Читать книгу: «Плоть эльфа»

Глава 1: Охотники на эльфов

1609 год. Северный берег Австралии — Земля эльфов

Пот заливал глаза, стекая по лицу под жесткий воротник кожаного колета. Во рту стоял привкус гари, пыли и чужой крови — эльфийской, выпитой час назад из вспоротого горла их самки. Все знают, что красная жижа, текущая у них в жилах, излечивает любую болезнь, даже сифилис, проказу и чёрную смерть — чуму. Но сейчас только тяжесть в ногах и лёгкие, рвущиеся от бега.

Бежать, бежать, не оглядываясь, иначе придёт такая боль, по сравнению с которой все муки ада всего лишь лёгкая щекотка.

Земля под ногами была сплошной ловушкой: корни цеплялись за голенища, колючие лианы хлестали по лицу, мокрые папоротники заслоняли путь. Ядовитые змеи стремительно уползали в кусты, а насекомые так и норовили залететь в рот.

Бежать, бежать, бежать, иначе плен и многодневные пытки, когда нет ничего слаще смерти.

Мы мчались по едва заметной тропе, которую наметили наши проводники-папуасы, которых мы привезли с собой. А позади гудел, шипел и посвистывал лес.

Гул поднимался от зверей эльфов. Не собак, а каких-то местных тварей с хриплым, отрывистым лаем, похожим на кашель бешеной гиены.

А свист принадлежал им. Длинноухим демонам с белыми волосами. Чистый, высокий, леденящий звук, который впивался прямо в мозг, заглушая треск сучьев, наш тяжелый храп и лязг железа. Свист менял тональность — то взвивался до писка, то опускался до угрожающего гула. Это был их язык, их командные сигналы. Они свистели постоянно. И с каждой новой трелью источник звука становился ближе — они уже обходили нас с флангов, пытаясь отрезать путь к берегу.

Я оглянулся на бегу, едва удержав равновесие. Колонна растянулась по тропе, извиваясь, как обожравшийся змей. Впереди, под охраной двадцати англичан с алебардами, тащили главное сокровище — живой груз. Тридцать с небольшим взрослых эльфов, самцов и самок, скованных попарно железными цепями. Их напоили крепчайшим отваром мака, чтобы подавить волю. Они шли, пошатываясь, глаза мутные от зелья и ужаса. Даже в оковах, отравленные, они двигались с призрачной легкостью, их ступни почти не шуршали по прелым листьям. Длинные волосы цвета старого серебра были спутаны в грязные космы, перепачканы землей и запекшейся кровью. Кровью их стариков и детей, чьё освежёванное и порубленное мясо теперь лежало в рассоле в кожаных мешках. Китайцы и самые крепкие матросы несли эту добычу на самодельных носилках из шестов и на собственных спинах — берестяные короба, просмолённые до черноты, и серые, отяжелевшие от влаги тюки, от которых неотступно тянуло едкой смесью морской соли и тяжёлого, приторно-сладкого запаха только что засоленной плоти. Каждый такой тюк стоил целое состояние, но он был в разы дешевле, чем дышащий, живой эльф.

Замыкали колонну те, кто прикрывал отход, отступая короткими перебежками. Мои голландские мушкетеры. И с ними — наёмники, которые дрались за Ост-Индскую компанию за обещанную золотую долю в прибыли от рейда. Я видел широкую спину Хендрика, моего лейтенанта, в панцире со свежей вмятиной от удара. Рядом с ним бесшумными тенями двигались в тёмных, стянутых шнурами пластинчатых доспехах и широких штанах — самураи-ронины, нанятые ещё в Батавии. В руках были длинные изогнутые мечи, японские алебарды и тяжёлые, с шипами, железные дубинки. Рядом с ними бежали их соотечественники, профессиональные разведчики и убийцы в чёрных одеждах, с закрытыми лицами. Говорили, что они умеют ходить по веткам, не шевеля листом, и убивать одним прикосновением. Их умения и помогли нам взять деревню без лишнего шума — именно они вместе с молуккскими охотниками за головами сняли эльфийских дозорных на деревьях.

— Капитан! — Хриплый голос Хендрика прорвался сквозь гул леса. — Эльфы с левого фланга! Сближаются быстро!

Сердце колотилось, отдаваясь тупой болью в висках. План рушился. Мы рассчитывали хотя бы на три часа форы. Получился час. Они раскусили ложный след, который оставила отвлекающая группа, куда быстрее, чем я ожидал.

— Быстрее!!! К ущелью! Бегом, если жизнь дорога! — Заорал я, и крик тут же подхватили сержанты, передавая его по цепочке.

Тропа круто поползла вверх, к гряде черных, острых скал — нашему заранее намеченному рубежу. Узкий проход между двумя каменными глыбами. «Чертово горло», как окрестили его матросы. Здесь эльфов уже ждали свои сюрпризы — сотни железных звездочек чеснока, разбросанных по бокам от тропы нашими сапёрами накануне. Каждый чеснок отлит с четырьмя острыми шипами так, что один всегда торчит вверх. Их босые ноги ждёт неприятный, смазанный ядом сюрприз.

Мы ворвались в «Горло», давясь пылью и собственной усталостью. Люди спотыкались и падали, но их тут же поднимали и тащили дальше. Цепи звенели, эльфы стонали, натыкаясь на камни. Прямо перед нами, в самой узкой части прохода, темнела наспех сколоченная баррикада — груда срубленных стволов, переплетённых колючим кустарником и хворостом. Последние мушкетеры арьергарда перекатились через неё или оббежали с краю, где был оставлен узкий проход, и, развернувшись, заняли позиции за этой грудой дерева.

И тогда они показались.

Вышли из-за стволов, спустились с нижних ветвей, словно материализовались из самого сумрака. Бледные лица. Длинные белые волосы. Глаза, огромные и темные, в которых теперь горел лишь холодный, абсолютный огонь ненависти. Их одежда была сшита из прочной кожи и ткани странного плетения, а доспехи отливали тусклым блеском бронзы и темной стали. В руках — небольшие луки и короткие копья с листовидными, острыми, как иглы, железными наконечниками.

Эльфы не бросились в атаку с воплями, просто выходили из чащи и вставали. Десяток. Потом ещё десяток, и ещё, и ещё. Перед баррикадой возникла сплошная, молчаливая стена с сотнями горевших ненавистью глаз. Свист стих. Воцарилась тяжелая, звенящая тишина, нарушаемая только нашим хриплым дыханием и шелестом ветвей на ветру, да ворчанием эльфийских зверей. Они изучали завал, искали слабое место.

— Отходим от баррикады! — скомандовал я приказ, который тут же передали по цепи.

Мушкетеры сделали несколько суетливых шагов назад, их строй потерял чёткость. Это была приманка, и эльфы на неё клюнули.

Молчаливая стена дрогнула и хлынула вперёд. Сначала шагом, потом бегом. Они видели наше «смятение», видели, как мы «отступаем». Их первые шеренги, не разбирая дороги, стали карабкаться через груду стволов, пробираться через оставленный нами проход.

Именно этого мы и ждали.

— ОГОНЬ ПО БАРРИКАДЕ! — закричал я во всю глотку.

Сверху, с уступов, где с момента начала похода к деревне за двуногим товаром замерли в готовности наши люди, полетели вниз, прямо в саму баррикаду, тяжелые глиняные огненные горшки. Одновременно из-за укрытия наши гренадеры швырнули туда же, под ноги уже перебирающимся через завал эльфам, связки ручных бомб.

Баррикада, которая была не просто грудой дерева, а начинена, как пирог, паклей и смолой, взорвалась изнутри. Не просто загорелась — она воспламенилась с глухим рокотом, превратившись в мгновение в стену яростного, хлёсткого пламени. Белый огонь от горшков слился с багровым пожаром смолы, отрезав узкий проход и поглотив тех, кто был на самой баррикаде.

Эффект был мгновенным и ужасающим. Атакующий клин эльфов оказался рассечён надвое стеной огня высотой в три человеческих роста. Те, кто успел перебраться и оказался по нашу сторону — отрезанные, обожжённые, ослеплённые дымом и яростью от собственной ошибки. Те, кто остался позади, отпрянули от неистового жара, их стройная атака разбилась о непреодолимую преграду.

— Огонь! В упор! — рявкнул я.

Из-за укрытий, из-за камней, куда мы отступили, грянул организованный залп. В ту самую группу отрезанных эльфов, которые метались перед нами, пытаясь сообразить, куда атаковать. Пули на таком расстоянии пробивали доспехи эльфов насквозь — они сминали их, вырыли куски плоти, отшвыривали лёгкие тела назад, в самое пекло.

— Добивать! — Моя команда потонула в криках молуккцев, японцев и англичан, которые с диким рёвом бросились вперёд, пока эльфы были деморализованы и не пришли в себя. Холодная сталь рубила их лёгкую броню, рассекала незащищённые руки и ноги. Это была бойня в тесном каменном мешке.

Пока наши люди рубили и добивали, другие уже волокли к проходу, ведущему к берегу, свежие драгоценные эльфийские трупы. Не стоит отказываться от такого подарка судьбы.

Стена огня позади ревела, отгораживая нас от основного войска врагов. Но она не могла гореть вечно. Сквозь треск пламени уже пробивался их свист — уже не холодный, как раньше, а пронзительный, яростный, полный осознания ловушки и новых невосполнимых потерь.

— Уходим! К берегу! Бегом! — Я сам схватил за шиворот одного из раненых матросов и потащил его за собой, в сторону спасительного шума прибоя. У нас были минуты, пока огонь не ослаб и пока ярость тех, кто остался за ним, не нашла путь вокруг скал.

Последние несколько сотен ярдов до пляжа мы промчались, не чувствуя земли под ногами. Лес позади ревел. Их звери выли. Свист снова прорезал воздух, и теперь в его переливах звучала чистая, неудержимая ярость. Они собирали силы для последнего броска.

Берег. Серый песок, резкий солёный ветер, крики чаек. Наши тяжело гружённые лодки начали стаскивать в воду. Вокруг них уже кипела работа — матросы спешно возводили из перевернутых ящиков и бочек низкий бруствер для защиты от стрел.

— На погрузку! По порядку! — Хендрик, весь в крови и копоти, строил людей, тыча алебардой. — Живой груз в первую очередь! Солонину — во вторую! Наших раненых — не бросаем, забираем всех!

Люди, задыхаясь, бросились к воде. Цепи зазвенели, эльфов, пытавшихся вырваться, били прикладами и волокли по песку. Короба, тюки и просто туши убитых эльфов швыряли в лодки. Всё происходило в оглушительном, сумасшедшем хаосе.И тогда они вышли из леса.

Казалось, сам лес сдвинулся с места и пошёл на нас. Они бежали плотной, молчаливой стеной. Мужчины, женщины. Лица — маски холодной, сконцентрированной ярости. Сотни луков взметнулись вверх единым движением.

— Ложись! Укрыться! — заорал кто-то.

Туча стрел взвилась в небо и обрушилась вниз тихим, смертоносным градом. Люди падали, вскрикивая, хватаясь за шеи, плечи, спины. Одна стрела воткнулась в песок в паре дюймов от моей ноги, с оперением из тёмно-зелёных перьев.

— Отвечайте залпами! — рявкнул я, отпрыгивая за укрытие из ящиков.

Со стороны лодок и из-за бруствера грянули мушкетные залпы. Дым застилал берег. Эльфы падали, но их было слишком много. Они шли прямо на наши позиции, через трупы своих сородичей. Их стрелы продолжали падать. Я видел, как молодой юнга с «Гронингена», парнишка лет шестнадцати, схватился за горло, из которого торчало оперённое древко, и беззвучно осел в воду, окрасив ее в розовый цвет. Видел, как один из молуккцев, с тремя стрелами в груди, встал во весь рост, завыл своим боевым кличем и рухнул замертво.

Это была мясорубка. Но мы были у воды. Последние люди повалились в лодки. Я стоял по пояс в ледяной воде, помогая втащить очередной окровавленный тюк.

— Капитан! На борт! — закричал рулевой моей шлюпки.

Я оттолкнулся от дна и вкатился внутрь. В тот же миг новая туча стрел просвистела над головами. Несколько с глухим стуком вонзились в дерево бортов. Одна сбила со шляпы белое страусовое перо, и оно медленно поплыло по кровавой воде.

— Греби! Греби! — ревели гребцы, и тяжёлые весла взметнули морскую пену.

Лодки, перегруженные до опасного предела, медленно, со скрипом стали разворачиваться и набирать ход. Эльфы выбежали на самую кромку прибоя. Они стояли там, по колено в воде, и продолжали стрелять.

И тогда с моря пришёл наш последний козырь.

Сначала — далекий, но раскатистый грохот, похожий на удар грома в ясном небе. Потом — пронзительный, нарастающий свист, рассекающий воздух. И наконец — удар. Первое ядро легло чуть левее, прямо у кромки леса, подняв фонтан земли, песка и щепок.

За ним — второй удар. Правее. Третий — чуть дальше по берегу, подняв стену воды и песка.

Наши корабли. «Гронинген», «Зеемонд» и фрегат «Валк» подошли ближе по сигналу с берега и открыли огонь из своих орудий. Они не пытались кого-то выцеливать, а методично обрабатывали береговую линию и кромку леса, создавая огненный и взрывной барьер между нами и эльфами. Карающий грохот артиллерии.

Лодки, наконец, вышли на глубокую воду. Гребцы, синие от напряжения, выбивались из последних сил. Я обернулся.

Берег тонул в дыму и пыли от разрывов. Сквозь рваные завесы клубов я видел их. Они всё еще стояли там, по пояс в воде. Уже не стреляли. Просто стояли. Сотни бледных лиц, сотни пар темных глаз, полных того же немого, вечного проклятия. Они смотрели, как мы увозим их родных. Как мы увозим их павших. Полоса воды между нами стала непреодолимой пропастью, наполненной горем и лютой злобой.

И тогда, сквозь этот тяжёлый, гнетущий взгляд и рёв отдающейся в костях канонады, пробился первый звук. Сначала один. Короткий, сдавленный всхлип. Потом ещё. И ещё. Это был не плач. Это был смех. Судорожный, надрывный, истерический хохот молодого моряка, сидевшего у борта и смотревшего на свои трясущиеся, покрытые сажей и чужой кровью руки.

Он словно сорвал какую-то задвижку. Волна смеха прокатилась по лодкам, подхватывая всё новых людей. Англичанин рядом со мной, здоровенный детина с глубокой царапиной через всё лицо, запрокинул голову и заржал так, что у него задрожали плечи, а из глаз по щекам потекли слёзы, смывая грязь белыми дорожками. Китайский кули, сидевший на ящике с солониной, трясся в беззвучном, судорожном хохоте, держась за живот.

Это был смех не от веселья. Это был хохот чистого, животного облегчения. Хохот тех, кто вырвался из пасти самого ада, кто минуту назад чувствовал на затылке ледяное дыхание мучительной смерти и вот теперь внезапно понял, что дышит, что жив, что между ним и гибелью — широкая полоса воды и грохочущие пушки его кораблей. Это был нервный, исступлённый выброс всей накопленной за ночь скованности, страха и ужаса. В этом смехе была и радость спасения, и отблеск только что пережитого безумия, и горькое осознание цены, которую мы все за это заплатили.

Я рухнул на дно лодки, прислонившись к холодному, мокрому борту. Звук этого истерического хохота смешивался с гулом в ушах, грохотом от выстрелов орудий и с криками чаек. Он был такой же частью этого ада, как и тот высокий, неумолчный свист, что, я знал, теперь навсегда останется со мной. Мы выиграли, мы спаслись. И этот дикий, безумный хохот был нашей первой победной песней. Песней уцелевших палачей.

Рядом, на ящике с эльфийской солониной, сидел Хендрик, запрокинув голову и закрыв глаза.

— Потери? — спросил я, глядя на посиневшее рассветное небо.

— Двадцать три убитых, — пробормотал он. Потом тяжело вздохнул, открыл глаза. – Ещё двенадцать раненых стрелами. Яд… Вряд ли доживут до завтра. Пока так.

Тридцать пять из трех сотен, что шли в рейд. И это при самой тщательной подготовкой, с засадой и внезапностью. Но это была победа. Цифра, которую знал каждый, кто слышал рассказы об охоте на эльфов: выживает каждый десятый охотник. Мы перевернули эту страшную арифметику. Погиб только каждый десятый, а девять остальных стали богачами и могут больше никогда не подниматься на борт корабля.

Я перевёл взгляд на пленников. Они сидели в цепях на дне, сбившись в кучу. Действие дурмана ослабевало. Один из самцов, высокий, со свежим шрамом через бровь, уже смотрел прямо на меня.

Его глаза были ясны. В них не было ни страха, ни отчаяния. Он изучал меня. Запоминал черты лица, мой шрам на щеке, покрой камзола. И в этом взгляде таилась более глубокая угроза, чем во всех их стрелах вместе взятых.

Это был пленный воин. И он дал мне это понять без единого звука.

Я отвернулся, уставившись на приближающиеся, казавшиеся теперь невероятно высокими, борта «Гронингена». Там нас ждали. Уже готовили инструменты для консервации добычи, стояли ряды бочек с рассолом. В темноте трюма ждали эльфов железные клетки. Начинался наш долгий путь домой. Путь к золоту, к славе и к исцелению для сильных мира сего.

Но в ушах, поверх звона и гула, все еще стоял тот высокий, неумолчный свист. И я знал — он будет звучать во сне. Всегда. Сколько бы эльфийского мяса я ни съел, сколько бы их крови ни выпил, чтобы отогнать хворь или продлить годы, — этот свист уже отравил что-то внутри. Мы выиграли рейд. Мы везли сокровище, которое окупит экспедицию сторицей. Но мы что-то оставили. Что-то, что осталось там, на том берегу, в сотнях пар ненавидящих глаз.

Глава 2: Охота на каннибалов

Воздух в зале Совета Круга был тяжёл, как перед грозой. Тяжёл не запахом — ибо здесь царили ароматы ночных цветов и свежей, влажной листвы, проникавшей сквозь ажурные стены, — а сконцентрированной скорбью и холодной яростью. Это было сердце королевства эльфов Эрин Линд — зал, выросший, казалось, сам собой из живого камня коренного утёса и стволов древних, вечнозелёных деревьев. Струились, образуя своды, серебристо-серые корни, переплетались с резными каменными арками, увитыми цветущими лианами, чьи бледно-голубые и белые колокольчики покачивались от малейшего движения воздуха. Свет проникал сквозь тысячи естественных просветов, окрашиваясь листвой и падая на пол из отполированного чёрного камня мягкими, зыбкими пятнами. Казалось, сам лес, возвеличенный мастерством древних ваятелей, стал чертогом для правления.

В центре, отбрасывая смутные зелёные отсветы, стоял стол — вырезанный из единой глыбы малахита. Его поверхность, отполированная до зеркального блеска, была покрыта тончайшей резьбой: бегущие среди камня стилизованные волны, ветви и звёзды — карта мира и памяти Эрин Линд. За ним, на простых, но изящных креслах из тёмного дерева, сидели трое.

Напротив дверей — Королева Эрин Линд, Келебриан. Её серебристые, как лунный свет на воде, волосы были убраны назад, открывая лицо, на котором сейчас лежала печать безмолвного горя. На челе её сияла диадема, в центре которой горел камень, похожий на слезу — бледно-голубой аквамарин. Справа от неё — Король Торондуил из Гонд-Кхарн. Его медные волосы были стянуты в строгий узел, а смуглое, суровое лицо с жёсткой линией рта обрамляла диадема из красного золота, инкрустированная тёмным гранатом. Он казался изваянием из той же породы, что и его пустынные скалы. Слева — Король Орофер из Эред-Нимрайс. Он был неподвижнее всех, и его иссиня-чёрные волосы и бледное лицо казались частью теней зала. Его диадема из чёрного серебра была лишена камней, лишь тонкий узор напоминал очертания горных пиков.

Перед каждым на столе стоял кубок из цельного, идеально прозрачного горного хрусталя, наполненный лишь водой, чистой, как утренняя роса. Никто к ним не прикасался.

Слово, как хозяйке и той, чья земля и чья кровь пролились, взяла Келебриан. Голос её был мелодичен, но в нём не было теперь привычной певучести. Он звучал ровно, чётко, отчеканивая каждое слово, как резец по камню.

— Они высадили три сотни человек. Триста солдат, наёмников и охотников. Всё было предусмотрено заранее. Они подошли к поселению Хирилондэ ночью, с двух сторон. Бесшумно убили дозорных. Основной удар пришёлся на спящих. Все тела наших павших забрали. Отступали по плану, с заранее подготовленной засадой в каменном ущелье, где использовали зажигательные смеси и взрывные устройства, чтобы отсечь и уничтожить авангард нашей погони. Потери с нашей стороны — около двух сотен убитых и пленённых. Они знали, куда идут и что будут делать. Это была не стычка. Это была тщательно подготовленная военная операция. И с ними были проводники — папуасы с северных островов. Именно они провели этот отряд через наши леса по тропам, которые, как мы думали, являются тайной.

Она сделала едва заметную паузу, её пальцы слегка сжали край стола.

— Тревогу подали лишь когда увидели пламя, освещающее небо. Силы для возмездия собрались быстро, их было достаточно, чтобы уничтожить захватчиков. Возглавил погоню… — голос Королевы дрогнул лишь на миг, — мой сын Элронд. На момент, когда каннибалы отплывали к своим кораблям, он был жив, — продолжила королева, снова обретая ледяное самообладание, — это видели. Враги потеряли чуть более двух дюжин своих. И двое… этих людоедов… попали живыми к нам в руки. Их удалось спасти от действия яда наших стрел и допросить.

Орофер из Эред-Нимрайс впервые пошевелился. Его тёмно-синие глаза, казалось, видели то, о чём рассказывала Келебриан.

— И что извлекли из их мозгов, Королева Песни?

