Читать книгу: «Тень Империи»

Глава 1. Пробуждение

Я просыпаюсь от запаха.

Не от звука и не от холода, хотя холодно. От запаха. Мозг, привыкший к брифам вроде «свежий морской бриз с нотами белого мускуса», добросовестно перебирает прилагательные и не находит ни одного подходящего. Угольный дым. Лошадиный навоз, причём много. Рыба, которая лежит давно и ни о чём не жалеет. Керосин. Известь, которой присыпают что-то очень нехорошее. Всё это стоит в воздухе плотно, как в плохо проветриваемом погребе.

Я лежу на боку, щека на шершавых досках. Над головой низкое серое небо, в нём кричат чайки. Где-то далеко ревёт пароход, длинно и низко, и звук проходит сквозь грудную клетку.

Так, думаю я. Это не моя кровать.

Это вообще не кровать. Я сажусь, рёбра отзываются, спина тоже. Последнее, что я помню: вечер, макет упаковки на втором мониторе, бутылка пива и своя кровать: я лёг спать. Больше ничего. Ни шва, ни щелчка, ни света в конце тоннеля. Просто вечер закончился, а двор начался.

Двор небольшой и тесный. Слева кирпичная стена в потёках, справа дощатые сараи, у стены поленница, бочка, перевёрнутое корыто. Через арку виден кусок улицы, мощёной булыжником. Улица круто уходит вниз, и в конце, в просвете между крышами, серая вода и мачты. Эти очертания я узнал бы где угодно: изгиб берега, линия сопок, Золотой Рог. Это мой город. Только над бухтой нет моста, а на склонах нет ничего, кроме низких домов и дыма.

По булыжнику медленно ползёт телега. Лошадь настоящая, от неё идёт пар.

Первая мысль логичная: съёмки. Реконструкция, фестиваль, какой-нибудь «день города» с костюмами. Я ищу глазами камеры, штативы, девушку с рацией. Их нет. Зато из-за поленницы выходит женщина в платке и длинной юбке, с двумя вёдрами, и смотрит на меня так, как смотрят на мешок, которого вчера здесь не было.

— Ты чего тут разлёгся, болезный? Нализался вчера?

— Нет, — говорю я. — Извините. А где тут съёмочная площадка?

— Чего?

— Ну, съёмки. Кино.

— Какое тебе кино, — отвечает она без всякого выражения, как говорят с людьми, которым уже ничем не поможешь. — Ступай домой, пока городовой не увидел.

Она уходит. Ни улыбки, ни подмигивания, ни взгляда в сторону оператора. Говорит она по-русски, но с интонациями, которых нет даже у самых старательных актёров. Просто никто не играет.

Я встаю, держась за стену, и выхожу под арку. Через дорогу лавка, над дверью вывеска, написанная от руки: «ХЛѢБЪ И БУЛКИ». Ниже мелко: «Колоніальныя товары».

Ять я знаю. Школа, пара десятков шрифтовых коллекций, ночные чтения о дореформенной орфографии. Твёрдый знак в конце слов тоже. Меня занимает другое: буквы выписаны кистью, межбуквенные просветы вывесочник отмерял на глаз, и выглядит это лучше, чем половина логотипов, которые мне присылают на согласование. Мир, возможно, рушится, а я оцениваю кернинг. Профессиональная деформация.

Организм тем временем напоминает, что у него своё мнение о происходящем и ждать оно не будет.

В дальнем углу двора стоит дощатая будка. Сортир на улице для меня не новость: такой был у бабушки в деревне. Две недели в августе, с фонариком, с ощущением, что участвуешь в выживальческом шоу, и это называлось «отпуск». Но та будка принадлежала одной семье. Эту, судя по вытоптанной тропе, обслуживает человек сорок.

Внутри ящик с известью, ведро и гвоздь, на котором висит стопка нарезанной газеты. Я смотрю на гвоздь. Гвоздь смотрит на меня.

Три слоя, думаю я. Мягкая. С ромашкой.

И понимаю, что скучаю по ней сильнее, чем по кофе. Вторая очередь скорби, судя по всему, будет по пиву.

Читать у меня привычка, даже здесь. Верхний край листа оторван, но уцелел обрывок с датой: «…ря 1913 г.». Бумага серая, грубая, с древесными щепками, пахнет типографской краской. Реквизит так не делают. В реквизите всегда лучше.

Я сижу в дощатой будке с обрывком газеты в руке и очень старательно ничего не думаю.

Потом думаю.

Тысяча девятьсот тринадцатый. Из всех дат, которые я держу в голове, эта не самая важная. Важна другая, и она стоит в конце ряда, как дедлайн на финальной странице брифа. Семнадцатый. Я не историк, но про этот город знаю больше, чем про всю остальную страну: экскурсии, краеведческие книги, таблички на стенах. Кунст и Альберс, Скидельский, Старцев, Даттан: в моё время это фамилии на мемориальных досках, а здесь они, должно быть, прямо сейчас ходят по Светланской. И революция повторялась в школе, в лекциях, в десятках сериалов так часто, что въелась навсегда. До неё меньше четырёх лет.

Обрывок с датой я кладу в карман. Остальное использую по назначению.

В карманах: телефон без сети, ключи, пара пластиковых карт. Здесь они ничего не стоят. Хуже: если меня обыщут, это уже не «странный человек», а дело.

Меня зовут Михаил Степнов, мне сорок пять. За плечами опыт в рекламе и запуске новых товаров. Денег этого времени у меня нет совсем. С чего начинать, я не знаю.

Начинаю с того, что выхожу из будки.

Глава 2. Деньги не те

Я выхожу из ворот и жду, что реальность одумается. Что из-за угла сейчас выкатится такси, что в витрине отразится моя куртка и всё вернётся, как возвращается экран после зависания.

Не возвращается.

Улица идёт круто вниз, к воде, и я иду вместе с ней, потому что ноги знают этот уклон лучше головы. Дощатые тротуары, булыжник, чугунные фонарные столбы без единого провода. Телега. Ещё телега. Извозчик смотрит на меня с профессиональным интересом: поедете, барин, или так, пешком?

Сзади звенит звонок. Я оборачиваюсь так резко, что хрустит шея: по рельсам, покачиваясь, ползёт маленький деревянный трамвай, набитый людьми в картузах. Я знаю, что он здесь был. Читал. Но читать про трамвай и стоять в метре от него — разные вещи, вторая пахнет углём и мокрой шерстью.

Люди смотрят. Не пялятся, воспитанные, смотрят украдкой, зато методично, как смотрят на чужую собаку в подъезде. Я их понимаю: на мне джинсы, куртка и кроссовки, а вокруг сапоги, шинели, картузы и платки. Выгляжу как человек, который опоздал на маскарад лет на сто.

Желудок вспоминает о себе вторым. Первым вспоминает рот. Пить хочется так, что вода из бочки во дворе вспоминается с нежностью.

