Читать книгу: «Не преступление и наказание»

Глава 1: Смерть и воскрешение

— Немедленно остановитесь и бросьте оружие! Это ваш последний шанс! Сопротивление бесполезно!

«Суки, суки, суки! Обложили со всех сторон! Бежать, бежать, бежать! Врёшь, не возьмёшь! На! Получай!»

Бах-бах-бах.

«Сука, патроны заканчиваются! Что делать? Живым не дамся, на зоне гнить не буду! Сука, бабло тяжёлое! Своё не тянет, а побегай с моё — ещё как тянет! Но не брошу, гад буду, не брошу. Вырвусь, отсижусь и на Мальдивы с Канарами».

Бах-бах-бах.

«Ха, мимо! Врёшь, не возьмёшь! Санёк, дурак, ой дурак... ну на хрена ты стрелять начал? Блядь, ну затихарились бы — мимо бы они прошли! А теперь кровь на нас, точнее на мне, тебе-то уже всё равно. Уйду, матушку твою не оставлю, денег ей дам. Вот клянусь, будет как королева жить. Эх, Санёк, друг ты мой...»

Бах-бах-бах.

— А-а-а-а-а!!!

«Всё, попали, не ушёл заяц. Как больно. Как больно. Как больно. Мама... Темно. Всё...»

***

— А! Где я?!

«Стоп, тихо. Почему темно? Похер! Фух, живой! Вроде целый. Где я? Почему темно? Блядь, что же так хреново и всё болит, словно бухал немерено. Приснилось, что ли всё? Или я в больничке? Тогда линять надо по-быстрому. На зону не пойду. Так, осторожно опускаем ноги...»

Бам-дзынь!

— Сука!«Кто таз поставил?! Или что это? Фу! Это саньё, что ли? Вот блин, вляпался. Так, что за тряпка? А пофиг. Вытереться сойдёт. Что с ногами? Бля, я, наверное, точно в коме был, тощий как скелет. Ладно, где там окно или выключатель?»

— А! Сука! Нога! Шкаф!

«Больно-то как! Фу-у-ух, вроде отпустило, вроде не сломал. Да где я, блядь?! Что за чулан? Так, вроде окно. Фух. О, старый фонд, точно не больничка! Какого хера?!»

— А-а-а-а-а!!!

«Я баба?! Сука, сука, сука!!! Нет!!! Быть того не может! Это тот, как там его... метапсихоз, или как там, переселение душ?! Но почему в бабу? Какую бабу — в бабку! Сука, сука, сука!!! За что?!»

— Алёна Ивановна, вы звали? Вам плохо?

«Это ещё что за баба. Ну и наряд... в каком она сундуке отрыла? Может, на помойку? Да не, такое уже лет сто никто не носит».

— Ты кто?!

— Я?! — вошедшая посмотрела с немым изумлением. — С-с-сестрица ваша, Лизавета.

От неожиданного вопроса она немного растерялась, да и вообще производила впечатление какой-то зашуганной. Хотя была высока ростом и в принципе нормально сложена, насколько можно было разобрать в том балахоне, который она носила вместо платья.

— Вот и иди, Лизонька, спи, красавица моя, а мне подумать тут надо.

Та замотала головой и, неуверенно улыбаясь, осторожно закрыла за собой дверь.

«Фух, вот это я попал. За что?! За что?! Стоп, может, это того... наказание за преступление? Да ну нафиг, за грабёж? Вот так? Да где такое видано? Не согласный я! Так, что-то мне поплохело. Дышим спокойно, глубоко, а то второй раз дать дуба — перебор. Фу, ну здесь и воняет. Ненавижу этот старушачий запах. Хотя чисто, на удивление чисто. Ладно, вроде сердце уже так не стучит. Спокойнее, спокойнее. Так, я старая бабка, у меня есть сестра. Всё кругом какое-то древнее, Лизавета вон тоже в каком-то старье ходит.

Так, что это на шее? Крест чугунный или грехи? Давай-ка глянем в декольте. Фу, ну и сиськи... уши спаниеля — будет комплиментом. Ладно, бодипозитивнее. Опа, кашель? Точно, деньги. Так, все старинные, тысяча восьмисотых годов, все девятнадцатый век. Коллекционирует, что ли? Что за дом — ни одной розетки? Люстры нет. Свечи. Экономят? Или, может, сектанты какие? Ладно, чего гадать, у кого спросить есть».

— Лизавета!

Послышался скрип кровати и торопливые шаги. В приоткрывшейся двери показалась физиономия сестры.

— Слушаю, Алёна Ивановна.

— Число сегодня какое?

— 9 июля.

— А год?

— 1865-й, — ответила та быстро, но немного удивлённо.

— Какой?!

— 1865-й, — повторила она неуверенно.

«Пиздец. Может, это дурдом? Может. Две дуры в наличии, дом тоже, но это точно не больница. Так, дышим глубоко. Сердце, не стучи, точнее тише, тише. Вот, вроде в себя прихожу. Как же херово быть старым, а ещё хуже — старой».

— Это, Лиза, иди погуляй.

— Куда это?

— Отсюдова, — ответил я, добавив в голос металла. То, что голос у меня теперь противный, я даже не сомневался.

Сестра быстро кивнула головой и исчезла за дверью, снова закрыв её максимально аккуратно.

«Так. Попал в жир ногами, хотя скорее в таз с цементом — и не вырвешься. Что делать, шеф, что делать? Так, снимать трусы и бегать. Вот только трусов нет, а бегать здоровье не позволяет. Надо опять Лизку звать, пусть расскажет, что да как, кто мы тут с ней по жизни».

— Лизавета.

В двери сразу показалось лицо, словно сестра ждала за дверью, когда я её позову.

— Иди сюда.

Та робко подошла, словно боялась, что я её ударю. Чувствуется, что особо с ней здесь не цацкались.

— Вот что, расскажи мне о нас с тобой, о нашем житье-бытье.

Лиза вылупила глаза, явно с трудом понимая, что от неё хотят.

— Только вот что: сначала унеси горшок с саками и окно открой.

Та кивнула и начала выполнять указания. Когда она потащила горшок обратно, я поднял ладонь:

— Стой, пока там, за дверью оставь.

В комнату наконец начал поступать свежий воздух. Я кивнул ей на стул и скомандовал:

— Сюда садись.

Лизавета села аккуратно на краешек стула и преданно уставилась на меня, ожидая приказаний.

— Рассказывай.

— Так о чём, Алёна Ивановна? Что-то я не пойму, — ответила она жалобным голосом.

— Рассказывай, как на духу: кто мы с тобой, как здесь живём, на что и всё-всё.

Хлопнув пару раз глазами, сестра начала свой рассказ. Из него стало понятно, что старуха, в смысле я, натуральная барыга, в смысле подпольный ломбард, ростовщик короче. Даёт деньги в долг под залог вещей под проценты, отсюда род занятий — процентщица. После небольшого экспресс-допроса с пристрастием, чтобы не увиливала от суровой правды, выяснилось, что ведёт старая дела жёстко и дерёт три шкуры: реальную цену не даёт, а ломает раза в четыре. Тут меня вдруг как дало озарением по башке — я аж закашлялся и за сердце схватился.

Лизавета перепугалась и шустро смоталась за новым стаканом воды. В горле и правда пересохло. Выдув стакан до дна и переведя дух, я осипшим и дрожащим голосом спросил:

— Лизавета, а есть ли среди клиентов, ну кто в долг берёт, студентик, Родионом Раскольниковым зовут?

— Как не быть, есть такой.

«Пиздец, приехали».

— Лизавета? Солнышко, ну-ка метнись карасиком за водой, что-то дурно мне, — выдал я команду совсем севшим голосом.

