитано. 16:42. Сейчас 20:02. Четыре часа тишины. Разум тут же подбросил варианты оправданий: Он делает уроки. У него тренировка. Он пошел гулять с друзьями или с некой Викой, про которую я услышала от одноклассницы. Вроде как, в прошлом году она нравилась Семену.

Но сердце знало правду. Для него наше дурачество закончилось там, в коридоре. Он вышел, встряхнулся, как собака, сбросив роль шута, и стал обратно серьезным Семеном, которому поступать в следующем году. А для меня эта игра стала кислородом. И сейчас кислород перекрыли.

Я швырнула телефон на кровать экраном вниз. Нужно отвлечься. Взгляд упал на подоконник. Там стояла коробка из-под обуви, обклеенная кусками цветной бумаги — моя капсула времени с лета. Тот период, когда меня начала мучить мигрень, кошмары, и подавленное состояние затянулось. Я дернула крышку. Внутри лежали старые рисунки. Черно-белые, рваные, сделанные гелевой ручкой. Люди без лиц. У всех глаза были перечеркнуты крест-накрест. Я вытащила верхний лист, провела пальцем по бумаге. Тогда казалось, что если закрыть им глаза, то боль перестанет быть видимой. Не поможет.

Телефон издал тихий звук. Звук уведомления. Я замерла, перестав дышать. Сердце рухнуло куда-то в желудок и забилось там пойманной птицей. Неужели?.. Медленно, очень медленно я подошла к кровати и взяла телефон. Экран загорелся. Сообщение было от брата. Какое-то видео.

Обломок льда впился прямо под ребра. Вот оно. Настоящее чувство. Когда ты сидишь над телефоном, гипнотизируя черный экран, и ненавидишь саму себя за эту слабость. За то, что пульс человека управляет твоим сердцебиением.

Я села на кровать, прижавшись спиной к холодной стене и обняла колени. Семен прав. Моя душа давно требует очищения. Только очищать ее придется не кармой, а вот этим липким, мерзким чувством собственной ненужности. Если завтра он не посмотрит сквозь меня так же, как смотрел утром, то огонь, который только-только разгорелся во мне, погаснет навсегда. И второго раза может не случиться.

За окном крупными хлопьями повалил снег, заметая следы прошедшего дня. Я закрыла глаза и провалилась в сон.

Глава 3

«Никто уже не спасет, как рыбу затянет в лед

Я понял, что все пройдет, ударив по тормозам.

Нести или сбросить груз, валет иль пиковый туз,

Депрессии нет и грусти — их я придумал сам»

Animal ДжаZ «Твоя любовь»

Новый диагноз

— Ваш врач задерживается, — сообщили нам с мамой на ресепшене в платной клинике. — Вы можете пройти к другому специалисту. Будете лечиться у нее. Наталья Викторовна — невролог-психиатр, не менее опытная. Просто Светлану Владимировну сегодня придется подождать дольше обычного.

Мама шумно вздохнула:

— Давайте.

— Пройдемте.

Девушка в нежно-розовом свитере повела нас до кабинета моего нового врача. Мы зашли внутрь.

— Добрый день, — голос врача оказался высоким, но на удивление приятным.

Сама она была рыжевато-русой, с темными отросшими корнями. Сквозь линзы очков формы «панто» на меня смотрели выразительные голубые глаза. При каждом выдохе аккуратные ноздри курносого носа едва заметно раздувались.

— Я вас слушаю, — сказала врач, заправив распущенные волосы за уши.

Мама начала тараторить, комкая в руках ремешок сумки:

— Каждый день у неё болит голова. Засыпает по полтора часа, не высыпается. Говорит, что ночью может проснуться и долго лежать без сна. В поликлинике поставили мигрень, но таблетки пить запретили из-за возраста, а больше ничего не предложили.

— Я поняла. Давайте сделаем так: сейчас выйдет Лера, вы расскажите все со своей стороны, а потом мы поменяемся местами.

Я кивнула, встала со стула и вышла в коридор. За дверью стояла жесткая кожаная кушетка — именно туда я и приземлилась.

Мне стало не по себе. Знакомое чувство тревоги начало скручивать желудок холодным узлом. Колени затряслись мелкой дрожью; чтобы занять руки, я принялась ковырять заусенец на большом пальце, а потом и вовсе начала грызть ногти до самого мяса. Из-за двери доносился приглушенный голос мамы, но слов было не разобрать. И дело было не в том, что она могла рассказать. Я боялась того, что могу ляпнуть сама. «Главное — не сболтнуть лишнего». Эта мысль билась в голове набатом вплоть до тошноты.

Минуты тянулись невыносимо долго, словно жвачка. Наконец дверь открылась.

— Проходи, — мягко позвала Наталья Викторовна. Теперь напротив врача сидела я, а мама осталась снаружи.

— Нас не было слышно? — уточнила доктор. — Я могу попросить её отойти еще дальше по коридору.

— Только гул голосов, слов не разобрать. Всё нормально.

— Хорошо... Мне обращаться к тебе на «ты» или на «вы»?

— На «ты».

— Договорились. Ну что, Лер, рассказывай. Что беспокоит на самом деле?

Я сделала глубокий вдох, пытаясь унять дрожь в диафрагме, и начала:

— С лета у меня практически каждый день болит голова. Иногда я вообще не пью обезболивающие, а иногда могу выпить сразу три таблетки нурофена, но это бесполезно. Ничего не помогает.

Она быстро черкнула что-то в карте.

— Записала. А как обстоят дела со сном? Просто не получается уснуть, или есть какая-то причина? Навязчивые мысли?

Вот оно. Тот самый момент, которого я боялась. Но мягкий свет лампы и спокойный взгляд голубых глаз сделали своё дело — защитные барьеры начали крошиться.

— Скорее да, мысли. Они разные, но все одинаково тяжелые. Часто по вечерам я ссорюсь с родителями. Разные мелочи превращаются в затяжные скандалы. На папины наезды я реагирую остро — становлюсь раздражительной, вспыльчивой. Когда он повышает на меня голос, я кричу в ответ. Это бесит его ещё сильнее, а я просто не могу остановиться. Гнев полностью заполняет меня, выжигает изнутри. Папа переходит на личности, может неприятно оскорбить. От кипящих внутри меня эмоций начинают течь слезы, а слезы переходят в истерику. После этого, когда мы расходимся по комнатам, я лежу в кровати и плачу. Мне настолько обидно, что они не могут услышать меня, придираются к каждому слову... — голос дрогнул, горло сдавило спазмом, а к глазам подступили предательские слёзы. — За все тринадцать лет жизни я будто потеряла какие-либо чувства к родителям. Я возвращаюсь домой, но не чувствую себя дома. Я там чужая...

Эти слова оказались добивающими. Тело содрогнулось в беззвучном рыдании. Я облокотилась локтями о колени и закрыла лицо руками, чувствуя, как горячие капли скатываются сквозь пальцы. Так горько мне не было очень давно.

— Я примерно понимаю, о чем ты говоришь, — голос Натальи Викторовны прозвучал совсем рядом, но она не трогала меня физически, давая пространство. — Но я бы хотела копнуть чуть глубже, можно? Ты позволишь задать еще вопросы?

Я вытерла щеки рукавом полосатой кофты и молча кивнула.

— Какие эмоции обычно живут внутри тебя? Или, возможно, их нет совсем?

— Дома и в школе я либо не чувствую почти ничего, либо глубокую грусть. Только на репетициях в театре я могу улыбаться и смеяться. Там я забываюсь... Но стоит выйти в коридор, как всё возвращается. По пути домой я включаю музыку в наушниках на максимум, лишь бы не слышать собственные мысли. Просто когда негатив переполняет... — я замялась, подбирая слова, которые не звучали бы как признание сумасшедшей, — то я начинаю расчесывать руки. До крови. Появляются широкие полосы, сначала красные, похожие на ожоги. Через несколько дней они покрываются толстой коркой, которую сложно скрыть под рукавами.

Я замолчала, уставившись в свои колени. Голубые глаза врача смотрели внимательно, ожидая продолжения, но поняли, что его не будет.

— Хорошо. То есть не хорошо, а в том плане… — она шумно выдохнула через рот. — Лер, я думаю, нам нужно прямо сейчас пройти тест на выявление депрессии. Я беспокоюсь за тебя, правда. Всё то, что ты рассказала... это тревожные звоночки. — она вдруг понизила голос почти до шепота. — Мама знает? Ну, про расчесы и навязчивые мысли?

Вопрос оказался настолько абсурдным, что я невольно криво улыбнулась сквозь остатки слез.

— Ну да. Ответ очевиден, — Наталья Викторовна повернулась к монитору, застучала клавишами и открыла какой-то файл. — Смотри. Сейчас я буду задавать тебе вопросы и прочитаю четыре варианта ответа. Твоя задача — выбрать один. Если вопрос покажется слишком личным или некомфортным, можешь пропустить.

На все вопросы я ответила честно. Но под конец теста плечи снова затряслись. Я старалась плакать тихо, почти беззвучно, чтобы мама за дверью не услышала этот позор. Врач молча подвинулась ближе и положила ладонь мне между лопаток, медленно поглаживая спину круговыми движениями. И почему-то от этого простого человеческого жеста плотина окончательно рухнула. Я почувствовала, что кому-то действительно не наплевать.

Я достаточно быстро успокоилась, подняв голову. Лицо и веки горели огнем.

— Все выплакала или дать платок?

— Все нормально, спасибо.

— Я надеюсь. Что ж, смотри, какие выводы я сделала, — голос Натальи Викторовны стал профессионально-успокаивающим, бархатным. — Тест указывает на наличие депрессии средней степени тяжести. Один из побочных эффектов такого состояния — хронические боли и мигрени. Поэтому основным лечением здесь будут антидепрессанты. Я бы выписала тебе два препарата курсом. Ты не против начать терапию?

— Нисколько.

— И еще. Я должна сказать маме о диагнозе?

«Да». Пусть знает. Я хочу посмотреть ей в глаза, когда она услышит это медицинское подтверждение моей «испорченности».

— Да, — повторила я тверже. — Но про симптомы не надо, ладно? Не говорите ей про руки.

— Естественно. Конфиденциальность никто не отменял. Зову маму?

Я кивнула. Врач объяснила маме ситуацию максимально мягко, используя термин «клиническая депрессия». Название вероятного диагноза прозвучало слишком официально, тяжело. Оно пахло больницей и приговором. Я смотрела на бежевые стены кабинета и никак не могла поверить, что всё это происходит на самом деле. И что всё это — про меня.

Депрессия средней стадии. Это больше не «переходный возраст», не «лень» и не «дурной характер». Это медицинский факт. У моей боли теперь есть название, штрих-код и показания к применению. Стало ли мне легче? Ничуть. Легче бывает, когда чинят сломанную вещь. А здесь... они просто признали, что я — бракованная деталь. Таблетки — это ведь не ремонт. Это попытка замазать трещину краской, чтобы она не так бросалась в глаза окружающим. Они соберут мои слезы в пробирку, заглушат мигрень, возможно, дадут уснуть без кошмаров. Но разве химический баланс в мозге заставит Семена понять, что он помогает мне чувствовать себя лучше? Разве серотонин вернет чувство дома? Поможет наладить атмосферу?

Я больна. Эта мысль была тяжелой, шершавой, как пилочка для ногтей. Если мой мозг болен химически, значит, все, что я чувствую — нереально? Я должна быть благодарна родителям за то, что они терпят мою болезнь? От этой несправедливости подкатила тошнота. Хотелось подойти к стене и биться об неё головой, пока звон в ушах не заглушит голос врача.

Мы вышли из клиники. Все было как в тумане, но морозный воздух обжег лицо и отрезвил меня. Папа ждал нас недалеко от входа. Я села в машину.

— Ну как? Выписали что-нибудь? — поинтересовался папа, не отвлекаясь от дороги.

Мама сделала раздраженный вдох и на выдохе сказала:

— Мг, антидепрессанты.

Папины глаза расширились:

—Реально?

Она кивнула, смотря в одну точку. Такое ощущение, будто она представила, сколько по стоимости выйдут таблетки на месяц. Она вовсе не спросила, почему мне выписали эти серьезные препараты. Во взгляде было одно недовольство. Папа посмотрел на меня в лобовое зеркало. Я резко опустила глаза и сделала вид, что не заметила.

Вечером, лежа на кровати, я положила телефон экраном вниз. Взгляд упал на блистеры на тумбочке. Двухцветные капсулы на утро и овальные таблетки, разделенные на три части. По вечерам нужно отламывать одну часть и выпивать.

Завтра утром я проснусь и стану другой. Девочкой, которой выписали рецепт от пустоты.

Я легла на кровать прямо в одежде, подтянув колени к груди. Впервые за четыре месяца головная боль начала отступать, уступая место тяжелой, свинцовой усталости. Но вместе с ней пришло и кое-что еще. Тихое, абсолютное чувство космического одиночества. Рецепт лежал на соседней подушке, но врач не выписала обезболивающее от этого чувства.

За окном окончательно стемнело. Снег заметал следы уходящего дня, ровным слоем скрывая грязь города. Нужно было чем-то занять руки. Если я просто буду лежать и смотреть в потолок, мысли сожрут меня заживо, а пальцы сами потянутся к старым шрамам на запястьях или начнут отковыривать кожу вокруг ногтей до крови. Это был старый, привычный механизм сброса напряжения, который теперь казался предательством самой себя.

Я села за письменный стол. Достала из ящика ножницы и цветную бумагу. В театре скоро Новый год, Людмила Алексеевна просила всех принести самодельные украшения для актового зала. Механическая работа всегда успокаивала. Или должна была успокаивать.

Ножницы тихо щелкали в темноте комнаты. Раз. Лист сложен вдвое. Два. Отрезаю уголок. Три. Я старалась сосредоточиться на геометрии узора, на том, чтобы края были острыми и ровными. Но пальцы предательски дрожали мелкой, противной дрожью. Вышла кривая, убогая фигура, больше похожая на помятую салфетку, чем на кружево. Лезвие соскользнуло и оставило косой порез на бумаге там, где должна быть изящная грань.

— Да чтоб тебя! — прошипела я сквозь зубы. Я смяла бумажный комок и швырнула его в стену. Он беззвучно упал на ковер рядом с горсткой таких же неудач. Даже здесь провал. Я не могу даже вырезать чертову снежинку, потому что внутри всё вибрирует от паники.

Папа прошел мимо моей двери по направлению на кухню. Пол скрипнул под его тяжелым шагом. Мама крикнула ему что-то вслед — раздраженно, громко. Обычная вечерняя рутина нашей квартиры, которая сейчас звучала как скрежет пенопласта по стеклу. Гнев родителей ощущался физически — как низкое давление перед грозой, от которого ломит кости. Я инстинктивно втянула голову в плечи.

Телефон на кровати продолжал лежать экраном вниз. Я знала, что он там. Знала, что стоит протянуть руку, нажать кнопку — и ничего не изменится. Там будет пустота. Или очередные уведомления с ненужных каналов, которые удалить никак не доходили руки. Но ждать сообщения от Семена было физической болью. Это похоже на то, как отсидишь ногу: мозг посылает сигнал боли, требуя пошевелить ею, но ты продолжаешь сидеть неподвижно, парализованный страхом сделать еще хуже. Три часа сорок минут. Статус «Прочитано» 16:42 горел на обратной стороне век невидимым клеймом.

Семен не напишет сегодня. Эта мысль больше не вызывала слез. Она вызывала онемение. Ледяную корку, которая затягивает полынью. Если признать этот факт сразу, станет легче дышать. Не будет надежды — не будет разочарования. Сегодня битва проиграна. И дело даже не в КВН. Дело в том, что моя личная таблетка от пустоты оказалась временной. Я придумала себе спасательный круг, а оказалось, что держусь за кусок пенопласта посреди океана.

Сон не шел. Было только бесконечное, вязкое ожидание чуда, которое точно не случится до того, как прозвенит будильник в четыре утра.

Глава 4

«One day, I am gonna grow wings,

A chemical reaction,

Hysterical and useless,

Hysterical and…»

Radiohead «Let Down»

Пение лечит все?

26 декабря. Выступление с театром. Два урока. Прошлым вечером мне было плохо не только морально, но и физически. Я еле уснула, а в пять утра проснулась от того, что к горлу подступила тошнота. Мигрень, о которой говорила Наталья Викторовна, пришла не одна — она привела с собой приступ рвоты, который «сделал мой день» еще до рассвета.

В школу я пришла просто никакая. Я не могла подвести театр и остаться дома. Вся бледная, я стояла в конце класса, когда зашла Людмила Алексеевна. Она увидела меня, ее глаза округлились. Я натянуто улыбнулась:

— Все настолько плохо, да?

— Лера, что у тебя уже успело случиться за утро? На тебе лица нет.

Мы вышли в пустой коридор. Холодный воздух немного отрезвил меня, и слова полились сами. Я рассказала ей всё. И вчерашний поход к врачу, и эти страшные бумажки с диагнозом, и утреннюю рвоту, из-за которой мама чуть не оставила меня дома.

Она выслушала молча, нахмурив брови. А потом вдруг мягко ткнула меня пальцем в плечо.

— Какая депрессия, Иванкова? Не смей мне тут расклеиваться. Ты же знаешь, на тебе всё настроение театра держится. Без тебя никак.

Я понимающе моргнула, чувствуя, как к горлу снова подкатывает ком. «Без меня никак». Эта фраза въелась в голову, выжигая на подкорке клеймо ответственности. Я нужна здесь. В театре я не пустое место, во мне есть смысл. Ради этого смысла можно потерпеть тошноту.

Мы зашли обратно. Толпа выступающих смотрела только на меня и во время распевки каждый спросил, как я себя чувствую.

— Кира, а ты чего так хрипло поешь сегодня? — вдруг прервалась Людмила Алексеевна.

— Заболевать начала, — пожала плечами девочка.

— Только попробуй. Не сметь болеть, у нас еще куча работы, — сказала преподавательница и погрозила ей пальцем.

— Да не переживайте. Вы же знаете, я как Лера, хоть мертвая приду, — Кира посмотрела на меня и улыбнулась.

Я и вправду не была пустым местом в театре. На меня надеются, в меня верят.

Первым уроком у моего класса была музыка, которую, по счастливому совпадению, вела всё та же Людмила Алексеевна. Но даже это не спасало. Каждый звук казался скрежетом металла по стеклу, а звуки оперы с видео отдавались прямо в больной висок. К середине урока учительница перестала делать вид, что не замечает моё состояние. Она резко прервала свой рассказ и посмотрела на меня:

— Лер, выйди-ка. Ты мне вообще не нравишься. Сходи в медпункт.

— Я выпила таблетку, которую взяла из дома. Врач сказала, должно полегчать, нужно подождать...

— Я надеюсь, — кивнула она, но взгляд оставался тревожным. — Если станет хуже — сразу ко мне.

Под конец урока состояние не изменилось. Чертовы таблетки. Должны помочь, а в итоге сделали только хуже. Хотя врач предупреждала про побочные эффекты в первые дни. Возможно, эта мутная тошнота и ватное тело — это именно они.

Следующим по расписанию стояла информатика. Предмет, который я ненавидела всей душой. Учитель Петр Валерьевич относился ко мне точно так же, как и я к его предмету. Он постоянно повышал на меня голос, называл тупой и любил спрашивать именно тогда, когда я отворачивалась. Сегодня я бы просто не пережила эту пытку.

На перемене я подошла к Людмиле Алексеевне, которая собирала бумажки со стола:

— Можно я у вас этот урок отсижу? Я информатику... не переживу сегодня.

Она подняла глаза, секунду помолчала, оценивая мою зеленоватую бледность, и махнула рукой в сторону выхода из кабинета:

— Естественно. Сядешь в конец класса. Если кто спросит — ты помогаешь мне готовить звук для «Песни года».

Я собрала вещи и покинула класс под презрительный взгляд Петра Валерьевича. Закрыв за собой дверь своего личного убежища, я сразу почувствовала душевную легкость. Вот оно — единственное место в этой бетонной коробке, где я чувствую себя по-настоящему хорошо. Где никому не важны мои оценки, моя семья и мое лицо. Главное — вовремя подать нужный лист со сценарием.

У Людмилы Алексеевны сейчас был урок музыки у четвертого класса. Только они начали разучивать песню про елочку и старательно тянули высокие ноты, как тяжелая дверь кабинета с грохотом распахнулась. Внутрь ввалились Семен с Мишей — румяные с мороза, пахнущие свежестью и адреналином. Их освободили от уроков для важного дела: сегодня театр выступал еще и на новогодней ёлке для начальных классов. Семен играл Деда Мороза, а Миша — вредного Бармалея.

— О, еще одни прогульщики нарисовались, — Людмила Алексеевна гостеприимно развела руками, прерывая пение поющих. — Заходите, присаживайтесь.

— Нет, мы детей замораживать пришли. На полуфабрикаты, — тут же нашелся Семен. — Благородное дело, между прочим.

Людмила Алексеевна только покачала головой, пряча улыбку, и вернулась за фортепиано. Миша сразу метнулся к задней парте доставать из рюкзака какую-то снедь, а вот Семен перевел взгляд на меня. Его глаза — ярко-голубые, живые — моментально заметили мое состояние.

— Лерка, а с тобой что? Ты уже заморозилась?

Я попыталась натянуть привычную маску веселья, но мышцы лица слушались плохо. Вышло что-то среднее между оскалом и улыбкой.

— Плоховато мне просто... Но пока теплая.

— Это хорошо, — кивнул он совершенно серьезно, без тени насмешки. В его голосе прозвучало искреннее облегчение.

Он поставил свободный стул рядом со своим, пододвинул его ближе ко мне и сел. Прежде чем я успела отстраниться или возмутиться нарушением личных границ, его прохладная ладонь легла мне на лоб:

— Ну да, вроде живая. Температуры нет, — констатировал он тоном врача.

От этого простого, почти братского жеста внутри что-то дрогнуло. Не бабочки, нет. Просто стало чуть менее одиноко в этом огромном кабинете.

К нам тут же подсел Миша. И вот, уже втроем, мы сидели тесной кучкой в конце класса. ГУП. Наша «Группа Уважительных Причин». Так мы называли себя, когда из-за бесконечных выступлений переставали попадать на уроки. Название, конечно же, придумал Семен, и оно намертво приклеилось к театру, став нашим внутренним кодом. Даже чат в мессенджере назывался именно так — официально и смешно одновременно.

— Четвертый «Б», все видят скороговорку на доске? — Людмила Алексеевна взмахнула указкой, привлекая внимание притихших малышей.