— Название. «Ост-Индская компания». Знамя, под которым собрался этот сброд. Голландцы. Другие европейцы — англичане, возможно, иберийцы. Наёмники из земель Азии. И проводники с южных островов. Секрет их успеха — большое число воинов и скрытность, а также грамотно организованная засада. Они использовали огонь, ружья, что пробивают наши доспехи, и пушки, что разносят в щепки деревья.

— Думаю, это не просто набег, — заключил Торондуил. — Это пробный камень. Успех породит новые экспедиции. Эти твари, вкусив нашей плоти, сойдут с ума от жадности и не остановятся. Они будут приходить снова и снова, каждый раз в большем числе и с большим количеством кораблей, пока не сожрут нас всех.

— Ответ должен быть таким, чтобы отбить охоту навсегда, — сказал Орофер.

— Начать следует с корня, который дал саму возможность напасть скрытно, — жёстко отчеканил Король Камня. — Папуасы. Те кланы, что участвовали или могли участвовать, должны быть выкорчеваны. Чтобы даже тени мысли стать проводниками для этих людоедов не осталось в их головах. Пусть страх перед нами станет глубже, чем жажда их жалкого золота или что там они им дали.

Келебриан кивнула, но в её глазах была горечь.

— Воины для такого удара у нас есть. Воля — тоже. Но этого мало. Болезнь приходит с моря. Значит, нам нужен собственный меч, способный достать их там, где они чувствуют себя в безопасности.

В зале повисло молчание. Его нарушил Торондуил, и в его голосе впервые прозвучала старая, давняя тоска.

— Я помню, — произнёс он, глядя в зелёную глубину малахитового стола, как будто видел в ней иное отражение, — как прекрасен был на рассвете «Алтаэриль», наш последний деревянный лебедь. Его корпус из белой древесины, паруса, сотканные из света и тумана… Он покоился на песке в бухте Кирдлон, словно уснувшая птица. Это было давно.

— Очень давно, — тихо подтвердил Орофер. — Истлел его остов. Рассыпался в прах. Ушли те, кто знал, как сладить с ветром и волной. У нас есть знания и чертежи в архивах Башни Звёзд. Мы можем сделать корабли. Но древесине нужно время, чтобы высохнуть и обрести прочность. Плотникам и морякам — чтобы обрести умение. Но у нас нет времени ждать. С каждым восходом солнца шансы вернуть пленных, и среди них наследника Эрин Линд, тают.

В этот миг одна из высоких дверей из резного дерева и перламутра беззвучно приоткрылась. В проёме показался эльф из королевской дружины королевы в парадных доспехах. Он склонил голову в почтительном молчании, ожидая разрешения.

Келебриан подняла голову, увидела помощника в дверях и кивнула, давая ему понять, что можно говорить.

— Докладывай, Галад.

— Ваше Величество, прибыл тот, кого вы ждали.

Торондуил и Орофер недоумённо переглянулись. Всех, кого могла ждать королева уже здесь. В Австралии, было только три королевства, а это был совет королей.

Келебриан кивнула.

— Сама судьба привела его в этот миг. Веди.

Дружинник склонился и исчез. Потом дверь отворилась вновь.

В зал вошла фигура. На ней была эльфийская одежда. Плащ из тончайшей серой ткани, сотканной в лесах Эрин Линд, свободно ниспадал с плеч. Покрой рубахи и штанов, хотя и простой, тоже были обычными эльфийскими. Шаг был бесшумным, осанка — прямой. Но что-то было не так. Слишком тяжела поступь для эльфийской грации. И когда фигура вышла из тени колонны в луч света, падающий из просвета в своде, обман рассыпался.

Это был не эльф.

Черты под капюшоном плаща были иными — грубее, угловатее. Сам плащ висел на нём неестественно, словно вещь с чужого плеча. А под ним угадывался не эльф — жёсткие скулы, седая бородка и усталый, но неотрывный взгляд, привыкший вглядываться то в строки древних манускриптов, то сквозь окуляр астролябии, выверяя широту незнакомой земли. Он не был похож и на охотника за эльфами — ни грязи, ни крови, ни дикой злобы. Он выглядел как учёный, забредший не в ту дверь.

Человек остановился на почтительном расстоянии от малахитового стола, откинул капюшон и совершил поклон согласно эльфийскому, когда приветствуют могущественных властителей. Его поклон был глубже, медленнее, с оттенком чужого церемониала.

— Ваши Величества, — голос его был тих. — Я отправился в путь, как только получил ваше послание и новости о трагедии, — его эльфийский был безупречен по грамматике, слова правильные, но звучали выучёно, без лёгкости говорящего на нём с детства.

— Легат. Вы быстры, — сказала она. Затем повернула голову к двум королям. — Торондуил из Гонд-Кхарн. Орофер из Эред-Нимрайс. Представляю вам Маттео Риччи, преподобного отца из Общества Иисуса, легата Папы Римского и учёного. Он живёт среди нас уже почти год.

— Человек? — с ноткой удивления констатировал Торондуил. — Сестра, я думал, я уже не познаю свежесть удивления, но тебе это удалось.

— А кого ты ожидал? Орка или гоблина? Но ты сам многое сделал, чтобы это стало невозможным. Моих подданных едят, и мне нужны союзники, чтобы их защитить, — ответила королева.

— Да, признаю, мы тогда погорячились, но наша раса была молода и искала себе дом. Но человек, это сейчас неосмотрительно, — оправдался Торондуил.

— Господин Легат, — сказала Келебриан. — Благодарю вас, что откликнулись на мой зов и прибыли, несмотря на нелёгкий путь.

Человек — Маттео Риччи — выпрямился.

— Когда до меня дошли вести об ужасном происшествии и о пленении принца, я счёл долгом не медлить, — сказал он. Его взгляд скользнул по лицам трёх монархов, пытаясь понять их эмоции, скрытые за масками достоинства. — Глубоко соболезную вашей утрате и разделяю ваше горе.

— Надеюсь, путь не был слишком утомителен для вас, — продолжила Келебриан, и в её тоне появились формальные, почти механические ноты светской беседы, столь чужеродные в этой ситуации. — Ваше самочувствие?

Риччи позволил себе лёгкую, почти незаметную улыбку.

— Благодарю за заботу, Ваше Величество. Снадобья ваших лекарей — поистине чудо. После них я чувствую себя так, будто два десятка лет просто испарились с моих плеч. Ваше искусство превосходит всё, с чем я сталкивался, от искусства врачей Рима и до лучших лекарей Пекина.

Он сделал паузу, давая понять, что светские любезности окончены.

— Чудовищность этого набега не имеет оправдания. Я, как друг вашего народа и как представитель Святого Престола, заявляю об этом со всей определённостью. Его Святейшество Папа Павел Пятый готовит энциклику, в которой признает народы Австралии разумными существами, созданными по образу и подобию Божьему. А тех, кто поедает вашу плоть и пьёт вашу кровь, будут клеймить не только как людоедов, но и как еретиков, отрёкшихся от самой сути человечности.

Его слова повисли в воздухе. Обещание было громким, но эльфы молчали, ожидая «но». Оно не заставило себя ждать.

— Однако, — продолжил Риччи, чуть склонив голову, — ситуация в Европе… сложна. Там подняли голову силы раскола, мятежа против единой Церкви. Те, кого мы называем протестантами, или, как их часто величали мои братья, «еретиками-северянами» или «лжеучителями», обрели силу и дерзость. Восставшие провинции Нидерландов, эти… голландцы, — он произнёс слово с лёгким оттенком презрения, — ведомые жаждой наживы, не признают ни духовного авторитета Папы, ни светской власти законного короля Филиппа. Они — орудие дьявола и алчности.

Он обвёл взглядом стол.

— Мы хотели бы возобновить контакты, прерванные тысячу лет назад. Объединить усилия перед лицом общего врага. И такое единство стало бы несравненно прочнее, если бы благородные правители Австралии заявили о признании духовного первенства Святой Римской Церкви и её главы. Это открыло бы двери для самой широкой помощи.

Король Камня, Торондуил, ответил первым. Его голос был вежлив, но холоден.

— Господин легат, мы уже беседовали на подобные темы… в иные эпохи. С посланцами кесаря Юстиниана, если память мне не изменяет. Наши интересы совпадали мало, а пути расходились слишком быстро. Разность… тканей наших цивилизаций и рас создаёт больше вопросов, чем точек соприкосновения.

— Времена изменились, — мягко, но настойчиво парировал Риччи. — Теперь точек соприкосновения, увы, становится всё больше. И прежде всего — это общий враг. Мы можем помочь друг другу. Обмениваться не только словами, но и знаниями и даже оружием. Эти корабли, что приходят за вашей кровью, — они приходят из нашего мира. Их команды плюют на авторитет Папы и короля Филиппа. Их капитаны служат не вере, а лишь кошельку. Это враг и ваш, и наш.

Он сложил руки перед собой на столе, и его взгляд обвёл всех троих.

— Мы можем помочь вам не только словами. Общество Иисуса — это не просто монахи. Это лучшие умы Европы: математики, астрономы, инженеры, картографы.

Легат сделал паузу, давая словам осесть.

— Я говорю о практическом союзе. Вы даёте нам возможность жить среди вас, учить, учиться, возводить школы и обсерватории. А мы становимся вашим окном в тот мир, который породил этих варваров. Мы станем вашими переводчиками не только языка, но и технологий, политики, намерений. Мы станем мостом. Потому что пока вы видите в людях лишь чудовищ с мушкетами, вы обречены на оборону. А чтобы нанести удар, который они запомнят, нужно смотреть их же глазами и думать их же категориями. Мы можем научить вас этому.

Дипломатический танец продолжался. Эльфы вежливо уклонялись от прямого признания чуждой духовной власти, считая, что уже дали очень много, позволяя иезуитам жить в Австралии, общаться с подданными, учить и учиться. Это была тонкая игра, которую они могли вести столетиями.

— Я имел честь много и плодотворно беседовать с принцем Элрондом, — сменил тактику Риччи, и в его голосе прозвучала искренняя теплота. — Ум его светел и пытлив. Я многое у него узнал о нашем общем мире. И, смею надеяться, кое-что дал полезное ему — наши знания математики, астрономии, искусств, язык человеческой науки латынь — уверен, оказалось ему небезынтересным.

Он снова сделал паузу, переводя взгляд на Келебриан.

— В связи с великим горем, обрушившимся на ваш дом… возможно, я мог бы быть полезен иным образом, не только словами соболезнования?

Келебриан встретила его взгляд. В её глазах что-то дрогнуло.

— Принца грузили на их корабль живым, — сказала она прямо, отбросив намёки. — Ещё есть шанс его отбить. Но для этого нужен корабль. Корабль, который сможет догнать этих людоедов в их стихии. А у нас его… пока нет.

Маттео Риччи медленно кивнул, как будто ожидал именно этого.

— Это… сложная задача. Но не невозможная. Орден обладает связями. Святой Престол обладает авторитетом. А король Филипп Третий Испанский, — он произнёс титул с подчёркнутой чёткостью, — обладает большим флотом. И у него есть все причины желать поражения этим голландским мятежникам и пиратам, оскверняющим имя христианина. Я не могу обещать чуда. Но я могу обещать, что употреблю всё своё влияние, все доступные средства, чтобы помочь вызволить принца из лап этих… врагов не только ваших, но и наших.

Он сделал небольшую паузу, словно взвешивая, что можно сказать дальше.

— К слову о средствах. Чтобы связаться с испанскими властями, нужен посланец. У меня здесь, на северном побережье, есть небольшое судно, на котором я и прибыл. Оно не потянет против голландских кораблей, но для быстрого перехода на Филиппины, в Манилу, где есть испанские и португальские военные корабли, оно вполне пригодно. Там я смогу изложить ситуацию лично и попросить о помощи. Это самый быстрый путь.

— Объединение усилий в этом деле, — заключил он, — могло бы стать тем самым прочным фундаментом для будущего диалога, о котором я говорю.

В зале снова воцарилась тишина. Теперь в ней витало не только горе и ярость, но и трезвый, холодный расчёт, и хрупкая, опасная надежда. Надежда, купленная ценой возможного союза с другими людьми, чьи мотивы и цели были столь же непостижимы для эльфов, как и мотивы тех, кто пришёл за мясом и кровью их близких. Игра только начиналась. А в трюме корабля, уходящего на север, наследник Эрин Линд, принц Элрондом, слушал скрип дерева и думал о звёздах, которых не видел.

Глава 3: Мясо, за которое платят золотом

Погода нам благоприятствовала: ветер держался попутный, ровный и терпеливый, словно сам океан решил вывести нас из этих вод без лишних испытаний, море было спокойно, без резких волн и подводных капризов. Корабль шёл послушно, не зарываясь носом в волну, не скрипя мачтами, будто и ему самому было отрадно покинуть проклятые берега. Это спокойствие казалось почти неправдоподобным после всего пережитого на суше — после лесов, где каждый куст представлялся засадой, где тень между стволами могла скрывать стрелка-эльфа. После того безумного бегства к шлюпкам под свист их стрел, когда человек перестаёт быть солдатом и становится лишь существом, спасающим собственную жизнь, не думая ни о славе, ни о деньгах, ни о завтрашнем дне.

Когда берег Австралии остался за кормой и тёмная полоса суши начала таять в утреннем мареве, растворяясь в бледном свете рассвета, я впервые за многие дни позволил себе выдохнуть по-настоящему, глубоко, так, будто вместе с воздухом из груди выходит напряжение, копившееся неделями. Там, на берегу, всё казалось враждебным и чужим; здесь же, на воде, каждая верёвка, каждый скрип дерева, каждый порыв ветра подчинялись знакомым законам.

Мы легли на северо-запад, к тем водам, где уже уверенно хозяйничала Компания. Я стоял у борта и смотрел, как океан вновь становится привычным, почти мирным, словно нарочно стирая за нашими спинами память о той земле, где нас ещё вчера хотели перебить до последнего. Даже крики чаек, кружащих над кормой, казались обыденными, не таящими угрозы.

Паруса надувались равномерно, без рывков, снасти не скрипели надсадно, корпус шёл мягко, послушно отзываясь на руль. В такие минуты корабль перестаёт быть просто досками, железом и канатами: он становится убежищем, последним надёжным островком порядка среди хаоса мира, в котором я — и судья, и военачальник в одном лице, где моя воля, подкреплённая дисциплиной и страхом Божьим, подменяет собой законы земли, оставшейся далеко за кормой.

Команда быстро вернулась к обычному распорядку. Одни латали паруса, другие драили палубу, третьи перебирали снасти и бочки, приводя всё в порядок после спешной погрузки. В трюмах, рядом с обычными товарами и припасами, лежала наша добыча — то, ради чего затевался весь этот рискованный рейд. Как только мы выгрузились на корабли, я приказал немедленно заняться обработкой трофеев: море не прощает промедления, а товар, если его не привести в надлежащий вид, теряет цену быстрее, чем вы думаете.

Всё добытое мясо эльфов мы засолили и уложили в бочки, как солят свинину или говядину перед дальним переходом. Работали быстро, без лишних разговоров, по-матросски грубо, но аккуратно: каждый кусок имел свою, очень большую цену. Кроме того, я распорядился провести небольшой опыт — любопытство врача и моя собственная расчётливость совпали в этом вопросе. Несколько кусков мяса мы законсервировали иными способами: часть залили жиром, часть — уксусом. По прибытии врачи проверят на пациентах, какой из методов лучше сохраняет целебные свойства.

Предварительно с тел содрали кожу и сбрили волосы. В моду входили перчатки из эльфийской кожи — считалось, что они благотворно влияют на руки, укрепляют суставы, снимают ломоту и возвращают подвижность пальцам, истёртым пером и шпагой. Волосы же шли на парики: ходили слухи, что сам французский король щеголяет в таком, стоившем целое состояние, и если хотя бы половина этих слухов была правдой, то мы везли на борту богатство, способное обеспечить каждому из нас спокойную старость.

Все три судна держались уверенно. Капитаны других кораблей докладывали мне о состоянии команды и груза. Потери были — без них не обходится ни один рейд подобного рода, — но они не шли ни в какое сравнение с тем, что могло бы случиться, если бы эльфы настигли нас в узких проходах к берегу. Мы смогли уйти, и это было главное.

Не сказать, чтобы я был в восторге от этой своей службы, однако с точки зрения веры не делал ничего предосудительного. Когда мне предложили возглавить охотничью экспедицию на эльфов и передали под моё командование три корабля, я понимал: это шанс стать обеспеченным человеком. Ключевым было то, что меня заверили — эльфы не люди и бессмертной души не имеют. Их приравнивали к редкому зверю, к опасной, но полезной твари, и на этой основе строилось всё наше предприятие.

Хотя, признаюсь, когда мне показали первого длинноухого, я крепко задумался, не отказаться ли. Меня отвели к одному доктору, торговавшему эльфийским мясом; когда я увидел того несчастного, у него уже вместо ног и левой руки были культяпки — всё остальное отрезали. Сами понимаете: мясо живого эльфа стоит бешеных денег, сразу его не распродашь, потому и реализуют частями, поддерживая товар в «свежем» виде. Он лежал в ящике и смотрел в потолок равнодушным, выжженным взглядом, словно уже давно покинул этот мир, хотя тело его ещё дышало. Сходство с человеком сильно смущало, но отличий всё же хватало: форма ушей, странная пропорция черепа, необычные глаза. Я убедил себя, что не совершаю ничего предосудительного: зато множество добрых христиан будут избавлены от недугов, а я выполню дело, за которое щедро заплатят.

У меня есть простое правило, как поступать: я представляю, одобрила бы моё решение матушка. Она была человеком по-своему примечательным — немногословная, спокойная, строгая. Мы боялись её больше, чем отца, от которого не раз получали по шее. Но когда с нами случались наши детские несчастья, шли мы именно к ней, и для каждого она находила слова утешения. Она ни разу не подняла руку ни на кого из детей, но если что-то сказала — лучше было исполнить немедленно: воля у неё была железная.

Не знаю, любил ли её отец, но уважал безмерно. Смотрелись они забавно: она — небольшого роста и стройная, он — могучий, широкоплечий, с зычным голосом. Все важные вопросы папа непременно обсуждал с ней. Он был у нас рубака и опытный воин: когда к нашему городу подошли испанцы, то собственноручно отправил нескольких из них на тот свет. Жили мы небогато, хоть и были знатного рода. Наше имение конфисковали как еретиков и противников испанского короля. Приходилось крутиться. Матушка считала каждый гульден — именно благодаря ей мы всегда были сыты и ходили пусть не в богатой, но опрятной одежде. Я часто думал: если бы она стояла сейчас рядом со мной, глядя на бескрайний океан и бочки в трюме, что бы сказала? Осудила бы? Или лишь кивнула и велела не забывать, ради чего всё это делается?

На палубе несколько моряков отдыхали после работы с парусами. Устроившись на бухтах канатов, они предавались мечтам о том, что сделают с той прорвой денег, которую Компания отвалит после столь удачного рейса. Кто-то хотел стать фермером, купив участок земли; кто-то — открыть кабак, жениться и завести детишек. Разговор, как водится, перешёл на женщин. Один начал в красках расписывать, как пройдётся по всем публичным домам ближайшего порта. Теперь-то всякой заразы опасаться не нужно: можно оттянуться на славу, без риска потом пичкать себя ртутью и прочей гадостью, которая запросто прикончит тебя раньше, чем сифилис.

— Эх, бабу охота. Герр капитан, может, развлечёмся с эльфийками? Пусть порадуются мужскому херу, прежде чем их на снадобья изведут? — окликнул меня весёлым голосом один из матросов.

— Ганс, ты вроде хороший и набожный христианин, храбрый воин, а тут при всех собрался скотоложством заняться? — ответил я с улыбкой. — Боюсь, за такое парой молитв не отделаешься. Может, ещё и овцу предложишь трахнуть?

Все кругом повалились со смеху. Ганс замотал головой и принялся уверять, что это шутка, что всерьёз он ничего такого не думал. Теперь ему повезёт, если за ним не закрепится прозвище «овце…б».

Ладно. В отличие от остальной команды у меня забот меньше не стало. Захватить эльфов и заготовить их мясо — полдела; теперь всё это нужно довезти до представительства Компании и отчитаться о хорошо проделанной работе. Если она и впрямь будет хорошо проделана. Мы шли к портам, где правили не короли, а счетоводы, и каждый фунт груза, каждая бочка, каждый живой пленник имел своё место в бухгалтерских книгах.

Рабская доля тяжела, но на корабле всё меняется с ног на голову. Матрос постоянно занят: то драит палубу, то управляется с парусами. А раб — это имущество, а в случае с эльфами — имущество чрезвычайно дорогое, за которым нужен хозяйский присмотр. Если в пути перемрёт половина команды — на то воля Божья, а вот каждый умерший эльф — прямой убыток Компании, да и мой тоже. Поэтому содержание и питание я организовал по высшему разряду.

Когда мы уходили от погони, в наших мешках и коробах была не только эльфийское мясо, но и их еда. Я уже говорил: на авось не надеюсь и всё продумываю заранее. Вместо всякого барахла, среди которого, между прочим, попадались вещи редкой красоты и немалой цены, я приказал собирать всю пищу, что найдут, включая ту, что готовилась на костре. Мы обнаружили большой запас каких-то орехов, плодов и сушёного мяса. На корабле для начала испытали всё на попугае — мало ли что: вдруг это заготовки для яда или крашения тканей. Он слопал всё с охотой и потребовал ещё. Через сутки с ним было всё в порядке, и мы начали давать эту еду эльфам.

К их содержанию я подошёл со всей тщательностью. Каждый сидел в отдельной полностью металлической клетке с двумя замками; ключи были только у меня и у моего помощника. Они были просторные и позволяли вставать в полный рост. Ежедневно эльфов выводили прогуляться на палубу, разумеется, предварительно надев кандалы: мало ли, вдруг кто-нибудь решит закончить свой путь в пучине или попытается улететь. Мало ли на что эти нелюди способны.