Та мигом исчезла.

В голове был полный бедлам. Мысли носились стадами мамонтов, одна дебильней другой, впрочем, и ситуация была настолько дебильной, что была в топе дебилизма.

Перед глазами появился стакан с водой.

«Хорошая дрессура. Алёна свет Ивановна была реально жёсткий руководитель. Как же её такой хрен, как Радион, смог завалить?! А может, это испытание? Типа спаси бабку и получи царство божье в награду. Бля, так, может, я в этом, как его... в Лимбе? Ну или чистилище? Типа прачечная для души, чтобы отстираться от скверны, грехов там всяких».

Выпив залпом стакан, я остекленевшим взглядом уставился в тупые и преданные глаза сестры.

— Вот что, Лизка: ноги в руки — и дуй в магаз.

— Куда?

— В лавку, дура! Запоминай, что купить, — сказал я злым голосом. Сестра начала искренне бесить своей простотой. Я начал диктовать, искренне надеясь, что у той хватит мозгов запомнить.

Глава 2: Уравнитель шансов

Чтобы не сойти с ума, я выстроил у себя в голове конструкцию, объясняющую, что произошло. Первое: я умер. Да, этот прискорбный факт приходится признать. Но умер не до конца. Моя бессмертная душа попала куда-то, где она будет доходить до нужной кондиции, выполняя различные задания.

На данный момент я участвую в квесте «Спаси старушку» по миру «Преступления и наказания» Фёдора Достоевского. Притом в роли старушки я сам. Никаких подсказок, как в компьютерных игрушках, и справок здесь нет. Надеяться можно только на свои мозги. В актив можно записать, что, пока я отдыхал за решёткой, активно повышал свою грамотность, читая разные книжки из местной библиотеки. Ну а что там ещё было делать? Да и мать радовалась, когда приезжала навещать. У неё была надежда, что я встану на путь исправления и стану нормальным человеком. У меня, если честно, тоже, но не срослось.

Второй серьёзный плюс — у меня хорошая память. Оставалось надеяться, что я запомнил сюжет книги хорошо и окружающий мир ему соответствует. Наличие сестры отнёс к нейтральным факторам — ни то ни сё. Она откровенно меня вымораживала своей тупостью. Не люблю таких людей: состроят жалостливую мину на роже и страдают. Без приказа хер что сделают, инициатива — не для них. А если случится чудо и они её проявят, то потом за ними всё одно переделывать, потому что тупые и нормально не сделают.

Главным минусом было старушечье тело. Нет, надо отдать должное, сохранилась Алёна Ивановна неплохо. Сразу видно, что всяким нехорошим не злоупотребляла. Однако шестьдесят лет сказывались. Хорошо хоть худая была, вес крохотный, так что проявлять шустрость на коротких дистанциях она ещё могла. Но в любом случае навыки рукопашного боя с такими габаритами бесполезны. От здорового лба вроде Родиона Раскольникова не отобьёшься. Сестрица, насколько я помню книгу, здесь тоже не помощница. Пойдёт на заклание как овца.

Ситуация тяжёлая, но не безвыходная. Решать задачу по уравниванию шансов люди начали задолго до полковника Кольта. В огнестреле я не большой знаток, тем более во всяком старье, так что даже не представлял, из чего тут люди друг в друга стреляют. Но вроде до нормальных компактных револьверов и пистолетов ещё далеко, но и уже не такой примитив, как во времена Пушкина. В любом случае надо было идти в оружейный магазин и смотреть самому. Перекладывать задачу на Лизавету было бы самоубийством.

Был всё же шанс, что старушка не была конченным одуванчиком и что-то стреляющее припасла. Поэтому перед тем, как услать сестру в лавку, я спросил у неё, нет ли в доме оружия. Та по своей привычке вытаращила глаза. Я буквально слышал, с каким скрипом у неё в голове вращаются шестерёнки. И представьте мою радость, когда она кивнула и сказала:

— Есть.

— Тащи, — ответил я, представляя себе что-то крохотное, без труда помещающееся в дамскую сумочку (или в чём они там свою косметику в XIX веке таскали).

А теперь представьте моё разочарование, когда она приволокла ЭТО!

В руках у неё было огромное двухствольное ружьё, притом, как я потом разобрался, дульнозарядное. Надо отдать должное — красивое. Инкрустировал, или как там это называется, настоящий мастер. На китайскую подделку этот монстр ни разу не походил. Было видно, что у Мосинки были солидные предки.

Отойдя от шока, я спросил:

— А где всё остальное?

— Что остальное? — опять проявила чудеса остроумия сестрица Лизонька.

— Порох где? Ну или патроны к этой штуке? — ответил я, начиная закипать. Я уже говорил, что не люблю дур? Ну так вот, не люблю. Бесят.

— Господь с вами, Алёна Ивановна, нету такого. Вы же сами знаете — в заклад только ружьё принесли, ничего другого не было. А нам порох зачем? Мы же не охотники.

— Слушай сюда, не охотница. Мы барыги, со всякой швалью дело имеем. Если нас на ножи захотят поставить, чем отбиваться будем?

— Ну что вы ужасы рассказываете! К нам ходят только хорошие люди. А за порядком квартальный надзиратель Никодим Фомич присматривает. Вы же сами ему по праздникам подарки носите, чтобы вас никто не обижал.

Так, уже легче. Есть прикормленный силовик, с которым надо будет как можно быстрее перетереть насчёт общего покровительства: что туда входит и как он может решить проблему студента с топором.

Взяв ружьё в руки, я подивился его тяжести — килограмма четыре-пять в нём было точно. Отбиваться таким с моим нынешним весом будет несподручно. Но уж лучше такой муляж, чем вообще ничего.

— Ладно, хватит лясы точить. Запомнила, что надо купить?

Елизавета замахала головой, поглядывая с ужасом на ружьё в моих руках.

— Да.

— Ну тогда быстро: одна нога здесь, другая там.

— А деньги?

— В долг пока возьми, скажи — завтра занесёшь.

— Поняла, бегу.

— Беги, беги, лань хренова.

Лизавета бросив на меня недоумённый взгляд выбежала из комнаты, недолго повозилась в прихожей и хлопнув дверью ушла.

Я уставившись на ружьё начал обдумывать свои дальнейшие шаги.

Глава 3: Внедрение в процентщицу

Я уставившись на ружьё начал обдумывать свои дальнейшие шаги.

Всё, что я узнал о своей предшественнице в теле, Алёне Ивановне, — это что она была скряга. Здесь Фёдор Михайлович Достоевский не соврал. Жизненный план её был прост до гениальности: высасывать последнее из бедных, чтобы все заработанные деньги после смерти передать в монастырь. Мне это казалось странным. Грешить — а ростовщичество всегда считалось грязным и не богоугодным делом, — чтобы потом всё, что нажито непосильным трудом, отдать на отмаливание грехов монахами? Может, просто не грешить и заняться какой-то благотворительностью, о душе подумать здесь и сейчас, а не когда уже поздно будет?

В любом случае, я скрягой не был, а о душе думать было поздно — вон её куда занесло. А чтобы не занесло ещё дальше, надо было позаботиться о теле. На горизонте маячил Раскольников с топором, да и здоровье оставляло желать лучшего.