Мы с ребятами повернули головы к интерактивной панели. Там светились слова: «На мели мы лениво налима ловили, меняли налима вы мне на линя?». Эту же самую скороговорку мы использовали в театре как вокальную разминку перед репетициями, чтобы разогреть связки.

— Ну что, устроим соревнование поколений? — предложила учительница, хитро прищурившись. Ее глаза сверкнули азартом. — Сначала пропоют младшие, потом старшие. Посмотрим, чей хор звучит стройнее. Иванкова, бери своих кавалеров за шкирку и выходите вперед.

Четвероклашки сначала растерянно переглядывались, но под ободряющим взглядом Людмилы загалдели. Они встали неровным полукругом у доски. Когда они запели хором, это прозвучало... ожидаемо. Кто-то торопился, глотая окончания, кто-то тянул ноту так высоко, что она переходила в ультразвук. Малыши старались изо всех сил, высовывая языки от усердия.

— Стоп! — скомандовала Людмила Алексеевна, когда звон детских голосов окончательно рассыпался диссонансом. — Спасибо, молодцы. Вы стараетесь, а это главное. Садитесь.

Дети начали рассаживаться по местам, продолжая шептать текст себе под нос, пытаясь запомнить ритм.

Теперь была наша очередь. Мы вышли к доске. Семен встал ровно посередине, расправив плечи. Миша тут же начал кривляться, строя рожи воображаемой публике. Я заняла место справа от Семена. От его близости — запаха морозного воздуха, который еще не успел выветриться из куртки, и едва уловимого аромата мужского шампуня — голова закружилась чуть сильнее, но уже по-другому.

Людмила Алексеевна дала вступление:

— Готовы? Три-четыре!

И мы грянули. Семен задавал тон своим глубоким, поставленным баритоном. Он пел не просто четко — он играл со словами, превращая детскую считалку в настоящий джазовый стандарт. Голос Миши, высокий и чистый, идеально вплетался вторым голосом сверху. А я вела основную мелодию, чувствуя, как вибрирует воздух между нами.

Это было совсем другое звучание. Мы чувствовали друг друга спиной, дышали в одном ритме. Наша артикуляция была синхронной до миллисекунды. Когда фраза закончилась, повисла идеальная, звенящая тишина, которую нарушило только одобрительное цоканье языка учительницы.

— Без шансов, четвертый «Б», — улыбнулась Людмила Алексеевна, глядя на обалдевших четвероклашек. Те смотрели на нас так, будто мы только что достали кролика из пустой шляпы. — Профессиональный уровень. Молодцы!

Тут Семен шепнул мне на ухо, щекоча дыханием:

— На счет три делаем поклон. Раз, два, три!

Мы синхронно перегнулись в поясе, комично прижимая руку к сердцу, будто только что выступили в Большом театре с главной партией в опере. Четвероклашки захихикали, а Людмила Алексеевна сдержанно улыбнулась.

Вернувшись за свои места, мы услышали новое задание:

— Ребята, встаем по парам на вальс! Вспоминаем движения, которые учили.

Дети оживились, зашуршали стульями. Всего образовалось десять пар. Мальчики неловко выстроились в одну колонну, девочки — в другую, смущенно хихикая и поправляя банты.

Пока класс гудел, перестраиваясь, учительница повернулась к нам:

— Семен, Миша. У малышей сейчас сложный элемент, вы будете мешать под ногами. Идите пока в соседний кабинет, спортивный. Если там никого нет, распевайтесь. Заучите текст хорошенько.

Мы вышли в коридор. Повернув направо, мы толкнули тяжелую дверь. Небольшой спортзал для начальных классов встретил нас звенящей тишиной и гулким эхом. Две стены здесь были полностью зеркальными, отражая наши бледные фигуры.

— Вы хоть знаете, как песня называется? — спросил Миша, плюхаясь на гимнастическую скамейку и доставая телефон.

— «Песня остается с человеком», — ответил Семен, подходя к зеркалу и критично осматривая свой воротник. Он выглядел собранным даже здесь, посреди пустого спортзала.

— Ага-а, — протянул Миша, быстро печатая. — Нашел минус. Ну что, маэстро, командуйте.

Семен обернулся ко мне. В гулкой тишине его шаги казались слишком громкими. Он остановился напротив, чуть склонив голову набок.

— Лера, ты себя как чувствуешь?

Я моргнула, решив, что мне послышалось, но он смотрел прямо на меня, ожидая ответа. Искренне.

— Так себе, — я пожала плечами и неопределенно покрутила кистью руки в воздухе, пытаясь передать всю степень своей разбитости без лишней драмы.

— Пение лечит все, — уверенно заявил он. — Особенно плохое настроение. Поэтому давай, веселимся. От тебя зависит гармония нашего трио.

Он ободряюще улыбнулся уголком губ и подмигнул. В ответ внутри грудной клетки разлилось неожиданное тепло. Не жар болезни, а мягкий, согревающий свет. Этот парень умел переключать реальности одним щелчком пальцев: секунду назад я умирала, а теперь чувствую себя почти нормальной. Я кивнула и отвела взгляд, делая вид, что ищу глазами распечатку текста, чтобы скрыть предательский румянец.

Мы прогнали песню трижды. Сначала неуверенно, прислушиваясь друг к другу. Потом смелее. С каждым разом она звучала всё лучше и чище. Голоса сплетались в удивительную ткань. Семен пел басовую партию — низко, бархатно, отчего вибрировал пол под ногами. Миша вел дискант где-то высоко, звонко, словно колокольчик. А я снова вела основную мелодию, стараясь держать ее ровно, не дать голосу дрогнуть.

Получалось очень красиво. Настолько, что под конец третьего прогона, когда мы взяли финальный аккорд и повисла идеальная пауза, у меня по спине пробежали настоящие мурашки. Это было физическое ощущение восторга — кожа покрылась мелкими пупырышками. Зеркальные стены множили наше отражение, создавая иллюзию огромного хора.

Даже голова, кажется, стала болеть тише. Или мне просто отчаянно хотелось верить, что его метод работает.

Глава 5

«Сколько лет пройдет, все о том же гудеть проводам

Все того же ждать самолетам

Девочка с глазами из самого синего льда

Тает под огнем пулемета»

Сплин «Выхода нет»

Пульсирующая тишина

Дверь распахнулась так резко, что в кабинет ворвался поток холодного коридорного воздуха. На пороге появилась учительница физкультуры — женщина с военной выправкой, которая сегодня тоже играла Бабу-Ягу в сценке на елке.

— Миша, Семен, бегом переодеваться. Нам еще вас загримировать надо, а времени в обрез.

— В библиотеку идти? — с ощутимым недовольством протянул Семён. Ему явно не хотелось покидать теплую компанию ради костюмерной.

— Ну, можешь в коридоре посидеть, — отрезала физрук и, махнув мальчикам рукой, ушла по коридору.

Я еще раз беззвучно пропела припев песни, проверяя дыхание, и вернулась в кабинет музыки.

— А где еще двое? — спросила меня Людмила Алексеевна, как только я закрыла дверь за собой, пытаясь перекричать гомон четвертого класса.

— Они детей пугать ушли, — ответила я, выдавив улыбку из вежливости.

Преподавательница ухмыльнулась и тут же подколола меня в ответ:

— А ты чего осталась?

Смешок вырвался сам собой, но прозвучал хрипло. В кармане джинсов завибрировал телефон. Это была мама:

— Лера, я в школе. Пришла на елку к Матвею. Принесла тебе таблетку и воду. Иди ко мне. Я у входа.

— Иду.

— Людмила Алексеевна, там мама пришла. Я пойду на минутку, посмотрю на наших, — она кивнула.

Я вышла из кабинета и пошла быстрым шагом ко входу, стараясь ступать мягче, чтобы голова меньше дергалась. Но как только я начала подходить к турникетам, боль пронзила левый висок. Она была настолько острой, раскалывающей, будто кто-то вкручивал шуруп прямо в кость, что перед глазами всё поплыло. Меня повело в сторону. Я остановилась и тяжело облокотилась о холодную стену, пытаясь переждать приступ.

Тут из кармана штанов снова раздался звук уведомления. Звонила мама. Я сбросила вызов — говорить сейчас было выше моих сил — и, пошатываясь, подошла к турникету.

— Мне сколько еще надо будет ждать? — строго начала мама, выглядывая из-за колонны гардероба, но осеклась. — Лера, ты что такая бледная?! — она шагнула ко мне и схватила мои ладони своими. — Да еще и ледяная вся! Марш домой немедленно. Какое выступление?

— Мам, я не могу, — слова давались с трудом, язык казался ватным. — Мне обязательно нужно быть. Всего один раз провести эту «Песню Года». Я в микрофон тексты объявляю, номера связываю. Если я уйду, все развалится.

Мама шумно выдохнула, признавая поражение перед моим фанатизмом:

— На таблетку. Выпей и пошли со мной в актовый зал, пока ты в обморок не грохнулась, — она достала из сумки блистер ибупрофена и бутылку воды.

Таблетка оказалась невероятно горькой, ком желчи мгновенно подкатился к горлу. Я закинула ее в рот и запила водой, едва сдерживая рвотный позыв. Залпом выпила почти всю бутылку и скривила лицо.

— Ты чего кривишься? — нахмурилась мама.

— Таблетка горькая очень, — прохрипела я, отдавая ей полупустую бутылку.

— Ну а ты что хотела? Это лекарство, а не конфетки.

Мама спрятала бутылку в свою черную суму, взяла меня под локоть, и мы поднялись на второй этаж в актовый зал. Там оказалось достаточно тепло, пахло хвоей и разогретой электроникой. Я села на третий ряд, подальше от сцены, надеясь слиться с темнотой.

Телефон снова издал звук. Сообщение от Миши. Он прислал видео-кружок. Десятиклассник сидел с нарисованными углем усами, в тельняшке, наброшенной поверх красной атласной жилетке и нелепой новогодней шапке.

— А я на вас глядеть буду, — написала я и записала ответный кружок, наводя камеру на нарядных детей, которые уже выстраивались вокруг высокой ели.

Статус Миши внизу экрана сменился на «записывает видеосообщение». Через пару секунд в чат прилетел еще один файл. Но в нем был уже не он. Загримированный Семен смотрел прямо в камеру телефона:

— Только попробуй... — пробасил он низким голосом Деда Мороза, грозя пальцем.

Следующее сообщение было голосовым. Тот же бас, но теперь полный театрального возмущения:

— Я тебя в сосульку превращу.

Я отправила уйму смеющихся смайликов и добавила текст:

— Ну попробуй.

Настроение немного приподнялось. Праздник начался. Я поснимала Мишу в образе Бармалея, пока он читал свой рэп, даже успела переключить камеру на сцену и запечатлеть, как Семёновский Дед Мороз поет дуэтом со Снегурочкой.

А потом мир перевернулся. Резко, без предупреждения. Руки ослабли и затряслись мелкой дрожью, тошнота горячей волной ударила в носоглотку. Свет ярких софитов начал меркнуть, сужаясь в маленькую черную точку. Я вскочила со стула, задев чьи-то колени, и выбежала из душного зала, расталкивая родителей в проходе.

У самого выхода, на ступеньках лестницы, стоял Миша.

— Ты куда? Репертуар не понравился?

— Мне еще хуже стало, — еле выдавила из себя я, хватаясь за перила.

Он наконец заметил мою зеленоватую бледность. Миша быстро спустился и подставил мне плечо.

— Так, ясно. Экстренная эвакуация. Обопрись.

В туалете ничего не произошло. Меня не стошнило. Я просто зашла в кабинку, заперлась на щеколду и сползла по кафельной стене на корточки, обхватив голову руками. Трясло так, что зуб попадал на зуб. Обратно в ад актового зала я не пошла. Ноги сами принесли меня в наш кабинет музыки. Я рухнула на стул в конце класса, подтянув колени к груди, и уставилась в одну точку на парте.

Людмила Алексеевна, заглянувшая проверить ключи на столе, замерла на пороге, увидев картину: мертвенно-бледная я в полумраке пустого класса.

— Так, понятно. Я пошла за мамой, — бросила она и вышла из кабинета чуть ли не бегом.

Достав дрожащими пальцами телефон, я открыла мессенджер. Три пропущенных от мамы и новое сообщение:

— Лера, ты куда убежала?

Пальцы все еще тряслись, экран двоился. Собраться с силами было непросто. Медленно, промахиваясь мимо букв, я набрала короткое сообщение:

— Плохо мне. Я в 34.

Тридцать четвертый кабинет был как раз кабинетом музыки — моим временным укрытием. Ко мне подошла Кира. Она склонилась надо мной, и ее черные локоны тяжелой волной легли мне на плечи:

— Лер, не раскисай, все хорошо будет. Ты таблетки пила какие-нибудь?

Я осторожно кивнула, боясь резким движением спровоцировать новый приступ тошноты.

— Странно, что еще не полегчало… — задумчиво протянула она.

В этот момент телефон Киры взорвался оглушительным рингтоном. Звук ударил по барабанным перепонкам так сильно, что в левом виске словно взорвалась граната. Мне пришлось до боли зажать уши ладонями, лишь бы как-нибудь заглушить этот невыносимый визг.

— Прости! — испуганно сказала Кира, поджав губы, и тут же выбежала из кабинета, унося источник шума с собой.

Я проводила ее мутным взглядом, и тут из прохода показалась мамина голова, заглядывающая в класс.

— Да там она сидит, там, — это была уже Людмила Алексеевна. Они обе подошли ко мне и склонили головы набок, рассматривая меня, как редкий экспонат.

— И часто у нее такое? — тихо поинтересовалась преподавательница.

— Относительно, — голос мамы звучал отстраненно. — У нее же мигрень поставлена, вот ее проявление, только с приступом рвоты.

— Да, про мигрень наслышана…

Мама кинула на меня недопонимающий взгляд и отошла в сторону с учительницей для приватного разговора. Я не смогла разобрать слова — они сливались в неразличимое жужжание за моей спиной. Я просто смотрела в окно на серый снег и сдерживала тошноту, подступавшую к горлу плотным комком.

Мне было по-настоящему холодно. Все тело ломило, как при температуре 37.4, но градусника не было — эту лихорадку нельзя было измерить ртутью. Руки были всё ещё ватными, чужими. Даже обхватывать колени было сложно: предплечья то и дело соскальзывали вниз по ткани джинсов, будто к ладоням привязали тяжелые гири. Мышцы отказывались держать вес собственных конечностей. До выступления оставалось полтора часа. Я не знала, как выходить на сцену. Сейчас, если я попытаюсь встать со стула, ноги просто подкосятся. Я сложусь пополам прямо здесь, на паркете.

Я перевела стеклянный взгляд на Людмилу Алексеевну, разговаривающую с моей мамой. В этот же момент она посмотрела на меня и натянула улыбку, обнажив зубы. За этой дежурной маской скрывалось искреннее переживание — оно читалось в морщинках вокруг глаз.

Мама вышла из кабинета через минуту, даже не посмотрев в мою сторону, словно вынесла окончательный вердикт. Учительница сразу подошла и присела передо мной на корточки, оказываясь ниже уровня моего взгляда. Это почему-то пугало.

— Тебе, может, лечь где-нибудь? — предложила она мягко.

За спиной Людмилы Алексеевны выросла фигура Киры:

— Так пусть она в спортзал идет. Тот, что за стеной. Мы ей мат постелим, она отдохнет. Я так все время на тренировках делаю, когда мышцы забиваются.

От этого глупого, здорового предложения меня перекосило. Спортзал? Мат? Мне казалось, что если я сейчас пошевелюсь, мои кости рассыплются в пыль.

— Кира, не смеши меня, — выдавила я сквозь силу. — Какой мат? Мне и тут нормально.

Кира только пожала плечами:

— Ну как хочешь, я просто предложила.

Людмила Алексеевна положила свою теплую руку поверх моих ледяных пальцев.

— Тихо сиди. Я никуда тебя не гоню. Если станет хуже — скажешь. Хорошо?

— Хорошо, — почти беззвучно прошептала я.

Кира с Людмилой Алексеевной отошли к учительскому столу, о чем-то тихо переговариваясь. Их голоса снова превратились в фоновый гул. Я осталась одна. Снова посмотрела в окно на серую муть декабрьского дня, облокотила затылок о прохладную заднюю стенку стоящего позади шкафа и закрыла глаза.

Из темноты передо мной всплыл образ Миши. Десятиклассник стоит вполоборота, упершись коленом в скамейку, и фотографирует нас с Семеном на свой телефон во время битвы за кусок сценария. Вспышка бьет по глазам. Наш смех был приглушен акустикой коридора, а все остальные звуки вовсе отсутствовали.

Воспоминание плавно сменилось другим. На одном из выступлений с театром весь наш состав сидит в небольшом зрительском зале и ждет своего номера. Душный свет софитов давит на плечи. Я легла щекой на плечо своей подруги, а Семен снимает это на видео-кружок и отправляет его в нашу группу театра в мессенджере.

Снова смена кадра. Семен машет мне рукой с другого конца раздевалки. На нем еще нет костюма Деда Мороза, он просто одет в джинсы и свитер. Он кричит через весь коридор:

— Лерка, приве-е-ет!

От этого звука внутри разливается привычное тепло. Я чувствую, как губы сами собой расползаются в широкой улыбке, и изо всех сил машу ему в ответ, чувствуя себя живой.

Следующий флешбек. Миша читает рэп на сцене в образе Бармалея. Его наклеенные из фетра усы начинают отваливаться. Я сижу на третьем ряду, хрипло смеюсь и снимаю это на камеру старенького телефона.

Очередной эпизод. Семен-Дед Мороз ходит вокруг елки. На нем тяжелая красная шуба, от которой идет пар, борода съехала набок. Он поет новогоднюю песню про пять минут, но почему-то басит строчки слишком низко, комично. Искренне улыбаясь из-под ватных бровей, я также делаю видеозапись. В объективе моего телефона его фигура кажется огромной, закрывающей весь мир.

Вдруг я услышала непонятный диалог, который совсем не подходил к этому воспоминанию. Голоса звучали глухо, словно в воде:

— Лер, просыпайся. Ты выступление проспала.

— Семен, не пугай девочку! — это был строгий шепот Людмилы Алексеевны.

Я с трудом разлепила веки. Ресницы были тяжелыми, будто склеенными засохшим клеем. Перед глазами все плыло, но постепенно фокус настроился. Прямо передо мной на корточках сидел Семен. Его лицо было так близко, что я видела каждую крупинку блесток на его щеках (он так и не смыл грим Деда Мороза). За его спиной маячили фигуры всех остальных выступающих.

— Да ладно, я же шучу, — Семен повернул голову обратно ко мне. — О, очухалась. Я уже думал за ведром холодной воды идти или нашатырь искать.

Он мило улыбнулся — той самой своей открытой улыбкой, которая всегда заставляла меня забывать от боли, —похлопал меня по плечу встал, возвращаясь к ребятам.

— Ну что, ты как? — Людмила Алексеевна присела обратно на корточки. Она смотрела на меня взглядом, полным надежды и скрытого отчаяния. От нее пахло валерьянкой и старыми духами.

На удивление, мне стало намного лучше. То ли сон перезагрузил организм, то ли таблетки наконец-то начали действовать правильно. Тошнота отступила куда-то глубоко вниз, оставив лишь фантомное послевкусие. Сознание прояснилось.

— Мне лучше. Намного, — голос прозвучал чужим, хриплым карканьем. Я попыталась откашляться. — Я долго спала?

— Примерно час. Мы уже думали отменять «Песню года» и объявлять форс-мажор, — она нервно теребила край своего темно-зеленого пиджака. — Твое платье Кира уже унесла за кулисы, мы тебе сладкий чай сделали. Попей обязательно, сахар сейчас нужен.

Людмила Алексеевна протянула мне белую фарфоровую чашку. Стенки были горячими, но терпимо. Внутри плескался черный чай. Горло совсем пересохло. Я сделала огромный глоток. Чай оказался безумно вкусным — приторно-сладким, обжигающим, возвращающим жизнь.

— Спасибо, — прошептала я, делая второй глоток.

— Пей-пей, — кивнула учительница. — Через двадцать минут открытие. Лицо сможешь нарисовать? У нас там тональник есть, замажем бледность.

Я подняла взгляд. Ребята стояли над мной полукругом. Миша ободряюще показал большой палец. Кирины голубые глаза смотрели внимательно, с надеждой на лучшее. Даже физрук стояла в дверях, сложив руки на груди, и выглядела менее грозной. Они все ждали. Ждали меня.

— Смогу, — твердо сказала я и поставила пустую чашку на подоконник. Чай согрел желудок, и дрожь в руках почти прошла. — Давайте сюда сценарий. Что там по порядку номеров?

Людмила Алексеевна выдохнула так шумно, будто до этого момента вообще не дышала.

— Что бы мы без тебя делали! Значит, план такой: сейчас быстро умываешься холодной водой, чтобы щеки натурально порозовели и бодрость вернулась. Кира поможет тебе, если нужно. Текст песни помнишь?

Я кивнула. Флешбеки окончтельно растворились. Впереди была только сцена, свет софитов и гул заполненного зала.

— Помню, — ответила я, вставая со стула. Ноги держали. Немного шатало, но земля больше не уходила из-под ног. — Ведите меня к воде, пока я снова не отключилась прямо тут.

Глава 6

«Потушим свет

Он нам не нужен среди тысячи огней,

Что ломятся из-за окна, давай закроем

Все темы на замок ненужных новостей

Плевать пока нас двое.

Ты такая легкая как будто бы мечта,

Не ускользай сквозь пальцы.

Я готов любить тебя всегда»

ФОКСИН «Вдохновением»

Главный иллюзионист

Весь лихорадочный план Людмилы Алексеевны был выполнен: ледяная вода в лицо, сладкий чай приторной липкой ложкой и спешное скрытие моей зеленоватой бледности за слоем плотного театрального румянца. Сейчас на мне была наша обычная «рабочая» форма: черные широкие штаны, не стесняющие движений, салатовая футболка и черная кофта на змейке, которую я застегнула под самое горло, пытаясь удержать остатки тепла.

И вот я уже стояла за пыльным бархатным занавесом, отделяющим закулисье от сцены. Тяжелый, пыльный запах кулис всегда действовал на меня одинаково — как сигнал к бою. Торжественные фанфары гулко разносились по пустому залу, смешиваясь с монотонным голосом ведущего, просящим выключить звук на мобильных телефонах. До нашего выхода оставались считанные секунды.

Мы с Кирой высчитали тайминг как саперы перед обезвреживанием бомбы. После какого объявления нам нужно незаметно скользнуть в темную каморку в задней стене сцены — нашу импровизированную гримерку, — чтобы скинуть эту повседневную одежду и успеть натянуть вечерние сценические платья для финальной песни. Если мы замешкаемся хоть на полминуты, финал «Песни Года» начнется без главных героинь.