Над дверью полуподвала на углу висит вывеска: «ПИВНОЙ ЗАЛЪ „АРДАГАНЪ“». Слово «пивной» я читаю дважды. Дальше решение принимается так, как принимаются все плохие решения: сначала действие, потом анализ.

Внутри жарко, дымно и низко. Опилки на полу, длинные столы, запах капустных щей, махорки и работающих людей. На стене портрет императора в золочёной раме, под ним лысый мужик в жилете, видимо, хозяин. Грузчики, матросы, китаец в синем халате с аккуратной косой, кореец в белом, пара приказчиков. Все едят, говорят и не замечают меня ровно до тех пор, пока я не сажусь.

— Чего изволите? — Половой в белом фартуке, с полотенцем на плече, возникает из воздуха.

— Пельмени, — говорю я. — И пиво.

Первые пельмени за сто тринадцать лет приходят в глиняной миске, со сметаной, и это, не буду врать, лучшее, что со мной случалось за последние сутки. Пиво тёмное, густое, пахнет хлебом, и первый глоток я делаю так, как, наверное, делали его в этой самой комнате: не спеша и закрыв глаза.

Минут десять я счастлив. Потом половой кладёт на стол бумажку.

— Тридцать копеек.

Тридцать копеек. Я лезу в карман. Телефон без сети, ключи, пара пластиковых карт. Копеек нет. Нет вообще никаких.

— Картой можно? — спрашиваю я, и это самая глупая фраза, которую я произносил в жизни.

— Какой картой?

— Банковской.

Половой смотрит на меня с глубоким сочувствием.

— Это в картишки, что ли, на интерес? Здесь не играют, барин, здесь едят.

Телефон лежит в кармане, и мысль о залоге приходит и тут же уходит. Светящееся стекло объявит меня колдуном раньше, чем я успею сказать «залог». Или вором, что в этом заведении, скорее всего, одно и то же.

— Я могу отработать, — говорю я. — Посуду помыть, что-нибудь…

— Хозяин в долг не верит. И отрабатывать у нас есть кому.

Сосед справа, громадный мужик в рабочей блузе с шеей как у быка, поворачивается ко мне всем корпусом. Он слышал всё.

— Босяк, — произносит он. — Нажрался на чужие, а теперь «отработаю». Ты откуда такой выискался? Говоришь не по-нашему.

— Я местный, — говорю я, и это самая честная и самая бессмысленная вещь, которую я сказал за весь день.

— Врёшь. Я тут всех знаю.

— Ладно, ладно, окей, спокойно. Давайте без…

— Чего ты сказал? — Мужик медленно встаёт. Табурет падает. — Ты меня по-аглицки обругал?

Если «окей» здесь звучит как ругательство, мне не повезло уже с первой фразы. Я прикидываю, где ближайший выход и сколько до него шагов.

— Не в моём заведении, — произносит хозяин. Негромко, но весь зал слышит. — Иван Ильич, сядь. А ты, — это мне, — иди отсюда, пока я городового не позвал.

Меня выпроваживают не грубо, но так, что сопротивляться неуместно: двое берут под руки, дверь, ступеньки, холодный воздух. Дверь захлопывается. Пельмени съедены, пиво выпито, я стою на мостовой и понимаю, что первое, что я сделал в 1913 году, это украл обед.

Тридцать копеек. Надо запомнить. Михаил Иванович Степнов, должник «Ардагана» на Пологой. Вернуть. Не знаю как, но вернуть.

Темнеет быстро, по-осеннему. Холод лезет под куртку, как будто знает, куда. Я иду вниз, потому что вниз — привычное направление, и не сразу замечаю, что улицы вокруг стали уже, а вывески на них другие. Иероглифы, красные бумажные фонари, запах жареного масла, имбиря и чего-то сладкого и тяжёлого, от чего слегка кружится голова. Из дверного проёма на меня смотрит старик в чёрной шапочке и молчит.

Миллионка. Я знаю про неё из книг. Сюда не ходят одни и без нужды.

Я шёл не сюда. Я просто шёл вниз.

Кто-то осторожно трогает меня за рукав.

Глава 3. Угол

Рукав держит мальчишка лет двенадцати: чумазое лицо, взрослые глаза, картуз, из-под которого торчат уши.

— Дядь, ночлег ищешь?

— Нет, — говорю я автоматически, потом: — Да.

— Пятак за ночь. У Фроси чисто.

— Пятака нет.

— А что есть?

— Ничего.

Мальчишка оглядывает меня с головы до кроссовок и обратно. В глазах быстрая бухгалтерия.

— Тогда стоять тут не надо, дядь. Здесь стоять — себя обокрасть. Пошли, Фрося диковинное любит, а ты диковинный.

Зовут его Гришка, и он ведёт меня по улочкам, где я бы сам никогда не пошёл: заборы, собаки, подворотни, в которых что-то шевелится и откашливается. Я иду за ним, как идут за единственным светом в тоннеле, и стараюсь не думать, что именно так начинаются истории с плохим концом.

— А тебя как? — спрашивает Гришка через плечо.

Секунду я прикидываю, что сказать. Потом говорю правду, потому что врать пока нечем.

— Михаил.

— Дядя Миша, — решает Гришка, и вопрос закрыт.

Подвал. Ступеньки вниз, дверь, пар, запах мыла и мокрого белья, керосиновая лампа, в свете которой всё кажется нарисованным маслом. Посреди корыто, над корытом женщина лет пятидесяти с руками, которыми можно проламывать стены.

— Гришка, ты кого приволок?

— Приезжий, тётя Фрося. Обокраденный.

— Обокраденный, — повторяет она без выражения. — Первая песня у всякого. Откуда?

— С парохода, — говорю я, и вру так, как врут люди, которые ничего другого придумать не успели. — Ночью, в трюме. Деньги, вещи, документы. Всё унесли.

— Пятак.

— Нет.

— Тогда зачем пришёл?

Это честный вопрос, и ответ у меня тоже честный:

— Холодно.

Она вытирает руки о фартук и смотрит долго. Не жалостливо, а по-хозяйски: так взвешивают мешок, прикидывая, не порвётся ли.

— Ладно. Холодно, а мне надо, чтобы человек до утра дожил, а то потом с полицией возиться. Угол вон тот, у печки. Звать-то как?

— Михаил Иванович Степнов.

— Степнов, — повторяет она, и в голосе появляется что-то вроде одобрения. — Степная фамилия. Из Забайкалья небось?

Я не знаю, что на это ответить, и молчу. Фрося принимает молчание за подтверждение.

— Вот и ладно. Забайкальцы народ крепкий. Ложись. Обувку не снимай, украдут.

— Ок, — говорю я. — То есть хорошо.

— Ага, — отвечает Фрося с тем выражением, с каким отвечают на иностранный язык: на всякий случай.

