Цитаты из книги «Судьба человека (сборник)», страница 2

Детская память, как летняя зарница: вспыхнет, накоротке осветит все и потухнет.

Первый раз в жизни убил, и то своего... Да какой же он свой? Он же худее чужого, предатель.

Подошел я к гробу. Мой сын лежит в нем и не мой. Мой - это всегда улыбчивый узкоплечий мальчишка, с острым кадыком на худой шее, а тут лежит молодой, плечистый, красивый мужчина, глаза полуприкрыты, будто смотрит он куда-то мимо меня, в неизвестную далекую даль. Только в уголках губ так навеки и осталась смешинка прежнего сынишки Тольки, которого я когда-то знал... Поцеловал я его и отошел в сторонку. Подполковник речь сказал. Товарищи - друзья моего Анатолия слезы вытирают, а мои невыплаканные слезы, видно, на сердце засохли. Может, поэтому оно так и болит?..

Нет, не только во сне плачут пожилые, поседевшие за годы войны мужчины. Плачут они и наяву. Тут главное - уметь вовремя отвернуться. Тут самое главное - не ранить сердце ребёнка, чтобы он не увидел, как бежит по твоей щеке жгучая и скупая мужская слеза...

а мои невыплаканные слезы, видно, на сердце засохли. Может, поэтому оно так и болит?..

Он положил на колени большие темные руки, сгорбился. Я сбоку взглянул на него, и мне стало что-то не по себе... Видали вы когда-нибудь глаза, словно присыпанные пеплом, наполненные такой неизбывной смертной тоской, что в них трудно смотреть? Вот такие глаза были у моего случайного собеседника.

... да и взглянет на меня из-под длинных своих загнутых кверху ресниц, вздохнет. Такая мелкая птаха, а уже научился вздыхать.

С тяжелой грустью смотрел я им вслед... Может быть, все и обошлось бы благополучно при нашем расставании, но Ванюшка, отойдя несколько шагов и заплетая куцыми ножками, повернулся на ходу ко мне лицом, помахал розовой ручонкой. И вдруг словно мягкая, но когтистая лапа сжала мне сердце, и я поспешно отвернулся. Нет, не только во сне плачут пожилые, поседевшие за годы войны мужчины. Плачут они и наяву. Тут главное - уметь вовремя отвернуться. Тут самое главное - не ранить сердце ребенка, чтобы он не увидел, как бежит по твоей щеке жгучая и скупая мужская слеза...

Два осиротевших человека, две песчинки, заброшенные в чужие края военным ураганом невиданной силы.

Была семья, свой дом, все это лепилось годами, и все рухнуло в единый миг, остался я один.