Когда с помощью сестры я провёл ревизию, мне стало грустно. Вести хозяйство экономно и отказываться от излишеств — это правильно. Но во всём же должна быть мера. Питание должно быть сбалансированным: я теперь старый человек, и мне нужны витамины и прочая полезность. Где, в конце концов, кофе?! Пить с утра до ночи один чай — это уже перебор. Впрочем, тут я понимания от Лизаветы не нашёл: она реально решила, что я тронулся, точнее тронулась рассудком. Ведь кофе — это же дорого. Блядь, так один раз живём! Нужна бодрость духа и энергия. Так что кофе и сладкое в доме должны быть, а также фрукты и овощи, а не только хлеб, вода и каша. И да, ещё мясо, желательно говядина. Вот здесь Лизавета точно не возражала: она хоть и дура, но мясное явно любила.

Кроме того, волосы. Они у меня смазаны каким-то вонючим маслом!!! Это было противно и мерзко. Резко захотелось побриться под ноль, но, как я понял, здесь это не принято. Так что я приказал — именно приказал — купить нормального дорогого мыла. А также подобрать мне какой-нибудь чепец или что там авторитетные старухи на районе носят.

Был соблазн сказать, чтобы сигару мне купила: видел фотографии, как одна кубинская столетняя старуха с ней щеголяет — вот прям круто. Я не курю, чисто для понта, перед деловыми партнёрами. Но всё же решил не перебарщивать: новые привычки надо вводить понемногу, а то как бы в дом скорби не отправили или как тут заведения для психов называются.

От того, чтобы послать сестру в оружейную лавку за порохом, отказался: решил, что без личного визита всё же никак. Никогда с пороховыми ружьями — ну в смысле когда в ствол порох сыпят — дела не имел и боялся наломать дров. Да и вообще, ружьё — это перебор, нужен пистолет или револьвер, если уже придумали. Поэтому заявлюсь лично и подберу что-нибудь по руке.

Ревизия старухиных богатств несколько удивила. Всякого золота и просто ценных вещей хватало, а вот нала было мало — только то, что у ней на шее висело. Это, как я понимал, была касса для рядовых операций. Где она брала деньги, когда нужна была серьёзная сумма, осталось неизвестным: Лизавета в такие тонкости посвящена не была.

Вообще, у меня сложилось полное впечатление, что господин писатель был плохо посвящён в тонкости российского подпольного ростовщичества. Что старуха работала без прикрытия, я не верил. Притом, как выяснилось, с местной полицией контакт был налажен, наверняка были контакты и с криминалом. Уверен не просто знакомство, а именно плотная работа. Не скажу, что прям мафия, но кто-то серьёзный её крышевал точно, и просто так обидеть бабушку было чревато серьёзными неприятностями.

Кроме того, остро стоял вопрос, куда она сбывала вещи. Уверен, что принимала не только честно купленное, но и криминальный товар тоже. Как говорится, деньги не пахнут, да и, видать, считала, что раз в результате всё равно монастырю достанется, то и переживать нечего — не её проблемы.

Теперь самая плохая новость. Всю информацию процентщица держала у себя в голове. Никаких записей она не вела. Лизавета в этом уверена точно, ну и я никаких записок и журналов — кому, куда и сколько — тоже не нашёл. По крайней мере пока.

Вот здесь мне погрустнело: назревала проблема. Как восстановить всю эту бабкину бухгалтерию? Как восстановить её криминальные связи и при этом не попасть под удар? Если Алёна завязана в каких-то серьёзных делах, то на её вдруг проявившиеся чудачества могут ответить резко и жёстко: нет человека — нет проблемы. Нужно быть предельно осторожным, больше слушать и, как что, сразу притворяться больным, благо и притворяться особо не приходится.

Впрочем, грусть тут же сменилась напряжённостью, когда я вспомнил о более актуальной проблеме. И звали её Родион Раскольников.

Когда он появится, я не знал: если даже об этом было в книге, я успел позабыть. Кстати, вот будет прикол, если книга уже продаётся. В каком году её, интересно, Достоевский написал? Может, сейчас она лежит в книжном магазине, а я тут лоб морщу, пытаясь вспомнить то, что читал несколько лет назад? Так, надо, как только Лизавета вернётся, сразу отправить её на поиски книг Фёдора Михайловича, а особенно «Преступление и наказание».

Вот только вопрос: вместо старухи в её теле теперь я, значит, и реагировать буду по-другому? Нет, ну я же не идиот, чтобы к Раскольникову спиной поворачиваться. Да и вообще, какого чёрта его в дом пускать, тем более если я одна? Вряд ли он решится на убийство, если я буду с сестрой. Или решится? Нет, если увидит, что нас двое, отложит свою акцию, зассыт — как есть зассыт.

Вдруг дверь заскрипела, и в коридоре раздался мужской голос:

— Хозяева, есть кто живой?

«Дура Лизка забыла запереть дверь», — подумал я, холодея от ужаса.

Глава 4: Схватка с Раскольниковым

Вам когда-нибудь становилось по-настоящему страшно? Не перед кабинетом стоматолога или перед экзаменом, не когда нужно пригласить в кафе девушку, которая вам нравится и даже ни когда вам по серьёзному морду бьют. А по-настоящему страшно? Когда животный ужас охватывает вас с головы до ног, разум отключается и остаются только одни инстинкты?

Мне было. Я тогда только окончил школу, был энергичный, весь такой позитивный, постоянно мотался на пляж. А он был у нас через Волгу, точнее на острове. Можно было, конечно, и на нашем берегу купаться, но не прикольно: одни плиты бетонные, дно во всяком хламе. Волга большая, мост длинный, высотой примерно с пятиэтажку, а то и больше. Времена были дикие, людям не мешали гробить свои молодые жизни. Так что на мосту с помощью обычной альпинистской верёвки сделали «тарзанку». Естественно, я тоже загорелся и попросил, чтобы и мне дали прыгнуть. Надевают на меня обвязку — ну ремни, к которым верёвка привязывается, — всё, давай прыгай, не задерживай. Ловко перелазаю через перила, крепко держусь руками, поворачиваюсь лицом к мосту, приседаю, откидываюсь немного и разжимаю пальцы.

Всё, мозг, точнее сознание, переходит в режим наблюдателя — рулят инстинкты. Руки судорожно пытаются схватиться за верёвку, по сосудам несётся чистый адреналин. В голове только одна мысль: «Всегда есть за что схватиться!!!» — а тут нет, только верёвка, которая падает вместе со мной. Потом рывок, переворот вверх ногами — что-то там с ремнями напутали, — и меня уже несёт на бетонный бык моста. Но трос отмерен точно, так что, чуть не долетев, несусь от быка обратно. Уровень счастья в тот момент, когда началось раскачивание, измерить было невозможно, так же как и уровень ужаса в момент падения.

В общем, и тут та же история. Мозг работает, но не управляет — всё на инстинктах. Сразу прячу ружьё под пледом, притом стволом вперёд. Зачем, почему?! Сам не знаю: пороха в нём нет и стрелять бесполезно. И молчу, не отвечаю, даже дышать боюсь. В голове зарождается мысль: а может, не заметит и уйдёт? А если как тот опоссум — видел по телеку, — притворяется дохлым, из рта пена и обсирается. Правда, пены не будет: рот пересох, а обосраться могу — вот прям запросто, практически уже.

И тут первый косяк — организм подвёл, кашлять его приспичило. Вся конспирация к чёрту. Моё буханье даже глухой услышит, не то что этот чёрт молодой Раскольников. Из-за двери слышится негромкий голос.

— Алёна Ивановна. Я к вам, по-нашему с вами делу. Вещицу одну интересную принёс. Вы одна? Это я Родион Раскольников, знакомый ваш, студент. Был у вас намедни.