Угол — это буквально угол. Тюфяк с соломой на полу, сундук вместо подушки, одеяло, которое я стараюсь не нюхать. Рядом ещё человек десять в тех же условиях: слышно, как они дышат, ворочаются, кряхтят и храпят каждый в своей тональности, получается, надо сказать, неплохой оркестр. В стене кто-то шуршит. Подозреваю, клопы. Подозреваю, что само подозрение здесь роскошь.

Я лежу в куртке и кроссовках и пытаюсь осознать, что ещё вчера спорил с заказчиком о цвете крышки.

— Чего скучный, Михайло? — Хриплый голос справа из темноты. — Дорога дальняя была, а рассказать нечего?

Старик с обрубком вместо трёх пальцев на левой руке, бывший матрос, судя по якорю на запястье (позже я узнаю, что его зовут Семён), сидит на сундуке и смотрит на меня с интересом человека, которому нечем занять вечер.

— Расскажи чего. У нас так: кто складно говорит, тому и щи достаются.

Я собираюсь отказаться. Потом вспоминаю, что у меня нет ничего, кроме головы, а в голове сорок пять лет чужих историй, книг и сериалов.

Что рассказывать? Точно не про будущее. Я выбираю то, что рассказывают в темноте тем, кому страшно: про маленьких людей, одно кольцо и очень длинную дорогу.

Минут пятнадцать я рассказываю, как невысокий человек с волосатыми ногами тащит золотое кольцо к огню, потому что оно даёт власть и сводит с ума. Рассказываю без имён, без подробностей, которых не помню, с паузами там, где паузы нужны. К середине затихает храп. К концу слушают все.

— А кольцо куда дели? — спрашивает кто-то в темноте.

— В огонь.

— Дурак, — выносит приговор Семён. — Золото. Надо было продать.

Смех. Негромкий, смущённый, как будто люди давно не смеялись и разучились. Из-за корыт выходит Фрося, молча ставит рядом с моим тюфяком миску щей, накрытую куском хлеба, и говорит:

— Завтра ещё расскажешь. Щи за сказку, угол потом. Разберёмся.

Щи горячие, с капустой и крупой. Я ем и понимаю, что первую еду в этом мире я заработал языком, как кабацкий сказитель.

Потом лежу и слушаю оркестр. По запястью ползёт клоп, медленно, с достоинством.

— Прикольно, — шепчу я.

Никто не понимает. Мне от этого почему-то становится легче.

Глава 4. Витрина

Утро начинается с клопов, которые, как выясняется, ночью не шуршали, а работали. Руки, шея и, подозреваю, то, о чём лучше не подозревать. Я сажусь на тюфяке и, как человек разумный, составляю смету ущерба: девять укусов, одна ночь, ноль рублей.

Фрося разливает чай по кружкам: чёрный, густой, пахнущий веником. Сахар лежит на блюдце одним куском, и его не размешивают, а откусывают, по чуть-чуть, через глоток. Я пробую. Это, надо признать, работает, если не сравнивать с чайной ложкой.

— Пятак к вечеру, — говорит Фрося, не поднимая глаз. — Или сказкой, но сказки по ночам, а днём чтоб мне не мозолил. Гришка, покажи Михайле город.

Умываюсь у бочки во дворе. Вода ледяная, мыло серое, пахнет салом. Зубная щётка у меня теперь палец и философия.

Гришка ведёт меня вверх, к Светланской. Я знаю эту улицу: у неё та же длина, тот же изгиб, тот же уклон к воде. Дома стоят там, где им положено, и от этого хуже, как бывает хуже, когда в чужой квартире обнаруживаешь свою мебель. Извозчики, приказчики, барышни в шляпах с птицами. Мальчишка-газетчик орёт про Балканы, и я стараюсь не слушать, потому что знаю, чем это кончится меньше чем через год. Не здесь, далеко, но кончится.

На углу Гришка тормозит.

— Вот. Немцы. У них всё дорого.

Зеркальные витрины в два этажа, тяжёлая дверь, золотые буквы по чёрному: «КУНСТЪ И АЛЬБЕРСЪ». Я останавливаюсь. Эти фамилии я помню из книг и краеведческих статей, два абзаца, одна фотография, торговый дом, о котором потом десятилетиями будут писать люди с очень серьёзными лицами. А тут он просто стоит. С дверной ручкой. Из него выходит барыня с картонкой, и швейцар придерживает ей дверь.

— Чего застыл? — Гришка дёргает меня за рукав. — Тебе туда нельзя, у тебя башмаки чудные.

У него неплохое чутьё.

Но в голове у меня уже щёлкает другое, и щёлкает не про фамилии. Я смотрю на витрину и понимаю, чем она отличается от всего, что мы прошли: у неё есть лицо. Шрифт одинаковый на вывеске, на табличках, на ленте вокруг коробки в руках барыни. Фирма, которая знает, как она выглядит.

Потом мы сворачиваем в переулки, и лиц нет совсем.

Лавки. Одна, вторая, пятая. Над дверями доска, на доске написано «ЛАВКА», иногда с фамилией владельца, иногда без. Внутри всё то же: чай в деревянном сундуке, отвешивают совком и заворачивают в серую бумагу, скрутив уголки; сахар «головами» в синей бумаге, от которых откалывают щипцами; селёдка в бочке; керосин из бочки в твой бидон. Цены написаны мелом на досточке. Ни названий, ни картинок, ни обещаний. Не лавки, а безымянные сундуки с продавцом сверху.

— А вот Лукич, — говорит Гришка. — Чай у него лучший во всём околотке. Фрося у него берёт.

Напротив Лукича другая лавка, Хлебникова. Вывеска у Хлебникова красивая: зелёное поле, золотые буквы, виньетка. Чай у Хлебникова, по Гришкиным словам, пыль. Но народ идёт к Хлебникову.

Два прилавка, два сундука. Один товар хороший, другой хуже, а выбирают вывеску.

В голове проворачивается знакомое. Не «идея», это громко для такого утра, скорее старая привычка видеть, где у вещи пропал смысл. Хороший товар, ноль подачи. Тут есть готовая задача, как из учебника, в котором все главы про то, чего здесь ещё нет.

— Гриш, — говорю я. — А если бы у Лукича была картинка и название, и одинаковые везде? На лавке, на пакете, на возу, на сундуке?

— Это вывеска.

— Не только. Чтобы ты увидел знак на пакете, у соседа, на углу, и сразу знал: это Лукич.

— Так Лукич и так Лукич. Его все знают.

— Кто знает, те знают. А остальные?

Гришка морщит лоб.

— Остальные пусть ищут.

— Остальные пойдут к Хлебникову.

Пауза. Потом Гришка говорит, как человек, у которого в голове сдвинулась какая-то шестерёнка:

— А.

Этого «А» достаточно, чтобы понять, что я прав. Единственный минус моей правоты в том, что я не умею её исполнить.