— Дыши, — одними губами сказала Кира, сжимая мое предплечье. Ее пальцы были холодными, но это прикосновение заземляло.

Наша музыка грянула резко, без предупреждения. Низкие басы пробили грудную клетку вибрацией, которая прошла сквозь деревянный настил прямо в подошвы кроссовок. Я крепче перехватила микрофон в правой руке, чувствуя, как гладкий металл чуть влажный от пота, и сделала первый шаг из тени кулис под слепящий свет софитов.

Свет ударил по глазам, выжигая все лишнее: страх, тошноту, мысли о таблетках внизу живота. В этом свете нет места слабости. Есть только ты, сцена и сотни лиц в темноте зала. Я невольно улыбнулась — искренне, потому что это было то место, где я имею право существовать — и начала петь.

Первый номер пролетел как один миг. Время здесь текло иначе: оно сжималось в тугую пружину. Зал взорвался аплодисментами — плотной звуковой волной, которая ударила по ушам так сильно, что на секунду заложило слух, а в голове зазвенело. Я даже не заметила, как очутилась за кулисами, тяжело дыша и опираясь руками о старое фортепиано, на котором лежал мятый сценарий. Пальцы все еще мелко дрожали.

После активного танца появилась приятная, звенящая легкость в теле. Мышцы приятно гудели, разогретые нагрузкой, а голова стала прозрачной, словно кто-то протер запотевшее стекло. Боль отступила, спряталась где-то глубоко в затылке, боясь показаться на глаза этому адреналиновому огню. Наверно, Семен был прав насчет пения, а Людмила Алексеевна — насчет сцены. Адреналин действительно работает лучше любых таблеток. По крайней мере, первые полчаса.

Весь концерт пролетел на одном дыхании, превратившись в череду вспышек. Нам пришлось очень много импровизировать: кто-то забыл слова или перепутал их порядок, Миша едва не уронил стойку микрофона, задев ее проводом. Но мы справились с этим на «ура», прикрывая друг друга спинами. Театр работал как единый организм.

Особенно блистал Семен. Даже в обычных черных брюках и своей черной водолазке, без костюмов и грима, он выглядел так, будто родился на этой сцене. Он шутил там, где должен был, сглаживал неловкие паузы своими комментариями, которые понимал весь зал, и смотрел в темноту партера с такой уверенностью, что хотелось верить каждому его слову. Рядом с ним стоял Миша, который тоже держался потрясающе для десятиклассника, подхватывая реплики Семена и добавляя свою фирменную дерзкую энергию. Их уверенность передавалась всем нам, заряжая внутреннюю батарейку.

Когда ведущий объявил последний номер перед сменой состава, я почувствовала легкий толчок в спину.

— Наш выход через два, — прошептала Кира, уже стягивая через голову свое домашнее худи. — Платье готово?

Я кивнула, хотя руки предательски дрогнули снова, на этот раз не от волнения, а от банального истощения. Вечер подходил к концу, а значит, защита из света и шума скоро исчезнет.

После окончания концерта на волне эйфории всем основным составом — я, Семен, Миша и Кира — вернулись в кабинет музыки. В гримерке было шумно: все сбрасывали напряжение после выступления.

Уже подходя ко входу в класс, я заметила женский силуэт у окна. Спиной к нам стояла женщина в возрасте. На ней было изумрудного цвета платье из плотной ткани, которое идеально облегало фигуру, подчеркивая талию и бедра. Короткая стрижка «каре» с идеальной укладкой выдавала даму старой закалки, которая следит за собой. И тут меня словно током ударило: — Бабушка?

Я искренне удивилась. Мы не договаривались о встрече сегодня, да и вообще она редко выбиралась куда-то по вечерам без особого повода.

— О, Лерок! — она обернулась, и ее лицо расплылось в улыбке. — Я как раз тебя жду. Еле нашла вашу каморку в этих школьных катакомбах. Как самочувствие? — бабушка Маша всегда была только на позитиве, и даже сейчас, после моего провального утра, тон оставался таким же оптимистичным, будто ничего не случилось.

Я подошла к ней и крепко обняла, уткнувшись носом в знакомую ткань платья. От неё пахло духами и чем-то уютным, домашним.

— Все хорошо. Стало лучше.

— Я рада. Глаза уже не стеклянные, — она отстранилась, внимательно осматривая мое лицо профессиональным взглядом медсестры. — Так, ну знакомь меня со своими друзьями, — она обвела всех стоящих сзади взглядом, в котором всегда присутствовала озорная искорка.

Я начала показывать на каждого рукой, озвучивая имя и давая свою краткую характеристику:

— Это Кира — наша прекрасная бальница и гроза всех лентяев. Это Миша — один из главных наших певцов и просто хороший человек.

Тут настала очередь Семена. В моих глазах сверкнуло озорство, а губы сами растянулись в ухмылке.

— А это Семен. Бессовестный манипулятор, но поет лучше всех, зараза.

Бабушка засмеялась своим мелодичным смехом, запрокинув голову:

— Семен, если тебя тут буллят, и ты являешься грушей для битья, моргни два раза. SOS-сигнал.

Семён театрально схватился за сердце, а потом начал очень быстро закрывать и открывать глаза, изображая азбуку Морзе. Я пихнула его локтем в бок.

— Лерка, КамАЗ уже в пути, тормози, — фыркнул он, потирая бок.

Я лишь улыбнулась и махнула на него рукой, чувствуя, как внутри всё наполняется теплом.

— Лер, ну ты на следующее выступление меня-то хоть зови, — попыталась сделать строгое лицо бабушка, уперев руки в бока. — Если что, я тоже могу выйти на сцену, вот так!

Она отпустила мою руку, взяла меня под ладонь, и мы начали выполнять какие-то хаотичные, смешные танцевальные движения из ее молодости. Я рассмеялась, запрокидывая голову, а тем временем она ловко вывернулась и подошла уже к Мише и Семену, хватая их за руки и заставляя кружиться вместе с ней.

Мы с Кирой чуть ли не валялись по полу от смеха, держась за животы. Даже вечно серьезный Миша хохотал в голос, пытаясь отбиваться от бабушкиного напора. Семен веселился громче всех, пародируя балетные па.

— Ой, все, ребята, хватит, — бабушка отошла в сторону, тяжело дыша, но счастливо улыбаясь. Она приложила руку к груди, словно пытаясь успокоить сердцебиение. — Не в том я уже возрасте, чтобы джагу-джагу танцевать перед молодежью. Заряд энергии получила отменный!

Она поправила идеальную укладку каре перед зеркалом.

— Так, мне пора бежать, а то Анастасия Павловна заждалась. Мы с ней договорились созвониться и обсудить твое самочувствие после каникул, пока она не ушла домой на праздники.

— Ты пошла говорить с классной? Серьезно? — удивилась я.

— А что такого? Должна же я знать, кто мучает моего любимого ребенка, — подмигнула она. — Все, бегу. Подождешь меня?

— Конечно.

Мы проводили ее до лестницы. Когда звук её шагов затих внизу, Кира присвистнула:

— Вот это женщина. У меня бы язык не повернулся так подойти к историчке.

— Это моя бабушка. Ее почти весь город знает, — гордо сказала я, чувствуя, как усталость после концерта отступает куда-то на второй план.

В кабинете музыки было тихо и немного пыльно в свете дежурной лампы. Мы сгрудились вокруг старого пианино, разбирая сумки.

— Ну что, банда ГУП, гастроли окончены? — спросил Миша, падая на деревянный стул. Стул жалобно скрипнул под его весом. — Можно расходиться?

— Сейчас, секунду, — ответила я, оглядывая кабинет в поисках широкого шарфа, который скинула перед переодеванием.

Взгляд зацепился за верхнюю полку огромного дубового шкафа в углу, где мы хранили весь театральный реквизит. Там, среди сваленных в кучу нотных тетрадей и старых альбомов, лежала она. Большая, абсолютно черная фетровая шляпа с мягкими, слегка обвисшими полями.

Мои глаза загорелись тем самым озорным блеском, который так хорошо знал Семен.

— О, смотрите-ка, — протянула я медленно, делая шаг к шкафу. — Какая одинокая вещь...

Семен, который в этот момент завязывал шнурки, замер. Его инстинкты хищника сработали мгновенно. Он поднял голову, проследил за моим взглядом и тут же напрягся.

— Лапы прочь от головного убора, Иванкова, — процедил он, выпрямляясь. — Шляпа неприкосновенна. Я первый ее увидел еще на прошлой неделе, когда декорации носили.

— Ой, и что же теперь? — я подошла ближе. Полка была высоко, прямо над моей головой. Пришлось встать на цыпочки, потянувшись пальцами к фетру.

Это была роковая ошибка. В следующий миг огромная ладонь Семена опустилась мне чуть ниже пояса и без особых усилий подняла меня в воздух, переставляя в сторону, как шахматную фигуру.

— Сказано нельзя, значит нельзя, — ухмыльнулся он, вставая между мной и шкафом.

Но он недооценил мою решимость (или степень моей вредности). Пока он торжествующе поворачивался ко мне спиной, уверенный, что обезвредил угрозу, я сделала резкий выпад сбоку, нырнув ему под свободную руку. Мои пальцы сомкнулись на жестком крае полей. Я рывком стащила шляпу с полки.

— Есть контакт! — крикнула я и, прежде чем он успел развернуться, нахлобучила огромную шляпу себе на голову. Поля сползли на самые брови, закрыв половину лица.

Раздался тяжелый вздох. Семен развернулся так резко, что воздушная волна пошевелила волосы у меня на лбу.

— Отдай по-хорошему, — его голос стал низким, почти басом. Но теперь это звучало не угрожающе, а азартно.

— И не подумаю, — заявила я из-под фетра, стараясь придать голосу максимальную серьезность, хотя внутри все дрожало от смеха.

Он не стал церемониться. Одним широким шагом он сократил расстояние между нами. Я даже не успела среагировать, как его пальцы зарылись в мои волосы под шляпой, крепко обхватывая затылок, и мягко, но настойчиво сняли трофей с моей головы.

Шляпа оказалась у него. Он прижал ее к груди обеими руками, тяжело дыша, и посмотрел на меня сверху вниз с видом победителя.

— Смирись, Лерка, — выдохнул он, победно усмехаясь.

Я разочарованно фыркнула, уперев руки в бока. Поля шляпы закрывали ему глаза, отчего он выглядел одновременно грозно и комично.

— Ты невыносим.

— Зато шляпа теперь в безопасности, — парировал он, пытаясь поправить ее на своей голове, но поля все равно предательски сползали на нос. — Видишь? Мне она идет больше.

Я подошла к нему сзади и резко дернула шляпу на себя. Но тут прямо перед моим носом оказался кроссовок Семена. Он попытался достать меня ногой, но я ловко увернулась. Семен обернулся и обхватил меня двумя руками.

Миша и Кира, которые благоразумно ретировались к двери, наблюдая за нами, снова прыснули со смеху.

— Вы там не поубивайте друг друга, — сквозь смех выдавил Миша. — Если что, я скажу полиции, что вы сами начали дележ имущества.

— Помогите-е-е! — драматично простонала я, когда Семен приподнял меня над полом вместе со шляпой, лишая точки опоры.

— Лерка, отпусти шляпу! — прорычал он, но дыхание его уже сбилось от смеха и борьбы.

В какой-то момент мы потеряли равновесие и с грохотом рухнули на пол, чуть задев шкаф. Шляпа оказалась прижата между нашими телами. Мы лежали неподвижно несколько секунд, тяжело дыша, прежде чем Семен фыркнул мне прямо в макушку:

— Ненормальная. Она тебе даже не идет.

Я выбралась из-под него, села сверху и победоносно надела огромную шляпу себе на голову. Поля сползли мне на самые брови, закрыв половину лица.

— Идет. Теперь я здесь главный иллюзионист, — заявила я глухим голосом из-под фетра. — Видишь, исчезновение Леры Иванковой прошло успешно.

Семен снизу вверх посмотрел на меня, прищурился и вдруг рассмеялся — громко, искренне, запрокинув голову. Звук эхом отразился от стен пустой школы. Это был не тот смех, для сцены, а настоящий, живой.

Его веселье оказалось заразительным. Из моей груди вырвался сначала тихий смешок, потом еще один, пока я тоже не начала хохотать, уткнувшись лбом ему в плечо. Мы смеялись над абсурдностью ситуации: пятница, пустой кабинет музыки, два подростка катаются по пыльному полу из-за старой шляпы.

— Слезай, раздавишь, — наконец выдохнул он, пытаясь мягко сдвинуть меня бедром. Его голос все еще вибрировал от смеха.

— Не слезу, — пробубнила я, не поднимая головы. — Мне тут удобно.

— Ты тяжелее, чем кажешься, Иванкова.

— Это все грозный вид от шляпы. Он добавляет веса.

Он снова фыркнул, но вместо того чтобы скинуть меня, просто положил руки мне на талию и попытался приподнять меня. От прикосновения его прохладных пальцев к разгоряченной коже по телу побежали мурашки.

— Раздавишь реквизит, директор оштрафует, — усмехнулся он, слегка сжимая пальцы.

— Тогда плати компенсацию за моральный ущерб, — парировала я, наконец приподнимая голову. Поля шляпы съехали набок, и мир перекосился.

Семен привстал и усадил меня спиной к шкафу.

Он смотрел на меня снизу вверх, его лицо казалось совсем другим — серьезным и очень близким. Смех медленно угасал сам собой, оставляя после себя странную, звенящую неловкость. Сердце пропустило удар и забилось где-то в горле.

Чтобы скрыть внезапное смущение, я резко скатилась с него обратно на маты, возвращая шляпу ему.

— Ладно, великий магистр иллюзий, владей, — сказала я чуть громче, чем следовало, пряча внезапно охрипший голос. — Заслужил.

Семен сел ко мне плечом к плечу, потирая затылок, которым приложился об пол, и водрузил шляпу на свою голову. Она сидела на нем комично, почти закрывая уши.

— Идеально, — заявил он, подражая голосу какого-то аристократа. — Пойду завтра в ней на химию. Пусть химичка порадуется.

Я вытянула ноги вперед, наблюдая за ним.

— У тебя дома родители офигеют, если ты явишься в таком виде, — хихикнула я, чувствуя, как начинает заплетаться язык.

— А я скажу, что репетировал роль Копперфильда. И исчезну прямо из коридора.

— Главное, чтобы штаны остались... Иллюзионист без штанов — это перебор...

Сил смеяться уже не было, получился лишь тихий, сиплый выдох. Голова Семена в огромной черной шляпе поплыла перед глазами.

— Эй, — донесся его голос. Он ткнул меня пальцем в лоб. — Чудо в перьях. Ты вообще как? По-моему, у тебя бензин кончился.

Я подняла на него взгляд. Выглядела я наверняка ужасно: бледная, с синяками под глазами, которые не смог скрыть даже сценический макияж.

— Батарейка села, — честно призналась я. — Совсем.

Он снял шляпу и задумчиво повертел ее в руках.

— Так, ладно. Давай вставай, доходяга. Провожу тебя до выхода. Тебе же еще бабушку ждать.

— Ага. Только дай мне две минуты. Я просто посижу, — прошептала я, чувствуя, как начинает кружиться голова, стоит только поднять взгляд выше его плеча.

Глава 7

«Утро начинается не с кофе, любовь не с поцелуя,

Рука не с русла, жизнь не начнешь, не стартуя.

Сердце не согласно с головой, скажет рапортуя:

«Разберемся». Их разногласия сотру я.

Все по кругу кружит,

Кто-то любит, кто-то дружит»

Восточный округ «Давай со мной за звездами»

"Не разбивай мне сердце"

Бабушку я ждала достаточно долго. Я стояла на крыльце школы, ежась от ночного ветра, и потирала ладони друг о друга — не столько от холода, сколько пытаясь унять мелкую дрожь в пальцах. Адреналин, тащивший меня весь вечер на своих плечах, окончательно схлынул, оставив после себя звенящую пустоту и свинцовую тяжесть в ногах.

Наконец скрипнула тяжела металлическая дверь, и показалась бабушка Маша. Она шла быстро, цокая каблучками по замерзшему асфальту, и издали помахала мне рукой.

— Заждалась? Прости, Анастасия Павловна оказалась очень дотошной женщиной. Хвалила тебя, кстати. Говорит, характер сильный, если через такое прошла и всё равно на сцену вышла.

Я просто кивнула, забирая инициативу. Мы пошли привычным маршрутом: мимо школьной ограды, вдоль спящих пятиэтажек, через знакомый темный сквер.

Некоторое время мы молчали. Снег хрустел под ботинками, а фонари роняли на сугробы длинные желтые тени.

— Как таблетка? — спросила она наконец, искоса поглядывая на меня. — Действует?

— Вроде да. Голова почти не гудит. Просто... устала. Очень.

— Это отходняк, Лерок. Нормальная реакция организма. Ты сегодня выдала концерт высшей пробы: сначала организм пытался тебя убить изнутри мигренью, а потом ты заставила его прыгать и петь два часа. Он сейчас в шоке.

Я невольно хмыкнула. Описано было точно.

— Бабушка, зачем ты вообще приехала? Могла бы просто позвонить... Она остановилась, взяла меня за подбородок двумя пальцами и повернула мое лицо к свету фонаря, внимательно всматриваясь в глаза.

— Затем, что твоя мама умеет паниковать так громко, что заглушает суть проблемы. А проблема в том, что тебе нельзя так загоняться.

Она опустила руку, и мы двинулись дальше.

— И еще затем, чтобы увидеть твоих ребят.

— Увидела? — я пнула попавшийся под ноги ледяной комок.

— Еще как, — фыркнула бабушка. — Особенно этого твоего... Семена. Наглая морда, но энергетика мощная. Сразу видно — лидер. Вы с ним похожи.

Тут я напряглась. Шаг стал чуть быстрее.

— Чем это мы похожи? Тем, что оба дышать умеем?

— Юмор ваш этот дурацкий, когда все горит, — спокойно ответила она. — И умение взять зал за горло одной фразой. Он шутит — все смеются, ты командуешь — все бегут. Два сапога пара.

Мы свернули в наш двор.

— Бабушка, давай без этого, пожалуйста. Мне просто нужно было, чтобы кто-то пел вторым голосом. Он единственный, кто знает ноты.

— Ну конечно, — протянула она с сарказмом. — Именно поэтому вы там устроили рестлинг за старую шляпу. Высокие академические цели.

— Это была моя шляпа! — возмутилась я, радуясь смене темы. — Он ее первый со шкафа стащил!

— Девочка моя, — она мягко подтолкнула меня локтем в бок. — Я прожила много лет. Когда видишь двух таких ярких людей на одной сцене, всегда кажется, что между ними должна быть какая-то химия. Но запомни: не стоит опираться на того, кто может уйти первым, ладно?

...

Мы подошли к нашему подъезду. Я достала ключи.

— Поднимешься? Чай допьем, тот, сладкий.

— Нет, спасибо.

— Ну ладно, беги тогда.

— Таблетки пей строго по часам, поняла? Не геройствуй.

— Поняла.

Я поднялась на свой этаж. Ключ повернулся в замке слишком громко в тишине квартиры. Дома пахло жареной картошкой. Мама молча сидела на кухне перед чашкой остывшего чая. Увидев меня в коридоре, она просила:

— Ну, как самочувствие?

— Хорошо.

Она отвернулась от меня. Продолжение диалога не последовало.

Зайдя в комнату, я услышала тихий звук уведомления. Телефон лежал на заправленной кровати. Я включила экран, и, увидев имя отправителя, замерла, боясь спугнуть момент. Мне написал Семен:

— Лера, не дай бог бабушку не позовешь в понедельник.

Мои губы сами собой расползлись в широкой улыбке, а где-то глубоко в груди разлилось необъяснимое, щекочущее тепло. Он написал мне. Сам. После всего этого вечера он все еще думал о нас.

Я открыла наш чат и незамедлительно напечатала:

— А чего так?

Ответ пришел достаточно быстро:

— Она сказала и доказала, что классно танцует, а главное — любит это делать.

Я засмеялась в голос, но в меру, конечно. Смех словно выбил последний застрявший осколок льда из моего тела. Мне стало настолько хорошо, что головная боль испарилась окончательно, будто ее и не было. Осталась только приятная легкость и этот дурацкий диалог.

В ответ я написала ему три смеющихся смайлика. Он не унимался, сообщения посыпались одно за другим:

— Вот.

— Поэтому не разбивай мне сердце.

— Пригласи бабулю.

Я перечитывала эти короткие фразы, чувствуя, как глупая улыбка снова прилипает к лицу. Сердце забилось чуть быстрее. «Не разбивай мне сердце» — звучит слишком серьезно для шутки про танцы, или я просто выдаю желаемое за действительное?

Я немного подумала, и пальцы сами набрали текст:

— Обязательно!

— Нам можно и не выступать в принципе, ей сольный концерт устроить и все.

Отправила. Ответа от Семена не последовало, но я даже не обратила на это внимания. Экран телефона погас, оставив меня в полумраке комнаты, которая теперь казалась уютной, а не пустой.

Мне было достаточно того, что он сам, первый, написал мне сегодня. А если написал, значит вспомнил. Значит, там, под светом софитов, пока я объявляла номера, его взгляд хотя бы пару раз задерживался на мне. От одного этого осознания внутри растекалось густое, сладкое счастье. С ним сегодняшний день точно был прожит не зря.

Я прошмыгнула в ванную, приняла душ и переоделась в пижаму. Забравшись под одеяло, я положила телефон на грудь экраном вниз. Сегодня я победила. Я вытащила концерт, обманула всех своей бодростью и даже повеселилась, немного пообщалась с Семеном.

Но лежа в темноте, я понимала слова бабушки. Моя тяга к Семену пугала меня саму тем, насколько сильной она была. Это было похоже на зависимость: мне физически нужен был его взгляд на сцене, из-за кулис или во время репетиции. Когда он улыбался со сцены — мир становился цветным. Если бы он сегодня прошел мимо или ответил холодно, концерт превратился бы в пытку, а таблетки не сработали бы вовсе. Эта мысль о том, что мое самочувствие теперь зависит от настроения другого человека, была последней яркой вспышкой перед тем, как батарейка окончательно села.

Тепло в груди схлопнулось так же быстро, как и появилось. На смену пришла свинцовая тяжесть. Веки стали неподъемными, словно кто-то насыпал в них песка. Я перевернулась на бок, подтянув колени к животу.