Всё, мне пиздец. Сейчас он мне по голове топором стучать будет. А вдруг обойдётся? Ага, обойдётся, если сама не скопычусь — сердечный приступ явно не за горами. Сердце как бешенное стучит. Вопрос только: что раньше, топор или инфаркт? Так, спокойнее. Если души переселяются, значит, это для чего-то нужно. Прекратить панику. Хер ты меня так просто кончишь, хер литературный. Несколько глубоких вздохов. Спокойнее, спокойнее — авось пронесёт. Так, начали игру за выживание.

— Здеся я, голубчик. Приболела что-то: ноженьки не ходят, в груди болит что-то. Лизавета за доктором побежала, сейчас уже будут.

Раздались очень тихие, крадущиеся шаги. Дверь в комнату тихонько приоткрылась — и появился он.

Входит!

Фу! Это что, блядь, за бомж?! Да я такое барахло на дачу надеть постеснялся, а он по приличным женщинам в этом ходит?! Фу-у-у, вот так персонаж. Вот падлой буду, но не дам такому чмо себя замочить! Принципиально! Так, всё, собрался. Сейчас мы этого обсоса на колени ставить будем. Ещё посмотрим, кого вперёд ногами отсюда унесут.

Но сука, хорош собой, хоть и весь в дерьме каком-то. Чтож меня в старую развалину занесло переселиться, а не в него? Высокий гад, наверное, жилистый — такого просто так не удавишь, да и чем, вот этими трясущимися лапками? Глаза, как у меня были в прошлой жизни, карие, и волосы такие же. Бля, да мы даже похожи чем-то, особенно когда я помоложе был. Но я в такую рвань отродясь не одевался. А может, если я его того, замочу, то в него переселюсь? Бред — в труп точно душа не поселится.Тогда уж если он меня топором заколотит... Только он ведь, гад, помирать не собирается. Ладно, в жопу мистику — выживать надо.

Сука, глаза у него, как у наркомана, воспалённые какие-то, явно он с прибабахом. Впрочем, нормальный человек с топором по квартирам не ходит. Ишь, брови сдвинул — борец за чужое имущество.

— Помилуйте, Алёна Ивановна, что вот так к вам, без спросу... знакомый я ваш... Раскольников.

Мыслей в голове — как тачек на московском шоссе в час пик. Что делать, что делать?

— Здрасьте, — наконец выдавливаю из себя, смотря в упор на медленно приближающуюся фигуру. Руками при этом всё крепче сжимаю ружьё — как бы приклад не треснул.

— А вы дома всё одна сидите, значится, сестрицы-то нет? Говорите, за доктором Елизавета Ивановна пошла?

Судорожно соображаю: видать, этот гад решил, что за доктором здесь быстро не ходят и он успеет меня тут привести в требуемое состояние, а все богатства присвоить, тварь обосранная. Так, включаю режим «Пурга».

— А вы что, батюшка, не видели на двери табличку, что у нас сегодня санитарный день?

— Помилуйте, какой ещё санитарный день? Не было никакой таблички.

— Ну так не работает сегодня ломбард. Деньги кончились, переучёт у нас и инвентаризация.

Раскольников немного притормозил, и было видно, что он пытается понять, что я сказала. Наверное, таких слов и не слышал отродясь. Да и пофиг, лишь бы его боевой настрой сбить, чтобы замешкался, начал трусить, а там, глядишь, Лизка вернётся — придушу суку тупую за открытую дверь, или ещё кто.

Гляжу на его рожу и глаза краснючие и понимаю: не прокатило. Видать, подумал, что я спятила, или просто решил, что пофиг на мой трёп, и хочет довести дело до конца, пока мы одни. Явно решил лишить девушку самого дорогого — то есть жизни и денег. Хер тебе, сраный урод. Фу, да от него ещё и воняет — явно не мылся и потел весь июль, на дело своё кровавое собираясь. Думай, думай, думай, что делать. Гад подходит — кажется, всё. Вон, рукой за пазуху полез, за топором. Ну всё, хана.

Да хер тебе!!!

— На, сука!!!!!!!

Словно от сержантского пинка резко вскакиваю и, как учили в армии на боевой подготовке, делаю резкий выпад ружьём в тощее раскольниковское пузо. Вкладываю всю свою массу, злость, отчаяние и желание жить в этот удар. Вот так, прям как учили, только в руках не верный калаш со штык-ножом, а ружьё с намотанным пледом.

Сюрприз удался на все сто процентов.

— Ха, — смог лишь выдохнуть студентик, складываясь пополам.

Когда он выпучил глаза от боли, я думал — конец мне, сейчас они вылетят из орбит его головы и прошьют меня насквозь.

Потом студент медленно осел задницей прямо на пол. Топор выпал из его руки, и я ловким движением ноги профессионального футболиста сразу отправил его под кровать.

Стою с ружьём на перевес, мелкая старушонка, плед соскользнул на пол. Смотрю в выпученные, полные слёз глаза «не твари дрожащей» или кем он там себя считал? Как настоящий дурик, — Наполеоном? Жри давай, пидар, своё Ватерлоо с Березиной в придачу.

Направляю ствол ему в лицо и говорю так тихо и нежно:

— Рот раскрой.

Тот от боли ничего не соображает и только выдавил из себя с каким-то бульканьем:

— З-а-а ч-ч-то?!

— Рот раскрыл, падла!

Тот наконец начинает понимать и раскрывает свой рот с дрожащими губами, из которого раздаётся всхлипывание человека, которому прилетело от всей души.

— Шире! — шепчу я злобно.

Судя по ужасу в глазах Родиончика, такой божьего одуванчика Алёну Ивановну он и представить не мог. Глаза у него уже вместо боли начал заволакивать животный страх. Как бы не нагадил тут — знаем мы таких героев: молодец среди овец, а на молодца и сам овца. Наконец рот раскрылся пошире.

Всовываю ему в пасть ствол и говорю всё тем же тихим, леденящим голосом старой ведьмы, которая собирается посадить мелкого идиота на лопату и затолкать в печь:

— Что ж ты, падла, решил руку поднять на мать русской демократии? На партийную кассу руки свои загребущие наложить?!

Глава 5: Создание организации

Раскольников резко побледнел. Он выглядел так, словно ещё раз получил удар в живот. Его умствования, какие-то мрачные мысли о том, что из себя представляет мир и его законы, в один момент разлетелись в дребезги о суровую и непонятную реальность. Вместо противной и гадкой старухи на него смотрел человек с жёстким взглядом, засунувший ему в рот ружьё и в любой момент готовый вынести мозги.

Я совру, если скажу, что мне его стало жалко. Было большое желание крепко врезать ему прикладом по рёбрам, но тут без вариантов: доставшиеся мне руки могли не перенести такого. И ещё мне становилось дурно — резкий всплеск адреналинового безумия проходил, и ноги начали подкашиваться. Пора было переводить ситуацию в более мирное русло.

Вытащив ствол из рта Раскольникова, я сделал шаг назад и сел на диван. Сел резко, даже скорее шлёпнулся — сил изображать из себя супермена больше не было. В теле шестидесятилетней старухи особо не повоюешь. Кстати, с чего это я так про возраст? Не так и много, надо будет здоровьем заняться вплотную.

Держа ружьё направленным на Родиона, я продолжил обработку.

— Что ж ты, мальчик, решил по лёгкому пути пойти? Стать кровавым тираном ближним твоим? Не честным трудом, а жестокостью и неправдой деньги получать? Я в твои годы кровь проливала на невском льду вместе с декабристами, когда нас жандармы из пулемётов расстреливали. Потом живьём на каторге гнила в кандалах. А ты знаешь, что такое по глубокому снегу уходить, отстреливаясь от погони в сибирской тайге? А стоять на эшафоте с петлёй на шее вместе с крепостными крестьянами, боровшимися за свободу? И вот ты пришёл меня, как последнюю тварь дрожащую, топором уработать за какие-то безделушки, а, Родиошенька?