За самочувствием каждого длинноухого наблюдал врач. На моём корабле это был мой университетский знакомый, который, в отличие от меня, обучение окончил. Пришлось предложить ему солидную оплату — дела у него и без того шли прекрасно. Впрочем, не последнюю роль сыграло и научное любопытство: теперь он писал труд о физиологии эльфов. К своей работе доктор подходил тщательно. Каждое утро спускался к пленникам и осматривал их. Не знаю, правда, что он мог бы сделать, если бы они заболели, но мы надеялись, что лекарства для человека подействуют и на эльфа. Раненым он помогал, меняя повязки; надо отметить, заживали у них раны удивительно быстро — как на собаке. Вот уж точно нелюди. Он также ставил опыты, давая эльфам человеческую пищу. Солёное и копчёное мясо вызывало у них отвращение: они отказывались его есть, их буквально выворачивало. Потому мы кормили их свежей бараниной и свининой. Животных мы взяли в путь, чтобы разнообразить стол команды, но в первую очередь — для эльфов.

Что до целебных свойств эльфийской крови — всё подтвердилось. Как уверил меня доктор, после набега здоровье команды заметно улучшилось. Даже у меня дурная болезнь, подхваченная по глупости в одном из портов, уже сошла на нет.

Я решил, что хватит пялиться на море, и спустился в трюм проведать, как чувствует себя наша добыча. Мы старались держать их поодиночке, чтобы сломить волю. Прежде всего заглянул к эльфийке, которой взбрело в голову разбить себе лоб о железные прутья. Пришлось вбить ей в голову, что вести себя следует прилично и дать хорошим людям заработать. Передадут тебя покупателям — тогда хоть весь череп разнеси в крошку; а сейчас имей уважение к тем, кто о тебе заботится. Ей хорошенько всыпали — ничего такого, кожа не пострадала — и надели кандалы, чтобы впредь не занималась членовредительством.

Первый сюрприз ждал меня, когда после яркого солнца палубы я разглядел, чем она занята. Эльфийка кормила крысу. Обычно женщины недолюбливают этих грызунов, да и я не жалую, но картина была неожиданно умильной: её худенькая рука с массивным металлическим браслетом и цепью поглаживала серую шерсть зверька; на губах играла печальная улыбка. Это было не только трогательно, но и полезно: надеюсь, этой язычнице — или как их там правильно называть — это поможет оставить мысли о самоубийстве. В любом случае нужно сообщить доктору: пусть занесёт в свой трактат.

Далее я пошёл к тому самому эльфу, что неотрывно на меня глядел, когда мы отплыли от берега. В нём чувствовалось нечто особенное. Аристократ аристократа всегда узнает. Маменька много сил потратила, чтобы из меня, лентяя и шалопая, вышло нечто приличное, достойное звания дворянина: она строго следила за моими манерами, отец не скупился на учителей. Я поступил в университет, но вместо карьеры юриста пришлось уносить ноги из-за дурацкого поединка, когда насадил на шпагу одного наглого борова. Учёба мне нравилась — особенно латынь, да и юридическая крючкотворство давалось легко. Судебное разбирательство напоминало мне шахматную партию: нужно просчитывать свои ходы и ходы противника на несколько шагов вперёд. Это пригодилось и на военной стезе. Я не полагался на авось, всё рассчитывал заранее, старался предусмотреть каждую мелочь. Да, я был дотошен, и служба под моим началом была нелёгкой для лентяев, зато приносила плоды. Там, где другие гибли и терпели крах, я выходил из самых отчаянных положений. Моя репутация росла; серьёзные люди обратили на меня внимание. Потому-то мне, по существу ещё молокососу, Компания и доверила три корабля, одобрив все мои предложения.

Я собрал всю возможную информацию о прежних экспедициях за эльфами — анализировал и удачные, и провальные. Времена, когда можно было просто подъехать и схватить пару этих демонов, давно прошли. Они перенесли свои поселения вглубь суши на десять–двадцать миль, и после этого каждый поход стоил большой крови. В лесах эльфы были у себя дома: их способность затаиваться и скрытно передвигаться делала из них скорее злых духов, чем существ из плоти и крови, какие были нам нужны.

Большой удачей стало знакомство с человеком, который некоторое время провёл у папуасов и сумел с ними подружиться. Благодаря ему мы нашли среди них тех, кто участвовал в вылазках в Австралию и был готов показать дорогу к поселению эльфов в местности, куда прежде охотники не добирались. Это и стало секретом нашего успеха. Подойдя к побережью, мы не стремились сразу высаживаться и держались за линией горизонта. Дождавшись безлунной ночи, первыми высадили папуаса и двух японцев — мастеров шпионажа и диверсий. Они всё разведали, что позволило разработать план, сработавший как часы… почти как часы. Такой прыти от эльфов мы, конечно, не ожидали: они мгновенно собрали отряд, многократно превосходивший наш, и бросились в погоню. Если бы не моя ловушка, мы приняли бы мученическую смерть, а ваш покорный слуга, недоучившийся юрист, закончил бы дни в виде черепа на эльфийском частоколе — или что там они делают с телами врагов, предварительно подвергнув их адским мукам.

Когда я вошёл, эльф в своей клетке сидел с царственной осанкой и не спеша перебирал длинные волосы, приводя их в порядок. В нём чувствовалась порода: не просто несгибаемая воля храброго воина, а утончённость того, кто привык повелевать. Да, остальные эльфы — и самцы, и самки — тоже держались безупречно, с холодной отстранённостью, но разница с этим была разительной. Издали его можно было принять за человека; лишь вблизи бросались в глаза уши и не совсем обычная форма черепа. Он заметил мой приход, но не подал виду, продолжая приводить себя в порядок. Признаюсь, я даже залюбовался: по-своему этот демон был прекрасен, его движения — плавны и точны, без единого лишнего жеста. Он напоминал моего учителя фехтования.

Потом он медленно повернул голову, посмотрел мне в глаза и произнёс:

— Ты меня съешь?

Эти слова, сказанные этим получеловеком, полудемоном — а может, и животным, — застали меня врасплох, тем более что были произнесены на чистейшей, правильной латыни, а уж поверьте, в латыни я знаю толк. От неожиданности я сделал шаг назад, споткнулся о ящик и едва не упал, нелепо размахивая руками.

Глава 4: Цена победы

Я — Аэрандир.

Эльф, воин, военачальник королевы Келебриан и один из тех, кто ещё помнит изначальный мир, мир без человека.

Когда первые люди пришли на эту землю, они думали, что попали в рай. Тогда ещё существовал сухопутный перешеек между тем, что ныне зовётся Новой Гвинеей и Австралией, — континент Сахул. Однажды по этому перешейку пришли люди — небольшими группами, усталые, худые, но жадные до жизни.

Они возблагодарили духов предков, как умели, и решили, что получили землю, где можно брать всё и сразу. И впрямь, зверя здесь было столько, сколько им и не снилось. Огромные стада дипротодонов — медлительных, похожих на исполинских вомбатов, лениво бродили по равнинам. В чаще тяжело ступали зигоматуры, в реках плескались гигантские черепахи размером с лодку, а над равнинами, как живые башни, поднимались гениорнисы — нелетающие птицы выше двух человеческих ростов, с мощными ногами и клювами, способными ломать кости.

Люди быстро поняли простую вещь: здесь можно не охотиться, а просто убивать. Поджёг степь — и иди собирай поджаренные туши. Для них это было чудом: пища, не требующая труда. Они ещё не знали, что любое чудо имеет цену.

Но праздник закончился, толком не начавшись. Их ждал неприятный сюрприз.

Мы — эльфы.

Несколько счастливчиков, которым мы позволили уйти, потом до конца своей короткой и никчёмной жизни рассказывали, дрожа у костров, о демонах, полуптицах-полулюдях, что появлялись из дыма и били стрелами, не знающими промахов. Они не умели подобрать слов, потому что не понимали нас. Да и как понять тех, кто не пришёл брать, а пришёл хранить?

Тогда люди ещё были тупы. Простите за прямоту — это не оскорбление, а факт. Они не знали, что животное может быть не только мясом, но и союзником. Не понимали, что страус, гениорнис или даже приручённый сумчатый хищник могут быть транспортом и даже оружием. Они видели только добычу.

Потом океан поднялся, и нас разделило море. Человеческие стоянки по эту сторону исчезли — кто погиб, кто ушёл обратно на северные острова. Австралия осталась нашим домом, закрытым от остального мира водой.

Шли тысячелетия. Пока биосферу других континентов корёжило от нового суперхищника — человека, здесь всё оставалось почти прежним. Мы были настоящими царями природы, не теми, что дерут последнее с подданных вместе со шкурой, а теми, что знают меру. Мы встроились в её сложный механизм и лишь слегка направляли его, не ломая.

Это нелегко, даже с нашими магическими технологиями. Многие думают, что главный секрет эльфов — в чарах. Нет. Магия — всего лишь инструмент. Настоящий секрет — в контроле желаний и в планировании. Мы мыслим тысячелетиями. Будь сдержан. Не бери больше необходимого. Помоги природе — и она ответит тебе сторицей.

Наше число оставалось почти неизменным десятки тысяч лет. Оно колебалось лишь вместе с климатом: когда приходили засухи, мы уходили в тень лесов и берегов; когда приходили влажные эпохи, позволяли себе немного большего. Мы не выжигали равнины, а создавали мозаики: небольшие, контролируемые палы, чтобы трава обновлялась и стада не вымирали от старости и болезней. Мы знали, где можно брать яйца гениорниса, а где нельзя, потому что это приведёт к обрушению всей популяции. Мы охотились не на самых сильных и не на самых слабых, а на тех, кто нарушал баланс: больных, агрессивных самцов, избыток в стаде.

Иногда, забыв о преподанном кровавом уроке, с северных островов приплывали новые дикари. Пытались на нас охотиться, нападая исподтишка. Именно они первыми узнали о целебных свойствах нашей плоти для людей. Не буду лгать: это было больно, они, но они не стали проблемой. Мало кто из них возвращался домой, и вред был минимальным.

Это было золотое время. Тихое. Чистое. Даже хищники уважали нас. Тилаколевы — сумчатые львы, самые опасные сухопутные охотники этого континента, но рядом с нашими поселениями держались иначе. Мы выращивали их как боевых зверей, но никогда не лишали их свободы. Хищник должен оставаться хищником.

Теперь всё изменилось.

К нашим берегам потянулись корабли со всего света: европейцы с их пушками и железом, арабы, китайцы, малайцы, индусы, японцы. Все пробовали счастье. Одних море забирало, других — мы, но это лишь подогревало их охоту. Чем выше становилась цена нашей плоти, тем смелее они рисковали.

Растёт и их военное искусство. Наши луки, не знающие промаха, больше не могут на равных тягаться с пушками и ружьями. Пришло время перемен. Чтобы выжить, нам нужно измениться самим и изменить нашу землю, чтобы она дала нам силы и ресурсы уничтожить врага.

Жаль, что меня или моей сестры не было в ту ночь рядом с принцем Элрондом. Мы не позволили бы ему попасть в западню. Он хорош — храбрый, умный, но горячий. Слишком горячий. Хотя после того, что сделали эти каннибалы, у любого пропадёт осторожность. Кроме, конечно, меня, Аэрандира, и моей сестры Линдис. Мы по праву лучшие воины этой земли. Не потому, что сильнее всех, а потому, что умеем думать и не спешить.

Я как раз вспоминал всё это, когда услышал в степи знакомый ритм. Удары. Глухие, тяжёлые, но удивительно быстрые для такой массы.

— Дипротодон, — сказал я себе и усмехнулся. — Большой и глупый.

И точно: впереди, ломая кустарник, нёсся этот живой холм из шерсти и плоти. За ним, будто тень ветра, мчалась Линдис на своём гениорнисе. Огромная птица двигалась почти бесшумно для своего размера, её ноги работали как поршни, а перья прижимались к телу.

— Так, а вот и она, — пробормотал я. — Легка на помине.

Линдис ценила загонную охоту не за кровь, а за красоту исполнения. Загнать зверя так, чтобы он сам привёл себя в ловушку, — это высшее искусство. Я выжидал, пока они приблизятся.

— Ближе, ближе, сестрёнка… — шептал я, чувствуя, как напрягается мой страус. Мой не был гениорнисом — обычный боевой эму, меньше, но куда манёвреннее.

Я выскочил из кустов наперерез. Дипротодон увидел меня и инстинктивно свернул влево, к большому дереву. Именно туда, куда мы и хотели.

— Есть, — сказал я. — Ловушка захлопнулась.

Сверху сорвалась тень. Тилаколев. Мощное тело, хвост как канат, когти — крючья, созданные для убийства. Он рухнул на спину гиганта, вцепился в шею. Воздух взорвался рёвом и хрустом. Во все стороны полетели брызги крови.

Я тоже внёс свой вклад: вонзил копьё под лопатку дипротодона, туда, где сердце. Удар был чистым. Дело сделано.

Линдис подъехала, легко спрыгнула с птицы и посмотрела на ещё бьющегося в конвульсиях зверя. Тилаколев отпустил жертву и подошёл к ней, трепля окровавленную голову, словно кот, требующий ласки.

— Молодец, — сказала она ему. — Чисто сработал.

Я усмехнулся:

— Сегодня ему полагается столько мяса, сколько сможет съесть. Только не объешься, герой.

Мы стояли над поверженным гигантом. Пар поднимался от его тела в прохладном воздухе. Запах крови смешивался с запахом травы.

— Вьючных гениорнисов хватит? — спросила Линдис.

— Хватит. Два возьмут основную тушу, третий — шкуры и кости.

Мы уже собирались за дело, когда я почувствовал это — зов. Глубинный, знакомый до боли. Зов королевы.

Я посмотрел на Линдис. По её глазам понял: её призывали тоже.

— Ну что же, — сказал я спокойно. — Значит, время пришло.

Я знал, что грядут перемены, и был готов. Наши воинские умения нужны для защиты родины, и без работы мы не останемся. Всё необходимое давно собрано для дальнего пути: походная одежда, оружие и доспехи приведены в порядок. Заветная шкатулка с магическими эликсирами от самых могучих наших магов уже лежит в сумке. Линдис тоже была готова.

Мы ещё немного постояли у туши.

— Доведёшь дело до конца? — спросила она.

— Конечно. Мясо не должно пропасть.

— Тогда я приведу птиц.

— Иди.

Она ушла, а я остался с тилаколевом. Он смотрел на меня жёлтыми глазами — не как на хозяина, а как на партнёра. Я похлопал его по холке.

— Времена меняются, старый друг, — сказал я. — Скоро нам всем придётся много охотиться и не на зверей.

Я не знаю, чем закончится эта война. Но знаю одно: мы не отдадим эту землю без боя. Если люди снова попытаются превратить её в костёр и бойню, они вновь услышат у своих ночных огней рассказы о демонах, полуптицах-полулюдях.

Мы вывели птиц на тропу, когда солнце уже клонилось к западу и длинные тени от эвкалиптов ложились на траву, будто тёмные копья, брошенные самой землёй. Воздух после охоты был тяжёлым от горячей пыли, но вечер уже нёс прохладу. Мой страус мягко переступал, его длинные ноги скользили по земле почти бесшумно, словно он боялся потревожить древний покой этой равнины. Вьючные гениорнисы, нагруженные мясом дипротодона, двигались за нами медленно и чинно.

Линдис ехала рядом, чуть впереди. Её гениорнис время от времени издавал низкое ворчание, словно старый воин, которому не терпится домой.

— Думаешь, это из-за принца? — спросила она, не глядя на меня.

Я пожал плечами, знал, что она чувствует это движение спиной.

— Возможно. Нас с тобой зовут, когда нужен не только ум, но и холодная сталь. Хотя как мы можем ему помочь, он уже в сотнях миль от берега, если жив. Скорее для чего-то другого.

Мы ехали через саванну. Трава колыхалась ровными волнами, как зелёное море, а между редкими деревьями лежали тени, густые и прохладные. Вдалеке, на границе света и воздуха, двигалось стадо зигоматорусов — коренастых травоядных, похожих на живые валуны. Они поднимали головы, когда мы проезжали, и снова возвращались к своей вечной работе — есть и жить.

— Может, королева задумала укрепить побережье, — продолжила Линдис. — Эти корабли… их становится всё больше. Это уже не утлые лодки северных дикарей.

— Да, оборона континента — первая мысль, — ответил я. Закрыть удобные бухты, расставить сторожевые посты.

Мы проезжали мимо низкого водоёма, где в тёплой грязи лениво лежали два гигантских ящера. Мегалании. Их чешуйчатые тела блестели, как тёмная броня, а глаза следили за нами с древней, холодной внимательностью. Казалось, эти твари помнили времена, когда мы ещё не пришли сюда и миром правили только клыки и когти. Я кивнул им в знак уважения — глупо, конечно, но я всегда так делал.

— Ты опять разговариваешь с ящерицами, — хмыкнула сестра.

— Они старше наших легенд. Проявляю уважение к старшим.

Мы выехали на открытое плато. Перед нами раскинулась равнина, уходящая к горизонту, где свет солнца плавился в золотистой дымке. По ней медленно двигались массивные силуэты: стадо дипротодонов, подобных тому, что мы только что убили, и рядом с ними — длинноногие прокоптодоны, гигантские кенгуру, которые перескакивали через кусты с такой лёгкостью, будто гравитация для них была всего лишь иллюзия.

— Если королева думает лишь об укреплении обороны, — сказала Линдис, — этого будет мало. Одними бойцами войну не выиграть. Нужны звери, обученные для боя, запасы, оружие…

Она на миг замолчала, глядя на горизонт, и добавила уже тише:

— Но главное — только обороняясь мы обречены на поражение. Против всей планеты не выстоять. Людей в десятки, а то и в сотни раз больше, чем нас. Континент огромен, а мы слишком малочисленны, чтобы закрыть каждую бухту, каждый пляж, каждый залив. Мы не сможем быть везде и сразу.

Я кивнул: мысль была тяжёлой, но верной.

— Значит, нам нужен флот который не пустит врага к континенту, — продолжила она. — Большой флот, способный драться с их кораблями на равных. А флот — это не только паруса и доски. Это пушки, это крепости на берегу для его защиты и верфи, где корабли будут рождаться и чиниться.

Она повернулась ко мне, и в её глазах не было и капли воодушевления, а только понимание цены, которую придётся заплатить.

— Для этого нам понадобится всё: древесина, ткань, канаты, металл, порох и ещё много чего. Столько ресурсов, сколько мы никогда прежде не брали у этой земли. Вся наша жизнь изменится. Земля эльфов должна будет стать военным лагерем и огромной мастерской. Мы возьмём у природы больше, чем она сможет без ущерба. А если война затянется, а она наверняка затянется… равновесие рухнет окончательно. Мы больше не сможем быть теми, кто лишь направляет. Мы станем теми, кто ломает.

Мы замолчали на время. Ветер нёс запах цветущих кустарников и сухой травы. В небе, на фоне медленно темнеющего золота, парили гигантские хищные птицы — аргентэвисы южных ветров, их тени скользили по земле, как тени богов. Иногда из кустов выскакивали мелкие сумчатые, похожие на живые комочки меха, и тут же исчезали.

— Ладно, есть и другой вариант, зачем мы нужны, — наконец сказала Линдис. — Принц.

Я вздохнул.

— Да, если его ещё можно спасти, королева может послать нас на выручку.

— Каким образом, насколько я знаю, кораблей у нас уже давно нет, — спросила она.

— Они есть у людей, можно попытаться отнять. Мы тоже умеет делать западни.

Мы въехали в рощу древних деревьев, чьи стволы были толсты, как башни, а корни выступали из земли, словно кости исполинов. Здесь было прохладно и темно, и только редкие лучи света пробивались сквозь листву, рисуя на земле пятна, похожие на старые карты.

— Если королева хочет, чтобы мы попытались спасти его, — сказала Линдис, — это будет не просто рейд. Это будет вторжение на чужую и совершенно незнакомую нам территорию. И там будут целые армии врагов.

— Значит мы будем действовать как диверсионный отряд, — ответил я.

Она посмотрела на меня искоса.

— И всё же… ты видел их оружие. Пушки. Ружья.

— Видел. Но у всех есть слабости, не сомневайся, мы найдём их. Главное — терпение и расчёт. Не забывай, больше нас люди ненавидят друг друга, до нас им нет дела, мы для них только очень дорогое лекарство.

Мы выехали из рощи к широкой долине, где среди высокой травы блестела река. По её берегам паслись стада палорчестов — странных, почти медвежьих сумчатых с длинными мордами. Они вырывали из земли корни и жевали их медленно, будто наслаждаясь каждым мгновением жизни. В воде лениво плескались гигантские черепахи, чьи панцири были похожи на острова.

— Знаешь, что меня пугает больше всего? — вдруг сказала Линдис.

Я посмотрел на неё.

— Ты о чём?

— Мы всегда гордились тем, что не нарушаем равновесие. Мы мягко направляем, но не ломаем. А теперь… чтобы выжить, возможно, придётся стать такими же хищниками, как люди. Строить стены, уничтожать животных, сносить холмы и горы и возводить новые.

Я долго молчал, глядя на медленно текущую реку.

— Если мы станем такими, как они, — наконец сказал я, — боюсь, мы проиграем, даже если победим.

Солнце уже почти коснулось горизонта, окрашивая небо в тёмно-алые и фиолетовые тона. Тени стали длиннее, мир будто затаил дыхание перед ночью. Вдалеке послышался рёв — глухой, мощный. Где-то там бродил дроморнис, гигантская птица, способная убить одним ударом клюва. Его силуэт на мгновение вырисовался на фоне неба, как чёрный идол.

Мы снова замолчали. Птицы шагали ровно, их дыхание было глубоким и спокойным. Где-то в траве шуршали мелкие существа, ночная жизнь уже начинала своё движение. Я чувствовал, как зов королевы тянет нас вперёд.

— Как бы там ни было, если королева прикажет укреплять континент, — сказал я, — мы сделаем его крепостью из плоти и камня. Если прикажет спасать принца — мы войдём в логово людей и вытащим его, даже если придётся весь мир залить кровью.

Линдис усмехнулась:

— Как всегда, без полутонов, брат.

— В такие времена полутона — роскошь.