«Какая же ты лицемерка», — пронеслось в голове за секунду до того, как сознание отключилось. Там, под светом софитов, пока Миша читал рэп, а зал смеялся над шутками Семена, я чувствовала себя живой. Почти счастливой. Я объявляла номера звонким голосом, махала руками, заставляя детей танцевать, и никто — абсолютно никто — не заметил, что внутри меня все еще сидит тот ледяной осколок с утра.

Я обманула их всех. Обманула Киру своим "все нормально". Обманула бабушку своей бодростью. И даже Семена... Ему ведь понравилась бабушка, ему весело, он пишет сообщения. А то, что у ведущей концерта глаза были стеклянными всего час назад, его не касается. Да и зачем ему это знать? У него свои проблемы, свой одиннадцатый класс, своя жизнь.

Свет софитов погас. Музыка стихла. Иллюзия спасения рассеялась вместе с темнотой зрительного зала. Здесь, в моей комнате, правила были другими. Здесь боль никуда не исчезла, она просто затаилась, свернувшись клубком где-то под ребрами, ожидая момента, когда действие таблеток закончится, чтобы вернуться с удвоенной силой.

Я провалилась в сон мгновенно, даже не успев дотянуться рукой до выключателя настольной лампы. Комната с плакатами любимого сериала поплыла и растворилась в вязкой, тяжелой темноте.

...Звук уведомления разрезал тишину — резкий, но почему-то приятный. Мне было тепло под тяжелым ватным одеялом. Не открывая глаз, я пошарила рукой по тумбочке и схватила телефон. Экран ослепил в темноте, но имя отправителя заставило светиться меня ярче экрана телефона. Семен.

Я открыла чат, чувствуя странную, звенящую легкость.

— Спишь?

Мои губы сами собой растянулись в улыбку. Он все еще там. Зацепился за наш диалог, не дал ему умереть. Я напечатала ответ, стараясь попадать по буквам сонными пальцами:

— Теперь нет.

— Сон, видимо, был не глубокий.

Ответ пришел через секунду:

— У всех после выступлений отходняк жесткий.

— Я тоже валяюсь долго.

— Спи давай, семиклассница. Завтра… ну уже сегодня, выходной, отдохнешь нормально.

От слова «выходной» внутри снова разлилось тепло. Не нужно вставать в семь утра. Не нужно идти в школу с ватной головой. Эта мысль успокаивала лучше любого снотворного.

Глаза снова начали слипаться, и я написала короткий ответ. Широкая улыбка все еще была на моем лице:

— Сплю.

Ответа не последовало, но я знала — он просто улыбается там, по ту сторону экрана, так же, как я сейчас. Счастье было таким густым и осязаемым, что казалось: стоит только протянуть руку сквозь темноту комнаты, и я коснусь его...

— Спи, — прошептала я сама себе, кладя телефон обратно экраном вниз.

Резкий сквозняк обжег обнаженную кожу шеи. Холод стал невыносимым. Я попыталась натянуть одеяло выше, но пальцы схватили пустоту. Одеяла не было.

Я резко распахнула глаза.

Темнота. Тишина. Часы на столе показывали 03:41.

Рука, которой я во сне тянулась к телефону, сжимала ледяную простыню. Меня колотило от холода — батарея под окном почти не грела, а форточка была приоткрыта. Само одеяло валялось на полу, куда я скинула его во сне.

Телефон лежал рядом на тумбочке, экран был абсолютно черным. Ни вибрации, ни подсветки. Мой палец машинально нажал кнопку блокировки. Пустой черный прямоугольник отразил мое бледное лицо в полумраке.

Это был всего лишь сон. Мозг, отравленный гормонами счастья после концерта, просто сгенерировал то, чего хотелось больше всего на свете.

Вчерашний вечер казался теперь кадрами из чужого кино. Там, на сцене, я была нужна. Здесь, в четырех стенах, правила были другими. Радость испарилась, оставив после себя лишь пустоту где-то под ребрами и физическую разбитость.

Сон был по-настоящему наполнен теплотой. Тем, чего мне не хватало. Я еще раз проверила телефон на наличие каких-либо сообщений. Напрасно, ничего не было. Только уведомление о доступном обновлении телефона, которое я не собиралась устанавливать.

Выходные обещали два дня тишины. Но для меня они означали два дня наедине с этой оглушающей пустотой. Я плотнее закуталась в тонкое одеяло, которое успела стянуть с пола. Легла, прижав колени к груди, и провалилась в сон.

Глава 8

«Любящий взгляд,

Медленный танец,

Сквозь мироздание

Теперь не вернуться назад.

Как мне понять

Небес создание?

Как наказание»

I`m here… «Внутри меня»

После понимания моих чувств

После медленного танца дискотека продолжилась так, словно ничего особенного не произошло. Из колонок снова гремела быстрая музыка. Девятиклассники прыгали в центре зала, цветные огни метались по стенам, кто-то кричал, требуя поставить любимую песню. Девочка из театра звала меня обратно к ноутбуку, потому что трек уже подходил к концу и нужно было включать следующий.

А я все еще стояла за кулисами, прислонившись спиной к прохладной стене. Мне казалось, что сердце должно было давно успокоиться. Танец закончился. Семен вернулся в зал. Между нами больше не было ничего, кроме нескольких метров школьной сцены и одной песни, которая теперь играла у меня в голове снова и снова.

Но внутри все продолжало дрожать.

— Лер, следующую включишь? — снова позвала меня девочка.

— Да, сейчас.

Я заставила себя отойти от стены и вернулась к ноутбуку. На экране светился список песен, но названия расплывались перед глазами. Мне пришлось перечитать их несколько раз, прежде чем я нашла нужный трек.

Руки все еще слегка дрожали.

«А я вон Лерку позову».

Его голос звучал в моей голове отчетливее музыки из колонок.

Я снова увидела, как Семен протягивает мне руку. Вспомнила тепло его ладони, его шутку про седьмой класс и то, как он кивнул, предлагая обернуться. Вспомнила двух девятиклассников, которые нелепо мотались из стороны в сторону, и то, как мы начали им подражать.

От этого воспоминания я невольно улыбнулась.

— Что ты такая счастливая? — спросила девочка, стоявшая рядом.

— Я не счастливая.

— Конечно. Просто улыбаешься ноутбуку.

Я тут же сделала серьезное лицо и уставилась на экран.

— Там песня смешная.

— Она еще даже не включилась.

Я не нашлась с ответом. Девочка рассмеялась и убежала обратно в зал, оставив меня наедине с плейлистом и собственными мыслями.

Я осторожно выглянула из-за кулис. Семен стоял неподалеку от сцены и разговаривал с парнем из театра. Он выглядел совершенно обычно: смеялся, что-то рассказывал, время от времени поглядывал на танцующих. Не было заметно, что несколько минут назад произошло нечто важное. Разумеется, для него это и не было важным.

Он просто пригласил знакомую девочку из театра на медленный танец. Пошутил, посмеялся и вернулся к друзьям. Возможно, уже забыл об этом. Возможно, пригласил бы любую, которая оказалась рядом. Эта мысль неприятно кольнула меня. Но тогда зачем он заранее сказал, что позовет именно меня?

Я вспомнила, с какой легкостью прозвучало мое имя. Не «Леру», а «Лерку» — будто мы были гораздо ближе, чем на самом деле. Мне хотелось верить, что он уже решил пригласить меня до того, как его спросили. Что это не было случайностью или шуткой.

Словно почувствовав мой взгляд, Семен повернул голову. Наши глаза встретились. Я испугалась, что он поймет, как долго я на него смотрела, и моментально опустила взгляд к ноутбуку. Курсор неподвижно застыл посреди экрана. Я подвигала им из стороны в сторону, притворяясь, что все это время была страшно занята.

Через несколько секунд любопытство победило. Я снова посмотрела в зал. Семен уже продолжал разговаривать с приятелем. Но на его лице оставалась едва заметная улыбка.

Ближе к концу дискотеки воздух в актовом зале стал душным и тяжелым. На полу валялись пустые стаканчики, мишура с одной стены наполовину отклеилась, а уставшие девятиклассники уже не танцевали, а просто стояли небольшими компаниями.

Когда прозвучала последняя песня, включили обычный свет. После цветного полумрака он показался слишком ярким и беспощадным. Волшебство мгновенно исчезло: актовый зал снова стал обычным школьным помещением с потертым полом, рядами стульев у стены и старым занавесом.

Мы начали убирать аппаратуру и мусор. Я закрыла музыкальную программу, но не выключила ноутбук сразу. В папке с песнями все еще оставался тот самый файл.

Скриптонит — Это любовь.

Я несколько секунд смотрела на название. Раньше это была просто песня. Одна из множества композиций, которые девочка из театра скачала для дискотеки. Я могла включить ее, прослушать и забыть уже на следующий день. Теперь она принадлежала тому танцу.

Мне хотелось открыть ее снова, хотя Семен находился всего в нескольких шагах. Хотелось проверить, возникнет ли внутри то же самое покалывание, если музыка зазвучит еще раз. Но я не решилась. Закрыла папку и выключила ноутбук.

Когда экран погас, я увидела в нем собственное отражение. Щеки все еще были розовыми, глаза блестели, а улыбку никак не удавалось спрятать.

— Давай помогу.

Я вздрогнула и подняла голову. Рядом стоял Семен. Он кивнул на ноутбук и провода, которые я пыталась собрать одновременно.

— Я сама донесу.

— Я не сомневаюсь. Но провода сейчас упадут.

— Не упадут.

Один из них тут же выскользнул у меня из рук.

Семен поймал его почти у самого пола.

— Убедительно, — сказал он.

— Это было специально.

— Проверяла мою реакцию?

— Да. Ты прошел испытание.

— Слава богу. А то я уже начал переживать.

Он забрал часть проводов и аккуратно намотал их на ладонь. Я взяла закрытый ноутбук, и мы вместе отнесли аппаратуру к дальней стене. Мне хотелось заговорить о танце. Спросить, почему он выбрал именно меня. Понравилось ли ему. Сказать, что я давно так не смеялась.

Но ни один из этих вопросов не сумел преодолеть расстояние между мыслями и голосом.

— Веселая была дискотека, — произнесла я вместо этого.

— Нормальная, — ответил Семен. — Девятиклассники особенно хорошо танцуют.

Он снова начал раскачиваться из стороны в сторону, изображая тех двух парней. Я рассмеялась и легонько толкнула его локтем.

— Прекрати.

— Что? Это новый школьный стиль.

— Надеюсь, он исчезнет до следующей дискотеки.

— А мне понравилось. У нас неплохо получалось.

У нас.

Это короткое слово согрело меня сильнее, чем должно было. Значит, он помнил. Для него наш танец не исчез сразу после окончания музыки.

К нам подошли другие ребята, и разговор оборвался. Семена позвали переносить колонки, а мне поручили проверить, не осталось ли чего-нибудь за кулисами. Мы разошлись.

Вместе с Семеном и Мишей мы пошли в кабинет музыки и забрали свои вещи. Обсуждая сегодняшнее выступление, мы дошли до раздевалки и взяли куртки. Пока мы переодевались, к нам подошла Людмила Алексеевна:

— Так, дорогие мои, не пить на каникулах, — комично погрозила она пальцем.

Семен рассмеялся и ответил:

— Я уже полгода не пью.

Миша подхватил:

— А я… неделю.

Я прыснула от смеха. Людмила Алексеевна исподлобья:

— А ты?

— А что я? Я вообще не пью.

Все мы еще раз переглянулись и попрощались. Мы еще увидимся на репетициях. После каникул снова будет школа, театр и множество обычных дней.

На улице оказалось тихо. После грохота музыки зимняя тишина почти звенела в ушах. Снег под фонарями казался голубым, а морозный воздух обжигал разгоряченное лицо. Я застегнула куртку до самого подбородка и пошла домой.

Под ногами хрустел снег. В окнах домов мерцали гирлянды, где-то вдалеке взрывались первые петарды. До Нового года оставалось всего два дня, и весь город словно замер в ожидании чего-то хорошего. Я шла по знакомой улице, но все вокруг выглядело немного иначе. Будто после одного танца мир незаметно изменился.

Прохожие казались добрее, фонари — ярче, а мороз совсем не чувствовался. Мне хотелось бежать, кружиться или рассказать кому-нибудь обо всем немедленно. Но одновременно я боялась произнести случившееся вслух. Слова могли разрушить его, превратить волшебный момент в обычную школьную историю.

«Ну потанцевала со старшеклассником. И что?»

Наверное, кто-нибудь сказал бы именно так. Но для меня это было не просто «потанцевала». Я снова почувствовала его руки на своей талии и то странное покалывание в животе. Раньше я читала о бабочках в книгах и всегда считала это глупым преувеличением. Не могут чувства физически поселиться внутри человека и щекотать его изнутри. Оказалось, могут.

Дома было темно и тихо. Я сняла куртку, оставила обувь в прихожей и прошла в свою комнату. Только закрыв дверь, я наконец позволила себе улыбнуться по-настоящему.

Я включила настольную лампу и села на кровать, не переодеваясь. В комнате все осталось таким же, каким было утром: на столе лежали тетради, со спинки стула свисала кофта, на подоконнике стояла чашка с давно остывшим чаем. Но прежней Леры, которая утром вышла из этой комнаты, больше не существовало.

Я достала телефон и надела наушники. Я нашла ту самую песню. Несколько секунд смотрела на кнопку воспроизведения. Потом нажала.

Первые аккорды мгновенно вернули меня в актовый зал. Снова погас свет. По стенам поплыли разноцветные блики. Семен посмотрел на меня и протянул руку:

«Ну что, пойдем?»

Я легла на кровать и закрыла глаза. Песня звучала иначе, чем несколько часов назад. Теперь в каждой ноте было спрятано воспоминание: его голубые глаза, теплые пальцы, смех, наше нелепое раскачивание из стороны в сторону.

Когда трек закончился, я включила его еще раз. Мне хотелось сохранить этот вечер до мельчайших деталей, пока время не начало стирать их. Я мысленно записывала все по порядку: кто предложил поставить медляк, где стоял Семен, каким голосом назвал мое имя, как я показала ему кулак и как он протянул руку.

Больше всего я боялась забыть собственное чувство. То мгновение, когда поняла: если он действительно подойдет, привычный мир уже не останется прежним.

Телефон завибрировал у меня в руке. Я резко открыла глаза.

На экране появилось новое уведомление. Сердце тут же забилось быстрее, хотя я еще не успела прочитать имя отправителя.

На одно короткое мгновение мне показалось, что это Семен. Но сообщение оказалось из общего театрального чата. Кто-то прислал фотографии с дискотеки. Я открыла их одну за другой. Размытые лица, вспышки цветных огней, нелепые позы танцующих. На одной фотографии в дальнем углу можно было разглядеть нас с Семеном. Совсем нечетко: высокий светлый силуэт и маленькую фигуру напротив.

Я увеличила снимок. Лица почти невозможно было различить, но я все равно сохранила фотографию.

Потом открыла профиль Семена. Я не собиралась ему писать. Просто хотела посмотреть, когда он был в Сети. Убедиться, что он существует не только в моих воспоминаниях. Возле его имени горела зеленая точка.

В сети.

Я набрала: «Спасибо за танец». Посмотрела на сообщение и стерла.

Написала: «Кстати, мы танцевали лучше тех девятиклассников». Снова стерла.

Пальцы зависли над клавиатурой. Я могла отправить смешной стикер, спросить что-нибудь про театр или просто пожелать спокойной ночи. Любая фраза казалась одновременно слишком глупой и слишком откровенной.

В конце концов я заблокировала телефон и положила его рядом. Если он захочет, то напишет сам. Я снова включила песню и закрыла глаза.

В ту ночь я еще не знала, что совсем скоро наши сообщения перестанут помещаться в обычный диалог. Что я начну просыпаться и первым делом проверять телефон. Что за десять дней между нами появятся тысячи написанных слов. Пока у меня была только одна песня, одна размытая фотография и одно имя, от которого сердце начинало биться быстрее. Семен Ерофеев.

...

В субботу вечером мы с Матвеем закрыли дверь в нашу комнату, отгородившись от гудящей суеты квартиры, и принялись упаковывать подарки.

Папе я дарила книгу с логическими задачками, а маме — набор уходовой косметики. Матвей же собирался подарить маме небольшое круглое зеркальце, а папе — держатель для телефона, который крепился на руль велосипеда. Весной и летом брат часто катается с папой на великах, уезжая куда-нибудь на окраину города. Я тоже каталась, но в последние годы перестала. Если и выходила, то ездила по городу в одиночку, просто чтобы проветрить голову.

Увидев, как Матвей мучается с упаковочной бумагой – он комкал края, и коробка выглядела так, будто ее пожевала собака, - я положила свою ладонь на его руку, заставив замереть.

— Матвей, подожди, ты не так делаешь.

Я начала поэтапно объяснять ему, как нужно держать углы, чтобы все получилось плотно и симметрично. Сколько бы брат ни пытался прижимать бумагу пальцами, все равно все распадалось, а скотч клеился к руками.

— Давай тогда я, — вздохнула я, забирая у него эту несчастную коробочку. — Пока у тебя не получается.

Голова Матвея грустно опустилась, подбородок почт коснулся груди.

— Ладно…

Он сел на кровать, подтянув к себе колени, и взял в руки телефон, демонстративно уставившись в экран. Я, заметив это, тут же отложила свою коробку. Мне стало стыдно за свою резкость.

— Ну Мотя, не расстраивайся. Иди сюда, попробуешь еще раз.

Глава 9

«Вчера шел первый снег

Он шел мимо меня

Еще один год

Он ничего не поменял

Вчера шел первый снег

Имойизвечный бой

Как справитьсяс собой

Если»

летяга & энивэй «вчера шел первый снег»

Синдром 31 декабря

Еще чуть-чуть и старый год сменится на новый. Ощущение грядущего праздника отсутствовало напрочь. Я лежала на спине и смотрела в потолок. В темноте он казался почти черным, хотя на самом деле был белым.

Время бежало, сломя голову и вот стукнуло девять утра. Проснувшись, Матвей сразу же подбежал ко мне и, смотря на меня глазами, полными огня, сказал. Даже не сказал, а приказал:

— Лера, побежали подарки смотреть.

Я лениво повернула голову на него:

— Пошли, — сказала я на выдохе. — Только подарки маме с папой не забудь. Достань их из-под кровати моей.

Матвей юрко забрался под кровать и вытащил все четыре предмета.

— Ну Лер, встава-а-ай, — протянул он с коробками в руках.

— Все, все, встаю. Идем, торопыга, — сказала я, лениво потянувшись и свесив ноги с кровати. Пол был ледяным.

Мы на цыпочках, хихикая, выбрались из комнаты. В коридоре было темно и тихо, только старинные часы в гостиной мерно тикали, отмеряя последние часы уходящего года.

В большой комнате, несмотря на ранний час, на елке уже горела гирлянда, отбрасывая на потолок разноцветные блики. Пахло мандаринами. Под пушистыми лапами ели, среди дождика и стеклянных шаров, лежали коробки, обернутые в красную бумагу.

Матвей, забыв про свою серьезность, с разбега плюхнулся на колени прямо на ковер.

— Это мне? — он схватил длинную коробку, перетянутую золотой лентой.

— Это мамино, положи! — я перехватила его руку.

В коридоре послышались шаркающие шаги и щелкнул выключатель в ванной. Родители проснулись.

Мама вошла первой, кутаясь в большой махровый халат. Волосы были немного растрепаны со сна, но глаза уже улыбались.

— Ну, налетчики. Рановато вы начали, — сонно протянула она, но тут же присела на диван. — Давайте, открывайте.

Папа появился следом, на ходу пытаясь пригладить волосы. Мы расселись на полу вокруг елки. Матвей уже нетерпеливо тряс коробку, предназначенную ему. Брат разорвал бумагу, и его глаза вспыхнули еще ярче. Это были новые электронные часы — спортивные, с силиконовым ремешком, о которых он мечтал. У меня были такие же, только с керамическим корпусом.

— Реально?! — выдохнул он, мгновенно нацепляя их на запястье. — Спасибо! Я в них даже плавать смогу!

— Сможешь, — кивнул папа, довольно улыбаясь в усы. — Только не забывай заряжать.

Мама подвинула ко мне небольшую, но тяжелую коробочку.

— А это тебе, егоза.

Я аккуратно сняла крышку. Внутри, в бархатной подложке, лежал тюбик новой туши — той самой, дорогой, которую я видела в магазине, но просить не стала. Ненавижу просить что-то в магазинах, особенно у родителей.

— Мам... — у меня перехватило горло. — Она же дорогая.

— Глупости, — мама потрепала меня по волосам. — Тебе нужнее. А то ты свои ресницы уже тракторами какими-то красишь.

— А это всем детям, — папа поставил на пол два больших красно-белых пакета с надписью «Сладкий подарок».

Из-за одного пакета сразу же высунулась довольная мордаха Миши, который уже прочухал, что в пакете.

— О, наш паек! — Матвей тут же полез в пакет за шоколадкой.

— Руки! — строго сказал папа. — Сначала завтрак, потом конфеты. А то до курантов не доживете с таким сахаром в крови.

Мама обняла меня за плечи, притягивая к себе. Я положила голову ей на плечо, вдыхая запах ее шампуня и мандариновой корки. В животе у меня разлилось странное, щемящее чувство. Несмотря на усталость, на серое небо за окном и на то, что внутри все еще было пусто, сегодня, прямо сейчас, мне было не по себе. Слишком спокойно и по-домашнему.

— А теперь наша очередь! — торжественно объявил Матвей, вскакивая на ноги. Он все еще любовался своими часами, то и дело подсвечивая экран.

Мы с братом переглянулись. Это была самая важная часть. Одно дело — получить, и совсем другое — увидеть реакцию родителей.

— Мам, пап, закройте глаза, — скомандовала я, взяв со стола заранее подготовленные пакеты. — И не подглядывать! Матвей, следи.

Пока родители послушно жмурились, прикрывая лица ладонями, мы с братом быстро, но аккуратно выложили подарки на журнальный столик перед диваном. Я расправила бант на маминой коробке, а Матвей сдунул невидимую пылинку с папиной.

— Все, можно открывать! — хором сказали мы.

Родители открыли глаза. Сначала они просто смотрели на столик, потом переглянулись. Папа вопросительно поднял бровь.

— Это вам, — сказала я, чувствуя, как предательски теплеют уши. — Ну... в общем, с Новым годом.

Мама первой потянулась к своей коробке.

Она аккуратно, почти не шурша, сняла упаковочную бумагу. Я знала, что она её разглаживает и сохраняет на следующий год. Подняла крышку.

Внутри лежал набор косметики: кремы в красивых стеклянных баночках, которые она никогда бы не купила сама, считая это баловством.

Мама замерла. Ее пальцы коснулись глянцевой крышки одной из баночек. Она подняла на меня глаза, и в них блеснула влага.