Тот смотрел на меня безумными глазами и, кажется, собирался расплакаться. Так, кажется, я прокалываюсь. Какие пулемёты при декабристах? И жандармы точно были? Не помню. Впрочем, по любому будем задвигать, что все всё врут, мир не такой, как кажется, и лишь я знаю правду. И если будешь послушным мальчиком, то и ты, Родя, узнаешь её. Самую страшную, ужасную и правдивую ПРАВДУ! Сломать мозги я ему не боялся — они у него и так были сломаны. Тут сейчас главное, чтобы он мне мозг не сломал вместе с черепом.

Сидим мы друг напротив друга, смотрим друг другу в глаза. Я пытаюсь отдышаться и не упасть в обморок, который может кончиться летально — нет никакой уверенности, что Родион всё же не решит закончить наш диалог топорно. Но сейчас он смотрит на меня, и из его карих глаз текут слёзы. Чего они текут, я уже не знаю: может, от пережитой боли, может, от обиды, а может, у него этот, как его... катарсис? Не знаю, что это, но, кажется, по смыслу подходит.

— Что молчишь, Родя? Скажи тёте Алёне хоть что-нибудь, а то у нас как-то не по-людски получается. Я к тебе вот присматривалась, думала: какой умный юноша, храбрый, отважный. Нам такие нужны — чтобы вместе счастье народу дать, новую жизнь народу. Вот ты считаешь, что люди делятся на «тварей дрожащих» и «наполеонов», господ и рабов. Да не смотри ты так удивлённо, я же говорю — присматривалась к тебе. Ты прав, вот только это зло в чистом виде. Все мы люди и жить должны по-людски тоже все. Запомни: человек — это звучит гордо. Нельзя людей рабами делать, и тварями дрожащими они быть не должны. Но и «наполеонов» нам не нужно. Ты знаешь, что у тех, кто над людьми измывается и власть над ними злую имеет, рога растут?

Родион непроизвольно дёрнул руками, желая проверить, не выросли ли у него на голове рога.

— Да не дёргайся ты, не телесные рога, а духовные. Поэтому те, кто во власть лезет и над людьми простыми издевается, — самый настоящий чёрт. Но мы с ними боремся и обязательно победим. Ты мне веришь, Родион? Мы победим?

Раскольников смотрел на меня как заворожённый, после чего энергично замахал головой, соглашаясь.

— А ты с кем хочешь быть? С чертями или с нами, честными демократами и борцами за дело народное? Чтобы не было больше бедных и богатых, а все жили долго и счастливо?

— С вами я хочу быть, с вами, Алёна Ивановна, матушка! Бороться, чтобы люди жили счастливо!

— Это правильно, это по-нашему, по-революционному. Вот тебе первое задание.

Я вытащила золотое кольцо, которое решила припрятать на себе — на случай, если придётся срочно рвать когти. Жизнь меня научила предусмотрительности. Родион заворожённо посмотрел на драгоценность.

— Знаешь, что это?

— Кольцо, золотое, кажется.

— Правильно, Родя, но не только. Это главное оружие нашей борьбы. Черти, все эти кровопийцы, они же сожрать друг друга готовы, и только богатство помогает им удержаться, чтобы друг другу глотку не перегрызть. Но в этом их и слабость. Чем все эти богатеи и сатрапы держат своих слуг в покорности? Они им платят. И кто больше денег даёт, тот и могущественней, тот и больший чёрт. А теперь представь, что мы, честные люди и борцы за дело народное, придём к такому слуге царя и тоже предложим деньги. Кому он будет вернее служить?

— Кто больше денег даст! — выпалил Родион горячо.

— Правильно, мальчик мой. Вот поэтому мы и должны быть богаты, но не так, как они. Для нас деньги — лишь оружие и средство для построения счастливого демократического общества. Понял?

— Да, матушка.

— Возьми кольцо.

Раскольников осторожно протянул руку и взял его.

— Теперь слушай первое задание. Пройдёшься по всем ювелирным и ростовщическим конторам, какие знаешь, и проведёшь маркетинговое исследование.

— Какое исследование, Алёна Ивановна?

— Маркетинговое. Изучишь рыночную ситуацию на рынке драгметаллов. Будешь приходить и предлагать купить у тебя кольцо. Торгуйся, требуй самую высокую цену. Всё вызнавай и, самое главное, всё, что тебе говорят, записывай. Чем кольцо хорошо, чем плохо. За сколько готовы у тебя его купить. Составишь список, где сколько тебе за него предложили. Понял?

— Понял.

— И вот когда список составишь и узнаешь, где самую лучшую цену тебе дают, кольцо продай, а деньги потрать на себя. Снова начни учиться в университете — нам нужны грамотные люди. Напомни, на каком ты факультете?

— Юридическом.

— Это хорошо, юристы нам нужны. Но и про экономику подумай.

— А нам преподают же.

— Замечательно, это тебе пригодится. Да, хватит на полу сидеть, вставай и давай собирайся — работы у тебя много. Как деньги получишь, сразу одежду хорошую купи и в баню сходи. Маме с сестрой подарок сделай обязательно. Мы, борцы за народное счастье, должны пример подавать — сами счастливыми быть.

— Матушка! — голос Раскольникова дрожал, а в глазах была такая собачья преданность, что мне стало даже неудобно. — По гроб жизни! Я не подведу! Всё сделаю, как вы сказали!

— И вот после этого, Родион, ко мне приходи — будем уже о серьёзных вещах говорить. Займёмся стратегическим планированием по расширению нашей организации и контролю над финансовыми потоками. Про рэкет слышал?

— Нет, Алёна Ивановна.

— Поправим. Очень перспективное средство в нашем деле. Ну всё, иди и дверь за собой прикрой. Да, и с топором больше не ходи. Мы не душегубы какие-то, как сатрапы. Мы уговорами и выгодой людей на свою сторону привлекаем.

С поклонами, пятясь спиной, Раскольников наконец покинул мою квартиру. Только после того, как за ним закрылась дверь, я почувствовал, насколько сильно устал и как взмок от волнения, а также от страшной, совсем не питерской жары стоявшей в этот июльский день. Надо бы ванну принять или хотя бы душ... Угу. Ещё бы они здесь были.

Вдруг входная дверь снова заскрипела...

Глава 6: Психологическая порка

Вы думаете, откуда я такой умный? В школе хорошо учился? Не, таких учить — только портить. Сам знания по жизни впитываю, как губка. Надо сказать, не то, чтобы я бандит какой, по-разному бывало, и черту закона переступал в обе стороны не раз. Даже как-то помощником депутата был. Вот у него много чему набрался — умный был мужик, знающий, а уж языком работать — я таких больше не видел. Что угодно мог обосновать: хоть Земля круглая, хоть плоская, хоть квадратная.

«Умный ты, Игнат, но не настойчивый. Не спеши, додавливай ситуацию, не бросай на полпути».

И как пойдёт — в пример всяких авторитетных людей приводить, которые несколько раз по жизни падали, но снова поднимались и шли к своей цели. И в результате всё у них получалось пучком: счёт с кучей нулей в банке, слава на все времена, вилла, яхта и бабы какие хочешь.