Мы пересекли реку по мелководью. Вода была холодной и прозрачной, вокруг ног птиц поднимались серебристые всплески. На другом берегу нас встретил запах влажной земли и ночных цветов. Я знал: впереди нас ждут решения, которые изменят не только нашу судьбу, но и судьбу всей этой древней земли.

Глава 5: Есть или не есть, вот в чём вопрос

— Ты меня съешь? — спросил он.

От неожиданности я сделал шаг назад, споткнулся о ящик и едва не рухнул на скользкие доски, судорожно выставив руку.

— Твою мать… — вырвалось у меня на родном, низким, хриплым шёпотом, которым ругаются, когда больно и страшно.

Латынь. Из этой клетки. Чистая, как у доктора богословия. В ушах зазвенело, будто после близкого разрыва ядра.

Эльф, не меняя царственной позы, слегка склонил голову. Его пальцы продолжали неторопливо распутывать серебряную прядь волос. Взгляд — теперь ясный, без намёка на дурман — скользнул по моему лицу, по растерянно сжатой в кулак руке, застыл на моих глазах.

Я не сразу нашёл, что ответить. Слова, сказанные на безупречной латыни, всё ещё звенели в ушах, будто выстрел в трюме.

— Ты говоришь на человеческом? — выдохнул я, автоматически перейдя на латынь, мозг отказывался совмещать образ говорящего животного и учёного богослова. — Где ты научился нашему языку?

— У человека, который приплыл к нам на корабле, чтобы говорить, а не убивать, — ответил он. — Он священник и учёный. Он учил меня словам и смыслам.

— Как его звали?

— Маттео Риччи.

Имя мне ничего не сказало. Судя по всему какой-то итальянец и папист.

— Не знаю такого.

— Это не важно, — спокойно сказал эльф. — Так ты съешь меня?

Вопрос прозвучал спокойно и ровно. Не как мольба и не как вызов. Скорее как уточнение условия, которое требуется зафиксировать перед дальнейшим разговором.

Я не сразу ответил.

— Если ты имеешь в виду буквально… — сказал я наконец. — Нет. Не сейчас.

Он слегка кивнул, будто поставил отметку в уме.

— Значит, я пока не пища.

— Пока — нет.

— Этого достаточно, — сказал он.

Я нахмурился.

— Для чего?

— Чтобы понимать, в какой роли ты со мной разговариваешь. Если как с едой, кого собираются уже сейчас есть, — слова не имеют смысла. Если как с пленником, с добычей… тогда у нас есть время.

Я коротко усмехнулся.

— Ты говоришь так, будто сам выбираешь условия.

— Нет, — ответил он. — Их выбираешь ты. Я полностью в твоей власти и лишь уточняю, какие именно.

Он говорил тихо, без нажима. Не спорил и не оправдывался. И в этом было что-то непривычное: пленники обычно либо молчат, либо цепляются за каждую возможность выпросить милость.

— Как тебя зовут? — спросил я.

— Элронд.

— Просто имя?

— В моём мире имени достаточно, чтобы знать, кто ты. Но если тебе нужно больше: я сын королевы Келебриан. Наследник Эрин Линд.

Я усмехнулся.

— Значит, я держу в клетке принца.

— Да, — спокойно сказал он. — Но это не меняет того, что сейчас я пленник и полностью в твоей власти.

Он сказал это без горечи. Просто как факт.

Я невольно задержал на нём взгляд. Элронд сидел прямо, словно сидел не в клетке, а на троне. Не сутулился, не прятал глаза. Не пытался выглядеть гордым — просто был таким, каким он был. Он выглядел как самый настоящий принц и притом получше многих, которых я видел, хотя они были, в отличие от него, в бархате, парче и усыпаны золотом и драгоценными камнями.

— Ты странно держишься для пленника, — сказал я.

— Потому что ты смотришь на меня как на пленника, — ответил он. — А я смотрю на тебя как на охотника.

— На охотника?

— Да. Не как на палача. И не как на пожирателя. Охотник — это тот, кто выбирает цель и решает, что с ней делать. Ты уже сделал первое. Второе ещё впереди.

Я усмехнулся.

— Ты много понимаешь в охоте?

— Мы тоже охотимся, — сказал он. — Не ради забавы и не ради жестокости. Ради порядка. Ради того, чтобы взять ровно столько, сколько нужно. Чтобы не разрушить мир, в котором живём.

Он на мгновение замолчал, словно подбирая слова, непривычные его миру.

— Ты ведь тоже охотишься. И на животных, и на нас.

— Я воюю, — сказал я. — Это не одно и то же.

— Для того, кто связан и лишён выбора, разницы немного, — ответил он. — Но я не осуждаю. Я лишь пытаюсь понять твою логику.

Это было сказано без упрёка. Я поймал себя на том, что не хочу обрывать разговор.

— И что ты в ней видишь? — спросил я.

Он помолчал, глядя на мои руки — на ссадины на костяшках, на засохшую под ногтями грязь. Потом взгляд поднялся к моему лицу.

— У вас, у людей вашего рода… есть законы, правильно? — спросил он, и в его голосе прозвучало неподдельное любопытство, будто он спрашивал о диковинных обычаях дальних стран. — Что можно. Что нельзя.

Я кивнул, не понимая, к чему он клонит. Закон был основой всего. Контракта, службы, власти.

— И есть те, на кого закон не распространяется. Дикие звери. — Он сделал крошечную паузу, давая мне мысленно заполнить её образами — волком у овец, крысой в трюме. — Их можно убивать. Это не преступление.

Он сформулировал это так ясно, так понятно, что у меня внутри что-то щёлкнуло. Да. Именно так. Не преступление.

— Ты не злой человек, — тихо сказал Элронд, и это прозвучало не как оправдание, а как печальный диагноз. — Ты просто очень хороший слуга своих законов. Просто в твоей книге правил… мы стоим на той же странице, что и животные. Разве не так?

Вопрос повис в воздухе. Простой, чёткий, неопровержимый. Он не спрашивал, жестоко ли это. Он спрашивал, правильно ли он понял систему. И заставляя меня подтвердить эту систему («Да, именно так»), он заставлял меня увидеть её со стороны. Увидеть себя в ней. Слугу. Исполнителя. Человека, который не решает, а лишь следует указанной странице.

Я ничего не ответил. Он продолжал всё тем же спокойным, ровным голосом:

— Мне важно понять, по какому признаку ты проводишь эту границу.

— По происхождению, — сказал я. — По природе.

— Это слово многое скрывает, — заметил он. — Есть существа, которые сильнее нас, быстрее, опаснее. Есть и те, что слабее. Но мы не делим их просто на «можно» и «нельзя». Мы делим по способности понимать.

— Понимать что?

— Последствия. Связи. Выбор.

Он посмотрел прямо на меня.

— Ты говоришь со мной. Я понимаю тебя. Я могу отвечать. Я могу рассуждать. Это делает меня для тебя просто более редкой добычей… или чем-то иным?

Я хотел сказать резко: «Это ничего не меняет». Но поймал себя на том, что сам не знаю ответа.

Эльф, видя моё затруднение, продолжил.

— Риччи объяснил мне, что для вас значит душа. Что вы называете спасением. И почему вы считаете, что не всякое существо способно предстать перед вашим Богом как ответственный за свои поступки.

Я насторожился.

— К чему ты ведёшь?

— К очень простой вещи, — ответил он. — Я принял крещение.

Я почувствовал, как внутри что-то сдвинулось.

— Ты понимаешь, что говоришь? — спросил я.— Да. Он объяснил мне, что крещение — это не просто знак. Что вы не совершаете таинств над теми, кто не может быть спасён. Иначе это было бы оскорблением вашей веры.

Он не смотрел на меня вызывающе. Он словно предлагал мне самому проверить собственную систему на логическую непротиворечивость.

— Если я не способен к спасению, — продолжил он, — значит, меня обманули. Или вы сами допускаете, что я не просто тело, которое можно преследовать как зверя.

Он чуть наклонил голову.

— Я не прошу тебя изменить мир, — сказал эльф. — Я даже не прошу свободы. Я лишь пытаюсь понять, кем ты меня считаешь, когда смотришь на меня.

Он пристально посмотрел, изучая меня как философ старинный манускрипт с секретами мироздания.

— Мой первый вопрос был не страхом, — добавил он. — Ты собираешься меня съесть? Или рассматриваешь как существо, которое в твоей вере нельзя уничтожить просто так?

Я ощутил странное напряжение: ответственность за свои слова и не только перед эльфом, но и перед собой.

Я сделал паузу, взвешивая каждое слово.

— Если ты способен к спасению, — сказал я наконец, — значит, я не могу видеть в тебе пищу. И мне придётся признать: ты — человек, а не животное.

Эльф слегка кивнул, почти удовлетворённо:

— Редко мир меняется мгновенно, — сказал он тихо. — Но иногда достаточно того, что человек начинает действовать в нём иначе. И это уже первый шаг к переменам.

Он не улыбался. В его голосе не было торжества от победы в интеллектуальном поединке. Лишь спокойная уверенность того, кто поставил вопрос и знает, что он будет жить в голове собеседника дольше, чем сама беседа. Решив, что на сегодня с меня достаточно, я спросил.

— Тебе что-то нужно?

— Если возможно, то гребень. Привести волосы в порядок.

— Хорошо, тебе принесут, — я постоял ещё мгновение у клетки, затем развернулся и вышел.

Поднялся по лестнице на палубу и глубоко вдохнул солёный воздух. Всё вокруг было привычным: скрип снастей, шаги матросов, запах дерева и соли. Но что-то всё же изменилось. Возможно, я сам.

В голове всё ещё звучали слова Элронда: «Ты собираешься меня съесть?». Почему-то вспомнился Лондон: как-то пьянствовали в одном кабаке со знакомыми английскими актёрами, один, кажется, Шекспир, читал что-то вслух про жизнь и смерть. Тогда это казалось красивой игрой слов. Сейчас — прямое руководство к размышлению.

Я усмехнулся себе под нос:

— Есть или не есть… — пробормотал я низким, хриплым шёпотом, пародируя его. — Вот, мать его, вопрос.

И думал, что будет правильней. В душе-то я уже понимал, что съесть его и пить кровь не смогу, он точно не зверь, я ещё не спятил, чтобы на латыни с ними философские диспуты вести. Это первый факт. А дальше начинаются странные вещи: раз я не могу его съесть, значит, я признал в нём разумное существо, человека. И это уже не жалость, не слабость — это всего лишь логика моей собственной системы. А по этой системе людей не едят. Их убивают, продают в рабство, берут в плен, сажают в клетки и на цепь в конце концов, но не едят.

Смотрю на море, на качающиеся мачты, на солнце, блестящее в волнах, и думаю: всё, что я знаю о правилах, вере, законе и классификации — теперь проверяется одним вопросом: кого я на самом деле держу в клетке и является ли он едой или пусть даже лекарством?

— Есть или не есть… — повторил я ещё раз и тихо фыркнул.

Неожиданно мои умственные терзания получили наглядную, почти издевательскую демонстрацию.

С кормы послышался гвалт. Трое матросов волокли по палубе здоровенную черепаху, размером почти с бочку. Судя по лицам, они уже заранее видели в ней обед. Черепахи на корабле — дело обычное: они могут месяцами жить без еды и воды, радуя желудки матросов свежим мясом.

Только вот эта попалась не морская, из тех, что голову прятать не умеют, а сухопутная, упрямая и хитрая.

Как только один из них попытался отрубить ей голову, тварь мгновенно втянула её в панцирь. Топор чиркнул по пустому месту.

— Ты что, слепой? — рявкнул второй.

— Это ты косой, — огрызнулся первый. — Она ж была тут!

Вторая попытка — тот же результат. Третья. Четвёртая. Черепаха действовала чётко, будто по уставу: удар — голова исчезла.

Ругань переросла в представление. Вокруг начали собираться зрители. Кто-то хохотал, кто-то отпускал советы, а потом и ставки пошли:

— Десять к одному, что опять промажет!

— Да ты смотри, эта зараза быстрее нашего боцмана!

Счёт по попыткам был разгромный. По всем законам корабельной логики уже должен был варится суп из мяса. Но пока выигрывала рептилия.

Наконец, махнув на топор, они решили действовать умнее. Попробовали вскрыть панцирь ножами. Один нож сломался. Второй скользнул и тоже развалился на две половины. Кто-то отбил себе ногу, кто-то заорал, что это проклятая тварь, а не черепаха.

Черепаха же лежала невозмутимо, как будто наблюдала за происходящим с философским интересом.

— Да чтоб тебя… — прорычал один из них. — Она из камня, что ли?

В итоге, разозлившись и окончательно устав, они просто подняли её втроём и швырнули за борт.

— Проваливай, гадина, — буркнул кто-то. — За проезд не заплатила.

Я стоял у борта и смотрел, как панцирь исчезает в волнах. И невольно усмехнулся.

Только что трое взрослых мужиков не смогли кого-то убить себе на обед. Не потому что не хотели. А потому что не вышло. И вот тут мне вдруг стало смешно по-настоящему — тем самым чёрным, сухим смехом, который появляется, когда жизнь слишком прямо показывает тебе собственные мысли.

— Есть или не есть… — пробормотал я себе под нос, низко и хрипло. — Вот, мать его, вопрос.

Черепаху они хотели съесть потому, что она была черепахой. Животным. Не существом, которое задаёт вопросы. Просто куском мяса в твёрдом панцире.

И в этот момент я вдруг слишком ясно понял, почему разговор в трюме не выходит у меня из головы: дело было в том, кем ты считаешь того, кто перед тобой — животным, которое можешь приготовить себе на обед, или существом, с которым ты уже говорил и которое считаешь равным тебе, с такой же бессмертной душой. И когда придёт время, тебе придётся отвечать перед богом за то, как ты с ним поступил. Исполнил заповедь «не убий» или же совершил смертный грех, притом осознанно.

Черепаха оказалась не едой просто потому, что не далась, спрятала голову.

А эльф… Он тоже очень умно и тонко втянул её под защиту Святой веры и Бога.

И от этого сравнения мне почему-то стало совсем не смешно.

Глава 6: Королевское задание

Мы с сестрой ехали молча. Птицы шли неторопливо, бережно переставляя длинные ноги между корней. Воздух под сводами тысячелетних эвкалиптов-великанов и причудливых, стремящихся ввысь травяных деревьев был прохладен, густ и звонок от птичьих трелей. Лучи света, пробиваясь сквозь многоярусный полог, падали косыми пыльными столбами, в которых кружились мириады мошек. Где-то высоко в ветвях мелькали пятнистые шкурки древесных кенгуру, а из зарослей древовидных папоротников доносилось фырканье вомбата размером с телёнка. Лес жил своей неспешной, гигантской жизнью. Я ловил себя на мысли, что даже меня, выросшего на этой земле, она каждый раз поражает своим масштабом. Здесь не чувствовалось угрозы с моря — только вечное, безмятежное дыхание земли.

Мы миновали последний участок тропы, где корни деревьев переплетались, образуя подобие мостовой, и лес начал редеть. Впереди показалась вода.

Озеро лежало среди зелёных склонов, огромное и неподвижное, как отполированное зеркало. Над его поверхностью стелился тонкий туман, и в нём отражались исполинские деревья, будто второй лес, перевёрнутый и утопленный в глубине.

На берегу, среди камней и цветущих кустарников, стояла лёгкая беседка из белого камня и живых ветвей. Её оплетали лианы с бледными, почти светящимися цветами. Здесь всё было устроено не как у людей — не ради защиты от ветра или дождя, а ради гармонии с местом.

Когда мы спешились, нас уже ждали.

Слуги королевы — бесшумные, одетые в простые, но безупречно скроенные одежды — приняли поводья птиц и жестами пригласили следовать за собой. Нам не задавали вопросов. Здесь знали, кто мы и зачем приехали.

Королева сидела в беседке лицом к воде.

Келебриан, властительница Эрин Линда — самого обширного и старого из эльфийских государств, — была одета удивительно просто. Не в парадные одеяния и не в тяжёлые мантии, какие надевала на приёмах послов и во время заседаний Совета Домов, а в лёгкое, почти домашнее платье из тонкой ткани цвета лесной тени. Ни вышивки, ни драгоценных камней, ни знаков титулов. Из украшений — только тонкая диадема, узкая как нить, символ власти, который носила лишь она одна.

В руках королева держала чашу, вырезанную из чаги — древесного гриба-паразита, растущего на старых деревьях. Матовая, тёмная, с прожилками, будто в ней навсегда застыла древесная смола. От напитка поднимался терпкий, горьковатый запах, который был мне хорошо знаком.

Это был один из сильнейших стимуляторов, какие знала фармакология эльфов. Состав из редчайших корней, древесных соков и концентратов, который обострял восприятие, ускорял мысль и заставлял тело работать на пределе. Его не пили ради удовольствия. Его не пили «между делом». Его пили только тогда, когда впереди ждал разговор и дела, от которых зависела жизнь и судьба государств.

Сам выбор напитка говорил больше любых слов: разговор будет серьёзный.

Она едва заметным движением глаз дала понять слугам, чтобы нас оставили. Те исчезли без звука — словно растворились в воздухе. Затем королева кивнула в сторону стола:

— Угощайтесь.

На столе были простые яства: жареное мясо местной дичи, корни, хлеб из древесной муки, горькие плоды. Ничего придворного. Ничего показного.

Мы с сестрой сели напротив. Даже в такой обстановке, при отсутствии свидетелей, мы оставались не просто гостями — подданными, принятыми своей королевой.

— Благодарим за милость, Ваша Светлость, — произнёс я, как было принято по этикету.

Келебриан позволила себе короткую тень улыбки.

— Сегодня без титулов, — ответила она.

По обычаю, серьёзные разговоры начинались не сразу. Это был ритуал, который позволял всем участникам привести мысли в порядок и определиться со своими намерениями.

— Как прошла охота? — спросила королева, делая глоток настоя.

— Удачно, Ваша Светлость, — ответил я. — В прибрежных зарослях стало больше зверя. Видимо, сезонные миграции сместились. Мы взяли двух старых самцов, дальше вмешиваться не стали.

Она кивнула.

— Хорошо.

Когда Келебриан сочла, что ритуал соблюдён, королева отставила чашу в сторону.

Её голос изменился. Исчезла мягкость, столь свойственная нашей культуре.

— Общую ситуацию ты себе представляешь, Аэрандир? — обратилась она ко мне как к ведущему в нашей с сестрой паре.

— Да. Количество набегов каннибалов растёт. Их оснащение становится совершеннее. Судя по динамике, последний рейд вызовет цепную реакцию новых попыток захвата пленников.

— В целом верно, — сказала она. — Но это — на твоём уровне. Военном.

Она слегка наклонилась вперёд.

— На самом деле ситуация катастрофическая.

Слово было произнесено спокойно, почти буднично. Не как угроза и не как драматический приём, а как диагноз.

— Настолько, что впору закрывать проект «Земля эльфов» и переходить на скрытое существование среди людей, как это сделали сторонники Каламона, — продолжила она. — Мы стоим перед угрозой уничтожения. Точно так же, как была уничтожена наша утонувшая Родина.

Сестра невольно сжала пальцы на краю стола, но промолчала.

— Почему так мрачно? — продолжала королева. — Потому что все расчёты и прогнозы развития человеческой популяции которые мы делали на десять тысяч лет вперёд уже оказались несостоятельны. Мы ожидали выхода на плато. Замедления. Постепенного истощения ресурсов. Экологического кризиса. Считали, что земледелие и выпас скота, вырубка лесов и уничтожение зверей неизбежно приведут их к катастрофе.

Она сделала короткую паузу.

— Не произошло ничего из этого. Несмотря на чудовищные эпидемии, на опустынивание и ухудшение климата. Несмотря на падение Римской и Ханьской империй. Вместо деградации — освоение новых территорий. Вместо истощения — улучшение агрокультур. То, что мы приняли за подтверждение прогноза, оказалось всего лишь кратковременной заминкой на два-три столетия.

Я медленно выдохнул.

— То есть… прогноз провалился полностью.

— Полностью, — подтвердила она. — А наша собственная политика только усугубила положение. Сокращение присутствия в других регионах. Ликвидация флота как «избыточного». Мы пропустили ключевую трансформацию их мира. Выход на новый виток развития.

Келебриан посмотрела прямо на меня.

— Да, мне пришлось наводить порядок в экономике королевства. Да, пришлось прижимать оппозицию. Ты знаешь это лучше других. Но цена оказалась выше, чем мы рассчитывали.

— Значит… Каламон был прав? — спросил я.

Её взгляд стал холодным.

— Нет, он тоже ошибался. Если бы этот ублюдок был хоть в чём-то прав, он сидел бы сейчас на моём месте, а не гнил на дне этого озера. Он не понял главного.

— Чего?

— Люди продолжают наращивать численность. И что особенно мерзко — эту нечесть не убивает даже жизнь в городах. Что само по себе абсурдно, учитывая их антисанитарию. Их популяция не просто растёт. В Европе она начинает демонстрировать признаки взрывного роста.

Она посмотрела на них в упор.

— Короче: нам пиз...ец. Если мы продолжим сидеть сложа лапки, как последнюю тысячу лет, и любоваться закатами, упиваясь своим слиянием с природой.

Тишина после этих слов была тяжёлой.

— Поэтому мы нанесём превентивный удар, — продолжила Келебриан уже ровнее. — Завтра я издаю указ о поднятии рождаемости вдвое. У каст воинов — в пять раз.

Слова прозвучали как удар.

— Что?! — Я не удержался. — Вдвое?! В пять?! Это убьёт Австралию. Экосистема не выдержит. Существующие биоценозы не прокормят такую численность. Для увеличения продуктивности нужны масштабные мелиорационные работы, новые участки лесов. Это невозможно.

Я посмотрел на неё пристально.

— Или… экспансия?

Королева ответила без колебаний:

— Да, Аэрандир. Экспансия. Эти новые эльфы здесь не останутся. Они пойдут осваивать другие континенты.

— Но это война с людьми.

— Да. Вот только она уже идёт.

— Пока всего лишь мелкие набеги.