Нахожу на земле щепку, присаживаюсь у забора и на размокшей глине вывожу пачку чая: прямоугольник, внутри название, рядом цветок. Вернее, то, что в моём воображении должно стать этикеткой. Гришка смотрит на результат, наклонив голову.

— Это что, гроб?

— Пачка чая.

— Гроб с чаем, — констатирует он без злобы, как врач.

Мои руки с рождения заточены под мышь и трекпад. Нарисовать ими что-то, кроме гроба, не получится, и никакая историческая миссия этого не изменит. Я вытираю щепку о забор.

Мне нужны две вещи: человек, который рисует, и человек, который за это заплатит. У меня нет ни того, ни другого. Зато есть Гришка, а он уже смотрит на меня прищурившись, как будто тоже пересчитывает свою бухгалтерию.

— Дядь, — говорит он. — Тебе, получается, вывесочник нужен.

— Есть такой?

— Прохор. За рынком. Не на Миллионке живёт, значит, пьёт умеренно. Только злой.

Злой — это ничего. Злые обычно профессионалы.

Глава 5. Вывесочник

Мастерская Прохора оказывается сараем за рынком, и найти её можно по запаху: олифа, скипидар, керосин и что-то ещё, от чего слезятся глаза. Над дверью табличка «ВЫВѢСКИ И ЗНАКИ». Буквы кривые, интервалы между ними гуляют, как пьяные.

Сапожник без сапог, думаю я. Профессиональная деформация подсказывает ещё пару слов, но я их не произношу.

Гришка заглядывает в дверь и тут же выскакивает обратно.

— Он злой, — предупреждает он. — Я говорил. Я пойду.

И исчезает за углом с проворством человека, который хорошо знает цену своей шкуре.

Прохор стоит на стремянке спиной ко мне и выводит на доске «ПОХОРОННОЕ БЮРО». Лет пятидесяти, борода с проседью, рукава закатаны, на руках засохшая краска разных эпох. Он не оборачивается.

— Заказ — деньги вперёд. Образцы смотреть можно, трогать нельзя. Если пришёл просто так, выходи.

— Я не просто так.

— Тогда деньги.

— Денег нет.

— До свидания.

— Я принёс вам заказчиков.

Кисть замирает. Прохор оборачивается медленно, как оборачивается человек, которому в сотый раз обещают золотые горы.

— Заказчики у меня каждый день. Лавочники, трактирщики, вот гробовщик. Мне ещё нужны?

— Это те, кто сами приходят. А вот эта, над дверью, ваша вывеска?

— Моя.

— Зачем она вам такая?

— Меня и так знают.

Я слышал эту фразу сегодня уже один раз, от Гришки, про Лукича.

— Выйдите на ту сторону переулка, — прошу я. — И прочтите.

Прохор смотрит на меня долго. Потом слезает со стремянки, вытирает руки о фартук и идёт на ту сторону. Я остаюсь у двери, как свидетель на следственном эксперименте.

— ВЫ… СКИ… З… — читает он, щурясь. Останавливается.

— Вот.

— Что «вот»?

— Буквы слиплись. Рисунок красивый, а читать издали нельзя. Прохожий должен прочесть с другой стороны улицы за пять секунд. Иначе он не прочтёт.

— Я эту вывеску за полчаса писал, между заказами!

— Заметно.

Это лишнее. Я понимаю, что это лишнее, ровно в тот момент, когда оно вылетает у меня изо рта. Прохор багровеет, и лицо у него становится цвета хорошей киновари.

— Ты кто такой, чтоб мне указывать? Я тридцать лет вывески пишу!

— И пишете хорошо. Руки у вас золотые. Я про расстояния между буквами и про то, что читается издали, а не про руки.

Паузу он держит так долго, что я начинаю считать лающих собак в соседнем дворе. Потом переходит дорогу, молча берёт карандаш и клочок серой бумаги.

— Рассказывай.

И я рассказываю. Лукич, лавка, чай. Нужен знак, не просто вывеска, а один и тот же, на лавке, на пакете, на ящике, на возу.

— Какой знак?

— Логотип.

— Чего?

— Ну… марка. Фирменный знак.

— Клеймо, что ли? Клеймо ставят скотине.

— Марка, — повторяю я терпеливо. — Рисунок, который люди запоминают. И девиз. То есть слоган.

— Слоган. — Прохор произносит это слово, как пробуют незнакомую рыбу. — Это по-аглицки? Ты, барин, не шпион?

— Это такой лозунг. Короткий. Чтобы запомнился.

— Лозунги у нас по бунтам. Говори по-русски, а не как по телеграмме.

Мы ругаемся ещё минут двадцать, и ругань у нас странная: я называю вещи не теми словами, он рисует не то, что я имею в виду, я говорю «проще», он говорит «некрасиво», я говорю «у вас самовар получается как купчиха», он отвечает, что самовар у него на самом деле как самовар, а купчиха была бы шире. В итоге остаются два круга, труба и завиток пара над ней. Над самоваром крупно слово: «ЛУКИЧЪ». Под ним мелко: «Чай. Настоящий». Всё. Ни виньеток, ни полей, ни золота.

Прохор смотрит на получившийся листок и молчит. Потом откидывается и произносит, не глядя на меня:

— Чёрт. Хорошо.

Слава богу, думаю я.

— Бесплатно не работаю, — добавляет он сразу, как человек, который поймал себя на слабости. — Полтора рубля за образец.

— Образец сделаем для Лукича. Если он купит, делим пополам. Если нет — я неделю таскаю вам доски.

— Ты? — Прохор осматривает меня с ног до головы. — Руками что-нибудь умеешь?

— Нет.

— Совсем?

— Совсем. Зато ртом умею.

— Ртом у нас в трактире все умеют.

Тем не менее он берёт листок, складывает вчетверо и кладёт в карман фартука.

— Идём к Лукичу. Говоришь ты, я молчу. Если выгонит, ты мне полтора рубля, и я тебе гроб сделаю, в качестве услуги.

Я считаю на ходу: тридцать копеек «Ардагану», пять Фросе, полтора Прохору. За двое суток я стал должником трёх разных ведомств, и ни одно из них не принимает кредитные карты.

Первые заказчики не знают, что они заказчики. Я сам ещё не знаю, что я продавец.

Глава 6. Первые рубли

Лавка Лукича встречает колокольчиком над дверью и запахом настоящего чая. Не пыли, как у Хлебникова напротив, а именно чая: тёмного, терпкого, с оттенком сушёных фруктов. Я принюхиваюсь и признаю, что Гришка был прав.

Сам Лукич сидит за прилавком в нарукавниках и щёлкает счётами. Крупный мужик за пятьдесят, с лицом человека, которому в жизни много обещали, а выдали по норме. На нас он смотрит поверх очков, без интереса.

Прохор останавливается у двери и принимается рассматривать потолок. Договор такой: говорю я, он молчит.

— Здравствуйте. Хотел поговорить о вашей лавке.

— Покупать будешь?