Правда, самый яркий пример он в результате скорее отрицательный показал. Утомил сильно этот депутат своей настойчивостью серьёзных людей. Они один раз его уронили. Он не понял, отряхнулся и снова прёт. Они снова его роняют, уже по-серьёзному, хорошо так. В лицо говорят: «Одумайся, ты что, берега попутал, бессмертный?» А он ни в какую. В общем, решили они ему встречу с Господом устроить. Положили в его тачку билет в один килограмм тротилового эквивалента. Хорошо бабахнуло. Я думал, оглохну на всю жизнь. Меня, слава богу, в самой тачке не было — за пузырём ходил. Сделал депутат напоследок доброе дело: попросил меня за бухлом сбегать. Ну а я чё — партия сказала «надо», комсомол ответил «есть». В общем, подхожу, а он с грохотом и вспышкой в кущи небесные отлетает. Всё, не стало у меня работодателя.

Но мыслей всяких, слов правильных и, что особенно важно, фактов по истории России и соседей её дерзких, он мне много рассказал. Выпьет, бывало, раздобреет, душа у него раскрывается — и давай соловьём петь, как нам обустроить Россию, и чтобы никто не ушёл обиженным. Очень я любил его слушать. А вот теперь, оказывается, и пригодилось, правда не в той жизни, а в этой, бабкиной.

Ладно, в общем, тут как скрипнула дверь — и сразу мне стало ясно, что вернулась Лизавета. Слышу, замок дура закрыла, наконец-то. Пыхтит, отдышаться не может — торопилась, видать, мой заказ принести. Слышу, ко мне крадётся. Ну думаю: сейчас я тебе дам, сучка крашеная.

Засовывает своё жало в дверь, аж светится, доложиться хочет.

— А я всё купила! — и лыбится.

Смотрю на этот радостный фейс и думаю: а въебать бы тебе, сестрёнка Алёнушка. Ой, Алёнушка — это я. В общем, отошёл я к тому моменту немного, старушачьи лёгкие и сердце вроде в норму пришли. Расслабон такой по телу. Сижу на кровати, ружьё на коленях и смотрю пристально так, загадочно. Молчу. Вижу, что улыбка с лизаветиного лица постепенно сходит, недоумевать начинает: чего это молчу, не понимает.

— Лизанька, — говорю я тихонько, — солнышко, ты когда выходила, дверку на замочек не закрыла?

Начинается усиленная работа мысли: лоб наморщился, глаза вверх поднялись. Вспоминает.

— Не помню, вот те крест, не помню.

— Не закрыла. А ты знаешь, что приходил к нам человек лихой, зарубить нас топором хотел?

— Нет, не знаю.

— Подойди ко мне, лапонька.

Смотрю — бледнеть начинает и словно даже меньше ростом становится, и на меня испуганно так смотрит. Наверное, думает, что сейчас её пиздить буду. Да, хочется, вот как на духу, очень хочется, но решаю всё же морально её взгреть, а не физически. И вот что обидно: смотрю на неё — ведь нормальная баба, всё при ней, и мордаха симпатичная, и сиськи, и жопа. Вот будь я мужиком... Впрочем, не будем о грустном. Всё при ней. Но дура. Прям образцовая дура.

Подходит ко мне, семенит и явно готовится уже слёзы по первому сигналу включить, с рёвом и покаяньем. Ждёт, видать, что сейчас за волосы буду её таскать, ну или как там раньше Алёна её уму-разуму учила.

Поворачиваю ружьё на коленях на неё. Она-то знает, что оно не заряжено и патронов нету, но дура же, поэтому глядит на ствол с опаской.

— Вошёл лихой человек, в дверь открытую, а я здесь одна — заступиться некому. Злодей топор вытащил и собирается меня зарубить. Вот так, без покаяния, на тот свет отправить. И пришлось мне, Лизанька, из ружья этого стрелять в него, прямиком в зыркала его бесстыжие. Раз стреляю — вся рожа в кровь, а но стоит. Второй раз стреляю — мозги на стену, а он стоит.

Сестра уже стала бледной как мел, а глаза выпучила, что тот Раскольников. Ну а я продолжаю, хотя понимаю, что зря. Грех над убогими разумом издеваться. Да и ладно бы грех — опасно это. На любой твой умный план они своей тупостью так ответят, что только удивляться останется. Прекращать надо, а остановиться не могу — я что тот охотник, который в берлогу к медведю ружьё сунул, а ему сзади лапы на плечи. Умом то он понимает, что это Шарик, а остановить извержение из пятой точки уже не может. Вот и я также.

— Вот тогда я его прикладом хрясь по черепу — он и упал. Так что слушай теперь. Женщина я старая, мне за душегуба этого на каторгу никак нельзя — здоровье не то. Да и грех на тебе, дверь то ты не закрыла. Так что выходов у тебя два.

Смотрю, Лизавета всё, явно до кондиции дошла: глаз дёргается, но вроде в сознании ещё, слушает. А я продолжаю — прёт из меня.

— Первый выход: берёшь всю вину на себя и в кандалах в Сибирь идёшь, на лесозаготовки. Но есть и второй: идёшь, берёшь тряпку и всю кровь и мозги вытираешь напрочь. Чтобы ни капельки, ни кусочка. Чтобы никакая экспертиза ничего не нашла.

Услышав про уборку — дело знакомое и, наверное, любимое, — Лизавета вроде слегка приободрилась. Но зря. Я продолжал:

— Пила есть?

— Н-н-найду.

— Берёшь душегуба, пилишь его на мелкие куски, выносишь из квартиры и выкидываешь в канал.

Смотрю — взгляд сестры мутнеет, явно в обморок собралась. Всё же перегнул. Если она сейчас двинет кони, то мне самому хана. Где я ещё такую дуру найду, да ещё и быстро? Плюс родная кровь всё же.

— Стоять, не падать, — ору. — Пошутил я! Не убила никого. Ружья душегуб испугался и убежал.

Всё, Лизавету развезло. Стрессанула она сильно. Тоже, как студент, на пол упала и ну реветь. При этом что-то говорить пытается, да только не слышно нихрена. Ну а я-то, не смотри что старая карга, в душе-то до сих пор мужик. А на нас женские слёзы действуют похлеще топора. И тут мне стыдно стало и самому зареветь захотелось. Ну а что, я железный, что ли? Нервная система ни к чёрту — это душа молода, а так бабка дряхлая. В общем, и я в слёзы. Впрочем, ненадолго. Взял себя в руки. Высморкался в плед и как гаркнул:

— Встать, суд идёт!

Лизавета аж взлетела как ракета. Стоит, носом хлюпает, икает и глазами хлопает.

— Хватит ныть. Чай хочу и вообще, кушать желаю. Накрывай на стол и чтоб быстро.

Сестру из комнаты как ветром сдуло, и за стенкой началась суматошная беготня, гремели кастрюли и звенела посуда.

На душе как-то полегчало. Хорошее средство — слёзы, хоть и не мужское. Впрочем, расслабляться было рано. Почему-то на душе было неспокойно — вот не верилось мне, чтобы Лизавета, делая покупки, где-нибудь не налажала. Встав наконец с кровати, я пошёл проверять свои подозрения, тем более что в комнату начали проникать вкусные запахи, от которых эта квартира давно отвыкла.

Глава 7: Коммунальный ад

Микроволновки нет, аэрогриля нет, тостера нет, миксера нет, индукционной плиты нет, вытяжки нет, хлебопечки нет, мультиварки нет, блендера нет, слайсера нет, термопота нет, электрочайника нет — даже холодильника и газовой плиты нет. Но это ладно. Также нет электролампочек, водопровода и унитаза. Ванны и душа тоже нет. И вишенка на этом коммунальном торте — квартира на ЧЕТВЁРТОМ, сука, этаже! Вы, надеюсь, понимаете, что лифта тоже нет? То есть, чтобы просто налить в чайник воды, тебе надо взять ведро и ножками, по ступеничкам, четыре этажа вниз. Там где-то налить воду — надеюсь, не из канала, — а потом с полным ведром подняться обратно. А сколько воды надо, чтобы содержать в идеальной чистоте эту двухкомнатную халупу? А как стирать одежду? А как, прости господи, хотя бы подмываться?