— Лер... — голос ее дрогнул. — Зачем? Это же очень дорого. Они корейские!

— Тебе нужнее, — буркнула я, пряча улыбку. — А то мажешься своим кремом для пяток и надеешься на чудо. Тут, между прочим, от морщин.

Мама тихо рассмеялась и тут же крепко меня обхватила, прижав к своему теплому халату. От неё пахло домом и уютом.

— Спасибо, Лера. Это просто прекрасный подарок.

Теперь настала очередь папы. Он взял свою коробку гораздо более брутально, разорвав бумагу с характерным хрустом.

— Ого, — присвистнул он, доставая книгу «Тренажер для вашего мозга». — Вот это дело. А то кроссворды уже закончились, а новости смотреть — только нервы портить.

Он пролистал пару страниц, хмыкнул над какой-то задачкой и посмотрел на меня.

— Умница, Лер. В самое яблочко. Буду теперь по вечерам Шерлоком Холмсом работать.

— А теперь... — Матвей не выдержал и сунул папе вторую коробку. — Это тоже тебе!

Папа удивился, но подарок принял. Когда он увидел держатель для телефона, его лицо расплылось в широкой улыбке.

— Мотя! — протянул он с теплотой. — Так вот чего мне не хватало! А то я как поеду на озеро, телефон вечно в кармане, а если звонят — пока достанешь, уже трубку бросили. Отличная вещь, сын. Спасибо.

— А это маме, — Матвей протянул ей зеркальце.

Мама открыла его, посмотрелась и щелкнула подсветкой.

— Ой, какая прелесть! — заулыбалась она. — А то я в ванной вечно стою, свет включаю, всех слеплю. Теперь буду тут, на кухне, краситься. Спасибо, мой хороший.

Родители встали и сгребли нас обоих в охапку. Мы с братом оказались в центре очень крепких объятий.

— Какие же вы у меня взрослые стали, — прошептала мама куда-то в макушку Матвею. — И такие... внимательные.

Папа отпустил нас и, сделав серьезное лицо, указал пальцем на сладкие подарки, стоящие в углу.

— Так, а ну-ка, быстро положили свои богатства под елку. Это еще Дед Мороз не приходил. Если он увидит, что вы без него начали, конфет в следующем году не ждите.

Мы с Матвеем, все еще смеясь, подчинились. Я аккуратно поставила мамину коробку под нижние ветки, стараясь не задеть хрупкие стеклянные шары. Матвей просто швырнул свои пакеты в общую кучу.

Праздник, который еще полчаса назад казался мне серым и бессмысленным, вдруг обрел цвет, запах и тепло. И дело было совсем не в подарках.

Но это тепло оказалось хрупким. Выйдя с кухни после завтрака, я дошла до своей комнаты, легла на кровать прямо поверх одеяла, и чувство праздника начало потихоньку растворяться. Веки налились свинцом, а голова пошла кругом — то ли от недосыпа, то ли от того, что действие утренних таблеток начало действовать слишком активно. Я закрыла глаза и провалилась в тяжелый, вязкий сон без сновидений.

Резкий звук вырвал меня из темноты. Я разомкнула глаза, резко повернулась на правый бок и схватила телефон, который вибрировал на краю подушки. 17:00. Экран на мгновение погас, но тут же снова вспыхнул от входящего звонка. На дисплее светилась фотография улыбающейся девочки с двумя косичками. Алиса. Моя двоюродная сестра. Алиса была в четвертом классе. Как и я когда-то, она была самой высокой девочкой в классе, за что вечно получала прозвище «жираф» или «каланча». Я нажала на зеленую кнопку, поднося телефон к уху.

— Алло? О, Лера, как дела?

— Доброе утр… Ой, привет. Да все нормально, ты как?

— Я тоже. Я у бабушки уже. Придешь пораньше? Скучно просто кошмар!

Я снова посмотрела на время и прикинула, сколько минут мне понадобится, чтобы умыться и переодеться.

— Да, конечно. Через часик приду, ладно?

— Я жду! А то умру от скуки, реально.

Я коротко посмеялась:

— Алис, давай, держись. Я уже бегу.

— Давай, пока.

Положив телефон на тумбочку, я скинула с себя плед, которым укрывалась все часы сна. В комнате было душно, а во рту стоял неприятный привкус. Я и сама была не прочь прийти к бабушке пораньше. Часто так делала.

Последние годы Новый год мы встречали вчетвером, дома. Вечером приходили к бабушке, пили у нее чай с прошлогодним вареньем, играли во что-нибудь и уходили. Маме почему-то нравилось отмечать праздник дома, в своих четырех стенах, а мне — наоборот. Мне было гораздо ближе слушать бой курантов в большой комнате, под запах настоящей хвои от живой елки, и загадывать желание. Всей семьей. С бабушкой Машей, бабушкой Аней и дедушкой Андреем.

Мой двоюродный брат, которому уже стукнуло двадцать три, теперь отмечал этот семейный праздник с семьей своей девушки. Приходили и Алиса с тетей Ирой, но ближе к двенадцати они тоже обычно уходили.

А теперь мы вовсе сидим дома вчетвером, с красивым столом, с искусственной елкой в углу комнаты, но чувства теплоты особо не было. Мне очень нравилось идти домой за полночь. В это время город затихал. Люди уже отстрелялись с салютами, фотографируются, поздравляют друг друга с праздником и улыбаются. Искренне. Без обязательств.

В некоторых уголках темного города еще взрывались фейерверки, и все уличные декорации ярко светились, добавляя ночи праздничной, почти сказочной атмосферы.

С этой мыслью я уже оказалась в ванной перед зеркалом с расческой в руках. Мой взгляд упал на плойку для завивки волос, лежащую на полочке. В голову сразу пришла идея накрутить локоны — все-таки Новый год. Праздник, как не крути. Я схватила плойку и, держа ее в руках как главный аргумент, вбежала на кухню к маме:

— Мам, я через час к бабушке пойду, можно я плойку туда возьму? Я там хочу волосы накрутить.

Мама искоса посмотрела на меня, оттирая сковородку от жира. Утренние нежности, кажется, были разовой акцией. Все возвращалось на круги своя.

— Опять пораньше свинтить хочешь?

— Ну мам... Там Алиса просто, ей скучно до невозможности.

Мама на секунду замерла, а затем вздохнула. В ее взгляде, когда она подняла на меня глаза, мелькнуло какое-то мимолетное чувство вины, которое она тут же попыталась скрыть за строгостью.

— Ой, все, иди, — она махнула рукой, снова принимаясь за посуду. — Плойку тоже можешь взять, только аккуратней с ней, поняла? Не обожгись.

— Спасибо!

Я быстро покинула кухню, пока она не передумала. Взяв пакет, я упаковала туда плойку. Затем открыла ящик и начала собирать косметичку. Ничего особенного я туда не положила: цветные тени, ту самую новую тушь, которую подарили утром, и черный карандаш для глаз. Я посмотрела на свое отражение. Бледность все еще проступала сквозь румяна, но глаза уже не казались такими потухшими.

Выйдя на улицу, мороз приятно кольнул нос и щеки, мгновенно прогоняя остатки сонливости. Воздух пах свежестью, озоном и чуть-чуть дымом от соседских бань. Снега было много — дворники явно не справлялись с объемом, — но сугробов по колено я не видела, все было утоптано до твердого, скользкого наста. Жаль, давно не ныряла в кучу снега кувырком в прыжке. В детстве мы с Матвеем и соседскими ребятами строили целые крепости, а сейчас почему-то казалось глупым просто упасть в сугроб. Наверное, я и правда слишком быстро выросла.

Я плотнее натянула шапку на уши и пошла по двору, обходя ледяные проплешины. Фонари светили тускло, выхватывая из синеватой темноты только круги желтого света. В некоторых окнах соседних пятиэтажек еще мигали гирлянды, но большинство людей уже спало — праздник для них закончился, наступило обычное зимнее воскресенье.

Я вышла на широкий проспект. Здесь было светлее и шумнее. Мимо проносились редкие машины, обдавая тротуар веером грязной снежной каши. Несмотря на поздний час, город не спал. У круглосуточного магазина на углу тусовалась компания парней, громко смеясь и передавая друг другу банку энергетика. Из пекарни напротив тянуло свежей выпечкой и корицей.

Я остановилась на пешеходном переходе, дожидаясь зеленого света. Рядом стояла семья: папа, мама и маленькая дочка в розовом комбинезоне. Девочка прыгала на месте и восторженно показывала пальчиком в небо, где только что распустился огненный цветок салюта. Папа подхватил ее на руки и закружил. Я невольно улыбнулась, глядя на них. Мне вдруг остро захотелось обратно, в то время, когда Новый год — это просто мандарины, «Ирония судьбы» по телевизору и вера в то, что утром под елкой окажется именно та кукла.

Загорелся зеленый. Я перешла дорогу и свернула в тихий переулок, ведущий к бабушкиному двору. Здесь фонари горели через один, и идти приходилось почти на ощупь. Под ногами скрипело так громко, что этот звук эхом отдавался от стен кирпичных гаражей.

Наконец показался знакомый дома. Из единственного окна на пятом этаже лился теплый, желтоватый свет — бабушкин свет. Я знала, что она наверняка сидит на кухне, суетясь, готовит блюда на праздничный стол, периодически поглядывая на часы. От этой мысли на душе стало неожиданно тепло. Все-таки, где бы я ни была, есть место, где меня всегда ждут. И это место пахнет пирогами и уютом.

Я позвонила в домофон:

— Кто? —донеслось оттуда.

— Алиса, это я. Открывай.

Я потянула на себя тяжелую железную дверь подъезда. Поднимаясь по знакомой лестнице с вытертыми ступенями, я услышала, как наверху щелкнул замок. Алиса выглянула на площадку, услышала мои шаги и с радостным визгом ринулась вниз.

— Пришла! Я же говорила, что ты придешь! — Алиса с разбега повисла у меня на шее, чуть не сбив с ног. — Будто сто лет прошло!

Я прижала сестру к своей груди сильнее и вдохнула запах ее волос. Они пахли каким-то безумно приятным малиновым шампунем и детством.

— Ой, не преувеличивай. Чуть больше часа не подождать было. Что за поколение! Привыкай, старость она такая — медлительная.

Алиса рассмеялась и, схватив меня за рукав длинного пуховика, потащила вверх по лестнице:

— Пошли, старушка, чай остывает.

Глава 10

«Мы с ним влюбились

С первого шага,

Все стало ясно,

Растерялась гроза»

Айван «Сейчас»

С новым годом, Лерочка

Зайдя в квартиру к бабушке, я сразу почувствовала запах вкусной еды. Такой, какой мог быть только у бабушек. Я заглянула в кухню:

— О, Лерунчик! Здравствуй, дорогая!

Я подошла к бабушке и крепко обняла ее. Она в ответ только прижалась ко мне и чмокнула в макушку. Ее руки были в фарше, она лепила пельмени. Свои, домашние, фирменные. Они были намного вкуснее покупных, те имели какой-то химозный привкус и резиновую структуру. Бабушкины же таяли во рту.

— Ну что, садись, клиент, — скомандовала я, доставая из сумки плойку. — И будь готова ждать. Искусство требует жертв, а мои волосы — времени.

Алиса тут же плюхнулась старую кровать в углу комнату, болтая ногами в пушистых тапочках с мордочками оленей.

— Я готова! Только давай как у какой-нибудь звезды, ладно? Чтобы локоны были, а не как у овечки.

Следующие полтора часа комната и коридор превратились в нашу личную фотостудию. Пока одна прядь накручивалась на горячий металл, вторая уже требовала кадров.

— Так, покажи клыки! — командовала Алиса, лежа на полу с моим телефоном, пока я сидела на стуле, вытянув шею, чтобы не помять прическу. — Нет, это не вампир, это хомяк с флюсом!

— Сама ты хомяк! — огрызалась я, пытаясь слегка пнуть ее ногой, но Алиса проворно откатывалась в сторону. — Удали это немедленно!

— Не-а! Это в архив, для шантажа!

Мы сделали, наверное, сотню кадров. Я с плойкой в руке, изображающая мастера кунг-фу. Алиса, пытающаяся заплести мне косу, пока я кручу локон. Мы обе с закрученными лицами, потому что плойка случайно щипнула за ухо. В какой-то момент мы опустились на ковер от смеха, глядя на получившиеся шедевры.

— Все, перерыв, — выдохнула я, наконец-то выключая плойку. Волосы были готовы: тяжелые, блестящие локоны спускались ниже лопаток. — Теперь твоя очередь.

— Хочу быть как вампир из кино, — заявила Алиса, пока я доставала косметичку. — У меня платье красное, кровавое. Хочу мейк под стать.

— Будет сделано, женщина-вампир, — ухмыльнулась я. — Только не пожалей потом.

Я усадила ее перед зеркалом в ванной. Кожа у сестры была светлой и чистой, так что с тоном я не стала усердствовать — лишь слегка припудрила. А вот с глазами решила похулиганить. Я нанесла на ее веки ярко-алые тени, хорошенько их растушевав. Выглядело дерзко, даже агрессивно. Но изюминкой стали уголки глаз: я взяла клей для блесток и густо нанесла на внешние и внутренние уголки мелкий серебряные блестки. В свете лампочки они вспыхивали, как искры.

— Ого, — Алиса крутила головой, рассматривая себя. — Лер, это просто отвал башки. Я выгляжу как королева демонов!

— Именно, — кивнула я. — Готова? Теперь губы.

Я закончила ее образ, и мы снова пофотографировались. Алиса позировала, выставляя вперед два пальца, изображая клыки.

— А теперь ты, — сестра отобрала у меня кисточки. — Раз уж мы тут устроили салон красоты, я хочу видеть зеленую ведьму.

Я посмотрела на свою рубашку. Это был мой любимый оверсайз, в крупную клетку: насыщенные полосы изумрудного, темно-фиолетового и черного цветов.

— У меня ничего не выйдет, — засомневалась я. — У меня из яркого только тушь.

— Спорим? — Алиса уже копалась в моей раскладной палитре, которую я брала «на всякий случай».

Она развернула ее ко мне. Я замерла. Прямо в центре палитры находились тени точь-в-точь такого же изумрудно-зеленого цвета, как одна из полос на моей рубашке. А рядом — глубокий фиолетовый, уходящий в сливовый.

— Я же говорила, — победно прошептала Алиса, хватая плоскую кисть. — Садись. Глаза у тебя и так на пол-лица, а с этим вообще как инопланетянка будешь.

— Спасибо, сестренка— рассмеялась я.

Я опустилась на табурет, наблюдая за ней в зеркало. Несмотря на свои десять лет, действовала она по-мастерски. Рука не дрожала, движения были точными и уверенными, совсем не похожими на то, как обычно красятся дети, размазывая все пальцем. Она работала сосредоточенно, закусив губу.

— Закрой глаза, — скомандовала она, и я подчинилась.

Я почувствовала, как мягкая кисть скользит по коже. Алиса работала сосредоточенно, закусив губу от усердия. Она наносила фиолетовый на внутреннюю часть века, постепенно сводя его на нет к середине.

— У тебя веко глубокое, тут нужно больше цвета, чтобы не пропал, — комментировала она так, будто была моим личным визажистом.

Затем кисть сменилась. Я почувствовала холодок от теней другого оттенка. Алиса начала наносить изумрудно-зеленый от середины века к внешнему уголку. Но самым удивительным было то, как она это делала. Она не просто положила два цвета рядом. Она начала круговыми движениями смешивать их на границе так, что переход был плавным. Цвета легли идеально, без единого пятнышка.

Когда я открыла глаза и посмотрела в зеркало, у меня перехватило дыхание. Это было не просто «намазала и пошла». Это была чистая магия. Фиолетовый не обрывался резко, а градиентом, почти дымкой, переползал в зеленый. Переход был настолько плавным, что казалось, будто внутри века вспыхнуло северное сияние.

— Ты... как ты это сделала? — выдохнула я, не отрывая взгляда от своего отражения. — Алис, это профессионально выглядит.

Сестра зарделась от похвалы, но постаралась сохранить невозмутимый вид:

— Я видео смотрела. Там тетенька говорила, что нужно чистой кистью «туда-сюда» водить, пока полосой не станет.

— У тебя не полоса, у тебя шедевр, — я повернула голову влево, вправо. Глаза казались огромными.

— Но это не все, — хитро прищурилась она. — Вампирша и ведьма должны быть из одной банды.

Она снова взяла тот самый клей для блесток. Я закрыла глаза. По векам пробежало легкое покалывание. Алиса наносила те же блестки, что и я ей. Серебристо-белые крупинки оказались на уголках глаз, создавая эффект звездной пыли.

Я открыла глаза и посмотрела в зеркало. На меня смотрела совершенно другая Лера. Уставшая, бледная девочка из утренней кухни исчезла. Осталась только эта — с яркими, дерзкими глазами, в которых плясали чертики, и волосами, тяжелой волной лежащими на плечах.

— Идеально, — выдохнула Алиса, убирая кисточки. — Теперь мы точно разнесем бабушкину квартиру. Пошли, нас ждут разрушения!

В этот момент из коридор донесся настойчивый писк домофона, разрезавший нашу идиллию. Тут же послышались быстрые, шаркающие шаги бабушки

—Да? — она сняла трубку, и ее голос эхом разнесся по квартире. — Лер, родители пришли. Давай те уже на стол еду носить, остынет все!

Мы с Алисой подорвались с мест и помчались на кухню, едва не столкнувшись в дверях. И тут без шуток не обошлось. Мы изображали то серьезнейших официантов из дорогих ресторанов, несущих горячее с каменными лицами, то злобных монстров, которые воруют салат прямо из миски рычат друг на друга, защищая добычу.

— Здравствуйте! — бабушка уже встречала их в коридоре. — Давайте куртки. О, Матвей, какой ты нарядный! Ага, да, прям сюда вешайте. Пакеты давайте мне, не надрывайтесь.

Мы с сестрой выглянули из большой комнаты. Мама с папой как раз проходили в квартиру, а Матвей уже вовсю шумно плескался в ванной у раковины, фыркая и расплескивая воду.

Мама, вешая куртку, случайно бросила взгляд в зеркало и заметила меня.

— Ого, Лера, — она удивленно приподняла брови, — я не думала, что у тебя получится самой волосы так накрутить. Красиво.

— Спасибо, — я почувствовала, как предательски краснеют уши.

Я быстро отвернулась в сторону, делая вид, что очень заинтересована рисунком на обоях, чтобы скрыть улыбку. От ее слов — простых, обыденных — внутри что-то дрогнуло. Это было так… нормально. Так по-маминому. Не было ни паники, ни раздражения, только легкое удивление и похвала. И от этого на душе стало чуть теплее, словно ледяная корка, сковывавшая меня с самого утра, дала очередную трещину и почти раскололась.

Мы расселись за большим раздвинутым столом. Я заняла угол дивана, подобрав под себя ноги, а рядом тут же плюхнулась Алиса, больно толкнув меня локтем в бок.

Домофон в коридоре снова подал резкий, требовательный звук.

— О, Маша пришла, — бабушка вскочила со стула, едва не опрокинув чашку с чаем, и побежала в коридор.

Бабушка Маша очень любила приходить позже всех, создавая эффект торжественного появления.

Я незаметно вытащила из кармана телефон и открыла чат с Семеном. Надо было отправить поздравление. Вчера я долго крутила в голове слова, пытаясь найти баланс между дерзостью и равнодушием, а сегодня нужно было просто нажать «отправить», чтобы закрыть этот гештальт. Я быстро набрала текст:

«Сема, с новым годом тебя! Желаю тебе побольше совести. И медляк, кстати, мы действительно неправильно танцевали»

Я прикрепила фотографию танцующей пары, которую нашла вчера.

Положив телефон экраном вниз на диван, я заставила себя улыбнуться и вышла в коридор встречать бабушку.

Спустя час, когда первый голод был утолен, а животы приятно потяжелели от бабушкиных пирогов, папа предложил:

— Ну что, «Иначе говоря»? А то вы сейчас уснете прямо в оливье.

Главная суть игры заключалась в том, чтобы объяснять загаданное слово другими словами, не используя однокоренные. Это всегда превращалось в абсурдный театр.

Первой вышла мама. Она нахмурилась, взяла карточку и начала активно жестикулировать:

— Это такой человек... который много о себе думает! Ходит вот так, — она задрала подбородок и прошлась по комнате, пародируя чванливую походку. — Ему говорят: «Ты не прав!», а он... — мама фыркнула и отвернулась.

— Ну? Высокомерный? — выкрикнул кто-то.

— Заносчивый! — крикнула бабушка Маша.

— Индюк! — добавил Матвей, за что получил подзатыльник от мамы.

— Гордец! — догадалась бабушка Аня.

— Одно очко!

Потом была моя очередь. Мне досталось слово «Хомяк». Я посмотрела на жующего Матвея и коварно улыбнулась:

— Это существо. Оно прячет еду за щеки. Становится похожим на маленькие надутые щеки на ножках. В мультиках они обычно носятся с зерном и кричат, если у них забрать...

— Суслик! — предположил папа.

— Нет... Они еще в колесе бегают...

— Хомяк! — победно воскликнула Алиса.

Игра набирала обороты. Папа пытался объяснить слово «Фейерверк», не используя «салют» или «взрыв», изображая руками падающие звезды и гулко мыча, имитируя звук. Матвей, объясняя «Скрипку», так фальшиво «играл» на невидимом инструменте, что мы все согнулись от хохота, а бабушка Маша замахала руками:

— Тише, тише! Соседей разбудите, музыканты! — пыталась донести она, тяжело дыша от смеха.

Даже мама, которая утром была напряжена, смеялась до слез, когда дедушка Андрей пытался объяснить слово «Интернет», описывая его как «магическую паутину, где живут демоны и котики». Этот вечер, наполненный нашим общим, теплым шумом, наконец-то начал ощущаться как настоящий праздник.

…

Три часа пролетели как один миг. Нам пора было собираться домой.

На улице лежал сияющий снег, отражающий холодный, почти театральный свет фонарей. Людей было больше, чем обычно. Все они гуляли, громко смеялись, фотографировались прямо на проезжей части, не боясь редких машин. Я всегда считала, что Новый год — это по-настоящему волшебный праздник, потому что люди становились счастливыми без особых на то причин, просто так, по умолчанию.

Мы дошли до дома и быстро накрыли на стол. Тарталетки с грибами красовались на тарелке с нарисованным гномиком. Оливье гордо лежал в фигурной, не менее праздничной миске. Было много закусок и других салатов, названия которых я даже не знала, но все они оказались удивительно вкусными.