— Ты не понял, — жёстко сказала Келебриан. — Они воюют с нами чревом. Плодятся, как грызуны. Оккупация Австралии — вопрос времени. Им нужно жизненное пространство. Поэтому мы и нанесём превентивный удар.

Я медленно покачал головой.

— Сейчас у нас для этого нет ни армии, ни флота.

— Поэтому пока воевать будут люди с людьми.

Она посмотрела холодно и жёстко.

— После того как ты вернёшь моего сына, этим и займёшься. Мне нужны войны. В Европе, Азии, Африке, Америке. Везде. Чем больше — тем лучше.

Я молчал.

— Ты меня понял, Аэрандир? — спросила она.

— Да. Ты хочешь выиграть время.

— Именно. Сто лет. Хотя бы сто. Чтобы молодняк вырос и влился в армию. В твоём распоряжении сокровищница и наша фармакология. Их тягу к нашей плоти мы используем в свою пользу.

Королева наклонилась вперёд.

— Теперь о том, как вы настигнете похитителей моего сына.

Она раскрыла ладонь. В ней лежал амулет — кристалл с едва различимой светящейся стрелкой внутри.

— Элронд жив, я это чувствую как мать и это говорит амулет, — сказала Келебриан. — Пока стрелка светится, значит он живой.

— Ясно.

— Амулет показывает только направление, где он находится.

Я осторожно взял амулет. Он был холоден.

— Его везут на корабле, — сказала она. — Поэтому я обратилась за помощью к тому, кого вы сейчас увидите.

Она посмотрела в сторону. Из тени беседки вышел слуга, которому она дала знак. Он кивнул и куда-то ушёл, практически сразу вернувшись с каким-то человеком. Тот был просто одет в эльфийскую одежду. Без оружия. Подойдя он посмотрел на меня внимательными, умными глазами.

Я удивлённо взглянул на королеву.

— Это Маттео Риччи. Член религиозного ордена, их называют иезуитами. Учёный и священник. Ты, конечно, хочешь спросить, какого чёрта человек делает в наших землях и почему я доверяю ему жизнь моего сына. — сказала Келебриан и посмотрела на мужчину.

Риччи слегка склонил голову.

— Я здесь уже около года, — сказал он. — Под покровительством королевы. Охотники, которые похитили вашего принца, — враги моего ордена и моего монарха. Эти люди — не просто бандиты. Это бунтовщики и еретики. У них разветвлённая сеть торговых факторий по всему миру. Я могу помочь вам перехватывать их корабли, дать информацию о маршрутах, которыми они, скорее всего, будут плыть, портах, связях.

Он посмотрел прямо на меня.

— И да, я понимаю, что вы не доверяете людям. Вы правы. Но иногда враг моего врага — полезный инструмент и даже союзник. А может и друг.

Я несколько мгновений молча смотрел на Риччи. как смотрят на вещь, которую ещё не решили, куда положить: в карман, в сундук или вообще выбросить.

— Ты говоришь разумно, — сказал я наконец. — Но доверие — не то, что возникает только из слов. Всё зависит от того, как ты поведёшь себя дальше.

Риччи не обиделся. Даже не попытался возразить. Он лишь чуть заметно кивнул, будто именно такого ответа и ожидал.

— Меня это устраивает, — спокойно сказал он. — Я не прошу большего.

Келебриан некоторое время молчала, переводя взгляд с меня на Риччи и обратно, словно взвешивая не наши слова, а их возможные последствия. Затем сказала спокойно:

— Маттео, нам с Аэрандиром нужно ещё кое-что обсудить. Вы с ним ещё сегодня встретитесь, но позже.

— Разумеется, Ваша Светлость, — ответил он и снова склонил голову.

Риччи развернулся и так же бесшумно, как появился, покинул беседку. Его шаги почти не были слышны на деревянном настиле, и вскоре я остался с королевой наедине.

Она ещё некоторое время смотрела ему вслед, затем перевела взгляд на меня.

— Ты не доверяешь ему, — сказала она без вопросительной интонации.

— Конечно, — ответил я. — И не буду. Он чужак. Он служит своему ордену и своему государю. Его интересы могут совпадать с нашими, но это не одно и то же, что верность.

Келебриан кивнула.

— Именно поэтому я и привлекла тебя, а не кого-то из Совета. Ты умеешь работать с теми, кому не доверяешь. Не подменяя расчёт самообманом.

Я молчал, позволяя её словам осесть.

— Когда ты присоединишься к Маттео, — продолжила она, — выслушай всё, что он скажет о маршрутах, портах и кораблях. О связях, покровителях, слабых местах. Но решения будешь принимать ты. Не он. Ни его орден, ни его монарх не имеют права определять наши действия.

— Я понял, — сказал я.

— И ещё одно, — добавила она. — Если ты увидишь, что он начинает работать не на наши цели… ты не будешь колебаться.

В её голосе не было угрозы. Это прозвучало как сухое уточнение условий задачи.

— Я не колеблюсь в вопросах безопасности Эрин Линда, — ответил я.

Она смотрела на меня ещё несколько мгновений, словно проверяя не слова, а интонацию, затем медленно кивнула и продолжила уже другим, более деловым тоном:

— Твоя миссия тройная. Первая и главная: освободить и вернуть моего сына. По возможности — других пленников. Это не жест милосердия, а стратегическая необходимость. Каждый спасённый — это сохранённый ресурс и живое свидетельство того, что мы не беспомощны.

Я кивнул.

— Вторая: нужно выйти на бывших сторонников Каламона. Хватит нам дуться друг на друга. Мы протягиваем руку примирения. Полная амнистия. Довольствие. Инкорпорация в структуры внешней разведки. Все восстанавливаются в тех кастах, которым принадлежали.

Она перевела взгляд на гладь озера, в которой отражались ветви прибрежных деревьев.

— Такое наше предложение. Я готова обсуждать дополнительные уступки, если это ускорит процесс. Но без фанатизма. Пусть не забывают, кто предлагает мир и на каких условиях. Каналы выхода на них тебе передадут сегодня же.

Я снова кивнул.

— Параллельно ты начинаешь формировать агентурную сеть среди людей. Не в теории — на практике. Используй тех, с кем столкнёшься: контрабандистов, купцов, врачей, алхимиков, всех, кто уже замешан в торговле нашей плотью или вращается вблизи неё. Особенно в нелегальных схемах. Эти люди прекрасно понимают цену выгодному партнёрству и ещё лучше — цену молчанию.

— Ты хочешь, чтобы мы их покупали? — уточнил я.

— Я хочу, чтобы вы их использовали, — жёстко сказала она. — Золотом, фармакологией, магией, обещаниями, страхом, угрозами — чем угодно. Они не союзники. Они инструменты. Расходный материал.

Она взглянула на мою сестру.

— И не стройте иллюзий. Большинство из них предаст вас если не при первой возможности, то при первой угрозе собственной жизни, семье или кошельку. Поэтому сеть должна быть избыточной. Потери заложены в расчёт.

Я почувствовал, как внутри всё сильнее складывается ощущение не операции, а долгой, грязной и системной войны.

— И третья часть, — продолжила Келебриан. — Технологии людей. Огнестрельное оружие. Порох. Пушки. Их корабли. Металлургия. Судостроение. Всё, что может понадобиться для создания собственного флота и армии.

Она смотрела на меня пристально.

— Мне нужны не отдельные образцы, а понимание системы. Как они воюют. Как снабжаются. Как считают потери. Какие государства сильны, какие слабы. Кто с кем в союзе, кто враждует, кто торгует, а кто грабит. Ты должен привезти не только оружие, но и знания: карты, книги, схемы, чертежи, договоры, имена. Всё, что поможет нам читать их мир как открытую книгу.

Я медленно выдохнул.

— Союзники среди людей будут временными.

— Именно, — сказала она. — В конечном итоге мы столкнёмся не с бандами, а с цивилизацией. И мы должны быть готовы не только выдержать удар, но и нанести свой — расчётливо и беспощадно.

Несколько секунд мы молчали.

— Сколько нас будет? — спросил я.

— Семь, — ответила она. — Из всех трёх королевств. Торондуил и Орофер настаивали, чтобы их люди участвовали. Я сочла это разумным: операция должна быть общей. Но главный — ты. Во время экспедиции твоё слово для них закон. Они принесут присягу тебе лично. Сегодня ты со всеми познакомишься.

Она на мгновение задумалась и продолжила:

— Учти: корабль отца Маттео очень мал, — сказала она. — Это не военный фрегат и не торговый караван, а лёгкое судно, рассчитанное на незаметность, а не на комфорт. Кроме него — лишь несколько моряков. Каждый лишний пассажир означает меньше воды, меньше провизии, меньше места под груз и меньше шансов пережить долгий переход. На каждого человека тебе придётся учитывать всё: пресную воду, пищу, лекарства, оружие, инструменты, запасные детали. Планируй так, будто каждая мера — вопрос выживания.

— Я дам тебе золото. Достаточно, чтобы покупать сведения, решать вопросы в портах и не зависеть от чужой милости. И ещё — снадобья. То, что лечит, что может сломать человека или привязать его к нам, вызвать страх, если понадобится. Они произведут нужное впечатление на людей и помогут там, где слова и золото бессильны. И запомни: море ошибок не прощает. Одно неверное решение — и вся операция может сорваться ещё в пути.

Её взгляд стал особенно острым.

— Время отправления — по готовности. Но не тяни. Каждая потерянная минута уменьшает шанс вернуть принца. И увеличивает вероятность того, что вы будете иметь дело уже не с одним кораблём, а с целой сетью.

Я опустился на одно колено.

— Я выполню приказ и привезу принца, Ваша Светлость.

Она смотрела на меня долго, словно пытаясь увидеть не сегодняшнего меня, а того, кем я стану после этой миссии. Потом кивнула.

— Тогда иди. И помни: ты не просто возвращаешь моего сына. Ты начинаешь войну за выживание нашего мира. И Элронд — не только мой наследник, но и один из ключей к этому будущему.

Я развернулся и вышел из беседки, чувствуя на спине её взгляд.

Внизу, у каменных ступеней, ведущих к воде, меня уже ждал Риччи.

Глава 7: Золотой жир

Хорошего раба должно быть много. Особенно когда его продают не по головам, а на вес — по цене золота, а то и дороже. Мы служащие Голландской Ост-Индской компании и должны обеспечивать прибыль на вложенные деньги, чем больше, тем лучше. Каждый набранный фунт эльфийской плоти неизбежно превращался в фунт золотой монеты, и потому время в пути не имело права пропадать. Недели плавания следовало обратить в прибавку веса, в чистую прибыль. Мы везли живой, дышащий капитал, и его следовало приумножить.

Именно поэтому в составе команды на каждом судне нашей экспедиции обязательно находился врач с университетским дипломом. Не простой цирюльник и не корабельный знахарь с их кровопусканиями да травяными отварами, а человек учёный, знакомый с трудами Галена и Гиппократа, Авиценны и Парацельса, рассуждавший о балансе четырёх телесных соков, о влиянии пищи и климата на конституцию, о тонкой связи духа и плоти. Именно в его обязанности входило обеспечить правильное существование эльфов на борту, а именно постоянный набор веса. Как только эльфы попали на корабль, их перед тем, как запереть в клетках, осматривали, взвешивали на больших товарных весах, и доктор начинал вести журнал. Толстый, в кожаном переплёте. В него ежедневно заносились все результаты наблюдений: состояние кожи и волос, цвет и ясность глаз, частота дыхания, качество пульса, аппетит, сон, поведение и количество испражнений, а главное — вес. Всё, что могло повлиять на итоговую цифру, фиксировалось с педантичностью бухгалтера, ведущего счёт золотым дукатам.

К каждому длинноухому был приставлен надсмотрщик, обычно из числа самых спокойных и физически крепких матросов, обязательно имеющий опыт работы на судах работорговцев. В его обязанности входило: кормить пленника строго по указанной диете, чистить клетку, убирать нечистоты, следить за тем, чтобы тот не вредил себе. Надсмотрщик подчинялся напрямую доктору. В эту иерархию я не вмешивался — Корнелиус ван Хауэн, доктор на моём судне, знал своё дело и относился к нему с дотошностью упёртого зубрилы, для которого весь мир был раскрытой книгой, полной загадок, требующих измерения и взвешивания. Я был уверен, что эльфы под его надзором получат максимально возможный на корабле уход.

О гастрономических привычках эльфов не было известно ровным счётом ничего. Поэтому Корнелиус действовал единственно возможным в данной ситуации способом — через сравнение и эксперимент. За основу он взял продукты, захваченные в разорённом прибрежном посёлке, — ту самую эльфийскую пищу, к которой они, по идее, были привычны: странные орехи, сушёные ягоды, вяленое на солнце мясо неведомых тварей. К этому базовому рациону он методично добавлял различные варианты человеческой пищи и наблюдал за результатами. Каждого эльфа кормили с небольшими отличиями: одному давали больше жира, другому — крупы и постного мяса, третьему — фруктов. Затем сравнивали прибавку в весе. Задача была добиться максимального роста массы, чтобы получить больше товара на продажу — так откармливают бычков на убой.

Время от времени, когда корабли сближались в спокойном море, к Корнелиусу на шлюпке приплывали его коллеги с «Зеемонда» или «Валка», или он отправлялся к ним для обмена результатами. Эти встречи напоминали собрания учёных обществ или алхимических кружков — сухие, деловые, лишённые всякого сочувствия к объекту изучения, но насыщенные терминами и наблюдениями. Они сравнивали записи, строили графики привеса, спорили о влиянии лунных фаз на аппетит, делились удачными находками. «На „Валке“ самка номер три дала прибавку в четыре фунта на диете из бараньих потрохов, смешанных с толчёным рисом», — доносились обрывки их разговоров. Это была наука прибыли в её чистом виде.

Эльфов кормили три раза в день, строго по часам. Помимо их собственной, добытой в посёлке пищи, в рацион входили лучшие крупы из наших запасов, засахаренные фрукты и только свежее мясо — от корабельных коз, свиней и пойманных черепах. Никакой солонины и каменных галет, которые надо отмачивать, чтобы не сломать зубы. Солёную, протухшую на солнце селёдку и червивые сухари ел экипаж. Матросы, проходя мимо клеток, могли лишь облизываться, глядя на деликатесы, которыми потчевали пленников, но ворчали беззлобно: все понимали — дело нужное. В случае успеха, когда живой товар будет продан с огромной прибылью, каждому что-то перепадёт и с того самого «жирка», который нагуляют докторские питомцы. Личный интерес каждого был накрепко привязан к показаниям весов.

Постепенно ежедневное взвешивание эльфов превратилось в главное событие и развлечение на корабле. Утром, после того как Корнелиус совершал обход, надсмотрщики выводили своих подопечных из клеток подышать свежим воздухом и вели к заранее подготовленным большим безменам. Когда доктор, в очках на кончике носа, громко и чётко оглашал результаты, палуба отзывалась дружным гулом. Хорошая прибавка встречалась криками одобрения и дружными аплодисментами. Отсутствие привеса или, не дай бог, потеря веса — шиканьем, улюлюканьем и всеобщим выражением негодования, как если бы фаворит в петушином бою сдался, не пролив ни капли крови. Заключались пари на следующий день. Обсуждения веса того или иного «длинноухого» почти полностью вытеснили разговоры о женщинах и родных краях. Иной раз казалось, что люди следят за этими цифрами с большим азартом и участием, чем за курсом корабля или силой ветра.

Корнелиус, движимый духом экспериментатора и коммерсанта, старался давать эльфам пищу как можно более калорийную и жирную. Он разработал особое блюдо — мелко нарубленные бараньи ливер, сердце и лёгкие, смешанные с овсяной мукой, растопленным салом и яичным желтком. При малоподвижном, клеточном образе жизни пленников это давало видимый эффект: тела постепенно начинали округляться, рёбра прятались под тонким слоем плоти. Впрочем, назвать результаты впечатляющими было трудно. Телосложение у эльфов от природы оставалось удивительно сухощавым, тонким и жилистым. Даже у женщин, которые фигурой и мускулатурой мало отличались от мужчин и скорее напоминали стройных, угловатых подростков. Их плоть, казалось, врождённо сопротивлялась излишеству и накоплению, словно сама природа лепила из неё дикого зверя, а не откормленного на убой домашнего скота.

Воду для эльфов не просто брали из бочек. Предварительно её тщательно обеззараживали добавкой креплёного вина или яблочного уксуса — после нескольких недель в тропических морях без этого питьё превращалось в рассадник зловредных миазмов. Кроме того, по настоянию Корнелиуса, использовали древний, описанный ещё Плинием способ: по ночам над бортом растягивали бараньи шкуры, которые впитывали ночную влагу, а на рассвете их отжимали, получая чистую пресную воду. В общем, всё лучшее, что могла дать корабельная жизнь, доставалось пленникам. Они пили чище и ели сытнее, чем любой матрос на этом судне и даже я, капитан.

Трудно сказать, понимали ли эльфы истинный смысл этой заботы. Внешне они держались с тем же ледяным, непроницаемым достоинством, на контакт не шли, взгляды отводили. По их бледным, словно высеченным из мрамора лицам невозможно было прочитать ни страха, ни ненависти, ни даже любопытства. После того как прошёл первый шок от плена и дурмана, они, казалось, окончательно смирились с судьбой и ушли глубоко внутрь себя, укрывшись непробиваемой бронёй отрешённости. Эмоции, живое движение души, они проявляли лишь в двух ситуациях: во время редких, под строжайшим надзором прогулок на палубе, когда им удавалось на мгновение встретиться глазами и обменяться парой тихих, быстрых слов на своём свистящем языке; и — что было особенно поразительно — при общении с животными.

Как говаривали древние, в здоровом теле — здоровый дух. Но справедливо и обратное: чтобы тело было здоровым и охотно принимало пищу, дух не должен быть убит. Всё, что поднимало настроение пленников или отвлекало их от мрачных мыслей, немедленно фиксировалось проницательным взглядом Корнелиуса и бралось на вооружение. Переломным моментом стал инцидент с той самой эльфийкой, что пыталась наложить на себя руки, разбивая голову о прутья. Её спасли, надели кандалы, чтобы не калечила себя, но она угасала на глазах, отказываясь от еды. Приходилось кормить насильно. Случайность — а может, провидение — свела её клетку с серой корабельной крысой. Вместо того чтобы в ужасе отшатнуться, пленница замерла, а затем протянула к грызуну тонкую руку. Та подошла. И произошло нечто удивительное: эльфийка ожила. Она начала понемногу есть, стала ухаживать за крысой, и её вес, на удивление всем, пошёл вверх.

Этот урок был усвоен мгновенно. Если дух лечится через душу, а душу этих существ трогает общение с тварями Божьими — что ж, тем лучше для нас. Вскоре возле каждой клетки появился свой «питомец»: у кого-то попугай ара, у кого-то ягнёнок из нашего скудного корабельного стада, у кого-то поросёнок, а с одним из пленников подружился наш корабельный кот. Результат превзошёл ожидания. Взаимопонимание между эльфами и животными установилось мгновенно и находилось на каком-то непостижимом, инстинктивном уровне. Не было ни приручения, ни дрессировки. Казалось, они понимали друг друга с полувзгляда, с полудвижения. Животные слушались эльфов беспрекословно, проявляя к ним поразительную нежность и преданность, которых никогда не показывали людям. Старый, ворчливый кот Пузан, десятилетиями считавший камбуз своей незыблемой вотчиной, внезапно забросил все свои дела и переселился на крышу клетки к одному из эльфов, тому самому, который знал латинский язык. Он лежал там часами, мурлыча свою монотонную кошачью песнь, а пленник иногда медленно проводил пальцами по его шерсти. И в этих простых жестах было больше подлинной заботы, чем во всех наших хлопотах по их откорму.

Именно в этот период, когда система давала видимые плоды, а трюм наполнился не только звоном цепей, но и тихим воркованием, блеянием и мурлыканьем, я и вызвал Корнелиуса на разговор. От него густо пахло уксусом, камфарой, сушёными травами, а также запахом еды, которой кормили эльфов.

— Ну что, доктор, — спросил я, присаживаясь на пустой ящик, — набирают вес наши живые инвестиции? Радуют акционеров?

Он снял очки, протёр их краем рубахи. Лицо его было усталым, но довольным.

— С Божьей помощью, капитан, растут. В среднем прибавили уже по три-четыре фунта на особь.

— Как думаешь, — начал я, не глядя на него, — эльфы — они всё-таки люди? Божьи твари? Или что-то третье, просто похожее на нас сверху?

Корнелиус задумался, помолчал и наконец ответил.

— С точки зрения естественной философии, как нам в Лейдене преподавали… Трудно сказать. Надо сравнить анатомию, расположение органов, измерить объём мозга, взвесить печень и селезёнку. Пока же, несмотря на внешние отличия — уши, разрез глаз, пропорции — сходства больше. Сам знаешь, люди между собой разнятся. Мавр из Берега Слоновой Кости или китаец — оба люди, но на нас с тобой не сильно похожи. Впрочем, не все учёные мужи с этим согласны. Парацельс, к примеру, считал, что существуют разные природы, созданные в разных звёздных сферах.

Он обернулся ко мне и сказал уверенно.

— Пока я исхожу из того, что их тела, в сути, не слишком отличаются от наших. Схожие гуморальные процессы, четыре сока… А уж есть ли у них бессмертная душа, созданная по образу и подобию, — он покачал головой, — тут я ничего сказать не могу. Эти вопросы не входят в мою компетенцию. Это к теологам. Почему ты спрашиваешь?

Я помолчал, глядя, как последний край солнца тает в море.

— Помнишь того эльфа? Которого мы взяли в плен в каменной ловушке? Его держат в клетке ближе всех к моей каюте.

— Самого гордого, — сразу отозвался Корнелиус. — Да. Судя по всему, вожак. Остальные смотрят на него, даже когда он молчит. Ест много, не капризничает, но в весе особо не набирает.

— Так вот, — сказал я тихо. — Он знает латынь. На хорошем уровне, не как я, но вполне. Утверждает, что принц, сын их королевы. Но главное не это, меня другое беспокоит.