В квартире живут две женщины, воду таскает точно только Лизавета. Сколько же литров ежедневно она поднимает на четвёртый этаж? Но использованную воду, в том числе естественные человеческие выделения, надо ещё и спустить обратно! И так каждый божий день.

Меня как громом поразило. Фёдор Михайлович, ты про что книгу писал?! Надо было вот про это! Даже в деревнях и в частном доме так не мучаются — подниматься никуда не надо и спускаться тоже, всё в одной плоскости! А тут ещё раз напоминаю — ЧЕТВЁРТЫЙ этаж!!!

Когда я это всё осознал, мне стало по-настоящему стыдно. Наверное, так, как редко было за всю мою прошлую, такую непутёвую жизнь. И посмотрел я на суетящуюся на малюсенькой кухоньке Лизавету совсем другими глазами. От такого быта реально одуреешь — времени нет задуматься, ты постоянно что-то делаешь. Носишь воду и выносишь воду, носишь дрова и топишь печь, стираешь, моешь полы, готовишь, ходишь в лавку — и так по кругу круглый год без перерыва. А если ещё тебя держать впроголодь и постоянно тюкать, то одуреешь. Устраивать своему ближнему такую жизнь — это реальное преступление, а для него — вечное незаслуженное наказание.

Понятно, что сразу кардинально улучшить жизнь не получится. Даже с переездом возникают серьёзные проблемы: место прикормленное. Сменишь место жительства — сразу часть клиентов отвалится, а появятся ли им на смену другие — неизвестно.

— Скажи мне, Лизок, а устаёшь ли ты воду таскать?

— Ну как не устаю? Бегать вниз, а потом наверх — конечно, не легко, чай не девочка уже.

— Ну это понятно.

— Слава богу, водопровод хоть провели, раньше-то вообще беда была — на канал ходить приходилось. А это вы к чему, Алёна Ивановна?

— Да есть одна мысль, как труды твои облегчить. А здесь никто из жильцов к себе в квартиру воду не проводил?

— Нет таких, и даже не слышала, чтобы кто-то собирался. Все с вёдрами ходят.

Стало понятно, что проблему коммунального комфорта просто так не решить. Или же надо съезжать в более благоустроенное помещение, но это пока преждевременно. Обустроить водопровод и канализацию в отдельной взятой квартире на четвёртом этаже — из разряда фантастики. Бабка, конечно, скопила капитал, но не сказать чтобы великий. Впрочем, у меня были серьёзные подозрения, что я нашёл не все заначки. Касса и какой-то антиквариат, в том числе золото, — это хорошо, но были серьёзные подозрения, что где-то были ещё деньги припрятаны. Хотелось бы, чтобы в квартире, — тогда оставался шанс их найти. Если нет — значит, нет. В общем, серьёзные инженерные проекты пока отнесём в область несбыточного. Будем решать вопрос с коммунальными благами на другом технологическом уровне.

— Лизавета, а есть ли у вас тимуровцы?

— Это кто такие?

— Ну пионеры, или как там ещё называются: юнги, юнлинги... А вот, вспомнил! Скауты!

— Отродясь про таких не слыхала.

— Жаль.

— А кто такие?

— Ну это мальчики и девочки, которые приходят домой к сирым и убогим, как мы с тобой, и помогают им воду носить, дрова рубить и всё такое по хозяйству делать.

— Хорошие какие. Я бы очень хотела, чтобы мне тимуровцы со скаутами помогли.

— Помогут. Если их сейчас ещё нет, то организуем — и всё равно помогут. Только надо название новое придумать. Не хочется повторяться. У нас кто царь сейчас? Как зовут?

Елизавета снова вытаращила на меня глаза. Это становилось дурной привычкой.

— Как кто?! — произнесла она недоумённо. — Батюшка-царь, Александр Николаевич, освободитель.

— Так, значит, получаются александровцы, — начал рассуждать я вслух. — С другой стороны, дело молодёжное, может, в патроны движения не его подтянуть, а сына? А кто у нас принц, в смысле наследник престола?

— Царевич-то... был Николай Александрович, да вот преставился, царствие ему небесное. А ныне наследник — Александр Александрович.

— О! В масть. И тут Александр, и там Александр. Значит, александровцы будут. Удобно.

— Ничего не понимаю, Алёна Ивановна, о чём это вы.

— Пока о водоснабжении нашей квартиры рассуждаю, а там посмотрим, может, и на большее замахнусь. «Не хочу быть вольною царицей, хочу быть владычицей морскою».

Сестра смотрела недоумённо и хлопала глазами. Фразу, одну из немногих, что я помнил из «нашего всё», она явно не узнала. Я же эту строчку вызубрил, так как уж очень её любил повторять мой депутат, когда рассказывал про амбиции и что надо выходить из зоны комфорта. Ага, щас. Видел я, как ты вылетел из неё, из зоны. Если я создам свою зону комфорта, то вот фиг из неё нос покажу. Вообще, хочу — «мой дом, моя крепость», а не как карга старая на чердаке жить без воды и тёплого унитаза.

Глава 8: Кушать подано

Стол был накрыт. Надо отдать должное Лизавете — баба она была расторопная, пока не требовалось рот раскрывать. В плане сервировки ей, конечно, надо было учиться, но не с такой же скрягой, как Алёна Ивановна, то бишь теперь можно сказать бывшей меня. Впрочем, эпоха экономии и скопидомства закончилась. Если 1865 год не мог мне дать ванну, душ, унитаз, электричество и телевидение с интернетом, значит, будем добирать другим. Как там у Достоевского: «Тварь я дрожащая или деньги имею?» Деньги были.

Первым делом я протянул свою маленькую, но цепкую руку и пододвинул к себе миску с зернистой чёрной икрой. Впрочем, миска скорее тянула на звание тазика, но так было даже лучше — аутентичнее.

Лизавета что-то пискнула. Я удивлённо поднял бровь: стоять между мной и едой всегда было не самое лучшее решение.

— Ты что-то сказала?

— А как же молитва?

Я про себя чертыхнулся. Вот же, начинается. На таких мелочах обычно засланцы и сыпятся.

— Я уже прочла, а ты что, до сих пор нет?

Лизавета стушевалась, тут же поверив в свою невнимательность, и начала быстро что-то бормотать.

«Иди сюда, моя икорка». Я взял кусок белого, ароматного, ноздреватого, с хрустящей корочкой хлеба. Уже потянулся к сливочному маслу, чтобы предварительно его намазать, но потом решил, что это при втором заходе. Первую порцию икры я съем в первозданном виде — только она и хлеб.

Зачерпнув столовой ложкой чёрную блестящую массу, я от души, толстым слоем намазал на ломоть. Посмотрел на получившееся произведение кулинарного искусства, прикинул, сколько это стоит в рублях — в тех ещё, Российской Федерации, которых пока нет, — и с ощущением, что жизнь налаживается, впился в бутерброд.

Это было вкусно. Всё-таки та еда, ещё до появления всяких добавок и улучшителей, была вкуснее и ароматнее. Закрыв глаза, тщательно пережёвываю, стараясь работать вкусовыми сосочками на максимум. Да, это не шарики из стеклянных мизерных баночек, что лишь отдалённо напоминают премиальный продукт, это реально вкусно. За первым бутербродом последовал сразу второй, потом третий — уже с прослойкой сливочного масла, которое само по себе было деликатесом. Будь что будет, но вкусный стол в этом мире я себе обеспечу. А как я уже говорил, стоять между мной и едой — дурное занятие.