Часы на стене пробили 22:30. Улучив момент, когда никто не смотрел в мою сторону, я зашла в чат с Семеном и еще раз перечитала запланированное сообщение. «Сема, с новым годом! Желаю тебе побольше совести. И медляк, кстати, мы действительно неправильно танцевали» и прикрепленное фото. Нет. Слишком коротко. Слишком по-детски. Надо переделать.

Я зажала сообщение пальцем, нажала «Изменить» и быстро переписала текст, пока не пропала решимость:

«С новым годом!

Хочу пожелать тебе всего самого наилучшего. И, конечно же, крепчайшего здоровья, что сейчас очень важно. Еще желаю тебе побольше совести) . Хорошо напиши все экзамены. Пусть в этом году ни одна неудача не сломит тебя, и ты станешь добрее, йомайо (ладно, шучу). Ну и да, я вообще не ожидала, что кто-то в конце года украдет мой первый медляк. Спасибо, вор»

Следом я отправила ту самую фотку с танцующей парой и подписала: «Но мы реально неправильно танцевали». Я выдохнула, отложила телефон экраном вниз на диван. Да, вот теперь то, что нужно. Не слишком жалко, но и не просто издевка.

Мы начали ждать куранты. По телевизору шли «Уральские пельмени». Я параллельно переписывалась с лучшей подругой Таей, одновременно смеясь над ее шутками и над сценками из шоу. Время снова пролетело незаметно, и вот мы уже сидим в тишине, слушая торжественное обращение президента.

Куранты начали свой отсчет. Раз... два... Я закрыла глаза. Желание всплыло само, четкое и болезненное, как никогда. «Я хочу, чтобы я нашла своего человека». Я все еще сидела с закрытыми глазами, и на моем лице, наверное, появилась глупая, незаметная улыбка. Каждый удар часов предвещал какое-то чудо, будто желание сбудется прямо сейчас, стоит только досчитать. Одиннадцать... двенадцать…

Все. Новый год наступил.

Мы с родителями чокнулись стаканами с компотом, поздравляя друг друга. Тая тоже написала мне, и я в ответ отправила ей огромный, сумбурный текст-поздравление.

Чувство волшебства, которое я потеряла в последние дни, появилось снова. В группе класса и в нашем театральном чате «ГУП» сыпались поздравления, и я была не исключением — тоже отправляла стикеры и гифки.

Людмила Алексеевна скинула в чат фотографию себя в смешной шапке с помпоном и подписала: «С Новым годом! Давайте все по фоточке!»

Я улыбнулась и отправила смешное селфи со своей кошкой Мусей. Я пыталась скопировать ее серьезное, философское выражение морды, подперев щеку рукой, но на моем лице все равно была видна сдержанная улыбка, а глаза смеялись. Давно я не чувствовала себя так легко.

Следующим фото скинул Семен. Судя по всему, он был в бане: алые щеки, мокрые волосы и веник на фоне выдавали атмосферу дачного отдыха. Я быстро напечатала ответ:

«Сема, ты в бане отмечаешь? Домой в шляпе не пускают, да?»

Я отложила телефон, чувствуя, как внутри разливается тепло. По телевизору как раз начался фильм, который я давно хотела посмотреть. Это была комичная, почти абсурдная переделка

«Иронии судьбы» и «Приключений Шурика». Современные словечки, которые вставляли герои и игра актеров были настолько нелепыми, что звонкий смех сам вырывался из меня наружу. Я смеялась вместе с мамой и папой, и этот звук казался самым чистым за весь год.

01:14. Мой телефон завибрировал на столе, заставив меня вздрогнуть. Я провела пальцем по экрану, гася блики. Сообщение было от Семена.

«С новым годом, Лерочка »

Глава 11

"Новая эра любви,

Новая жизнь, выбери ты.

Что-то родное до боли, но мы не знакомы,

Хочу целовать тебя снова и снова.

Эти уютные дни,

Падают хлопья — и с ними мы"

FEDUK "Хлопья летят наверх"

Новая причина жить

Я перечитала это короткое сообщение раз пять. Сердце пропустило удар, а потом забилось где-то в горле. Не «Лера», не «Иванкова». Лерочка. С сердечком. В час ночи. Я быстро открыла его профиль. «Был в сети 01:14». Он написал это только что. Не заранее, не случайно.

Тело ослабло, словно из него вынули кости. Лицо само собой растянулось в широкой, глупой улыбке. Казалось бы, просто поздравительное сообщение, шаблонная фраза, но для меня это было больше, чем цифровой текст. Это стало причиной абсолютного, детского счастья на всю оставшуюся ночь. В ответ я набрала первое, что пришло в голову: «Так сегодня меня еще никто не называл». Ничего лучше я не придумала.

Я вышла из гостиной и, зайдя в свою комнату, не удержалась и подпрыгнула на месте, сжимая кулаки от восторга. Эмоции переполняли меня, такого я не ощущала очень давно. На несколько секунд в голове зависла шальная мысль: «А что, если мое желание на Новый год сбылось?». Я встряхнула головой, отгоняя ее. Нет, это был уже перебор. Слишком наивно.

Я вернулась обратно к родителям, все так же крепко сжимая телефон в правой руке. Я пыталась сдержать улыбку, но щеки все равно предательски горели, хотя в полумраке большой комнаты, где освещение было только от гирлянды на елке, цвет лица было особо не видно.

Сев на диван, я открыла чат с Мишей и поздравила его. Ответ пришел практически моментально. Мы обменялись парой видеосообщений, где я строила рожи, а он показывал свой домашний кинотеатр из подушек, и я, отложив телефон, продолжила смотреть новогоднее кино, смеясь над многими шутками. Матвей уже откровенно клевал носом, и родители, заметив это, отправили его спать.

...

В 3:40 ночи я уже лежала в кровати, но спать пока не собиралась. Пережитые эмоции до сих пор действовали лучше любого кофеина. К тому же у меня был план: когда все уснут, пойти на кухню, достать из холодильника остатки маминого шампанского и немного налить себе. Спиртные напитки я терпеть не могла, но шампанское было исключением — оно пахло праздником.

Я переписывалась все с той же Таей, пока она не написала:

— Лер, я спать пойду, глаза слипаются.

— Ой, ну давай, беги тогда.

— Спокойной ночи.

— Споки.

Я закрыла Telegram и зашла в Pinterest. Тут же высветилась бесконечная лента различных картинок: эстетика, мемы, референсы. Электронные часы вверху экрана показывали ровно 4:00. Я вытащила наушники из ушей и положила их на тумбочку. Босыми ногами я ступила на приятно-холодный ламинат и тихо прошмыгнула в темную кухню, освещая себе путь включенным экраном телефона. Дверца холодильника звонко отлипла от корпуса. Свет изнутри осветил всю кухню, и глаза немного начало щипать от такой резкой вспышки.

Я заглянула внутрь. Бутылка «Советского» стояла в дверце, плотно зажатая остатками различных соусов. Стекло было запотевшим и холодным.

Пробка поддалась не сразу. Я долго возилась с мишурой, которой была перевязана горлышко, а потом, зажав пробку полотенцем, начала медленно выкручивать ее. Раздался тихий, влажный хлопок — не праздничный выстрел, а скорее выдох. Пахнуло кислым виноградом и дрожжами.

Я достала из сушки самый красивый бокал — мамин, из тонкого хрусталя на длинной ножке. Он казался в моей руке непропорционально огромным и хрупким. Я боялась его раздавить.

Налила совсем немного, буквально на два пальца. Жидкость была бледно-золотой, и в ней лениво поднимались крошечные пузырьки, цепляясь за стенки. Я поднесла бокал к лицу, втянула носом запах. Пахло кислятиной и взрослой жизнью.

Я сделала крошечный глоток. По языку ударили те самые ненавистные пузырьки — колючие, агрессивные. Они защипали нёбо и ударили в нос, заставив меня поморщиться. Вкус был резким, бьющим в голову. Но следом пошло приятное, обволакивающее тепло, которое начало медленно разливаться от горла к плечам. Это было похоже на то, как если бы внутри включили маленькую, но очень мощную батарейку.

Я сделала второй глоток, уже смелее. Села прямо на пол, прислонившись спиной к холодному фасаду посудомойки. Ноги в пижамных штанах сразу замерзли на кафеле, но голове было хорошо.

Я сидела в темноте, слушая, как гудит холодильник, и смотрела на пузырьки в бокале. В этом было что-то неправильное, но невероятно кинематографичное. Я — героиня французского кино, которая топит свою печаль в шампанском после того, как ее бросил возлюбленный. Только мой «возлюбленный» только что написал мне «Лерочка» с сердечком, так что все было не так уж и плохо.

Когда на дне осталось совсем чуть-чуть, я поняла, что голова стала легкой и немного ватной. Комната казалась мягче, а гирлянда в окне — ярче. Я аккуратно, стараясь не греметь, сполоснула бокал, поставила бутылку обратно и тихонько вернулась в свою кровать.

Забравшись под одеяло с головой, я свернулась клубком. Тепло от шампанского смешалось с теплом от мыслей о Семене, создавая идеальный кокон. Я плотнее завернулась в тяжелое одеяло. Впервые за долгое время я провалилась в сон с улыбкой на губах, даже не заметив, как телефон наконец-то включился, показывая 10% заряда.

…

Утро началось только в 11:00. Я ощущала себя так, будто бы вышла с тяжелейшего похмелья, хотя выпила всего пару глотков. Голова была «квадратной», а роскошные локоны превратились в настоящее воронье гнездо, наэлектризованное за ночь. В квартире стояла звенящая тишина, даже крайне шумные соседи снизу молчали.

Я потянулась за телефоном и, нажав кнопку включения, с досадой поняла, что забыла поставить его на зарядку на ночь. Черный экран не подавал признаков жизни. Исправив этот недочет и воткнув шнур в розетку, я легла на спину и уставилась в потолок.

Чувство праздника уже испарилось, словно его и не было. Вернулась знакомая, серая пустота, свинцовая тяжесть в груди. Но ее края теперь не были острыми. Их, как мягкий пластырь, закрывало вчерашнее сообщение Семена. «С новым годом, Лерочка ». Я улыбнулась, тепло в груди приятно защекотало.

Вставать особо не хотелось, но что-то тянуло меня из комнаты. Я вышла из комнаты и пошла в ванную. Родители еще спали, поэтому действовать пришлось тихо. В наушниках играл новый альбом группы «Видеокассета твоих родителей», за дверью послышались шаркающие шаги. Это была мама, я уже научилась определять, кто идет и в каком настроении. Судя по шагу, она только-только открыла глаза.

Я открыла дверь, мама выходила из туалета.

— Опять в наушниках с самого утра.

—И тебе доброе утро, мам.

Она зевнула и потерла рукой лицо:

— Ага… — протянула она, зевая, и потерла рукой лицо. — Приготовишь что-нибудь?.. А, нет, тарталетки и салаты доедим.

Я кивнула и вышла из ванной. Заглянув в комнату к родителям, увидела, что папа смотрит прямо на меня. Я снова кивнула, но уже вместо «Доброе утро».

Утренняя рутина была такой же, как обычно. Я сидела на кровати и пыталась осознать, что проснулась сегодня, а вчерашний вечер — не сон. Семен. Я взяла телефон с тумбочки и включила его. Сообщение Семена так и висело в нашем чате. Это был не сон. Но мое сообщение висело с пометкой «Прочитано». Это было не особо важно — возможно, он просто ушел спать. Я снова улыбнулась экрану и пошла в большую комнату, где вчера встречала праздник.

Мама уже носила салаты, папа сидел на диване и рассматривал лотерейные билеты.

Каждый год первого января мы участвовали в лотерее. Это была наша традиция. Мы делали это ради забавы, а не ради денег.

Папа щелкнул пультом, и на экране телевизора появился вращающийся барабан лототрона. Мама выключила воду, вытерла руки о полотенце и подсела к столу, где веером были разложены наши билеты.

— Ну что, семья, начинаем? — папа поудобнее устроился на диване. — Правила помним? Слушаем внимательно, сверяем, не орем раньше времени.

— Итак, начинаем наш тираж! — бодро объявил ведущий. — Барабан вращается...

Мама взяла первый билет. Она всегда начинала с наших билетов, своих оставляя «на десерт».

— Номер первый, — объявил ведущий. — Номер... Семнадцать!

Мама быстро пробежалась глазами по билету.

— Есть! — тихо выдохнула она, ставя галочку карандашом.

Я взяла свой билет. Пальцы почему-то стали ледяными. Я вглядывалась в сетку цифр, пытаясь не пропустить ни одной. Ведущий называл цифры, мама отмечала их в своем билете, папа комментировал:

— О, тридцать четыре! У меня есть... А, нет, это тридцать восемь…

Звук вращающихся в барабане шариков с цифрами в телевизоре заполнял всю комнату. Это был звук самого детства.

— Номер сорок пять!

Я вздрогнула. Сорок пять было у меня. Я поставила жирную галочку.

— Лер, не черкай так, — тихо сказала мама. — Нам их на память хранить.

Игра шла своим чередом. Миша, который поначалу сидел с нами, быстро заскучал и ушел к себе собирать лего, заявив, что «это для пенсионеров».

— Третий тур! — объявил ведущий. — Сейчас разыгрывается крупная сумма. Номер… Восемь!

Мама охнула.

— Лер, у тебя же восемь? Я посмотрела на свой билет. Да. Восьмерка стояла в самом начале.

— Есть! — прошептала я.

Мама уже лихорадочно отмечала что-то в своем бланке.

— Так, так... — бормотал папа. — Если сейчас выпадет сорок... Нет, мимо.

Напряжение нарастало. В телевизоре кто-то уже выигрывал утюги и тостеры. Мы же застряли на третьем туре.

— Номер восемьдесят восемь! — объявил ведущий.

Мама посмотрела на свой билет.

— Есть! — воскликнула она громче, чем собиралась. — У меня «квартира»!

«Квартирой» в нашем семейном сленге называлась ситуация, когда зачеркнута вся верхняя или нижняя строка.

— Поздравляю, — улыбнулся папа. — Теперь мой черед.

Прошел еще час. Мы уже выпили по две чашки чая. Мама принесла вазу с конфетами. Лотерея шла фоном, мы уже не так внимательно следили за цифрами, обсуждая вчерашний салат.

Итог сегодняшней игры составил 200 рублей. По 100 рублей выиграли мой билет и билет папы.

— Ну, Лера, выигрыш можешь себе оставить, — заявил папа, делая телевизор тише.

— Спасибо, — я улыбнулась.

Телефон в кармане издал вибрацию. Когда я увидела имя отправителя, мое сердце замерло. Это снова был Семен.

С— Нормально мы его танцевали в отличии от некоторых.

С— Только нужно было еще по кругу своей оси двигаться.

С— Потому что смотри как очкастая согнулась (это он про девушку с фото).

Это был ответ на фотку танцующей пары. Он вспомнил обо мне и написал. Вспомнил, что я отправляла ему это фото. Я ответила:

Л— Я то и имела в виду.

Тут же появилось новое сообщение от Семена:

С— Ты умеешь бачату танцевать?

Л— Я вообще парные танцы не умею.

С— Как не умеешь? Польку мы с тобой отлично скачем.

Л— Ха-ха-ха, ну это исключение.

Он вышел из сети, но уже через пару минут мне прилетела ссылка. Там был видеоурок, как танцевать медленный танец.

С— Учись, Лерка)

Л— Ну-у-у, я подумаю

С— Чего думать то?

С— Тебе жалко ради меня? (и грустный смайлик)

Л— А ты еще раз танцевать собрался?

С— Конечно

Л— Ого.

С— Ты видео посмотрела?

Л— Сейчас гляну.

Я перешла по ссылке. На видео были две девушки. Одна — хореограф, а вторая, видимо, ее подруга. Женщина-хореограф показывала движение, которыми можно разнообразить танец. Тут вверху экрана всплыло сообщение от Семена. Я зашла в чат.

С— Все будет так:

— Дорогая Валерия, я приглашаю вас на медленный танец…

— Да, мой принц.

Я тихо рассмеялась. Мне стало настолько легко и хорошо, что внизу живота все свело. Наверное, это и называлось «бабочками в животе», но меня буквально скручивало пополам от этого ощущения. Не думаю, что «бабочки» такое вытворяют.

Л— По поводу «мой принц» я не очень уверена.

С—Ну тогда остается только «мой князь».

С— Но традиции чтить нужно обязательно.

Л— Может, есть еще варианты?

С— Например?

Л— Это ты мне скажи, ты же у нас знаток традиций.

С— Лерка, тебе сколько лет?

Л— 13.

С— А днюшка 17 февраля?

Л— Ага.

С— Называй меня дядя Семен.

Л— А что сразу не господин то?

Статус Семена сменился на «записывает голосовое сообщение». Почти одновременно мне пришли два голосовых.

С— Лерка, ну ты тоже не перегибай. Это уже слишком.

С— А вот «мой господин» в самый раз.

Его голос был достаточно низким, но более чем приятным. Семен говорил очень четко, бархатисто, и это звучало красиво.

Л— А я уже обрадовалась, что совесть проснулась.

С— Ну ты губу то закатай)

Л— Тебе бы тоже не помешало)

С— Я самый скромный парень в этом городе.

Л — Не верю.

Я улыбнулась. Мне было хорошо. По-настоящему, до глупости хорошо. Я не знаю, что такого особенного было в его голосе, но тяжесть, которая давила на грудь весь вечер, просто испарилась. Оставалась только легкость, как после стакана газировки. Будто я стала невесомой.

Семен снова что-то печатал... Статус «печатает...» висел мучительно долго.

С — Так и быть, я дождусь, пока тебе 18 исполнится.

У меня отвисла челюсть. Я перечитала это трижды. Что угодно, но такого разворота событий я не ожидала. Подождет? Он мне сейчас тонко намекнул на свои чувства? Или это просто сарказм, который я не считала?

Пальцы похолодели. Я смотрела на эти слова, не в силах моргнуть. Следующее сообщение прилетело через секунду, от которого я была шокирована еще больше.

С— А потом представь. Мы летом в Сочи нежно танцуем кадриль на пляже, солнце греет песок и кожу, твои волосы развеваются на ветру…

Мои глаза расширились до размера пятирублевой монеты. Я перечитывала это сообщение снова и снова, пытайся понять, не кажется ли мне. Это вообще реально? Откуда Сочи? Откуда пляж? Мы же только что шутили на свершено другую тему.

Трясущимися руками я набрала краткий ответ, пытаясь отшутиться, чтобы не выдать, насколько сильно у меня сейчас перехватило дыхание:

Л— Представила. Такое себе зрелище.

Л— Как будто нанюхались чего-то.

С— Не чего-то, а соли для ванн.

Л— И не только для ванн, по всей видимости.

С— Так, ну это уже без меня.

Л— Ну да, конечно.

Л— Ты же самый скромный парень в городе.

С— Я еще и самый приличный.

Л— Сделаем вид, что я поверила.

Семен вышел из сети. Я сидела, глядя в погасший экран телефона. Мои чувства описать было практически невозможно. Это был не просто взрыв. Это был ядерный взрыв из эмоций, который накрыл меня с головой. Здесь была смесь абсолютного, звенящего счастья, густого непонимания, легкой тревожности и такой эйфории, что кружилась голова.

Он ждет. Он сказал, что дождется. Это было уже не просто поздравление в 01:14. Это было что-то другое. Что-то, от чего перехватывало дыхание и хотелось одновременно смеяться в голос и спрятаться под одеяло с головой.

Глава 12

Я начинаю болеть тобой

Начинаю понемногу заболевать

Я начинаю болеть тобой

Начинаю понемногу заболевать (Б****)

Zhanulka «Болеть тобой»

Ты самая милая

Весь день я просидела дома, прячась от мира в наушниках. В колонках и в голове по очереди сменялись песни моих любимых групп: «Самолеты», «Ночь» Жени Трофимова, «Все будет хорошо» группы «Видеокассета твоих родителей». Звучали «Муза», «ЗТНБ», «Я здесь!» от «Нервов». Я перебирала разные альбомы песен часами, но «Нервов» переплюнуть никто не мог. Они были на первом месте. Это была моя личная анестезия.

Конечно же, очень часто я включала ту самую песню. Скриптонит «Это любовь». Каждый раз, когда первые аккорды только начинали звучать, «кровожадные бабочки» внутри меня бились о стенки живота, а по спине пробегал легкий холодок. Я знала эту песню наизусть, но все равно включала ее снова и снова, пытаясь нащупать ту точку в груди, где раньше жила радость. Теперь от него там осталось только глухое эхо.

Завтра намечалась поездка в Санкт-Петербург на пару дней — наш ежегодный побег из реальности. Поэтому я потихоньку, без особого энтузиазма, собирала вещи.

Останавливались мы всегда у дяди Арсения и тети Василисы по маминой линии. Это был мой личный остров спасения.

Дядя Арсений был человеком-праздником: понимающим, с чудесным, немного черным чувством юмора, которое передавалось, кажется, по наследству — от него и папы ко мне. Он был единственным взрослым, который не просто кивал моим шуткам, а смеялся над ними хлеще меня, когда остальные сидели с каменными лицами.

Тетя Василиса была его полной противоположностью внешне, но моим зеркалом внутри. Она обладала какой-то нездешней, утонченной красотой, но главное — у нас совпадал код ДНК по части безумия. Мы обе были творческими личностями. Как и я, она любила рисовать, танцевать, читать до утра. Перечислять наши общие черты можно было целыми днями. Василиса тоже была главной шутницей семьи. Они с дядей Арсением являлись идеальной парой: он — громкий смех, она — продолжение этого смеха.

Весь вечер прошел в попытках занять руки и голову. Я сидела на кровати, укутавшись в плед, и листала ленту в Pinterest. День казался теперь чем-то нереальным, как кадр из кино.

В рекомендациях попалось видео: парень с гитарой сидел на подоконнике и пел. Голос у него был низкий, обволакивающий, с легкой хрипотцой. Он пел о любви, которая причиняет боль, и это отзывалось во мне странным эхом.

Я замерла. В голове вспыхнула шальная, почти детская идея. Я быстро нашла профиль парня, сохранила два видео с его лучшими каверами и, не давая себе времени передумать, отправила их Семену. Подпись была короткая: «Сможешь так же?»

Сообщение ушло. Я отложила телефон и уставилась в стену, прислушиваясь к тишине квартиры.

В 17:35 он был онлайн. Сейчас часы на стене показывали 21:15. Скорее всего, он сидит над учебниками, готовится к экзаменам. Я убеждала себя в этом, но пальцы все равно нервно теребили край пледа.

Вдруг на сообщении появились две галочки. Статус сменился на «Прочитано». Ответа не последовало. Он просто прочитал и вышел из сети.