— Нет. Предложить.

— Чего?

— Вывеску. И знак на пакет, чтобы ваш чай узнавали.

Лукич возвращается к счётам.

— Меня и так знают.

Третий раз за два дня. Я решаю, что эту фразу пора вставлять в рамку.

— Те, кто знает, знают. А сколько людей проходит мимо в день, потому что у вас написано только «ЛАВКА»?

— А я за ними бегать не должен. Кому надо, тот заходит.

— А Хлебникову надо?

— Хлебников шельма. Чай у него труха.

— Знаю. И вы знаете. Но человек, который в околотке новый, не знает. Он видит красивое поле и золотые буквы.

— Дураки пусть идут.

— Дураки платят так же, как и умные.

Лукич щёлкает костяшкой. Сильнее, чем нужно.

— Сколько просишь?

— Четыре рубля. Вывеска, знак, печать на пакеты.

— Четыре! — Лукич вскидывается и от возмущения даже снимает очки. — Да я за четыре рубля бочку селёдки куплю и тебе ещё полбочки. Идите с Богом, молодые люди. Я чай торгую, а не картинки.

Прохор у двери выразительно кашляет.

На улице он говорит:

— Ну? Я предупреждал, что злой. Только не я злой, а он.

— Рано сдаваться.

— Мне полтора рубля.

— Неделя. Дайте мне неделю.

Он смотрит на меня как на человека, который собирается кататься по тонкому льду на коньках, и пожимает плечами.

Вечером я сижу в подвале у печки, жую Фросин хлеб, который она выдаёт мне авансом под будущие истории, и тяну время.

— Фрося, — говорю я. — Ты чай у Лукича берёшь?

— Беру. Хороший. А что?

— А соседкам вы про это говорите?

— Зачем?

— Просто скажите. Что чай у него лучше, чем у Хлебникова. Если вы так думаете.

Фрося оттирает корыто и косится на меня.

— Ты меня, барин, в сводни записываешь?

— Просто скажите, что думаете.

Она молчит и трёт корыто. Но на следующий день, когда мы с Гришкой проходим мимо лавки, у дверей стоят три женщины. На второй день шесть. Гришка докладывает:

— Лукич чуть не плачет. Не успевает отвешивать. Бабы говорят: «Фрося сказала».

— Фрося сказала, — повторяю я. — Это называется…

Сарафанное радио, думаю я и вовремя прикусываю язык. «Радио» здесь придётся объяснять, а у меня нет сил в сотый раз рассказывать, откуда я знаю слова.

— …молва.

— Молва, — соглашается Гришка. — Лукичу нравится. Он теперь всем говорит, что это его заслуга.

На четвёртый день дверь в подвал заслоняет собой Лукич.

Он стоит на пороге, огромный, в картузе и тулупе поверх нарукавников, и смотрит на меня так, как смотрят на человека, который навёл порчу.

— Это ты, барин, на меня порчу навёл?

— Не порчу. Это называется слух.

— Слух пошёл, — признаёт Лукич. — Бабы со всей слободки идут, на неделю вперёд всё разобрали. А дальше слободки не идёт. Шумят-шумят, а у Хлебникова народ всё так же. — Он морщится, как при зубной боли. — Ты был прав. Дурак я, что сразу не послушал.

— Не дурак. Вы просто торгуете чаем, а не картинками.

Лукич хмыкает. На секунду мне кажется, что он улыбнётся. Нет.

— Три рубля, — говорит он.

— Четыре.

— Три с полтиной.

— Четыре: вывеска, знак на лавку и печать на двести пакетов.

Лукич смотрит в потолок, видимо, советуясь с кем-то там.

— Два рубля сейчас. Остальное, когда повешу.

Я протягиваю руку. Он протягивает свою, красную, шершавую, как напильник. Рукопожатие у Лукича такое, что я подозреваю у себя перелом.

Так заключается моя первая сделка в 1913 году: без презентации, без слайдов и без единой цифры, кроме той, что пришла из моей головы.

Прохор делает вывеску за два дня. Он ворчит, правит, не соглашается, потом соглашается, потом снова не соглашается, и ругань у нас теперь почти нежная. Печать на пакеты вырезает сам, из липовой доски: самовар, завиток пара, слово. Когда Лукич вешает вывеску, на улице собирается небольшая толпа. Смотрят, обсуждают, спорят. Хлебников выходит на крыльцо напротив и стоит с таким лицом, будто ему показали счёт.

Расчёт в мастерской. Лукич отдаёт Прохору остальные два рубля, Прохор вычитает свою половину и отсчитывает мне. Не бумажкой, а серебром: один рубль, потом ещё один, тяжёлые, холодные, с двуглавым орлом.

Я стою с двумя рублями на ладони и не могу их положить. Они тяжёлые, не в переносном смысле, а буквально. Наличные в моём времени держишь ровно столько, сколько нужно, чтобы отдать. А эти настоящие. Серебро. Через четыре года они станут воспоминанием, потом ничем, потом бумагой с портретами других людей.

— Чего застыл? — ворчит Прохор. — Бери. Заработал.

Вечером я захожу в «Ардаган». Хозяин в жилете сидит за стойкой, считает выручку, и поднимает на меня глаза без всякого выражения.

— Ты чего вернулся?

— Долг.

— Какой долг?

— Тридцать копеек. За пельмени и пиво, в прошлый раз.

Я кладу на стойку серебряный рубль. Он молчит долго. Потом берёт монету, крутит в пальцах, разглядывает на свет и только после этого лезет в ящик за сдачей: полтинник и двугривенный.

— За двадцать лет первый раз такое вижу.

— Бывает.

— Садись. Пиво за мой счёт.

— Нет. Платить буду сам.

Он хмыкает, и в этом хмыке впервые что-то похожее на уважение.

Я сажусь за тот же стол. Сначала работа, вечером пиво. Теперь можно.

Тёмная кружка приходит с шапкой густой пены, и я расплачиваюсь сразу, двугривенным: сдачу хозяин отсчитывает молча. Я делаю первый глоток. Он честный.

Глава 7. Норма

Пиво тёмное, нефильтрованное, пахнет хлебом и слегка кисловато: живое, а значит, скоро перестанет быть пивом. Ни пастеризации, ни консервантов, ни холодильника. У хозяина оно проживёт дня три, а потом станет уксусом. Привычка оценивать срок годности мне сейчас совершенно ни к чему, поэтому я оцениваю.

Кружка на глаз около полулитра. Двенадцать копеек. Угол у Фроси стоит пять копеек за ночь, а две кружки за вечер обходятся в двадцать четыре. Привычка стоит почти впятеро дороже крыши над головой, и если это не повод пересмотреть приоритеты, то я не знаю, что им является. Я пересматриваю приоритеты и делаю ещё глоток.

— Простите, не вы ли тот самый барин, что Лукичу самовар придумал?