Я повернулся к нему лицом.

— Он сказал, что его крестил итальянец. И что он верует в Бога.

Корнелиус замер с удивлённым выражением лица. Потом медленно облокотился на фальшборт.

— Да иди ты, — пробормотал он. — Вот это поворот. При мне он ни звука не издал, хоть реж. Если итальянец… Значит, католик? Папист?

— Именно.

— Иезуит, наверное. Эти везде пролезут, даже к эльфийской королеве под юбку или что она там носит…

— Меня волнует не это, Кор. Если его крестили всерьёз, если он христианин, пусть и заблудший, то значит, он признан человеком. А если человек — у него есть бессмертная душа.

Я сделал паузу, давая словам осесть в вечернем воздухе.— Получается, что когда мы режем их на мясо и едим… мы совершаем смертный грех. Убиваем и поедаем себе подобных. Занимаемся людоедством перед лицом Господа.

Корнелиус долго молчал. Где-то кричала чайка. Наконец он поднял на меня тяжёлый, усталый взгляд.

— Михил, — сказал он. — Я их мяса не ел. Только кровь пил, как и все мы. И ты знаешь, что она делает. Это не суеверие. Это факт, который я могу задокументировать. Разве ты не здоров теперь? Разве язвы у матросов не затянулись? Английский король, говорят, лечит зубную боль порошком из перемолотого человеческого черепа. Европейская медицина использует порошок из мумий и жир повешенного при ревматизме — и то помогает. А здесь… здесь исцеляются болезни, перед которыми все врачи Парижа и Лейдена бессильны. Их природа — иная. Божественная или дьявольская — не мне судить. Такого не может дать простое человеческое тело. Значит, их природа — иная. А твой «принц»… Может, он лжёт, чтобы выжить. Наше дело — не души, а тела. Довезти эти тела до фактории Компании максимально тяжёлыми и сдать по весу. Всё остальное — дым.

Он положил руку на плечо. От него пахло пивом, ртутной мазью и непоколебимой уверенностью.

— Мой совет, капитан: не мучь себя вопросами, на которые у людей нет ответов. Наше дело — корабль, груз и пункт назначения. Довезём, сдадим, получим деньги. А уж совесть… — Он слабо улыбнулся. — Совесть — товар непрактичный. На бирже не котируется.

Мы ещё поболтали о рутинных делах и он пошёл к себе.

Я стоял на палубе. Ветер дул в спину ровно и сильно, паруса были туги от его напора. Корабль слушался руля и вёл нас верно — к богатству, к почёту, к жизни, о которой можно только мечтать.

Но под ногами, в самом чреве корабля, в трюме, пахнущем сеном, шерстью и тишиной, таилась отрава. И яд её был не в железе или порохе. Он был в трёх словах, сказанных на языке мёртвой империи: «Ты меня съешь?»

Я пытался внять доводам доктора. Заставить мозг крутиться вокруг фунтов веса, гульденов прибыли, поместья где-нибудь в зелёной долине, спокойной жизни, которая ждёт впереди. Но под вечный скрип снастей и завывание ветра в вантах подползало иное. Мысли, в которых не было места ни бухгалтерскому счёту, ни мудрёным рассуждениям о природе.

А только один вопрос, простой и страшный, как лезвие ножа:

Так всё же, эльфы люди или нет? Есть у них бессмертная душа или нет?

Глава 8: Семь смертельных стрел

Я — эльф Аэрандир. И как каждый эльф люблю порядок в душе, в жизни, во всём. Порядок — это воздух, которым мы дышим, и земля под нашими ногами. Не буря яростных эмоций, не жестокий порыв к героизму и не творческий экстаз, переливающийся через край. Это не про нас. Мы — созерцатели. Когда живёшь столетия, а то и тысячелетия, спешить некуда. Время течёт иначе, оно похоже не на бурный горный поток, а на широкую, глубокую реку. Есть время всё продумать, распланировать, найти своё точное, выверенное место в великой схеме бытия, набраться опыта неспешно, как дерево набирает годовые кольца. И тогда можно плыть по течению жизни, заранее зная, к какому именно берегу, под сень каких именно деревьев оно тебя вынесет. Гнев, паника, отчаяние — это не про нас. Это признаки несовершенства, неотёсанности духа, неумения видеть дальше собственного носа, дальше жалкого отрезка в несколько лет.

Поэтому, глядя на человека, с которым мне предстояло иметь дело — это странное, одетое в чёрное создание, чьи сородичи пожирали моих братьев и сестёр, — я был холоден и абсолютно спокоен. На моём лице не дрогнула ни одна мышца. Ничего не выдало ни того, что я предпочёл бы в этот миг опробовать остроту моего клинка на его бренной шее, ни мимолётного желания увидеть, как яркий огонь охватывает его судёнышко и взмывает вверх к звёздам, что были свидетелями нашего величия задолго до того, как первый человек поднялся с четверенек.

Люди… Удивительное, жалкое и опасное племя. Они стареют рано, стремительно, как увядает сорванный цветок. Ещё даже не научившись толком управлять своими буйными, хаотичными чувствами, они уже начинают разрушаться. Их кожа обвисает, покрывается сеткой складок и тёмных пятен. Мускулы, никогда не знавшие истинной гармонии силы и грации, становятся дряблыми. Спина, отягощённая грузом сиюминутных забот, сгибается. В их глазах, помимо редких вспышек ума, постоянно мелькает тень страха — страха перед неизбежным концом, который они чувствуют кожей. Не знаю, сколько лет легату Риччи. По людским меркам — много. Даже наши снадобья, приглушив его старческие хвори и отогнав тлен, не смогли вернуть ему молодость, лишь подарили отсрочку. Надеюсь, этой отсрочки хватит, чтобы он прожил до момента, когда мы найдём принца. А там… пусть растворится в земле, что породила это странное, алчное и неукротимое недоразумение, наводнившее планету.

Наш дух сильнее, чем у них, плотнее, он подобен отточенному кристаллу. И мы умеем заставить его служить себе осознанно, направленно, как луч света служит тому, кто направляет линзу. Но получится ли с Риччи? Это было неочевидно. В его глазах светился недюжинный ум и та самая воля, что встречается среди его племени так же редко, как алмаз в речном песке. Речи его были отточены, сладки и убедительны. Он мастерски подбирал аргументы, касался именно тех струн в душе собеседника, которые могли отозваться. Неплохо для человека. Но и только. Моя задача была — за сладкой оболочкой его слов, за маской доброжелательного учёного и слуги Божьего разглядеть истинные цели. Что он хочет от нас на самом деле? Какую цену на самом деле ожидает получить?

Я нашёл его в одной из малых беседок покрытых мхом банксий на краю озера. Она была сплетена из живых побегов, её пол устилал мягкий мох, а в воздухе витал тяжёлый, пьянящий аромат ночных орхидей. Риччи сидел на низкой скамье, сгорбившись над какими-то бумагами, испещрёнными странными значками и чертежами. Его тёмное, скромное платье резко контрастировало с живой тканью нашего мира. Он казался инородным телом, случайным пятном чернил на чистом листе бумаги.

Я подошёл бесшумно, став частью тени, которую отбрасывала могучая ветвь. Он не почувствовал моего приближения.

— Легат, я здесь, — произнёс я тихо.

Он вздрогнул всем телом, резко поднял голову, и его рука непроизвольно дёрнулась к груди, где под одеждой, я знал, лежал небольшой крест. Маленькая шалость. Незначительное нарушение его спокойствия. Трещина в его самообладании, пусть и мимолётная, — это то, что нужно. В такие миги суть человека проявляется ярче.

— Прошу прощения, я, кажется, задумался и не заметил, как вы подошли, — он оправился быстро, в его голосе вновь зазвучали привычные, вежливые ноты. — Аэрандир… Как бы вы предпочли, чтобы я вас называл?

— Если вы — легат, — ответил я, не меняя выражения лица, — то пусть я буду генерал. Это достаточно близко отражает мой статус.

Мне нравилось называть его «легат». Это чуждое слово по звучанию было похоже на наше «легаст», что означает «проницательный», «видящий суть». Хорошая ирония. И полезное напоминание самому себе, с кем имеешь дело.

— Хорошо, генерал, — кивнул он. — Надеюсь, мы добьёмся победы под вашим командованием.

— Обсудим это. Как вы видите наши дальнейшие действия? — спросил я, отступая на шаг и позволяя лунному свету, пробивавшемуся сквозь листву, упасть между нами, словно очерчивая границу двух миров.

Он отложил бумаги, сложил руки на коленях. Его взгляд стал собранным, деловым, расчётливым.

— Мы плывём на Филиппины, в Манилу. Объясняем ситуацию губернатору, наместнику короля Филиппа, и просим о помощи. Если будем достаточно убедительны и если мои полномочия и письма произведут нужное впечатление — помощь мы получим. В этих водах три голландских корабля — сила немалая. Значит, нам нужно кораблей больше, лучше вооружённых. Дальше — по обстановке. Можно попытаться настигнуть их в море и атаковать. Можно блокировать в порту Бантама, если они уже пришли туда, и вести переговоры под дулами пушек.

— Мне не нравится эта задержка, — отрезал я, и в моём голосе впервые прозвучала сталь, которую я намеренно не стал скрывать. — Каждый день, каждый час пути к вашим Филиппинам — это время, за которое принца могут убить. Или хуже.

— Да, риск есть, — признал он. — Но это — единственный разумный путь. На моём судне даже бой с одним таким кораблём был бы самоубийством. А их три. И это при условии, что мы вообще сумеем отыскать корабли в бескрайнем океане. По моим расчётам и знаниям о маршрутах голландцев, они, скорее всего, следуют в Бантам — там у них главная фактория в регионе. Пленные какое-то время будут там. Это даёт нам надежду на благоприятный исход нашей миссии.

— Мы поступим иначе, — сказал я твёрдо. — У нас есть средство, которое указывает направление на принца. Мы перехватим каннибалов в море, на пути. Ваша задача — подойти к ним на вашем судне максимально близко, оставаясь незамеченным. Дальше — это дело меня и моих людей.

Он посмотрел на меня, оценивая взглядом.

— Если вы обладаете… таким даром, — он тщательно подбирал слова, — то, возможно, это и есть оптимальная тактика. Но, генерал, прошу вас: не забывайте о силах. На каждом из этих кораблей — от двух до трёх сотен человек. И это не дикари с палками. Это хорошо вооружённые солдаты. У них есть пушки, мушкеты, мечи и дисциплина.

— Это проблема меня и моих людей. И мы её решим.

— Хорошо, я вас понял, — Риччи откинулся на спинку скамьи, но по напряжению его плеч я видел: перспектива атаковать голландский боевой корабль на своём небольшом судне ему откровенно не нравилась. Это был риск для его миссии, для его корабля, для него самого. — Генерал, позвольте озвучить ещё один момент, о котором вы должны знать. Я доверяю своей команде. Это проверенные люди. Но… люди, в целом, слабы перед искушением. А оно сейчас необыкновенно велико.

Он посмотрел мне прямо в глаза, и в его взгляде не было лукавства.

— Каждый из вас, эльфов, стоит целое состояние. Взяв вас в плен или просто убив и завладев телом, человек получит столько золота, что обеспечит себя, своих детей и внуков. А, отведав вашего мяса, станет абсолютно здоровым, избавившись от всех недугов. Люди предают и убивают за несравнимо меньшее. Будьте начеку. Всегда. Вы меня поняли?

— Да, легат, — кивнул я. Этот титул снова скользнул по языку, напоминая о необходимости проницательности. — Но позвольте и мне вас кое в чём просветить. Снадобья, которыми вас лечили наши врачеватели… они не только исцеляют, но и меняют вас и ваше тело, делая его, в некоторых аспектах, ближе к нашему. Основные процессы пока идут внутри, незаметно для глаза. Но если вы проживёте ещё достаточно долго под их воздействием… изменения могут стать и внешними. Черты лица станут тоньше, чётче. И, возможно, даже уши… слегка изменят форму. Вы понимаете, к чему я веду?

Он медленно моргнул, осознавая информацию.

— Вы хотите сказать, что я… стану эльфом?

— Нет, — я покачал головой. — Не станете, этого недостаточно. Да и возраст… Но пока действие снадобья активно, ваша собственная плоть и кровь приобрели целебные свойства для ваших же соплеменников. Пусть и не такие мощные, как наши. Так что, легат, мы с вами, можно сказать, в одной тарелке.

Я намеренно использовал это двусмысленное выражение, наблюдая за его реакцией. Уголки его губ дрогнули — он оценил иронию.

— Ну что ж, — вздохнул он, — значит, нам всем следует быть предельно осторожными вдвойне. Чтобы ваша… выдающаяся внешность и мои потенциальные изменения меньше привлекали ненужное внимание, я подготовил для вас и ваших людей одеяния монахов. И широкополые шляпы, которые помогут скрыть уши.

— Это разумно, — согласился я. — Мы примем вашу одежду.

Риччи был умён, рассудителен и, что удивительно для человека его возраста и положения, не боялся нового. Вы спросите, откуда я знаю? Я бы ответил, что это интуиция, опыт, наблюдение. Но это лишь часть правды. Хотя он и человек, его внешность, его мимика, манера держать себя — это книга, написанная его жизнью. Я умею читать такие книги. Постоянная легкая сутулость учёного, привыкшего склоняться над книгами и инструментами. Твёрдая, чёткая линия рта, говорящая о дисциплине ума и воли. Глаза постоянно ищут, анализируют, сопоставляют. В нём нет слепого фанатизма, но есть глубокая, неколебимая убеждённость в своей миссии, как он её понимает. И ещё амбиции. Амбиции в хорошем смысле этого слова. Он ставит перед собой большие, сложные цели и умеет методично, шаг за шагом, к ним идти. Спасти принца? Да, он искренне хочет помочь. Но я чувствовал что это не его главная цель. Он — верный слуга своего Ордена и своей веры. Именно это движет им. И именно это делало его одновременно и ценным союзником, и потенциально опасным инструментом, чьё острие в любой момент могло развернуться против нас. Нужно было понимать, куда направлен этот инструмент сейчас. И куда его можно будет направить завтра.

После разговора с Риччи я отправился туда, где должна была состояться главная для меня встреча. Место я выбрал неслучайно. Эльфы вообще ничего не делают случайно, «просто так». Каждый наш шаг, каждое слово, каждый выбор места для беседы — это кирпичик в здании, которое возводится веками. Мы относимся к жизни как к величайшему произведению искусства. В его полотно мы вплетаем яркие нити подвигов и открытий, в ключевых, судьбоносных точках завязываем крепкие, красивые узлы — моменты выбора, победы, прощания. И затем этот неповторимый, сложный, но безупречно гармоничный узор можно перенести в песнь, в поэму, в сказание, чтобы спеть его у костра своим детям, а они — своим. И так — пока не придёт время последнему из нас уйти в небытие, оставив после себя лишь эхо этих песен в ветре.

Беседка Ушедших. Она стояла на небольшом возвышении, откуда открывался вид на долину, погружённую в ночной сумрак. Это было место, где мы предаёмся воспоминаниям о тех, кого уже нет с нами. Для тех, чьё ремесло — отнимать жизнь, крайне важно помнить, насколько хрупка и бесценна каждая из них. Именно эта память, благоговение перед актом прекращения существования и является той хрупкой преградой, что отделяет нас, мастеров смерти, художников войны, от обычных убийц, от тех же каннибалов, для которых смерть другого — лишь способ добычи мяса.

В небе, очищенном от дневного зноя, светила огромная, почти неестественно яркая луна. Её холодный свет заливал всё вокруг, превращая мир в картину из серебра и индиго. Гигантские деревья, древние карагаи и причудливо изогнутые эвкалипты, чьи стволы были толще башен, стояли неподвижно, словно колонны невидимого, колоссального храма, возведённого самой природой. Их кроны, теряющиеся в вышине, создавали ощущение священной, торжественной тишины, нарушаемой лишь редкими криками ночных птиц. Воздух был прохладен, кристально чист и пах влажной землёй, горьковатой корой, сладковатой пыльцой ночных цветов.

Я пришёл первым, облачённым в мой любимый доспех, в котором я стоял, прислонившись к шершавой коре тысячелетнего дерева. Он был лёгким и надёжным. Это была гибкая, как вторая кожа, кираса и поножи из многослойной кожи, выдубленной по древним рецептам. Её поверхность была украшена тончайшим, словно паутина, тиснением, изображавшим побеги священного папоротника — символ роста, жизни и вечного обновления даже в самом сердце тьмы. Под доспехом — мягкая, дышащая рубаха из шёлка, сотканной из паутины гусениц особой бабочки.

На поясе, в простых и надёжных ножнах из тёмной, лакированной кожи, висел мой клинок. Прямой обоюдоострый кинжал. Её рукоять была обмотана кожей ската, а гарда напоминала пару сложенных крыльев. Это оружие хорошо подходило для точных, молниеносных ударов, для схватки в тесноте корабельных палуб и лесной чащи. За спиной висел лук. Не короткий охотничий, а длинный, почти в мой рост, сделанный из тёмного, упругого дерева, усиленный прожилками сухожилий тилаколева. Тетива из шёлка, выдержанного в особых составах. Он позволял посылать стрелы на недосягаемое обычным лукам расстояние. Колчан у бедра, оплетённый узором, указывающим род и заслуги, был полон стрел с наконечниками разного назначения: одни — узкие, бронебойные, другие — широкие, для поражения незащищённой плоти. Каждый предмет, каждый ремень, каждая застёжка были тщательно испытаны временем и практикой. Оружие — не просто инструмент. Это продолжение воли, а воля должна быть едина с телом.

Они появились по одному. Словно сама ночь рождала их из своих глубин. Сначала — Линдис, моя сестра. Её силуэт скользнул из-за ствола, словно материализовавшись из тени. Её доспех был ещё легче, чем мой, почти невесомым, больше похожим на плотно облегающую кожаную одежду, позволявшую двигаться с абсолютной, кошачьей грацией и бесшумностью. Вооружена она была коротким копьём и небольшим, но мощным луком. Её лицо, обрамлённое серебряными волосами, было спокойным, как маска, но в глазах, огромных и тёмных, горел холодный, готовый к действию огонь.

За ней возникли другие. Также медленно и бесшумно. Семеро лучших из лучших трёх королевств, как того пожелали наши повелители. Вот Румэндил из Гонд-Кхарн, королевства Торондуила Камня. Высокий, широкоплечий, с медными волосами, стянутыми в тугой практичный узел. Его доспех, хотя и кожаный, был массивнее, с нашитыми для усиления пластинами из полированной бронзы, отливающей в лунном свете тёплым золотом. В его руках тяжёлое двуручное копьё с широким тяжёлым наконечником, скорее похожим на лезвие небольшого топора. Оружие для сокрушения доспехов и щитов, для прорыва строя.

Рядом с ним, как воплощённая тень, стоял Сэлигор из Эред-Нимрайс, владений Орофера. Бледный, как лунный свет на снегу, с иссиня-чёрными волосами, падающими на плечи прямыми прядями. Его одежда была тёмной и без украшений. За спиной у него был изящный лук, украшенный причудливым магическим орнаментом, а на поясе — несколько небольших, отточенных до бритвенной остроты метательных ножей. Разведчик, диверсант, молчаливый убийца.

Остальные представляли Эрин Линд, королевство моей повелительницы. Все — в лёгких, подвижных доспехах, с длинными луками, длинными кинжалами и целым арсеналом скрытого оружия: тонкие стилеты в рукавах, отравленные иглы в волосах, петли из жил на поясах. Каждое лицо было бесстрастным и совершенным. Воины, отточившие своё искусство за столетия, превратившие войну из ремесла в высшую форму выражения дисциплины духа.

Наконец мы собрались все. Семь теней в серебристом свете, семь острых стрел, готовых поразить врагов.

— Соратники, — начал я тихо. — Тот прекрасный, долгий сон, в котором мы пребывали, растворившись в дыхании природы, предаваясь лишь абстрактным размышлениям о звёздах, песнях и вечности, — закончился. Наше смертельное искусство снова потребовалось великому эльфийскому народу. Наступила пора показать людям другое наше лицо. То, которое они запомнят навсегда. То, которое будет преследовать в кошмарах выживших и передаваться в страшных рассказах у их костров ещё многие поколения.

Я обвёл взглядом каждого. Их глаза, отражающие лунный свет, встречали мой взгляд без колебаний.

— Вы все знаете, что произошло. Десятки наших соплеменников вырезаны, как скот. Часть захвачена в плен, и их ждёт судьба, перед жестокостью которой сама смерть может показаться милосердием. Завтра на рассвете мы отплываем. Задача, стоящая перед нами, беспрецедентно трудна. Враг превосходит нас числом в десятки, если не в сотни раз. У него есть пушки и ружья, пробивающие наши доспехи как паутину. Главная и безусловная цель — вернуть живым наследника Эрин Линд, принца Элронда. Вторая цель — если представится возможность, собрать как можно больше информации: о их кораблях, тактике, организации, слабых местах. Для организации будущего удара возмездия. Враг должен усвоить раз и навсегда: больше безнаказанно приходить на нашу землю он не сможет. И океанские просторы, которые он считает своей защитой, больше ему не помогут.

В тишине, последовавшей за моими словами, прозвучал низкий, размеренный голос Румэндила:

— У нас нет кораблей.

— Корабли есть у людей, — парировал я. — Пока не вырастут наши, будем плавать на их судах.

— А кто будет управлять этими кораблями? — спросила Линдис.

— Люди, — ответил я просто. — Мы нашли… временных союзников. У них есть флот. Мы надеемся заручиться их поддержкой. На наше счастье, люди разобщены, ненавидят и воюют друг с другом. Этим нужно пользоваться. Сейчас наши союзники — далёкий король Испании и орден иезуитов. Подробности о них, о их мотивах и слабостях, я дам вам уже на корабле. У нас в пути будет время. Но помните: поиск других союзников, тех, кого можно купить, запугать или стравить с нашими врагами, — это не менее важная, долгосрочная цель. Мы выходим из изоляции. Мы должны научиться ориентироваться в этом зверинце из враждующих племён, искать, на кого можно опереться, чтобы ослабить других.