Легкая тревога, которая до этого лишь покалывала где-то на краю сознания, мгновенно разрослась в ледяной ком. Он все это время был онлайн. Видел. И просто закрыл чат. Я резко села. Кровь отхлынула от лица, оставив после себя только липкий, холодный страх.

Наивная дурочка. Зря я отправила эти видео. Зачем я это сделала? Показать, что я тоже «в теме»? Что я слушаю не только рок? Может, те сообщения вообще ничего не значили? Может, это просто вежливость, привычка так отвечать всем, кто поздравит его?

Я встряхнула головой, пытаясь сбросить липкую паутину паники.

«Так, стоп. Хватит», — приказала я себе. — «Ты просто накручиваешь себя. Это все тревожность».

Какое-то объяснение должно быть. Он занят. У него телефон сел. Он уснул.

«Возможно, я и вправду просто тревожник», — подумала я, пытаясь зацепиться за эту мысль как за спасательный круг. С этой мыслью я провела весь вечер. С ней же я и легла спать.

Но сон не шел. Одеяло казалось тяжелым, как бетонная плита, оно давило на грудь, мешая вдохнуть. Подушка была твердой и горячей. Мне было нечем дышать, в комнате стало невыносимо душно.

Я встала, подошла к окну и дернула ручку на себя. В комнату ворвался ледяной январский воздух. Я стояла, вдыхая ночной холод, пока жар не отступил, а пульс не начал замедляться. Стало легче. Но тревожный холод внутри никуда не делся — он просто залег глубже, на самое дно.

…

За окном быстро менялись пейзажи: деревья, одетые в толстые белые шубы, мелькали, сливаясь в сплошную полосу. В наушниках звучал «KENTUKKI». До Питера оставалось еще около трех часов, но спина уже затекла от долгого сидения. Видимо, я сбилась в какую-то неестественную позу, пока дремала. Я потянулась, и шея отозвалась звонким, сухим хрустом.

Сняв теплые ботинки, я подтянула колени к груди, устраиваясь поудобнее. За окном была настоящая зимняя сказка. Дорога — заснеженная, незаезженная, белая простыня, на которой еще не успели оставить следы другие машины. Мы были одними из первых, кто проехал здесь этим утром.

Я смотрела в окно, и внутри разливалось странное, звенящее спокойствие. Вчерашняя тревога из-за молчания Семена все еще сидела где-то под кожей, но сейчас она не жгла, а лишь тихонько пульсировала.

За стеклом проносились спящие поселки и деревеньки, и казалось, что весь мир замер в ожидании чего-то большого. Я плотнее закуталась в длинное пальто. Ехать еще долго. Но впервые за долгое время мне не хотелось, чтобы время ускорялось.

Я открыла глаза. Я была не в машине. Я стояла на пустой сцене актового зала. Вокруг — темнота, и только один луч прожектора бил сверху, освещая пятачок паркета.

— Почему так тихо? — спросила я в пустоту.

— Потому что они еще не пришли, — ответил голос за спиной.

Я обернулась. Семен стоял в метре от меня. На нем был тот самый серый свитер. Он не улыбался, просто смотрел на меня, и от этого взгляда подкашивались колени.

— Ты пришла, — сказал он.

— Ты же позвал, — ответила я.

Он сделал шаг вперед и мягко взял меня за руку. Его ладонь была теплой.

— Потанцуем? — спросил он.

— Я не умею, — зачем-то соврала я.

— Я научу. Научился недавно, из того видео. Только добавим активности, изобретем новый стиль.

Он положил руку мне на талию. Мысли спутались. Мы начали двигаться — медленно, тягуче, совсем не в такт воображаемой музыке. Это не было танцем. Это было просто молчание. Он держал меня так крепко, что я чувствовала, как бьется его сердце.

— Почему ты молчал? — прошептала я в ткань его свитера.

— Я не знал, что сказать, — ответил он мне в волосы. — Мне семнадцать, Лер. Я выпускник. Мне через полгода уезжать. А тебе тринадцать. Это... неправильно.

— Мне все равно, — прошептала я, хотя внутри все сжалось от этих слов.

— А мне нет, — он отстранился, но рук не разжал. Его глаза в свете софитов казались почти черными. — Я не хочу, чтобы тебе было больно.

— Мне не больно, — солгала я.

Он улыбнулся — той самой, кривой, мальчишеской улыбкой.

— Врешь.

Он сделал еще шаг, сокращая дистанцию до нуля. Семен обнял меня. Прижал к себе так крепко, что стало трудно дышать. Я уткнулась лицом ему в плечо, вдыхая запах его парфюма и чего-то неуловимо родного. Это было так правильно и так больно одновременно. Я хотела, чтобы этот момент никогда не заканчивался.

— Спи, — прошептал он мне в макушку. — Тебе нужно отдохнуть.

Я почувствовала, как он разжимает объятия. Сделал шаг назад. Музыка стихла. Прожектор над нами начал медленно гаснуть, погружая сцену во мрак.

— До завтра, Лерка, — донеслось из темноты.

Я резко распахнула глаза. Сон. Это был просто сон.

Сердце билось где-то в горле, как после марафона. Солнце уже потихоньку поднималось за горизонтом, окрашивая небо в холодный синий. Мама читала что-то, сидя в переднем пассажирском кресле. Миша слева от меня играл в футбол на планшете, полностью погрузившись в процесс. Папа внимательно смотрел за дорогой, щурясь через увеличительные стекла очков.

Я все еще чувствовала тепло рук Семена на своей талии. Ощущение было настолько реальным, что я закрыла глаза в надежде снова увидеть его перед собой.

Но сон больше не шел.

Впереди было продолжение праздника, а внутри — только звенящая пустота и фантомное тепло объятий Семена.

…

Арсений и Василиса очень гостеприимно нас встретили. На всю квартиру пахло шарлоткой — тетя часто готовила ее к нашему приезду. Их кошка Лора недовольно мяукнула, увидев нас. Она не особо любила гостей.

Мы, как всегда, расположились в маленькой комнате: на раскладном диване спали Миша, мама и папа, а мне досталась раскладушка. Она была максимально неудобной для моего роста, но выбирать не приходилось.

Мы сели пить чай и выбирать место для прогулки.

— Давайте съездим в Новую Голландию? — предложила тетя Василиса. — Там сейчас как раз все украшено к Новому году. Можно погулять около галереи «Цифергауз».

Она всю жизнь прожила в Питере, поэтому выбор ей можно было доверять.

Я схватила телефон и начала искать фотографии этого места. Встала из-за стола и пошла на кухню — хотелось попить воды.

Я рассматривала снимки, делая глоток, как вдруг поперхнулась. Вверху экрана всплыло сообщение от Семена.

С — Лерка, для тебя хоть Лепса спою.

С — Ты мне только наиграй на пианино.

Меня снова начало скручивать в районе живота — то ли от смеха, то ли от того самого «холодка». Я открыла чат.

Л — Да ну, серьезно?

С — Ну-у-у, я правда не сказал как, но да.

С — У тебя у мамы какая фамилия?

Я нахмурилась.

Л — Иванкова.

С — А девичья?

Л — Что за вопросы?

С — Ну к тебя же есть кто-то не русский в роду.

Л — Ты совсем афигел?

Л — Бабушка казашка, доволен?

С — Да.

Л — Я рада.

С — Я рад, что ты рада.

Л — Очень мило.

Повисло неловкое молчание.

Я смотрела на эти сообщения. В начальной школе меня часто называли цыганкой из-за темных волос, поэтому этот вопрос неприятно кольнул в груди. Но он же не мог этого знать. Он просто спросил. Я никогда не умела долго держать обиду — просто не видела в этом смысла. Если человек не хотел меня обидеть, значит, все в порядке.

С — Не дуйся. Я не хотел тебя обидеть.

Я посмотрела на эти слова. Он извиняется, хотя не виноват. Это было так похоже на него.

Л — Я не умею обижаться.

С — Не верю.

Л — Серьезно.

С — Докажи.

Л — Как? Рэп прожарка?

С — Давай я тебя буду «козой-дерезой» называть месяц.

С — А ты не обидешься ни разу.

С — Ну, или твой вариант.

Л — Почему именно «козой-дерезой»?

Тут из коридора послышались тяжелые шаги папы.

— Одеваемся! Сейчас выходить, такси скоро приедет.

Я вздохнула и погасила экран. Сняла телефон с зарядки, кинула его в сумку и надела пальто. Выйдя из квартиры, я увидела, что телефон снова пиликнул. От Семена пришли два голосовых сообщения. Я открыла чат, но они, как назло, не загружались.

Л — У меня голосовые не загружаются.

Л — Поэтому не ленись давай, печатай.

Ответ пришел практически моментально.

С — Лерка, ну я тебе печатная машинка что ли?

Л — Да вроде нет.

С — Тебе вот меня вообще не жалко.

С — А я, между прочим, обижаться умею.

Л — С тобой я, видимо, тоже научусь.

С — Давно пора. Может, тебе нужен ускоренный курс обучения? 2 в 1.

С — Научишься обижаться и ездить на КамАЗе.

Л — На котором ты меня сбить собирался что ли?

С — Когда такое было?

С — Лерка, ты такая выдумщица.

Л — Действительно, что это я.

Л — Вообще с ума сошла.

Я снова посмотрела на те голосовые. Они загрузились! Я быстро нажала на воспроизведение.

С — Потому что я тебе показывал, что ты похожа на персонажа из сериала. А в этом сериале бандюган один, в общем эту девочку называет «козой-дерезой». Но на самом деле он в нее влюблен.

С — В общем, если ты не смотрела, то тебе не понять всю глубину этих шур мур.

Голос Семена пробирал до мурашек. В нем была легкая хрипота, но она так шикарно сочеталась с низким тембром голоса, что слушать его можно было вечно.

Л — Не волнуйся, посмотрю я этот сериал как-нибудь и тоже буду тебя бандюганом называть.

В этот момент к подъезду подъехала машина. Мы постоянно разделялись на группы. В одной машине была я с дядей Арсением и тетей Василисой, а мама, папа и Миша располагались во второй. Так было удобнее.

У водителя играло какое-то местное радио, в салоне пахло хвоей. Я достала один наушник и вставила его в ухо. Тихонько включив группу «Нервы», я смотрела в окно. Мы ехали почти по самому центру ночного Питера. Все было увешано гирляндами, которые ярко светились, придавая праздничную атмосферу городу.

С — Вот называть меня так не надо.

С — Я же тебе говорил, что я самый скромный, приличный и какой-то там еще.

С — :).

Л — Ну, мало ли что ты там говорил.

Л — Я тоже могу сказать, что я самая приличная и скромная, но ты же не поверишь.

Семен вышел из сети, но спустя пять минут снова появился.

С — Можешь сказать, что ты самая милая.

С — Я поверю.

Сообщения повисли на экране. «Можешь сказать, что ты самая милая. Я поверю».

Я перечитала эти слова раз пять. Пальцы, сжимавшие телефон, вдруг стали ватными и горячими. Тот холодок, который скручивал живот, сменился чем-то густым, тягучим и обжигающим, но скрутил меня еще сильнее.

Я смотрела на эти буквы, и мне казалось, что они светятся в полумраке салона. «Я поверю».

Он сказал это так просто. Без смайликов-сердечек, без долгих пауз. И от этой простоты земля ушла из-под ног. Вся моя броня, все мое «я не умею обижаться» и «мне все равно» рассыпалось в пыль.

Я резко отвернулась к окну, боясь, что тетя Василиса или дядя Арсений заметят, как я покраснела. Но за стеклом была только чернота январского вечера, разрезаемая неоновыми вывесками. Город гулял, укутанный в снег, и ему не было никакого дела до того, что сейчас, в этой машине, у меня внутри происходит взрыв сверхновой.

Я сделала глубокий вдох, пытаясь унять дрожь. Холодный воздух из приоткрытого окна дяди обжег щеки, немного приводя в чувство, но он не мог остудить то пламя, которое разгорелось в груди.

Это была не просто радость. Это было что-то сродни панике. Если он видит меня такой... значит, я ему не безразлична. А если я ему не безразлична, то все, что происходит — реально. Праздник продолжался. Город сиял огнями. Но для меня Новый год только что наступил по-настоящему. И мне было одновременно невыносимо жарко и очень, очень страшно. И тогда падение с высоты, которое ждет меня в январе, будет в тысячу раз больнее.

Трясущимися пальцами я набрала ответ:

Л — Это что, шедевро-подкаты?

С — В судебно-правовой системе это называлось бы констатацией факта.

С — Но можешь считать комплиментом.

Л — Хорошо.

В эту же минуту пришло сообщение с ссылкой.

С — Сможешь так же? Он на гуслях играет, если что.

Я перешла по ссылке и открыла видео. Какой-то известный актер, имя которого я напрочь забыла, находился в комнате с синими стенами, сидел на стуле и играл на гуслях. Это было не просто перебирание струн — он вкладывал в инструмент всю душу. Пальцы летали по струнам, рождая сложную, тягучую мелодию, от которой по спине бежали мурашки. Я перешла обратно в чат с Семеном. Он был там, ждал моего ответа.

Л — Где бы гусли раздобыть.

С — Гусли найдем, главное, чтобы желание было.

Л — Имеется.

На этом диалог прервался. Я украдкой посмотрела на экран, надеясь, что он напишет еще что-то, чтобы разрушить эту звенящую, неловкую магию. Но экран был темным. Я убрала телефон в карман, сжала его в ладони, словно пытаясь согреться, и снова уставилась в окно. Мы почти приехали.

Нас высадили на другой стороне от той самой галереи. Машина уехала, оставив нас на узком тротуаре.

Питер вечером в январе— это отдельный вид искусства. Снег здесь не казался грязным, он лежал пушистым, нетронутым ковром, подсвеченный желтыми фонарями. Вода в небольшом канале застыла темным зеркалом, в котором отражались огни набережной.

Мы вышли на мост. Внизу, под ногами, чернела вода канала. В воздухе пахло выхлопными газами, мокрым асфальтом и почему-то ванилью — видимо, где-то рядом была кофейня.

Мама, папа и Миша появились через минуту, вынырнув из-за угла соседнего дома. Они тоже ежились от холода, но вид у всех был счастливый.

— Ну что, банда? — папа потер замерзшие руки. — Куда идем первым делом?

— По прямой, куда же еще, — Василиса взяла маму под руку. — Там сейчас иллюминация такая, что глаза слепнут.

Мы двинулись в сторону моста. Я шла чуть позади, засунув руки глубоко в карманы. В кармане джинсов все еще лежал телефон. Он больше не вибрировал, но мне казалось, что он все еще теплый. Как и то странное, обжигающее чувство в груди, которое он оставил. Я посмотрела на свои руки. Пальцы все еще немного подрагивали. Но это была уже не дрожь от холода. Это была дрожь предвкушения.

Глава 13

«Назову все красивое, твоим именем

Если, вдруг, ты всего лишь сон - не буди меня»

KEN TEE «Назову»

Между светом и тьмой

Я крутила головой во все стороны, словно попала в новогоднюю сказку. Все вокруг было настолько ярким, что казалось — сейчас день, а не вечер. Каждое дерево на набережной было обернуто гирляндами. И не только ствол, но и каждая ветка, что придавало пейзажу волшебный вид.

Мама ежилась от холода и всем своим видом показывала, что ей нужно срочно согреться.

— Ира, тебе холодно? — раздраженно спросил папа (его звали Дима).

Мама кивнула.

— Давайте зайдем куда-нибудь, — предложил он. — Тебе глинтвейн взять? Согреешься.

— Давай, — согласилась она.

В ближайшем ларьке, который тоже был увешан разноцветными лампочками, папа купил маме горячий напиток. Она сделала глоток из высокого бумажного стаканчика и сразу оживленно сказала:

— Пошли в помещение? Мы как раз недалеко ушли.

— Да, пойдемте, — поддержал дядя Арсений. — Там как раз есть еще кофейни, и в самой галерее висят картины. Лере, возможно, будет интересно посмотреть.

Я активно закивала. Искусство всегда притягивало меня, особенно современное. В школе я часто рисовала в столовой или на переменах, когда никто не видел. А здесь была возможность увидеть работы настоящих художников!

Мы вошли в галерею через стеклянные двери. Внутри пахло кофе, теплом и... историей. Высокие потолки, старинная кирпичная кладка стен и огромные окна создавали ощущение, будто мы попали в другой мир.

Внутри галерея выглядела как огромный торговый центр, только вместо магазинов на стенах висели картины. Люди заходили сюда не только ради искусства — многие просто хотели погреться. Телефон в кармане завибрировал. Я достала его и включила экран. Это был Семен.

С — Лера, это из-за тебя что ли у меня Гарри Поттер не грузит?

Я улыбнулась так широко, что щеки заболели. Он снова вспомнил обо мне.

Л — Ну конечно. Из-за кого же еще.

С — А у меня других предположений нет.

С — Гринч Рождество украл, а ты Гарри Поттера.

Л — Да.

С — Все сходится.

С — Ты же понимаешь, что я тебе этого не прощу.

Л — О нет! Как мне теперь с этим жить теперь.

С — Зелье тебе подмешаю.

Л — Я в предвкушении.

С — А если это приворотное зелье?

«Да ты обошелся без него», — подумала я. А вдруг это намек… Нет, это глупо.

Л — Давай как-нибудь без этого.

С — А если в лягуху тебя превращу?

Л — Я буду счастлива. Буду скакать, прыгать.

С — Лера, ну ни стыда, ни совести.

С — Ни страха.

Л — Тебе кажется. Все при себе.

Семен вышел из сети, а я так и осталась стоять у общественного туалета с широченной улыбкой. Кто-то положил руку мне на плечо.

— Лера, пошли. Разулыбалась тут, — это оказалась мама, которую я ждала.

Я быстро погасила экран телефона и резко сунула его обратно в карман в надежде, что она не успела увидеть причину моей улыбки.

Мы вышли из парка, окрыленные впечатлениями от украшенного города. Тетя Василиса предложила зайти в уютный китайский ресторанчик неподалеку — она знала там отличное место с видом на реку.

— Вон он! — воскликнула она, указывая на вывеску с красными драконами.

Дядя Арсений распахнул перед нами тяжелую дверь, пропуская внутрь. Внутри было тепло, пахло специями и кипящим маслом. Мы заняли большой круглый стол у окна, откуда открывался вид на заснеженные крыши домов.

Я заказала зеленый чай без кофеина (моя мама строго-настрого запретила мне пить что-либо крепче после утреннего приступа головной боли). Пока взрослые обсуждали меню, я смотрела в окно. Снежинки танцевали в свете уличных фонарей.

И вдруг...

Сначала это был просто легкий дискомфорт за глазом. Как будто кто-то невидимый осторожно постучал по моему правому виску. Я помассировала его кончиками пальцев, надеясь, что это пройдет само собой.

Я была права, боль утихла, но через сорок минут стук превратился в пульсирующую боль. Она нарастала волнообразно, словно приливная волна, готовая захлестнуть все сознание. Мы вышли из ресторана, боль усилилась.

— Мам? — прошептала я, стараясь говорить тихо, чтобы не привлекать внимания всей семьи.

Голос прозвучал хрипло даже для меня самой. Мама мгновенно обернулась от разговора:

— Что случилось?

— У меня снова голова... — начала я, но слова застряли в горле.

Боль уже превратилась в огненный шар, который раскалывал мой череп изнутри. Свет стал невыносимо ярким, а звуки улицы и ресторана — пронзительно громкими. Сценарий оставшегося вечера всплыл сам. Пока семья будет играть в «Иначе говоря», я буду лежать в темной комнате на раскладушке и ждать, пока таблетка подействует и снимет боль. Отлично.

В глазах начало темнеть по краям. Контуры предметов размывались. Я чувствовала, как мир вокруг сужается до узкой полосы света прямо перед глазами. Последнее, что я помню, прежде чем провалиться в темную бездну мигрени, — это то, как папа крепко держал меня за руку, ведя к метро. А в голове, сквозь туман боли, эхом отдавались последние сообщения Семена о приворотном зелье и лягушках. Странно, но именно эти глупые шутки почему-то помогли мне держаться чуть дольше, пока боль окончательно не поглотила сознание.

Пока мы ехали домой, телефон снова издал звук уведомления. Но я не отреагировала. Не было сил даже просто поднять руку и достать его из кармана. Я закрыла глаза, пытаясь унять пульсирующую боль за глазом.

...

Мы вошли в квартиру. Я быстро скинула пуховик прямо в прихожей — мне казалось, что любое движение усиливает боль. Мама сразу же дала мне таблетку от мигрени и велела лечь.

— Иди к себе, ляг, — сказала она устало. — Там темно и тихо.

Я выключила свет в комнате, закрыла дверь и легла на раскладушку. Она громко скрипнула подо мной, и этот резкий звук неприятно отозвался эхом внутри головы, словно кто-то ударил молотом по больному зубу.

Я взяла в руки телефон. На экране горело уведомление о новом сообщении от Семена. Даже не просто сообщение, а видеосообщение. Но сейчас я была не в состоянии смотреть его. Боль пульсировала за глазом с такой силой, что каждое прикосновение к телефону отдавалось острой вспышкой. Я положила телефон рядом с головой и закуталась в плед, пытаясь найти хоть какую-то позу, где боль будет чуть меньше.

Из соседней комнаты доносились звуки напряженного хода игры в «Иначе говоря»: мама смеялась над неудачными попытками папы объяснить слово, тетя Василиса аплодировала удачным ответам, а Миша периодически вскрикивал от восторга. Этот шум казался оглушительным, но через 40 минут таблетки начали действовать.

Боль отступила медленно, слой за слоем, как туман, рассеивающийся в лучах солнца. Когда я снова открыла глаза, мир перестал быть черно-белым. Я схватила телефон и открыла чат с Семеном.

На видео он снимал себя в зеркале спортивного зала. Его волосы были мокрыми после тренировки, на фоне виднелись желтые стены и тренажеры. Что-то разлилось теплом внутри, как после глотка вина. Бабочки в животе вернулись, хотя голова все еще слегка побаливала. Я посмотрела на время отправления. 20:06. О боже, я игнорировала его больше двух часов!

Л — Я дико извиняюсь за игнор, голова болела.

Я положила телефон на расправленную раскладушку и вышла из комнаты. Все пили чай все с той же шарлоткой, которую испекла тетя Василиса. Запах яблок и корицы наполнил комнату.

— Прошла голова? — поинтересовалась мама, глядя на меня с тревогой.

— Да, почти, — ответила я, стараясь говорить тише, чтобы не спровоцировать новый приступ.

Мама кивнула и вернулась к разговору с папой.