Голос слева. За соседним столом сидит мужчина лет сорока в тёмном сюртуке, с аккуратной бородкой и пенсне. Перед ним солянка и кружка, едва тронутая, рядом газета, сложенная вчетверо. Смотрит он на меня с вежливым любопытством, как смотрит человек, привыкший к цифрам, на явление, которое в них не укладывается.

— Не знаю, о чём вы.

— Знаете. Прохор-вывесочник всем рассказывает про барина, который придумал Лукичу самовар, и описывает так: «Росту среднего, башмаки чудные». — Он опускает взгляд на мои кроссовки и тут же возвращает лицу вежливость. — Аркадий Львович. Служу приказчиком в торговом доме на Светланской. А вы?

— Михаил Степнов.

— Степнов, — повторяет он, пробуя фамилию. — Из каких?

— Из Забайкалья.

Про Забайкалье слышит уже второй человек. Я начинаю привыкать к своей биографии, придуманной чужими людьми.

— Далеко. А чем там занимались?

Я выбираю самое безопасное: правду, но разбавленную.

— Торговым делом. Немного рекламой, немного товарами.

— Рекламой, — задумчиво тянет Аркадий Львович. — Это объявления, значит. В газету.

— Вроде того.

Он улыбается уголком рта.

— Тогда вы мне пригодитесь. У нас тоже бывают трудности с подачей. — Он делает паузу. — И с мылом.

— С мылом?

— Покупатели жалуются на хозяйственное. Щёлочь, сало, запах. Руки сохнут, моется плохо. Говорят, у Брокара лучше. Вы ведь, поди, разбираетесь? Раз уж лицо товару придаёте.

Вот оно.

Двадцать лет я знаю, как сделать шампунь из трёх сырьевых позиций за пять минут. Нужные слова проносятся в голове, как поезда мимо вокзала, на котором мне выходить: лаурилсульфат, бетаин, кокамид. Я мог бы продиктовать рецепт любого средства, от мытья посуды до мытья головы. Только лаурилсульфата не существует: его придумают лет через двадцать в немецкой лаборатории, и не для шампуней. Бетаина нет. Кокамида нет. Есть сало, щёлок, зола и то, что люди умеют делать с ними несколько тысяч лет.

— Теорию знаю, — говорю я осторожно. — Жир и щёлок, это омыление. Глицерин можно оставить, можно выварить, от этого зависит, будет мыло мягче или жёстче. Отдушки, чтобы запах не бил в нос. Но варить мне не доводилось.

— Теория тоже ценна.

— Теория без сырья и без рук называется лекцией. Могу рассказать, как должно быть. Как сделать из того, что есть, не могу.

Аркадий Львович кивает, как человек, который именно такого ответа и ждал: в нём нет ни обещаний, ни бахвальства.

— Честно. Редкость. — Он наконец отпивает из кружки. — А как вы к нам попали, Михаил Иванович, если не секрет? Вы ведь приезжий, это слышно.

Ответ у меня готов ещё с подвала Фроси.

— С парохода. Ночью обокрали, вместе с документами.

— Без бумаг в нашем городе человек не человек, а недоразумение. Вас и на пароход не пустят, и в приличную лавку не возьмут, и первый же городовой отправит разбираться. Есть люди, которые умеют такие вопросы решать. Не бесплатно и не быстро. Приходите в воскресенье после обедни, я вас представлю.

Я не спрашиваю, зачем ему это. Приказчик с пенсне и бородкой слишком вежлив, чтобы задавать мне вопросы, и слишком наблюдателен, чтобы их не иметь.

— Спасибо.

— Не за что. Пока.

Он расплачивается за свою солянку и кружку, один раз кивает мне на прощание и уходит, оставив на столе недочитанную газету. Я смотрю ему вслед. Первый человек в этом времени, которому от меня что-то нужно и которому что-то нужно мне, и ни один из нас не собирается бить другого. Это самая надёжная форма знакомства.

Я допиваю кружку медленно. В кармане рубль с лишним. Угол у Фроси стоит пять копеек. Арифметика впервые на моей стороне.

Глава 8. Бумаги

Воскресенье начинается с колоколов. Звонят все церкви сразу, неслаженно и от души, как оркестр без дирижёра, и в подвале дрожит посуда. Фрося встаёт раньше всех, достаёт из сундука чистый платок и смотрит на меня с подозрением.

— Умыться. И щетину эту, — она тычет пальцем, — до людей не показывай. К Аркадию Львовичу идёшь, не к Гришке.

Ночью я сказал ей, что иду насчёт бумаг. Больше ничего, но она кивнула и ничего не спросила, а утром выдала бритву. Опасную, с костяной ручкой. Опасной бритвой я никогда в жизни не брился. Минут десять я вожусь с ней, как с гранатой, и заканчиваю порезом на подбородке, пока Гришка из угла не замечает:

— Дядь, ты как будто себя казнить собрался.

Аркадий Львович ждёт у церковной ограды, в том же сюртуке, но с белоснежным воротничком, и приветствует меня так, как приветствуют человека, которого вежливо терпят.

— Вы бы зашли.

— Я… давно не бывал.

— Заметно, — говорит он без злобы. — Тогда подождите здесь.

Я жду. Прихожане выходят группами: бородатые купцы в тулупах, жёны в платках, барышни в шляпах, дети в начищенных сапожках. Меня обходят, как обходят чужую собаку, но уже без интереса. Вывеска «чужой» с меня никуда не делась, но я хотя бы перестал быть новостью.

Аркадий Львович выходит с небольшим сухим человеком в чёрном, лет пятидесяти, с тростью и с лицом, на котором навсегда застыла вежливая скука.

— Захар Ефимович. Ходатай по делам. Захар Ефимович, это Михаил Иванович Степнов, о котором я говорил.

Ходатай оглядывает меня ровно столько, сколько позволяют приличия, и ни секундой больше.

— Здесь не место. Пойдёмте.

Мы идём в чайную за углом: низкий потолок, самовар размером с ребёнка, клеёнка на столах. Захар Ефимович берёт чай, не спрашивая, достаёт из кармана записную книжку и карандаш.

— Консультация — гривенник. Вперёд.

Здесь даже слова платные. Я кладу гривенник. Он смахивает его в ладонь, не глядя.

— Имя, звание, откуда.

— Степнов Михаил Иванович. Из Забайкалья.

— Звание какое?

— В смысле?

— Сословие. Мещанин, крестьянин, казак, купец какой гильдии?

Я об этом не думал. Ни разу. В моём времени сословия существуют только в учебниках истории и в рассуждениях людей, которым нечем заняться.

— Я… обыкновенный.

— Обыкновенного сословия не бывает-с.

— Мещанин, — подсказывает Аркадий Львович.

— Мещанин, — повторяю я с видом человека, который наконец вспомнил.

Захар Ефимович вздыхает так, словно ему в сотый раз показывают одну и ту же шутку.

— Откуда в Забайкалье?

— Из Читы.