Сэлигор, чьё бледное лицо казалось парящим в темноте, произнёс без интонации:

— То есть мы будем дружить с теми, кто нас ест?

— Мы будем использовать в своих интересах тех, кто является злейшим врагом тех, кто нас ест, — поправил я. — Так точнее. Наш враг сейчас — голландская Ост-Индская компания. Значит, её враги — наши временные союзники. Пока так.

Линдис вернула разговор к сути:

— По принцу. Есть конкретный план его освобождения?

— Да, — кивнул я. — У нас есть артефакт, указывающий направление на принца. С его помощью мы находим корабль. Подходим ночью, проникаем на борт. Находим пленников, освобождаем. Устраиваем резню или поджигаем корабль, как получится. Забираем с собой то, что сочтём ценным: карты, документы, оружие. Уходим. Всё просто.

— А корабль? — не отступал Фаэлон, перехватывая своё тяжёлое копьё в другой руке.

— Какой корабль?

— Каннибалов. Тот, на котором мы найдём принца. Мы его что, просто бросим, оставив дрейфовать со своими покойниками?

Я задумался на мгновение. Мысль была справедливой.

— Первоначально — да. У нас нет команды, чтобы увести его. Впрочем, — я позволил себе лёгкую, почти незаметную улыбку, — если обстоятельства сложатся удачно… будет видно. Но предлагаю для начала сосредоточиться на самом сложном: на проникновении и захвате судна, на борту которого несколько сотен вооружённых людей.

В темноте кто-то тихо усмехнулся. Это был молодой, но невероятно одарённый лучник из наших земель.

— Интересная задачка, — сказал он. — Будет о чём потом сложить хорошую, долгую песню.

— Да, — согласился я. — Особенно если мы не успеем перехватить их в открытом море. Если они уже будут в порту, окружённые другими кораблями и гарнизоном… Тогда песня станет ещё длиннее, а задача — в разы сложнее. Впрочем, — я выпрямился, отрываясь от ствола дерева, — пока об этом говорить рано. Проверьте своё снаряжение, на рассвете мы уходим.

Мы стояли несколько мгновений в полной тишине, и только ветер гудел в вершинах великанов, словно играя на струнах огромной арфы. Семь теней под луной, которые сплетут семь ярких узоров в полотне грядущей войны.

Глава 9: Кардинальное решение человеческого вопроса

Чертог Чёрного Камня был высечен в скале. Естественно, в чёрной скале. Стены сохранили грубые шрамы от древних резцов, не было ни полировки, ни украшений. Чёрный базальт, холодный и неровный на ощупь, поглощал свет. Пол из белого мрамора повторял очертания континента с топографической точностью. Синие прожилки в камне отмечали русла рек, тёмные вкрапления — горные цепи, а в центре и на юго-востоке — гладкие белые плоскости, отмечавшие границы давно исчезнувших внутренних морей и пересохших гигантских озёр. География континента миллионы лет назад.

Свет шёл от матовых сфер, застывших в воздухе под потолком. Он был ровным и безжизненным, похожим на свет, просачивающийся через многометровую толщу льда. Такой свет не греет, не создаёт уюта. Он только позволяет видеть.

Воздух не имел запаха. Это было правилом, закреплённым традицией и практической необходимостью. Запахи вызывают ассоциации, будят память, провоцируют эмоции. Здесь же требовалась чистая, беспримесная работа мысли, лишённая личных пристрастий и сентиментальности.

За массивным столом из цельного малахита тёмно-зелёного, почти чёрного оттенка сидели на древних креслах из чёрного дерева пятнадцать эльфов. В центре — три монарха. По краям — двенадцать членов Совета старейшин расы. «Старейшины» — звание, не связанное напрямую с возрастом. Это те, чей авторитет в конкретной сфере — будь то магия, биоалхимия, этика или искусство — стал абсолютным и непререкаемым. Они превратились в часть цивилизационного ландшафта эльфов, ориентирами, на которые равнялись. Без их одобрения, без получения согласия ни одно судьбоносное решение не обретало силы. Воля короля без этой санкции оставалась лишь его частной позицией, которую можно было оспорить. В истории бывало, что Совет, обнаружив непримиримое противоречие, объявлял волю правителя противоречащей интересам общества. Последствия для монарха были однозначными: полное удаление от власти, а иногда — и от жизни.

Обсуждение длилось уже несколько часов. Прямая стенограмма, переведённая на человеческий язык, выглядела бы как бессвязный поток архаичной поэзии, цитат из «Хроник Первых Деревьев» и непонятных терминов, не имеющих аналогов в человеческих языках. Смысл надёжно укрывался за слоями культурного кода. Но если очистить речь от этой оболочки, суть проступала ярко и отчётливо.

Говорил глава Совета старейшин, Элентар. Его лицо казалось вечным: черты сохраняли эльфийскую утончённость, но были измождены до предела, словно вся плоть за тысячелетия истлела, обнажив безупречную структуру черепа. Кожа, гладкая и тонкая, как пергамент, казалась полупрозрачной. В его огромных, слишком тёмных глазах стояла тяжесть прожитых столетий, которые слишком долго смотрело на мир, чтобы ещё что-то в нём желать или бояться.

— Королева, мы внимательно изучили доклад, составленный на основе сведений от легата Риччи. Ситуация, на наш взгляд, выглядит ещё более острой, чем в аналитических записках ваших экспертов. Мы полностью поддерживаем ваши первоочередные меры. Ускорение процессов роста новых поколений, создание флота, способного противостоять врагу в его стихии, и точечное манипулирование конфликтами среди людей — всё это безусловно необходимо.

Он медленно повернул голову к королю Торондуилу. Тот сидел, откинувшись в кресле, но полное отсутствие движения и каменная неподвижность его рук, лежащих на столе, выдавали крайнее напряжение. Он ждал этого момента.

— Теперь ваше предложение, король. Масштабное увеличение добычи руд, развитие металлургии, налаживание производства сложных механизмов. Для реализации вы предлагаете не только расширить существующие, но и создать новые рабочие популяции гномов в шахтах, гоблинов на литейных дворах и орков в оружейных и инженерных мастерских. Далее цитата из вашего меморандума: «…часть особей из указанных рас, в минимально необходимом количестве, потребуется развить до уровня разума, достаточного для базового управления рабочими бригадами и соблюдения технологических циклов». И ваше же заключение: «В противном случае мы столкнёмся с невозможностью выстраивания эффективного производства и не получим требуемого количества и качества вооружений к намеченным стратегическим срокам». Вы отдаёте себе полный отчёт в том, что предлагаете? И какие последствия нам всем грозят?

Голос Торондуила, когда он заговорил, был низким и густым, звучал будто из глубокой подземной пещеры.

— Полный и исчерпывающий. Риски существуют, и они велики. Но их величина пропорциональна серьёзности угрозы, которую вы только что признали. У нас катастрофически не хватает эльфов-специалистов: геологов, металлургов, инженеров-механиков, квалифицированных управленцев. Воспитание юного эльфа с нуля до нужного уровня — дело не лет, а десятилетий. Это автоматически сорвёт все сроки, сделав перевооружение безнадёжно запаздывающим. Да и экосистема Австралии не выдержит такого количества новых эльфов, тем более что ещё потребуются ресурсы для выращивания и воспитания воинов и особей младших рас.

— Должен существовать иной путь, — голос Элентара оставался ровным и холодным, каждое слово обретало вес, словно высекаемое на гранитной плите. — Мы можем запустить программу массового переобучения среди эльфов. Общество осознает чрезвычайность положения и примет необходимые жертвы. Пересмотрим сложившиеся квоты на профессиональную специализацию. Часть деятелей искусства, музыкантов, философов — конечно, в строго рассчитанном, минимальном объёме — пройдёт ускоренную переподготовку и будет направлена на решение производственных задач.

Торондуил медленно поднялся. Хотя его движения сохраняли эльфийскую грацию, но в них теперь читалась тяжёлая, с трудом сдерживаемая мощь, словно под тонкой оболочкой скрывались движущиеся каменные валуны.

— Старейшина. Эти самые уши, — он провёл пальцем по длинному, заострённому краю своего уха, — слышали эти же слова тысячу лет назад. Из уст короля Каламона. За эту инициативу благодарные сограждане, чей покой он потревожил, выпотрошили его и утопили в озере Келладир. Я не питаю склонности к таким процедурам. Уверен, и вы также не стремитесь к подобному финалу. Выбора, в том смысле, который вы вкладываете в это слово, у нас попросту нет.

— Выбор существует всегда, — парировал Элентар. Его спокойствие казалось ледяной броней, непроницаемой для любой страсти. — Он был и тогда, миллион лет назад, когда наши предшественники, наблюдая за стаями сообразительных приматов, проявили непростительную легкомысленность. Было решено — временно, сугубо в утилитарных целях — развить часть их популяции. Для сбора морских моллюсков на отдалённых побережьях и организации мясных заготовок в саваннах других континентов. Когда часть из них сбежала, все решили, что проблема разрешится сама. Что их потомство вымрет без биоблокады и стимуляции гипоталамуса. А теперь посмотрите на этих «вымерших». Они приплывают на кораблях, занимаются заготовкой нашего мяса, разносят нас в клочья из пушек и скоро заберут весь континент. Вам этого мало?! Вы хотите, чтобы в эту увлекательную игру включились ещё гоблины, тролли и орки?! Вы представляете, что получится из предрасположенных к механике и инженерии орков, если какие-то тупые собирали ракушек устроили нам сейчас такое?

В зале воцарилась тишина, настолько густая и плотная, что казалось, будто звук в ней вообще не может существовать.

Королева Келебриан подняла руку. Её голос, сохраняя природную мелодичность, был лишен любой певучести, звучал холодно и остро, подобно отточенному лезвию.

— Высокие стороны. Ситуация, в которой мы оказались, по определению требует чрезвычайных мер. Большинство из этих мер будут нести в себе внутренние риски — это реальность, от которой бесполезно отмахиваться. Отрицать ее — значит заранее обрекать себя на поражение ради призрачного морального комфорта.

Право голоса попросил один из младших членов Совета, эльф по имени Киринор. Его специализацией было экосистемное проектирование, он имел репутацию идеалиста, борющегося за сохранение каждого вида мотылька и невзрачной букашки.

— Благодарю за предоставленное слово. Позвольте озвучить альтернативный взгляд. Почему наше мышление замыкается на силовом противостоянии, на грубой резне? Почему не рассмотреть более изящные, тонкие методы? Мы можем попытаться сконструировать целевой патоген. Вирус или бактерию, избирательно поражающую человеческую популяцию. Выпустить его в их среду. Проблема разрешится сама собой, без наших прямых затрат, без необходимости ломать наш уклад и без тяжелых моральных компромиссов.

Келебриан ответила мгновенно, не дав идее даже закрепиться в пространстве обсуждения. Она явно ожидала этого хода и была готова к нему.

— Данный вариант рассматривался нашими эпидемиологами и биостратегами. Неоднократно, в том числе в прошлые эпохи. Выводы каждый раз однозначны и неутешительны. Слишком агрессивный, быстро убивающий штамм сгорит в первой же точке внедрения, не успев достичь критической массы распространения. Слабый, хронический патоген не уничтожит популяцию, а лишь закалит ее, стимулируя развитие иммунной системы и медицины. Но главная опасность даже не в этом. Мы говорим о живом, саморазвивающемся организме. Он будет мутировать с непредсказуемой скоростью и в непредсказуемом направлении. Учитывая нашу биологическую близость к людям на фундаментальном уровне, обратный удар по нашим собственным организмам становится вполне вероятным. Мы рискуем не решить проблему, а создать новую, гораздо более страшную — общую для них и для нас биологическую чуму. Этот путь в никуда.

Киринор не сдавался. Упрямство было его характерной чертой, тем качеством, что помогло ему отстоять существование целого подвида болотной стрекозы триста лет назад.

— Тогда биологическое оружие другого порядка. Не микроскопическое, а макроскопическое. Мы можем вывести новые виды. Насекомых с ядом необыкновенной силы или вызывающего сильную аллергическую реакцию. Змей с агрессивным территориальным инстинктом. Или модифицировать уже существующие растения, чтобы их пыльца или плоды стали стойким нейротоксином для людей. Мы заселим ими прибрежную полосу, создадим естественный барьер. Австралия и так богата токсичной флорой и фауной, сделаем же их совершенно непереносимыми для людей.

Келебриан смотрела на него, и в ее взгляде была усталость, похожая на ту, что возникает при многократном повторении одного и того же простого аргумента ребенку.

— Что именно Вы предлагаете, Кирнарон? Мы потратили тысячелетия на выстраивание тончайшего баланса. Вы сами изучали и берегли каждую травинку, каждое насекомое, понимая их место в целом. А теперь, под давлением обстоятельств, мы сами должны стать источником хаоса? Выпустить в мир мутантов, чье взаимодействие с существующими видами мы не можем просчитать даже на ближайшее столетие? Протяженность только восточного побережья — тысячи миль. Создать сплошную контролируемую полосу заражения такой длины — задача, сравнимая по масштабам с изменением климата. А последствия для местных экосистем будут катастрофическими. Мы можем уничтожить целые пищевые цепочки, от которых косвенно зависим и сами. Биологические варианты были рассмотрены, взвешены и отвергнуты. Они не просто неэффективны. Они подобны попытке потушить пожар, раскидывая кругом хворост.

В зале наступила пауза, заполненная тихим гулом отброшенной идеи. Кирнарон смущённо молчал, понимая, какую глупость сморозил. Слово взял король Орофер. Он говорил редко, обычно в конце, и его фразы имели свойство подводить черту или, как сейчас, неожиданно открывать новую страницу.

— Если мы методично отбрасываем всё, что противоречит нашим интересам или угрожает экологическому равновесию, то в остатке у нас остается лишь то, что для нас приемлемо. Верно?

Элентар медленно кивнул. Черты его лица застыли, превратившись в непроницаемую маску.

— На текущий момент логическим итогом нашего обсуждения является то, что мы отвергли все предложенные варианты. Приемлемых с точки зрения заданных ограничений не осталось.

— Не совсем, — Орофер откинул со лба прядь иссиня-чёрных волос. Его бледное, лишенное кровинки лицо в холодном свете шаров казалось вырезанным из слоновой кости. — Давайте упростим задачу до базовых элементов. Ключевая проблема, если отбросить сопутствующие сложности, заключается в остром дефиците разумных координаторов для низших рас? В необходимости в надсмотрщиках, бригадирах, учётчиках, способных понимать приказы и поддерживать дисциплину?

— Да, — подтвердил Элентар. — Это ключевая проблема.

— Тогда почему бы не использовать уже существующих, готовых разумных существ? Существ, чей интеллект не требует дополнительного «развития», а уже заточен под решение подобных утилитарных задач — людей.

Тишина, воцарившаяся в Чертоге Чёрного Камня, была настолько абсолютной, что в ней начали рождаться фантомные звуки: отдаленный звон в ушах от напряжения, едва уловимый скрип дерева кресла, движение воздуха в порах камня. Она длилась несколько долгих секунд.

— Вы… предлагаете впустить сюда людей? Сознательно? — Голос старейшины Линдомира, специалиста по древним наречиям эльфов, прозвучал удивлённо, словно в ответ на какую-то нелепицу. — Они сожрут здесь всё! Они не ведают равновесия, не слышат музыки жизни. Они видят только добычу и будут брать, пока не опустошат. Они поглотят эту землю, как огонь поглощает сухой лес.

— Каким конкретно образом? — Орофер не изменил позы, а лицо выражало благожелательное спокойствие. — Легат Риччи и его команда прожили среди нас, в самом сердце Эрин Линд, почти полный год. Континент устоял. Ни одно дерево не было срублено без нужды, ни одно животное не убито сверх необходимого для их пропитания. Более того, мы уже используем людей как инструмент в данный момент — для спасения наших пленных. Что принципиально мешает расширить эту практику? Мы можем нанимать их ограниченными контингентами для работы в рудниках Гонд-Кхарн или на строящихся верфях. Только мужчин, чтобы исключить репродуктивные риски. Мы создадим для них закрытые поселения, обеспечим пищей, кровом, медицинской помощью — уровень, о котором большинство из них на родине не может и мечтать. Параллельно будем… знакомить их с нашей культурой, с нашим взглядом на мир. Это долгосрочная инвестиция. Наиболее лояльных и способных впоследствии можно будет вернуть в их мир уже как наших проводников, агентов влияния. Нам не нужно ждать десять или пятнадцать лет, пока подрастет и обучится орк-смотритель. У нас есть готовые работники, уже знакомые с концепцией труда, дисциплиной, простейшей механикой и организацией. Они уже являются частью той самой производственной машины, которую мы пытаемся воссоздать.

Неожиданная идея, высказанная вслух, повисла в воздухе. Она была чудовищной с точки зрения всей эльфийской истории, кощунственной для их идентичности. Но по мере того, как слова Орофера оседали в сознании, сквозь шок начинала проступать другая грань — ледяная, железная практичность, основанная на холодном расчёте.

Элентар первым нарушил молчание. Его ум, привыкший к долгим размышлениям, начал взвешивать всё услышанное.

— Это требует тщательного обдумывания, — произнес он. — Нам нужны точные цифры: количество людей, которое потребуется, варианты их размещения и контроля. Необходимо продумать всё — от планов поселений до мер предотвращения побега или саботажа. И главное — просчитать все затраты: на их транспортировку, содержание, охрану, сравнить с альтернативной стоимостью ускоренной селекции и обучения гоблинов или орков. Риски, безусловно, колоссальны. Но… — его взгляд скользнул по лицам Келебриан и Торондуила, — но это реалистичный вариант и его необходимо рассмотреть. Со всеми цифрами, деталями и возможными осложнениями.

В зале воцарилась тишина, сосредоточенная, рабочая. Чудовищную мысль не одобрили, но и не выбросили за порог. Её приняли к рассмотрению как «рабочую гипотезу». Как одну из переменных в расчёте на выживание.

Совет перешёл к другим пунктам повестки. Разговоры о квотах, снабжении и маршрутах заняли ещё три часа. Обсуждали, какие деревья рубить, а какие — сажать. Спорили о перераспределении производства магических артефактов. Утверждали план новых прибрежных дозоров. Таблицы передавали из рук в руки, на полях появлялись пометки. План укрепления побережья одобрили пункт за пунктом. Было решено, что каждый второй ребёнок следующего поколения в ущерб поэзии и философии будет обучаться военному делу. Делали заметки в свитках, задавали сухие вопросы о сроках и провизии. Возможно, глубоко внутри у каждого что-то сжималось в холодный и тяжёлый ком. Но снаружи не было ничего, кроме работы. Только следующий пункт, только следующий расчёт.

Пока за океаном, в душных конторах и вонючих трюмах, другие существа торговались за куски их плоти, здесь, в каменном сердце континента, эльфы с той же безжалостной тщательностью планировали ответный удар. Холодный, точный, растянутый на десятилетия и беспощадный в каждой детали.

Глава 10: Голая правда

Я уже собрался спускаться в трюм к тому эльфу, что назвался принцем и христианином, когда услышал голоса. Один принадлежал пленнику, другой был мне не знаком. Я замер в удивлении, занес ногу над верхней ступенью. Разговор шёл на латыни.

Латынь на корабле знали несколько человек. Доктор Корнелис, разумеется, выучил её ещё в Лейдене. Пара офицеров с приличным образованием. Возможно, кто-то из наёмников — среди французов или итальянцев попадались люди с тёмным прошлым, где находилось место и грамматике Цицерона. Я и сам знал её хорошо. Но заставило меня замереть не знание языка, а сам звук. Тот, второй голос, произносил латинские фразы с диковинным, неевропейским акцентом. Звук был гортанным, с резкими, отрывистыми согласными и странными интонациями, будто язык древних римлян пропустили через мелкое сито совсем иной, неевропейской речи. Сквозь толщу палубы, шум волн и парусов слова я различал нечётко, но музыка фразы точно была чужой, непривычной.

Любопытство пересилило. Я отступил от люка, выждал пару минут и лишь тогда бесшумно ступил на крутую лестницу. Дерево немного скрипело под сапогами, но голоса не умолкали.

Воздух в нижнем трюме был густым и тяжёлым — запах смолы, сырого дерева, крысиного помёта и ещё чего-то сладковато-приторного, исходившего от бочек с особой солониной. Тусклый свет из открытого люка отбрасывал прыгающие тени на стены, борта и горы припасов. В глубине, за штабелями бочек с водой и сухарями, стояла клетка.

Рядом с ней, в неровном свете, сидел на корточках человек. Невысокий, тщедушный, в поношенных штанах и короткой куртке из грубой ткани. Азиат, кажется, японец. Он сидел неподвижно, подогнув ноги, и в полумраке его фигура казалась лишь ещё одним тёмным узлом в этой переплетённой паутине теней. Напротив, за толстыми железными прутьями, в позе, полной странной для узника непринуждённости, находился эльф. Принц Элронд.

Я подошёл ближе. Японец, услышав шаги, резко обернулся. Его плоское, скуластое лицо с тёмными внимательными глазами не выражало ничего. Увидев меня, он с неожиданной для такой позы проворностью склонился в низком поклоне, почти касаясь лбом грязного настила.

— Господин капитан, — произнёс он на ломаном, но понятном голландском. Твёрдый звук «г» дался ему с трудом, получилось нечто среднее между «х» и «г».

Это стало неожиданностью. До сих пор наше общение с японцами сводилось к общению на португальском. Наличие среди них человека, способного выучить хотя бы несколько фраз на моём родном языке за время плавания, говорило либо о таланте в изучении языков, либо о скрытых мотивах.

— Ты знаешь голландский? — спросил я, не скрывая удивления.

— Очень мало, — ответил он, всё ещё не поднимая головы высоко. — Очень плохо. Учить здесь. На корабле.

— А латынь? — перешёл я на неё.

На скулах японца дрогнули едва заметные мышцы. Он медленно поднял взгляд.

— Да, господин.

— Откуда?