Я повернулась направо и зашла на кухню. Достав высокий стеклянный стакан, я хотела налить туда воды, но увидела, что в чайнике бурлит свежезаваренный кипяток. Я вернулась в большую комнату.

— А холодной воды нет? — спросила я, стоя в проходе со стаканом в руке.

— Так попей фильтрованную, она вкусная! — улыбнулся дядя Арсений, поднимаясь из-за стола. — Пойдем, покажу.

Он провел меня обратно на кухню, где показал маленький кранчик для питьевой воды.

— И часто у тебя такие головные боли? — спросил он, пока наполнял мой стакан.

— Относительно часто, — пожала плечами я. — Мы ведь только начали лечение, посмотрим, что дальше будет.

Дядя понимающе кивнул.

— Мигрени такая штука, может подвести в самый неподходящий момент. Надеюсь, ты скоро забудешь об этом кошмаре!

— Спасибо, — поблагодарила я, делая большой глоток ледяной воды. Холод пробежал по всему телу, принося долгожданное облегчение.

Я вернулась в комнату. Взяв телефон, я увидела новое сообщение от Семёна. Сердце пропустило удар — даже после всего пережитого дня его сообщения всё ещё вызывали этот странный трепет внутри.

С — Опять умираешь там?

Уголки моих губ непроизвольно поползли вверх. Я чувствовала себя разбитой физически, но переписка с ним была как глоток свежего воздуха — она разгоняла туман мигрени.

Л — Нет, сегодня без этого.

С — Ну слава бобу.

«Бобу?», — мысленно переспросила я, пытаясь сдержать смех. Он всегда находил способ удивить меня своими фразами.

Л — Бобу?

С — Губке Бобу. Че там с тобой?

Его шутка заставила меня фыркнуть. Даже через экран телефона я ощущала его фирменную самоуверенность.

Л — Жду, пока таблетка подействует.

С — Температура у тебя или чего?

Л — Мигрень.

С — И откуда она взялась?

Мне захотелось объяснить ему больше, чем просто перечислить симптомы.

Л — Там с раннего возраста проблемы со здоровьем и особенности психики откликаются так...

Писать об этом вслух было сложно, но почему-то именно сейчас, сидя на неудобной раскладушке в чужой квартире, мне хотелось быть честной с ним.

С — Сейчас кайфень должна быть на праздниках.

Л — Было бы славно...

Я смотрела на эти слова и чувствовала, как по щекам разливается румянец. Его небрежная забота грела сильнее любой таблетки.

С — По-моему, у тебя идеальное здоровье должно быть.

С — На сцене так отплясывать.

Эти последние строки вызвали во мне смешанные чувства. С одной стороны, приятно, что он заметил мои танцы, даже если это был всего лишь школьный КВН. А с другой — я знала, насколько далеки были наши миры. Для него я могла быть просто хорошей партнершей для танца, а не кем-то особенным. Но называл бы он ласково ту, которая не является для особенной? Делал бы комплименты?

Во время этой мысли на моем экране высветилось оповещение:

«Включен доступ по расписанию. Вы сможете продолжить завтра в 7:00».

«Чертов родительский контроль», — раздраженно подумала я. Диалог мог бы продолжиться, мы могли бы узнать друг о друге чуть больше, но нет — родители снова решили за меня. Как всегда, не вовремя.

Я уставилась на серый экран блокировки, чувствуя, как тепло от переписки медленно угасает. В груди осталось пустое место, словно кто-то оборвал нить разговора прямо на самом интересном месте.

Остаток вечера прошел спокойно. Я быстро помылась и почистила зубы. Когда я завалилась на свою раскладушку, то она вновь скрипнула подо мной и напомнила о Семене. Как? Я и сама не поняла, если честно. Просто перед глазами всплыли его сегодняшние сообщения. «Можешь сказать, что ты самая милая. Я поверю». Я до сих пор не верила, что все это реально.

Я отвернулась к стене. Часы равномерно тикали, и это убаюкивало меня сильнее снотворного. Я вспомнила нашу битву за шляпу и тихо рассмеялась. Наверное, я так и уснула с улыбкой на лице.

Я стояла на берегу огромного озера, покрытого тонким слоем льда. Вокруг не было ни души, только бескрайняя снежная равнина под звездным небом. Звезды были такими яркими, что казалось, они касаются земли своими лучами.

Вдруг я услышала тихий звон колокольчиков — нежный, мелодичный звук, который доносился откуда-то издалека. Я пошла по льду, скользя легко и свободно, как будто сама поверхность озера была создана для прогулок.

Музыка становилась все громче. Она вела меня через заснеженный лес, мимо деревьев, усыпанных сверкающими кристаллами льда. И вот впереди, за поворотом тропинки, я увидела его силуэт.

Семен стоял посреди поляны, освещенной лунным светом. Он был одет в простую черную куртку, но выглядел иначе: вокруг него кружились разноцветные огни — словно маленькие звезды танцевали в воздухе.

— Ты пришла! — сказал он, протягивая мне руку.

Его голос звучал мягко, но уверенно, как музыка, которую я слышала раньше. Я взяла его руку, и мы пошли вместе по узкой тропинке, устланной мягким снегом. Мы не говорили ни слова, просто шли рядом, слушая музыку колокольчиков.

Мы вышли к небольшому озеру, полностью покрытом льдом.

— Знаешь, — прошептал Семен, останавливаясь возле светящегося фонаря, — ты самая удивительная девушка, которую я когда-либо встречал.

Я почувствовала, как мое сердце переполнилось таким счастьем, что оно готово было выпрыгнуть из груди. Но прежде чем я успела ответить, сон начал растворяться. Цвета стали блеклыми, звуки затихли, и… я проснулась от того, что кто-то осторожно тряс меня за плечо. Веки были тяжелыми, как будто их склеили во сне.

— Лерка? — раздался голос мамы. Он звучал тихо, но настойчиво. — Ты слышишь?

Я медленно открыла глаза. Комната была залита мягким утренним светом, который проникал сквозь плотно закрытые шторы. Раскладушка скрипнула под моим весом, когда я повернулась набок.

Мама сидела рядом на краешке кровати, ее лицо было озабоченным.

— Как голова? — спросила она, протягивая стакан воды.

Я сделала глоток, чувствуя, как прохладная вода скользит по пересохшему горлу. Таблетка, которую я выпила вчера вечером, наконец начала действовать: боль отступила, оставив лишь легкую тяжесть в висках.

— Лучше, мам, — прошептала я, стараясь говорить тише, чтобы не спровоцировать новый приступ. Голос был хриплым от долгого сна.

Она улыбнулась, и в глазах читалось облегчение:

— Тетя Василиса говорит, что сегодня чудесный день для прогулок. Может, прогуляемся до Дворцовой площади? Там сейчас так красиво!

Мысль о прогулке показалась заманчивой. После такого яркого сна реальность казалась немного тусклее, но все же привлекательной. Особенно если можно будет дышать свежим воздухом и смотреть на реку.

Я села на раскладушке, ощущая каждый сустав после долгой ночи без полноценного матраса. Но сон подарил мне нечто большее, чем просто отдых: он оставил ощущение тепла внутри, которое никак не хотело уходить.

«Может быть, это знак?» — подумала я, натягивая свитер поверх пижамы. «Или просто подсознание решило подарить мне маленький подарок?»

Как бы то ни было, утро уже казалось лучше вчерашнего вечера. И даже мигрень отступила перед этим странным, волшебным сном.

Глава 14

«Я помню, как вчера

Ходил влюбленный по Неве,

Туманы прятали слова,

Те, что жили в голове.

Город шепчет между строк,

А я читаю по глазам,

Что нам очень повезло

С тобой расправить паруса»

МАЙКРАЙЗ «Я помню как вчера»

Начало шторма

Первым делом я сняла телефон с зарядки. На экране горело уведомление о голосовом сообщении. Сердце пропустило удар: Семен. Мигом зашла в чат.

С— Валерия, ты меня поражаешь.

Голос прозвучал так низко и бархатисто, что если бы он озвучивал фильм ужасов, я бы точно напряглась. Но сейчас этот тембр только поднял настроение. Голос был… родным.

Л— У тебя голос сел?)

С— Нет, просто репетировал роль Волан-де-Морта.

Л— Это меняет дело.

Пришли еще два голосовыхх:

С— Да проснулся я только тогда.

С— У тебя разве не так?

Л— Хуже.

С— Запиши мне завтра доброе утро голосом Лепса.

Л— Тебе, может, еще спеть?

С— Спеть мне лучше своим голосом)

Л— Не советую. Я как сирена из древнегреческой мифологии. Только у меня пение не завораживающее, а просто опасное. Кровь из ушей гарантирована.

С— Ну тогда ты играешь, я пою.

Л— Но голос Лепса завтра с утра я не обещаю.

С— Его даже сам Лепс не всегда обещать может.

Л— Ха-ха-ха, тоже верно.

...

Большая часть дня прошла в уютной домашней атмосфере. Мы все еще находились под впечатлением от вчерашней прогулки по заснеженному Петербургу: глаза устали от яркого зимнего солнца, отражающегося от снега, а ноги — от долгих переходов между достопримечательностями. Поэтому большую часть времени мы провели дома у дяди Арсения и тети Василисы, наслаждаясь теплом их гостеприимного жилища. У меня все еще оставался остаток вчерашнего приступа, давление в голове присутствовало все утро.

После сытного обеда, когда чайник уже несколько раз свистел на плите, дядя предложил небольшую прогулку. «Нужно размять кости», — сказал он, потирая руки в толстых вязаных перчатках.

Мы вышли из квартиры и направились к небольшому парку, который располагался буквально через дорогу от их дома. Это было тихое место, спрятанное от городской суеты за высокими стенами панельных зданий. Парк был небольшой, но невероятно красивый даже зимой.

Деревья здесь были украшены гирляндами так искусно, что казалось, будто они сами светятся изнутри. Огоньки тускло мерцали сквозь толстый слой пушистого снега, создавая волшебную игру света и тени. Особенно завораживающими выглядели ели: каждая веточка была аккуратно обмотана светодиодными нитями, которые переливались всеми цветами радуги.

На аллеях парка гуляли редкие прохожие, укутанные в шарфы и шапки. Некоторые семьи катались на санках или играли в снежки. Но больше всего внимания привлекали снегири. Они сидели на голых ветвях рябины строго рядком, словно маленькие красные бусины, нанизанные на тонкую нить. Их ярко-красные грудки резко выделялись на фоне белоснежного пейзажа, а некоторые птицы активно клевали оставшиеся ягоды, оставляя после себя яркие капли сока на снегу.

Мама не могла пройти мимо такой красоты. Она достала телефон и начала фотографировать все подряд: деревья, птиц, нас самих. Ее вспышка резво щелкала каждые пару секунд, освещая лица улыбающихся родственников.

— Лер, подойди сюда! — позвала она меня, пытаясь втянуть в кадр.

Я вежливо отказалась, предпочитая оставаться в стороне. Мне всегда было неловко попадать в центр внимания, особенно когда вокруг столько людей. Вместо этого я просто наблюдала за происходящим, впитывая эту праздничную атмосферу.

Я зашла в Pinterest и удачно нашла видео, где певец профессионально вертит микрофоном в руках. Я улыбнулась, сохранила его и отправила Семену. «Я буду также телефоном вертеть».

Прогулка длилась около двух часов. За это время наши щеки стали пунцово-алыми, а кончики носа начали неприятно покалывать от холода. Вернувшись домой, мы сразу же разделись и бросились греться возле батареи. Тетя Василиса тут же поставила на огонь большой фарфоровый чайник, наполнив его ароматными листьями сушеной мяты. Пока вода закипала, дядя устроился в своем любимом кресле и начал листать телепрограмму.

— Что будем смотреть? — спросил он, приподняв очки на лоб.

— Может быть, какой-нибудь новогодний фильм? — предложила мама. Но дядя уже нашел то, что искал.

— А давайте включим Comedy Club! Там сегодня специальный выпуск, обещают много звезд!

Его энтузиазм заразил всех, и вскоре мы расселись перед телевизором, предвкушая смех.

Тем временем тетя хлопотала на кухне. Вместе со мной (которую она попросила помочь) она накрыла стол к чаю. На красивую скатерть легли тарелки с домашними пряниками, испеченными еще вчера вечером. Запах ванили и корицы до сих пор витал в воздухе, вызывая аппетит. В центре стола красовалась большая тарелка с дольками сладких мандаринов. Эти фрукты были куплены специально для нашей поездки. Чайник тем временем запел свою песню готовности, и тетя торжественно внесла его в комнату, водружая на специальную подставку, чтобы сохранить тепло напитка как можно дольше.

Стол преобразился мгновенно. Он стал выглядеть так, будто готовился к приему гостей, хотя гостем здесь была только наша семья. В углу комнаты стояла небольшая, но очень нарядная елка. Несмотря на свой скромный рост, она казалась настоящей королевой праздника благодаря обилию украшений. Ветви были увешаны шарами в теплых оттенках красного и золотого, а верхушку венчала сверкающая звезда.

Телефон издал знакомый звук. Да, я угадала от кого поступило новое сообщение.

С— Гитарой давай. Телефоном каждый дурак сможет.

Улыбка сама собой расползлась по лицу. Я ушла в комнату и села на раскладушку, которая предательски скрипнула под моим весом.

Л— Представь, как это будет выглядеть. Только если укулеле.

С— Это будет как древний воин с двуручным мечом)

Мой смех прозвучал приглушенно, чтобы не выдать свои эмоции на всю квартиру. Семен как то изображал танец древних воинов. Он высоко подпрыгивал и подгибал ноги то в одну сторону, то в другую. Вспоминая, как он впервые показал нам этот танец на репетицию КВН, я снова почувствовала знакомое тепло внутри. Тогда весь театр сотрясался от хохота: Людмила Алексеевна заливисто смеялась, Кира держалась за живот, Миша упал со стула, а я сложилась пополам от смеха.

Этот образ — Семен, танцующий древнего воина, — почему-то застрял у меня в голове. Казалось, именно в тот момент, среди общего веселья, я впервые заметила, что он смотрит на меня иначе. Не как на младшую школьницу, а как на кого-то...

Я тряхнула головой, прогоняя эти мысли. Телефон лежал рядом, теплый от зарядника. Снаружи падал густой мокрый снег, превращаясь в кашицу на асфальте, а внутри царил настоящий праздник. День обещал быть долгим.

Когда все собрались за столом, дядя Арсений встал во весь рост, держа в руках бокал с компотом:

— И так, уважаемая публика, — провозгласил он театральным голосом, — у семьи Ламбовых приготовлен подарок для семьи Иванковых!

Он сделал паузу, драматично подняв бровь, и кивнул тете Василисе.

Она грациозно подошла к елке и извлекла оттуда огромную коробку, обернутую в блестящую бумагу с золотыми бантами. Через прозрачную вставку в упаковке было видно нечто необычное.

— Смотрите, какая прелесть! — ахнула мама, принимая подарок.

Это действительно была прелесть. Внутри коробки находился светильник в виде старинной лампы. Его основание имитировало мраморный постамент, а абажур был в стиле средневекового фонаря. Самое удивительное заключалось внутри: вместо обычной лампочки там находилась сложная система светодиодов, которая проецировала на стены танцующие узоры.

Мама нажала маленькую кнопку на дне основания, и комната внезапно наполнилась музыкой. Звучала знакомая всем новогодняя песенка, которую обычно крутят на центральных каналах в декабре. Мелодия была нежной и проникновенной, а вместе с ней на стенах начали плясать разноцветные зайчики-светлячки.

Мне сразу стало тепло и уютно. Атмосфера праздника окутала меня, как мягкий плед. Легкие мурашки пробежали по коже, и я поймала себя на мысли, что этот день, несмотря на холод снаружи, был одним из самых теплых за всю поездку.

За окном начало темнеть. Я начала активно собираться. Мы планировали попасть на новогоднюю ярмарку. Я оделась быстрее всех, как телефон вновь завибрировал. Семен прислал какое-то видео.

Я зашла в чат и посмотрела видео. От начала до конца. На видео в центре внимания был брат младший брат Семена и его папа. Они взрывали питарду. Папа помогал младшему. Он делал из ладоней защитный барьер от воздуха.

Л— Хулиганье!

С —Ха-ха-ха, да ладно тебе. Мы же не в подъезде взрывали.

С— Там бы, конечно, круче получилось. Акустика подходящая)

Он всегда так шутил про подъезд. Будто это была его личная территория для мести.

Л— В моем?

С— Да. Это была бы моя мстя.

Л— За что?

С— За то, что бесишь меня.

Я улыбнулась уголком губ. Он снова за свое. «Бесит» он говорил только тогда, когда я попадала точно в цель.

Л— И чем же?

С— Я не могу словами это описать. Но мне кажется, ты специально.

В животе появился легкий трепет. Как будто он видел меня насквозь. Видел ту странную девчонку из седьмого класса, которая тайно наблюдала за ним.

Л— Ты разгадал мою тайну! ) — написала я, но тут же стерла скобочку и отправила просто текст.

Чертов автопилот эмоций. Нельзя было показывать себя настоящую. Не сейчас.

С— Мой брат на елке был в военной форме. ВДВ.

С— У нас они, кстати, в одном классе учатся.

Точно, я совсем не думала об этом. Тема Ерофеев. Младший брат Семена. Моего… ладно, не буду говорить.

Л— Да, точно. Мой в красной рубашке был.

С— Моего Тема зовут.

Л— Я знаю.

С— Все то она знает.

Л— Не все. Ну, может и все.

С— Ботан.

Л— Разведчик.

С— А твоего как звать?

Л— Матвей.

С— Скинь фотку малого.

Я порылась в галерее и наткнулась на фотку улыбающегося Миши с кастрюлей на голове. Я скинула эту смешную фотку Семену.

Л— Другой не было.

С— Ха-ха-ха. У тебя в детстве тоже монобровь была?)

Я нахмурилась. Этот вопрос был слишком личным. Слишком… опасным.

Л— Нет.

С— Ты обижаться научилась?

Л— Я злиться умею, не переживай.

Я чувствовала, как внутри закипает раздражение. Почему он постоянно пытается вывести меня из равновесия?

С— Ну так а чего злиться? Я просто спросил.

Л— Я ответила на твой вопрос.

С— Я пятой точкой твой гнев чувствую.

Его сообщение заставило меня фыркнуть. Он опять все перевернул. Он чувствует мои эмоции за километры расстояния…

Л— Ну, может, я и злюсь. Но в следующий раз просто так не отделаешься.

С— Почему это?

Л— Потому что это разовая акция. Бешу тебя, да?)

Я почувствовала, как напряжение спадает. Игра слов вернулась к привычному ритму. Может быть, именно этого мы оба хотели? Чтобы ничего не изменилось.

С— Ты только этого и добиваешься, по-моему.

Л— Вот сейчас да, врать не буду)

С— Хочешь, чтобы я лопнул от переизбытка эмоций?

Л— По крайней мере этого в моих планах не было.

С— Ну вот надо было думать о последствиях.

С — И кадриль не с кем теперь потанцевать.

Тревожная пауза повисла в чате. Мое сердце пропустило удар. Что я наделала? Зачем я сказала эту глупость?

Боже, что я наплела? Эта фраза про кадриль вырвалась сама собой, как неуклюжий пинок под столом. Она прозвучала слишком откровенно, слишком искренне. Словно я случайно нажала кнопку «показать душу». Нельзя пока показывать себя настоящую. Потому что... стоп. А какая настоящая я?

Та навязчивая дурочка, которая слепо влюбилась в красивого выпускника, пригласившего ее на медленный танец на какой-то школьной дискотеке? Которая до сих пор хранит эти воспоминания, словно они — единственный светлый маяк во тьме?

Или та странная девочка с седьмого класса, которая темно красится, носит черные свитера и болеет депрессией, о которой никто даже не догадывается? Та, кто прячется за маской веселости, потому что иначе мир раздавит ее своей тяжестью?

Может быть, настоящей меня нет вовсе? Или она где-то посередине — между этими двумя крайностями? Между той, кто смеется над его дурацкими танцами древних воинов, и той, кто ночами смотрит в потолок и боится завтрашнего дня?

Моя главная беда заключается в том, что я не знаю, кто я на самом деле. Я привыкла прятаться за масками, играть роли. Для друзей я одна, для семьи другая, а для Семена... для него я вообще не понимаю, кто. То ли раздражающая младшая школьница, то ли объект для безобидных насмешек, то ли... вдруг больше?

Но признаться себе в этом страшно. Страшнее всего — потерять право на игру. Ведь если я покажу ему свою настоящую боль, свои настоящие чувства, он увидит, насколько я хрупкая. А значит, сможет разбить меня одним словом.

Поэтому я продолжаю дразнить его, продолжать этот бесконечный диалог. Пусть лучше думает, что я просто пытаюсь его достать. Так безопаснее. Так проще притворяться, что ничего не происходит. Пока не происходит.

Я попыталась разбавить это молчание очередным двусмысленным подколом. В груди уже начинало щемить от того, что я слишком много сказала.

Л— Все, обиделся? Окончательно.

С— Я не обижаюсь, а говорю, что будет, если меня разорвет.

С— По кусочкам ты потом меня собирать будешь?

Л— Выбор без выбора получается. Куда я денусь?

Это была правда. Он знал, что я никуда не денусь. Что бы он ни сказал — я буду рядом. Просто потому, что так устроено мое сердце.

С— Ну хоть это радует.

С— На тебя трудно обижаться.

С— Потому что ты, обычно, умиление взываешь.

В этот момент раскладушка словно провалилась куда-то вниз. Тело стало тяжелым и горячим одновременно. Бабочки в животе превратились в рой разъяренных пчел. Они метались внутри, колотясь о стенки желудка, пытаясь найти выход. Щеки вспыхнули жаром, а по спине пробежал озноб. Сердце забилось так громко, что казалось, его стук слышит весь дом. «Умиляет», — повторила я про себя. Это слово прозвучало как приговор. Или как признание. Оно пронзило меня, словно электрический разряд: все внутри сжалось в тугой узел, а сердце забилось так громко, что я боялась, он услышит его через экран телефона. В этот момент мое сознание раскололось надвое. Одна половина кричала: «Беги! Беги отсюда со всех ног!» Она напоминала мне о разнице в возрасте, о том, что это невозможно, о том, что я просто придумываю себе лишнее. Но другая часть, та самая, которая не умела молчать, тянула к телефону с такой силой, будто он был магнитом, а я железом. Эта вторая часть хотела написать еще одно сообщение, задать еще один вопрос, узнать больше... Но я остановилась. Не потому, что победила первая половина. Нет. Просто страх сковал пальцы. Страх неизвестности, страх услышать отказ, страх понять, что эти слова ничего не значат для него. Или, наоборот, что они значат слишком много.