— Метрика, паспортная книжка, свидетельство какое-нибудь?

— Украдено. На пароходе.

— Всё украдено, — говорит он, записывая. — Всё и всегда. Хоть бы раз кто потерял.

Он закрывает книжку.

— Слушайте внимательно, потому что повторять не буду. Путей три. Первый: запросить Читу. Это письма, телеграммы, чиновники, месяцы. А ответят, скорее всего, что такого не значится.

— Это, — говорю я, — вполне вероятно.

— Второй, — продолжает он, будто не расслышав. — Купить готовую бумагу. Есть у меня знакомые, которые знакомы с такими людьми. Пять рублей за бумагу, пять лет за то, что поймают. Не советую. Их ловят чаще, чем хочется верить.

— А третий?

— А третий — поручитель.

Он отхлёбывает чай, давая слову повисеть.

— Купец, торговый дом, человек с положением, который скажет участковому: этот человек у меня служит, я за него отвечаю. Тогда выдают временное свидетельство. Его хватает, чтобы жить, служить и даже купить билет. Но поручитель должен вам верить. Или иметь причину.

— Какую причину?

— Выгоду, барин. Все причины на свете сводятся либо к выгоде, либо к страху. Страхом вы никого не возьмёте, значит, остаётся выгода.

Он встаёт, берёт трость.

— Консультация окончена. Если найдёте поручителя, приходите, оформим. Это обойдётся в двадцать пять рублей, но без поручителя я вам и за пятьдесят ничего не сделаю. Всего хорошего, господа.

Когда он уходит, Аркадий Львович смотрит на меня с сочувствием.

— Не пугайтесь. Двадцать пять рублей, это страшно звучит, но Захар Ефимович берёт много, а делает ровно. А вот поручитель… Решать тут вам, Михаил Иванович, не мне.

На улице холодно и пахнет снегом. Я иду к подвалу Фроси, считаю в уме: у меня рубль и несколько мелких монет, а нужно двадцать пять. И человек, который поверит чужаку без бумаг настолько, чтобы назвать его своим.

Бумага здесь, думаю я, означает человека, который за тебя поручится.

Значит, мне нужен купец.

Глава 9. Список

Портрет идеального купца я составляю в голове за один вечер, лёжа на тюфяке и разглядывая потолок подвала. Привычка: любое дело сначала описывать как портрет клиента.

Первое: не слишком богат. У слишком богатых вокруг толпа приказчиков, секретарей и людей, которые следят за каждым новым лицом. Второе: связь с заграницей, то есть родня, компаньон, склад, счёт, хоть что-нибудь, через что можно переместить деньги, не вызывая вопросов. Третье: осторожность, потому что осторожный человек переводит капитал заранее, а не когда уже горит. Четвёртое: нелюбовь к полиции. По серьёзным причинам или по несерьёзным, но чтобы городового он уважал меньше, чем собственный кошелёк.

Получается человек, которого не существует. Остаётся найти ближайшего к нему.

Спрашивать прямо нельзя. «Подскажите, у кого здесь родня за границей и характер подозрительный?» — именно так начинаются протоколы. Остаётся слушать. Это у меня получается лучше всего: слушать, как другие говорят, и вытаскивать из их слов то, что они сами не заметили.

Следующие две недели я работаю и слушаю. Прохор приносит мне заказы: бакалейщик, парикмахерская, пекарня. Это не самовар Лукича, но копейки складываются в рубли, а рубли в надежду на двадцать пять. Вечерами я захожу в «Ардаган», беру одну кружку и сижу над ней, как над долгами: растягиваю и разглядываю. Фамилия хозяина, как выяснилось, Мягков, имени-отчества он не называет, а я не спрашиваю. Теперь он кивает мне при входе. Маленькая победа, но в этом городе маленькие победы считаются крупными.

Иван Ильич приходит на третий вечер. Тот самый, с шеей как у быка. Садится напротив, молча ставит передо мной вторую кружку и смотрит.

— Я тебя тогда чуть не прибил, — сообщает он.

— Помню.

— Ты слово сказал, аглицкое. Я у приказчика потом спрашивал. «Окей», говорит, значит «хорошо», «согласен». — Он хмурится, как человек, обнаруживший, что бил по пустому месту. — Выходит, ты не ругался, а соглашался.

— Выходит.

— Дурак я.

— Бывает.

— Окей, — пробует он слово на вкус. И, кажется, остаётся доволен.

Иван Ильич, как выясняется, двадцать лет таскает на спине в порту всё, что приходит и уходит. Я ни о чём его не спрашиваю. Я просто покупаю ему ещё одну кружку, а он рассказывает сам, потому что человеку с такой шеей давно некому рассказывать про порт.

— Лес из Маньчжурии идёт к нам по железной дороге через Пограничную, а дальше на пароходы и за границу. Сорокин. Вагонами и баржами. Хитрый мужик, каждую копейку считает. Своих не обижает, чужих не замечает. — Он отпивает. — Японский товар Баженов возит: рыба, рис, шёлк. Шумный. Любит, чтобы все знали, что он Баженов. Сани у него, цепь золотая на жилете, в трактир со свитой ходит. А вот Рогов… — Он умолкает. — Этот иначе. Этот в церковь ходит чаще, чем в контору, а в порту его знают как честного. Грузчикам на Пасху по рублю даёт, хотя сам не из богатых.

— А кто богат?

— Богатые, барин, нас не замечают.

Но у имён должны появиться лица, а для этого мне нужен ещё кто-то, чьё мнение не придётся делить с чужой выпивкой.

Гришка лучший источник в городе. Уличные дети знают всё: кто подаёт, кто бьёт, кто считает. Я задаю вопрос в самой безобидной форме, на ходу, будто между делом, пока мы идём по переулку:

— Гриш, а вот Сорокин, Баженов, Рогов. Какие они?

Он отвечает мгновенно, без паузы, как отвечают на давно решённый вопрос:

— Рогов подаёт. Баженов бьёт. Сорокин считает.

— Как это «считает»?

— Он не бьёт и не подаёт. Смотрит и считает, сколько ты стоишь. Лучше мимо.

Три характеристики на три фигуры. В моём времени за такую сегментацию платят консалтинговым фирмам.

— А Лукич?

— Лукич своих кормит, чужих не обижает. Мелкий, — говорит Гришка и вдруг добавляет серьёзно: — Дядь, ты зачем спрашиваешь? Тебя кто-нибудь послал?

— Нет.

— Тогда не спрашивай так. Неправильно спросишь, тебя запомнят.

Гришка прав, и это неприятно. Я стараюсь запомнить.

Аркадий Львович находит меня сам, на третий день, у пекарни. Идёт рядом, глядя прямо перед собой, как человек, который ни с кем не разговаривает.