— Я из Нагасаки. Был переводчиком. Переводил для падре с португальского и латыни на язык моего народа. Я христианин. В крещении — Паулу.

Он произнёс это просто, без намёка на гордость. Нагасаки был японским портом, где смешивались культуры и языки. Там можно было выучиться и узнать многое и многих, особенно будучи переводчиком — профессия, требующая гибкого ума и памяти. И вот этот человек, ученик католической миссии в Азии, сидел в трюме голландского протестантского корабля, нанятого Ост-Индской компанией.

— Почему ты не сказал о своём знании раньше?

— Меня не спрашивали, господин, — ответил он с той же невозмутимой прямотой. — Я нанят как солдат и рабочий. Мои языки… в контракте не значились.

Странно. Человек со знанием языков и всего лишь солдат.

— И что ты здесь делаешь, Паулу?

— Помогаю доктору. Ухаживаю за пленными. Кормлю, убираю. Он сказал, что они… не как люди. Что нужен осторожный уход. Я вызвался.

Я перевёл взгляд на эльфа. Тот не шевелился, наблюдая за нашим диалогом с отстранённым, изучающим интересом, с каким учёный наблюдает за взаимодействием двух редких забавных зверушек. Луч света выхватывал его черты: безупречно правильные, холодной красоты. Серебристые волосы, казалось, светились изнутри в полумраке. Он сидел, откинувшись на свёрнутое одеяло, одна рука покоилась на согнутом колене. Поза говорила не об унижении плена, а о терпеливом ожидании. На его лице играла лёгкая, едва уловимая улыбка.

Я кивнул Паулу.

— Оставь нас.

— Да, господин.

Японец с лёгкостью поднялся, коротко поклонился и направился к лестнице. Его босые ступни не издали ни звука.

В трюме воцарилась тишина, нарушаемая лишь вечным скрипом корабельного набора и плеском воды за бортом. Я повернулся к клетке.

— Вы находите интересных собеседников, принц, — сказал я по-латыни.

Эльф медленно перевёл на меня свой взгляд.

— Да, он интересный собеседник, капитан, — ответил эльф. — Он задаёт вопросы о вещах, которые, как ему кажется, должны нас объединять. О вере. О душе.

— И что вы ему отвечаете?

— То, что я христианин, хотя и эльф. Для него эти два понятия, кажется, исключают друг друга.

Я прислонился к холодному, липкому от влаги брусу переборки. Кот, чёрно-белый корабельный крысолов, прошедший с нами полмира, бесшумно спрыгнул с балки и уселся на крышу клетки, свесив пушистый хвост. Он смотрел на эльфа с кошачьим, полным безразличием хищника к равному хищнику.

— А как вы переносите плавание? — спросил я, меняя тему. — Ваши сородичи… они не страдают от моря? Тошноты, слабости?

Он слегка наклонил голову.

— Нет. Мы не знаем такой болезни. Море для нас — лишь другая стихия, не более враждебная, чем лесная чаща или горный ветер. Хотя… — в его голосе впервые прозвучал оттенок сухой иронии, — замкнутость этого пространства, эта теснота давит. Она утомляет дух, а не тело.

— Рад, что ваше физическое состояние остаётся хорошим, — сказал я, и мои собственные слова прозвучали в ушах цинично и плоско.

Улыбка на его лице стала чуть шире.

— Да. Это должно вас радовать. Качество товара, как я понимаю, даже улучшается, судя взвешиваниям. Ваши наниматели будут довольны.

Слышать это было неприятно. Принц напомнил, что он и остальные эльфы для нас всего лишь ценное мясо. Но в его тоне не было ни покорности, ни страха. Была лишь мрачная ирония. Я вдруг с абсолютной ясностью осознал, что он не просто принял свою участь. Он её изучал. Также как и меня.

— Вы… необычный пленник, — выдавил я.

— Возможно, мне не приходилось попадать в плен до этого, — просто ответил он. — Принятие реальности — первый шаг к её пониманию. А понимание может пригодиться позже.

В его словах был холодный расчёт.

Я решил пойти ва-банк. Если он был христианином и имел дело с иезуитом, то тема веры должна была для него быть важной.

— Падре Маттео, — начал я. — Он рассказывал вам о других христианах? О тех, кто не подчиняется Риму?

Эльф задумался на мгновение.

— Он упоминал о еретиках. О мятежниках против законной власти. О тех, кто из гордыни исказил учение. Его слова были полны сожаления и уверенности в их заблуждении. В подробности он не вдавался. Видимо, не считал это нужным для моего образования.

— Я — один из таких мятежников, — сказал и начал говорить. Не проповедовать, не оправдываться. А рассказывать правду как понимал её сам. Я говорил о Нидерландах, о наших городах, построенных на болотах и отвоёванных у моря. О праве муниципалитетов самим управлять своими делами. О том, как король Филипп, наш законный государь, прислал герцога Альбу для усмирения. О «Кровавом совете», который отправлял на плаху людей за одно лишь подозрение в неправильной вере. Я говорил о налогах, которые душили нашу торговлю, о запрете проповеди нашей веры, о солдатах испанских терций, размещённых в наших же домах.

Я не говорил о свободе совести как о возвышенном идеале. Я говорил о ней как о практической необходимости для того, чтобы наш порт, наш банк, наш рынок могли работать. О том, как Вильгельм Оранский, наш штатгальтер, сначала пытался договориться, а потом взялся за шпагу, когда понял, что договориться невозможно. О том, как мы, купцы, рыбаки, ремесленники, годами обороняли наши города, пробивая дамбы и затапливая свою землю, лишь бы не сдать город испанцам, считавшим нас еретиками. О том, как после убийства Вильгельма мы не сложили оружия, потому что сдаться означало позволить растоптать весь уклад нашей жизни, который мы считали правильным и угодным богу.

Я говорил о наших проповедях на голландском языке, который каждый мог понять. О Библии, переведённой на народный язык, а не запертой в латинских словах и доступной лишь для одних священников. Я объяснял, что мы готовы были умирать за право оставаться самими собою.

Он слушал и не перебивал. Его взгляд был прикован ко мне, но казалось, он видит не моё лицо, а те события, которые я описывал: залитые водой поля, дымящиеся стены, суровые лица проповедников среди развалин. Когда я замолчал, в трюме долго стояла тишина. Даже кот перестал вилять хвостом.

— Вы воюете, — произнёс наконец эльф медленно, обдумывая каждое слово, — не за новую истину. Вы воюете за старую истину, но увиденную вашими собственными глазами. Истолкованную вашим разумом. И за землю, которая ваша, потому что вы её отстояли у моря и у врага.

Я кивнул, соглашаясь.

— Можно сказать и так.

— И падре Маттео, и вы… вы оба ссылаетесь на одного Бога. На одно Писание. Но видите в нём разное. И готовы убивать за это разное виденье.

Он откинулся назад, и его серебристые волосы рассыпались по плечам. Его взгляд стал отстранённым, будто он смотрел сквозь гнилые доски палубы, сквозь толщу океана и времени.

— Любопытная симфония, — тихо произнёс он. — Столько голосов. Столько оттенков. Но все поют об одном, но слышат только себя.

Потом он снова посмотрел на меня. В его глазах не было ни сочувствия, ни осуждения. Лишь понимание. Холодное, безличное, как понимание закона физики.

— Вы убиваете друг друга из-за различий в толковании одного и того же. А нас вы убиваете… потому что мы — другое. И потому что наша плоть и кровь для вас — лекарство. Очень ценное лекарство, как золото или пряности. Забавно.

Он не обвинял, просто констатировал факт. Вся наша борьба, вся наша доблесть, война за свободу совести — здесь, в этом зловонном трюме на краю света, сводилась к простейшему акту хищничества. Мы были не лучше испанской инквизиции, сжигавшей еретиков. Мы рубили их на куски и засаливали их в бочках. На несколько минут воцарилась тишина.

— Ты рассказал, кто вы такие, — тихо сказал эльф, нарушая тягостное молчание. — Теперь я начинаю понимать твой народ. Со своей историей, со своей болью и нуждой. Это сложная картина. И она делает происходящее не менее ужасным, но более понятным.

Он замолчал, и его взгляд снова ушёл в себя, будто он перебирал только что услышанные факты, встраивая их в свою, непостижимую для меня, картину мира. Кот, наконец потеряв к нам интерес, спрыгнул с клетки и скрылся в темноте. Я стоял, чувствуя усталость от этого разговора и от этой правды, которую гоню от себя.

— Вам нужен будет Паулу? — спросил я на прощание, просто чтобы сказать что-то.

Эльф медленно покачал головой.

— Нет. Мне ничего не нужно.

Я кивнул и, не сказав больше ни слова, развернулся к лестнице. Его последние слова, тихие и чёткие, настигли меня уже на полпути:

— Да хранит вас Господь, капитан. И да приведёт Он нас к новому разговору, когда наши души будут к тому готовы.

Я остановился на ступени, не оборачиваясь.

— И вас также, Элронд, — бросил я через плечо, и слова прозвучали сухо, почти автоматически, как забытая формула из детства. — Если Он того захочет. Аминь.

Я полез наверх, оставив внизу этот странный, христианский диалог, повисшую в спёртом воздухе между охотником и добычей.

Глава 11: Побег с корабля каннибалов

«Тише, принц!» — прошипел я. Хотя из нас троих больше шуму создавал как раз я один. Эльф и японец двигались в ночи как тени, беззвучно помогая спускать шлюпку у борта «Гронингена».

Спросите, какого чёрта я, командир эскадры Голландской Ост-Индской компании и аристократ, ночью тайком бегу с собственного корабля? История — будто сказка, только конец у неё пока неизвестен.

Ничего, казалось, не предвещало беды. Мы шли по Тихому океану, держа курс на Индонезийские острова — на Бантам, где нас ждали бухгалтеры Компании с весами для золота. Погода стояла сносная, команда была здорова — спасибо эльфийской крови. Продуктов хватало, а остановки у островов позволяли пополнять запасы воды, фруктов и черепашьего мяса.

Можно было считать, что Бог на нашей стороне. И что не так? Мы проявили храбрость и сноровку, захватили демонов-эльфов, из которых сделают лекарство от всех болезней для страждущих христиан. А Компания отвалит нам столько золота, что хватит до старости, да ещё детям и внукам останется.

Что же случилось? Этот грёбаный эльф меня очаровал. Не подумайте дурного — просто откуда мне было знать, что эта длинноухая сволочь, ведя со мной доверительные беседы о христианстве и древней культуре своего народа, одновременно накладывала на мой мозг свои заклятья. Сам по себе он парень неплохой, хоть и эльф. Просто очень хотел прожить свои несколько тысяч лет, а не закончить дни в чьих-то желудках в ближайшее время. То, что эти желудки принадлежали самым могущественным и богатым людям мира, с его точки зрения, ничего не меняло. Так что он начал меня обрабатывать, можно сказать, заколдовывать. А я на его странную манеру общения со мной внимания не обратил. Потом было поздно.

Своей нечеловеческой, выверенной веками манерой речи, особым ритмом, особым тембром, который так успокаивал. Его жесты — неторопливые, полные эльфийской грации — гипнотизировали. Я ловил себя на том, что слежу за движением его пальцев, распутывающих серебряный волос, и это зрелище вносило в душу странный, умиротворяющий покой. Он создавал вокруг себя поле тишины и понимания, а я, дурак, в него входил, принимая за собственную просветлённость. В тот момент это не казалось наваждением. Мне казалось, что я сам до всего дошёл. Что это мои пробудившиеся совесть и разум вдруг прозрели чудовищность нашего предприятия.

Своими речами и внушениями принц внушал мне, что не подобает хорошему христианину жрать других христиан, пусть и католиков, и даже отвозить их на съедение. Надо быть честным, его увещевания легли на подготовленную почву. Я и сам понимал, что занимаюсь делом сомнительным, и все эти отговорки про помощь страждущим вряд ли произведут впечатление на Господа, когда придёт час отчитываться за грехи. Но хорошо выручала мысль о золоте, которое мы должны были получить за эльфов — и живых, и засоленных. Ведь известно, что Бог отмечает угодных себе и богатством. Даже если сделал что-то плохое — будет время искупить грехи раскаянием, молитвами и обильной милостыней.

Однако принц промыл мне мозги, и я, человек в целом здравомыслящий, привыкший сверять поступки не только с моральными авторитетами (да, я про свою мать), но и с банальной выгодой, начал чудить. Заводил со всеми душеспасительные беседы, намекал, что эльфы — не животные и не демоны, а люди, которые только и ждут, чтобы им принесли слово Христово. Сначала мои товарищи слушали с вежливым недоумением, потом — с нарастающим беспокойством. Уловили главное: их капитан начинает чудить. Религиозный пыл — дело хорошее, но не тогда, когда он грозит лишить каждого законной доли в прибыли. К сожалению, я этого не понимал в своём душеспасительном угаре.

Когда команда моего корабля, а также двух других отчётливо поняла, что все мои речи — не от скуки и я реально считаю эльфов людьми, готовыми принять истинную веру, — созрел заговор. Все рассудили здраво. В отличие от меня, им никто мозги не затуманивал, да и религиозного рвения было поменьше. Меня поняли однозначно: я хочу разрушить их мечту о богатой жизни и лишить честно заработанных денег. Мало того, за подобный фортель с освобождением эльфов и признанием их братьями по вере по голове не погладит и Компания. Речь о колоссальных деньгах, да и многие акционеры рассчитывали поправить здоровье. А тут — ни прибыли, ни лекарства, одни убытки. Нехорошо. Будут приняты меры, и скорее всего жёсткие.

Однажды ко мне в каюту постучал доктор. Проверив, не подслушивает ли кто, он предупредил: у меня только два варианта. Или срочно валить с корабля — благо, мы как раз стояли у берега, пополняя запасы, — или ждать, когда меня незаметно вытолкнут за борт, предварительно ткнув ножом. На мою попытку вякнуть про мятеж и расправу он меня осадил. Мятежа не будет. Будет просто пропавший командующий, незаметно выпавший за борт, перебрав вина. Доктор умел убеждать. Да и я сам, встряхнувшись, осознал серьёзность положения. Мои боевые товарищи в этом деле церемониться не станут.

Кроме того, доктор подсластил пилюлю.

— Михил, за свои деньги не беспокойся. Я уж прослежу, чтобы твоя семья получила всё, что тебе причитается от Компании. На тебе греха не будет. Эльфам, мёртвым или живым, ты сейчас не поможешь. Спасай свою жизнь. Риск велик, но на корабле ты обречён. Ни команда, ни тайные шпионы Компании — а они на борту есть — не дадут тебе разрушить такую выгодную экспедицию из-за крещёного каким-то попом, да ещё католическим, эльфа. Даже если покаешься и пообещаешь перед всеми выбросить эту чушь из головы, тебя в живых не оставят. Слишком большие деньги на кону. Уж слишком ты всё хорошо провернул и везёшь много добычи. Беги. Завтра будет поздно. Утром отплываем, делать здесь тебе больше нечего.

Всё это мне не нравилось. Оказаться одному на неведомом берегу — перспектива так себе. На суше, особенно в этих диких, не нанесённых на карты лесах, ты становишься дичью. Дичью для всего: для зверей, для туземцев, которым моя одежда и стальной нож покажутся верхом роскоши, а мясо — просто мясом. Перспектива быть заколотым костяным гарпуном у какого-нибудь жалкого костра и сваренным в глиняном горшке казалась глупой и обидной. Мы приплыли сюда как хозяева, с пушками и мушкетами, а я мог кончить как дичь, таскаемая на шесте.

Шанс, что подберёт проходящее европейское судно, был, конечно. Но малый, очень малый. Испанские галеоны шли севернее, к Маниле. Португальцы крутились вокруг Молукк. Наши, голландские корабли, когда снова здесь окажутся, неизвестно. Океан здесь был пустынен. Можно простоять на таком берегу годами и даже десятилетиями, питаясь моллюсками и сходя с ума от солнца и одиночества, прежде чем на горизонте покажется пятнышко паруса. А то и не покажется вовсе.

Впрочем, была одна мысль. После нашей удачной экспедиции слухи об эльфятине разнесутся по всем факториям. Цена на этот «товар» взлетела до небес. Многие, очень многие охотники за удачей захотят последовать нашему примеру. Рискнувшие капитаны потянутся к этим берегам, как акулы на кровь. Шанс встретить корабль через полгода-год был куда выше, чем сейчас. Но нужно было как-то протянуть это время.

Я крепко задумался. Да, если бежать, то сейчас. Доктор прав. До следующего удобного случая я мог и не дожить. Земля рядом, остров это или часть большой земли — неизвестно, но с голоду не умру. Бежать я решил не один, а с принцем. Не знаю, может, его гипноз ещё не выветрился из головы, но шансов выжить вдвоём было больше. Эльф — серьёзный боец, да и в дикой природе выживать умел явно лучше меня.

Тугодумом я не был. Ситуация была предельно ясной. На корабле меня ждала гарантированная смерть, на берегу был призрачный шанс выжить.

Поблагодарив и коротко обняв Корнелиса за плечи, я закрылся в каюте. Теперь нужно было собраться.

Оружие взял без колебаний: два надежных пистоля с полным набором — рог с отмеренными зарядами, пули, промасленные пыжи. К ним — шпагу. Пороха насыпал в вощёный кожаный мешок. Еда: сухари, кусок твёрдого сыра, несколько полос вяленой говядины. Соль в маленькой холщёвой сумочке. Кремень и огниво. Фляга для воды. Моток крепкой верёвки, нож.

Рука сама потянулась к небольшому деревянному сундучку у изголовья койки. Там, под сменами белья, лежала книга в потёртом кожаном переплёте — Библия, подарок матери на совершеннолетие. Пальцы коснулись шершавой кожи. Взять? Она тяжёлая. Я заколебался на мгновение, потом резко открыл сундук, вытащил книгу и сунул её в мешок поверх сухарей. Пусть будет. Может, и пригодится, чтобы не сойти с ума.

Мешок получился тугим, но подъёмным. Накинул тёмный плащ поверх камзола. Оглядел каюту в последний раз. Выйти нужно было незаметно. Прислушался. За дверью — лишь привычные ночные звуки корабля: скрип дерева, далёкий храп матросов. Я приоткрыл дверь. Коридор был пуст. Вахтенный на баке, как и предполагал, сидел, прислонившись к фальшборту, и мирно клевал носом.

Я скользнул в трюм и подошел к клетке. Эльф не спал. Он сидел, скрестив ноги, и в тусклом свете моей лампы его глаза блестели, как у ночного зверя.

— Собирайся, — прошептал я, приставляя ключ к замку. — Меня тут скоро прирежут. Уходим немедленно.

Металл щёлкнул. Он даже не вздрогнул, просто медленно поднялся, расправив плечи в тесном пространстве.

Он кивнул, один раз, коротко.

—Ты поступаешь разумно, капитан. Доставь меня домой — и ты получишь не только благодарность. Моя мать заплатит за сына столько золота, что твоя Компания со своими контрактами покажется нищим попрошайкой. И ты спасешь свою душу, — его голос звучал тихо. И от этого стало как-то спокойнее. Золото и спасение — вот понятные категории, хоть какая-то перспектива.

— Душа подождёт, — буркнул я. — Сначала нужно уйти с корабля, сойти живым. Не забывай, сколько ты стоишь даже засоленный. Идём.

Тут произошло неожиданное. Из-за груды пустых бочек отделилась тень. Паулу. Он опустился на колени, как делал это много раз. Его голова склонилась в коротком, но глубоком поклоне.

— Господин капитан, — его голландский был грубым, слова подбирались с трудом. — Возьмите меня с собой.

Я не ответил, оценивая внезапность его появления. Эльф замер, его взгляд стал осторожным.

— Я видел ваши беседы, — продолжил Паулу, не поднимая головы. — Вы слушали пленника. Как человека. Это правильный поступок. Мой прежний господин мёртв. Мой долг как воина теперь свободен. Но долг христианина — следовать за тем, в ком есть правда. Он крещёный. Я тоже. Вы ищете путь. Позвольте мне быть вашим слугой на этом пути.

Он замолчал, сохраняя позу. В моём положении было глупо отказываться. Японец был исполнительным слугой и, судя по всему, неплохим воином. Я согласился.

Выпустив эльфа из клетки и прихватив припасы, мы начали подниматься на палубу. Испросив разрешения, японец пошёл вперёд. Незаметно подойдя к вахтенному, он зажал ему рот и куда-то нажал. Матрос сразу обмяк. Аккуратно уложив его, японец дал сигнал. Увидев моё разозлённое лицо, он объяснил, что через полчаса матрос очнётся и с ним ничего плохого не случилось.

Спустившись в лодку, мы, стараясь не шуметь, поплыли к берегу. Веслами грёб Ясухиро.

Пристав к песчаному пляжу, вытащили свои немудрёные пожитки. Времени рассиживаться не было. Обнаружив пропажу, нас могли начать искать. Что до меня и японца — сомнений хватало: чем меньше народу, тем больше золота достанется остальным. Но эльф — другое дело. Живой или мёртвый он стоил целое состояние. Вряд ли его исчезновение воспримут спокойно. Нужно было уходить в лес.

Однако нас ждал сюрприз. Неожиданно из кустов вышли три фигуры в плащах с капюшонами. Я замер и сжал рукоять шпаги, готовясь обнажить её при первом признаке опасности. Пришельцы молча смотрели на нас, потом как по команде сняли капюшоны.

Удивление моё возросло. Перед нами стояли три эльфа, в этом не было сомнений.

Но волосы их были не серебряные, как у принца, а рыжие, что заметно даже в темноте. На спокойных лицах блуждали лёгкие улыбки. Я бросил вопросительный взгляд на принца.

— Это враги, — ответил он напряжённо.

— Ясухиро, к бою! — тихо произнёс я.

— Да, господин, — ответил тот.

И два мощных удара веслом по затылкам отправили меня и принца в беспамятство на песок.

Запомните совет. Никогда, слышите, никогда не поворачивайтесь к японцу спиной. Кто его знает, может это грёбаный ниндзя.