— Я вам ничего не говорил, Михаил Иванович. Но к Баженову не лезьте: он купит вас, как лошадь, чтобы было чем хвалиться. Сорокин человек без друзей и без долгов. Это редкое сочетание. А Рогов… — Он пожимает плечами. — Рогов добрый. Это тоже редкость, и тоже не всегда на пользу.

Он уходит, не прощаясь. У него это получается лучше, чем у меня.

Вечером я выхожу на набережную. Темно, холодно, пахнет водой и углём. У пристани стоят два парохода, один под японским флагом, другой под русским. Оба освещены, на палубе ходят люди, внизу грузят. Через семь с лишним месяцев в Европе начнётся война, о которой здесь пока говорят как о чём-то далёком. Через три с лишним года начнётся всё остальное.

У меня три имени. Три разных способа ошибиться.

Осталось выбрать, кому я поверю. Хуже то, что тот, кто поверит мне, будет рисковать всем.

Глава 10. Выбор

Выбирать лучше тех, кого видел своими глазами. Это правило я вывожу сам, потому что другого у меня нет.

Баженов.

Он является в «Ардаган» на второй неделе декабря, и по тому, как меняется воздух, я догадываюсь, что это он. Сани у крыльца, двое в тулупах у двери, потом сам: невысокий, плотный, шуба нараспашку и золотая цепь на жилете такая, что на ней можно причалить небольшой катер. За ним входит свита из пяти человек, которые смеются на полсекунды раньше шутки.

— Мягков! Пива на всех! — Баженов оглядывает зал так, как оглядывают собственность. Половому, который не успел отойти, он добродушно отвешивает подзатыльник, шутя, и у парня на секунду пустеют глаза. — А это что у вас за диковинка?

Диковинка — я. Опять башмаки, думаю я, но дело, кажется, не в них.

— Это тот, что Лукичу самовар придумал, — подсказывает кто-то из свиты.

— Иди-ка сюда, барин. — Баженов хлопает по лавке рядом. — Ты, говорят, по части товара мастер. Японцы рис возят, а у меня рис, как у всех. Чем мой рис хуже Пестова?

— Не знаю. Я вашего риса не пробовал.

— Так попробуй!

Мне подвигают миску. Я пробую.

— Хороший рис. Но его можно сделать запоминающимся: нужен знак, имя…

— Я плачу, — перебивает Баженов. — Пять рублей. Сегодня. Прямо сейчас. И ты у меня остаёшься.

Остаёшься. В этом слове нет «хочешь ли ты». Он покупает так, как покупают лошадь, и по лицам свиты видно, кем они себя в этой сцене считают.

Я отодвигаю миску.

— Спасибо. Нет.

Улыбка Баженова не гаснет, но делается тоньше и холоднее.

— Нет?

— Я пока занят. С Лукичом договорённость.

— Лукич! — Он хохочет. Свита хохочет. — Лукич мелочь. Подумай, барин. Сани у меня тёплые.

Он уходит так, как пришёл: шумно, с сопровождением. Мягков, собирая кружки, говорит вполголоса:

— Правильно. Он купит и забудет, как зовут. Человек для него вещь. Да и вся улица его знает, и городовой тоже. Тебе оно надо?

Мне не надо. Баженова вычёркиваем.

Рогов.

Его я нахожу в воскресенье у церкви, там же, где месяц назад ждал Аркадия Львовича. Рогов стоит на паперти в простом пальто, без цепи и без свиты, и раздаёт хлеб из большой корзины. Каждому, кто подходит, по куску, и каждому что-то говорит: имя, вопрос, шутку. Он знает всех нищих по именам.

Лет пятидесяти, лицо усталое и очень спокойное. Руки в мозолях, что странно для купца, пока я не вспоминаю, что он начинал грузчиком.

Я подхожу последним. Не за хлебом.

— Здравствуйте. Я хотел бы…

— Хлеба? — Он уже протягивает кусок. — Бери, милый, свежий.

— Нет, спасибо, я… — Я понимаю, что не могу сказать ничего из заготовленного.

Рогов смотрит на меня внимательно. И я вдруг вижу, как точен был Гришка: он действительно подаёт. Он не выясняет, кто я, откуда, зачем. Он просто готов дать всё, что мне нужно, как только я скажу.

— Тебе что-то нужно, — произносит он. Не вопрос. — Скажи.

Я могу попросить у него двадцать пять рублей. Он даст. Могу попросить поручительства. Он поручится, не спрашивая, и только потом выяснится, что поручился за человека, которого нет в природе.

А когда в семнадцатом придёт то, что придёт, он будет честно стоять на этом самом крыльце и раздавать хлеб, пока ему не скажут больше не раздавать.

— Нет, — говорю я. — Мне ничего не нужно. Спасибо.

Он кивает и снова протягивает хлеб, молча. Я беру. Хлеб тёплый.

Я только что отказался от единственного человека, который помог бы мне, ничего не требуя. И именно поэтому: тому, кто верит так легко, придётся потерять больше всех.

Сорокин.

Прохор берёт заказ на вывеску для склада Сорокина и берёт меня носить доски. Руками я умею только носить.

Склад у пристани длинный, чёрный и холодный. В конторе печь не топлена: экономия. За столом сидит сухой человек лет сорока пяти, в очках, с бородкой клинышком, и пальцы его на костяшках счётов двигаются, как у пианиста. Он смотрит не на вывеску, а на меня. Три секунды, ровно. И я понимаю Гришку: считает.

— Это тот, что Лукичу, — говорит он. Не вопрос.

— Тот.

— Сколько Лукич заплатил?

— Четыре рубля.

— А выручка у него выросла в полтора раза. Я проверял. — Он передвигает костяшку. — Откуда вы?

— Из Забайкалья.

— Хм.

Он записывает что-то в тетрадь. Я вижу не слова, а цифры.

Пока Прохор возится с вывеской, я оглядываюсь. На столе лежит письмо, половина которого написана иероглифами. На стене карта Маньчжурии, с карандашными пометками. Прохор замечает:

— А околоточный не придёт, ругаться будет? Мы тут стучим.

— Околоточный получает своё первого числа, — отвечает Сорокин, не поднимая головы. — Не беспокойтесь.

Я слышу в этой фразе то, что хотел услышать: человек, для которого полиция статья расходов, а не источник страха.

Уходя, я слышу, как он говорит, не обращаясь ни к кому:

— За границей мой лес продают без моего имени. Перекупщики наживаются, покупатели не знают, чей он. Если у человека есть голова, она должна работать, а не лежать на плечах.

Это сказано мне. Он ни разу не посмотрел в мою сторону, но это сказано мне.

На улице Прохор бурчит:

— Холодный мужик. Платит вовремя, но холодный.

— Нормальный, — говорю я.

Сорокин не добрый и не жадный. Он расчётливый. А расчётливые люди верят только тому, что можно записать в графу прибыли. Значит, мне нужно стать прибылью.

Выбор сделан. Хотя, честно говоря, выбирал он: из трёх единственный, кто на меня посмотрел и посчитал.