Глава 9: Сладкая жизнь

Желудок у котёнка меньше напёрстка, а жрёт как собака. Это не про Алёну — она реально свой желудок превратила в напёрсток. Мне раньше три бутера с икрой были не то что на разминку, а разминкой перед разминкой. А сейчас я смотрю на это гастрономическое великолепие, что выставила на стол Лизавета, и понимаю: всё, в меня больше ничего не влезет, даже икринка. Съеденное уже к горлу подступает. Гейм овер. Игра закончена.

Это было печально. Мозг буквально колотился в истерике: «Ну съешь хотя бы ещё кусочек! Смотри, какая ветчина, а какой балык из осетрины и сёмги! Красной-то икорки хоть ложку попробуй! А колбаса, сосиски и ветчина, от одного вида которых слюнки текут! Посмотри на пирожки с мясом, капустой и ливером — ну скажи, что они прекрасны, давай попробуем? Отведай расстегайчика, ты же давно хотел! Похрусти хотя бы и солёным грибочком ил огурчиком!» Но желудок был полон и на входе повесил табличку «Места нет», так что спорить было бесполезно. Единственное, на что ещё нашлись силы, — отхлебнуть пару глотков парного молочка.

— Фух, я объелся, точнее объелась, — тут же поправил я себя.

Лизавета не теряла времени даром и смотрела на меня осоловелым взглядом. Её высокая фигура потеряла свою согбенность и услужливость. Она откинулась на стуле, буквально расплывшись на нём, и ей явно было тяжело. На лице от съеденного даже выступила испарина.

— Кофе купила? — решил я всё-таки поинтересоваться после небольшой паузы. Очень уж было интересно: напутала сестра с покупками или нет.

— Купила, как вы и сказали, молотый.

— Покажь.

Передо мной возник кулёк из плотной бумаги. Раскрыв его, я осторожно вдохнул аромат. Вроде кофе, не надули дуру.

— Арабика или робуста? — решил проявить осведомлённость в кофейном вопросе.

В ответ — недоумённые глаза.

— Не знаю, Алёна Ивановна. Я сказала приказчику всё, как вы учили: чтобы дал хорошего, на пробу. Что вернулся родственник из Турции, в Анталье на курорте отдыхал, очень там кофе полюбил и, если понравится, будем постоянно брать.

— Молодец. Ты если наелась, сделай мне чашечку.

Лизавета состроила жалобную физиономию и сообщила, что не умеет.

— Тудыть тебя растудыть! Дверь входную не закрывать я тебя не учила — ты сама справилась, а тут у тебя затруднения, — решил я немного взбодрить подчинённый персонал и не ломать уж совсем образ суровой старой ведьмы. — Слушай внимательно и запоминай. Всё просто. Берёшь вон тот ковш, только проверь, чтобы чистый был. Наливаешь туда воды, чистой, чтобы ничего там не плавало, это важно, примерно половину. Потом, — я задумался, оценивая, сколько примерно ложек будет нормально, — кинь пяток маленьких ложек, вот этих. Не сами ложки, а кофе этой ложкой пять раз насыплешь. Понятно объясняю?

— Да, — сестрица снова усердно закивала головой.

— Ставишь на плиту, стоишь и смотришь — отходить нельзя, вмиг продукт испортишь. Кофе пригляд любит. Как закипит, пена пойдёт — с плиты долой, ставь и надо немного подождать, чтобы гуща осела. Находишь в этом... — Я оглядел критическим взглядом крохотную кухоньку, но подходящего определения не нашёл. — ...самую маленькую и красивую чашечку и аккуратно — это важно — наливаешь тихонечко туда кофе. Себе тоже, будем из тебя культурного человека делать.

После такой речи я аж притомился, но аппетит пока появляться отказывался. М-да, Алёна, организм приучила к дисциплине. Несмотря на такое подробное объяснение, я как заправский охотник весь напрягся, чтобы пресечь любую попытку Лизаветы накосячить. Однако та, на удивление, всё сделала в точности, как я сказал. Передо мной появилась помытая, точнее сполоснутая, чашка с кофе, от которой поднимался ароматный пар. Жизнь налаживалась.

— Сахар где? — спросил я, заранее ожидая услышать «забыла». Но нет.

— Здесь. Я целый фунт купила, приказчик прям при мне от головы отколол.

— От какой ещё головы?

— От сахарной.

Тут я забеспокоился всерьёз, так как сразу на ум пришла «сахарная кость». Вдруг сейчас вместо сладкого и белого мне продемонстрируют кусок коровьего черепа с мозгами?

— Вот.

На столе возник здоровенный кусок сахара. Один огромный, видать тот самый фунт, обломок от чего-то большего.

— Хера себе леденец, — прокомментировал я растерянно. Нет, про кусковой я слышал, даже покупал когда-то, но он был из небольших кусочков, а не как это кусище.

— Я сейчас наколю, — прокомментировала ответственная за покупки.

— А песка не было?

— Песка? Сахарного? Так он же дороже.

— Ладно, проехали. Коли давай, а то кофе стынет.

Наконец Лизавета поставила на стол чашку где лежали вполне нормального размера кусочки сахара. Отпив ароматный напиток, я констатировал, что ужин удался. При этом с любопытством смотрел на дегустировавшую кофе сестру. Он явно не входил в её рацион: пила она его осторожно и постоянно закусывала сахаром. Судя по всему, для неё это стало легальным доступом к сладкому, ради которого можно и попить эту горечь.

— Нравится? — спросил я.

— Что-то не поняла, не распробовала.

Ага, не распробовала она. Просто сахар погрызть хочет.

— Ну так ещё налей, в ковше должно было остаться. Напомни мне завтра, что турку надо купить. А коли хочешь сахар погрызть — не стесняйся. Надо будет — ещё купим, — милостиво приоткрыл я для неё дверь в сладкую жизнь.

Глава 10: Думы попаданца

Переваривая икру в кровати и обдумывая, что удалось ещё выудить у своей расслабившейся от обильной еды и поэтому трещавшей без умолку сестры, я пришёл к неутешительному выводу: до Алёны Ивановны мне далеко. Это был профессионал высочайшего класса, знавший психологию людей, считывавший в мгновение ока, кто перед ней и какую ему дать цену. Кто может возмутиться и уйти, а кто стерпит и примет любые условия.

Симпатии к ней я не испытывал, а вот уважением проникся. В моём понимании это был эдакий финансовый самурай, кодекс которого был жёстко прописан. Она никогда не занималась обсчётом и всегда чётко выполняла взятые на себя обязательства. Но и жалости никогда не ведала и пощады не давала. Проблемы клиента её не волновали. Заключили сделку — значит, будь добр, держи слово. Не нравится цена и проценты? Иди к другим.

Мне кажется, она была сродни азартным игрокам, которым деньги важны не как доступ к различным благам, а сами по себе. Каждый заработанный рубль, каждый полученный грамм золота и серебра она воспринимала как очередную победу и подтверждение своего уровня. Итоговый счёт должен быть зафиксирован в размере взноса в монастырь, которому она завещала всё своё имущество. Даже собственную сестру она воспринимала скорее как такого же клиента, который за проживание и еду расплачивается своей работой.

Я так не могу. Я мягче. Мне приходилось стрелять в людей, бить их, совершать массу плохого, но всё же у меня были определённые представления о доброте и сострадании. В этом плане ростовщичество — не мой путь. Было и ещё одно — опыт. Алёна с лёту могла определить цену вещи, её состояние, насколько быстро можно будет сбыть, примерный навар, который она получит. Тут же произвести подсчёт процентов, сколько надо удержать — и сразу озвучивала это всё клиенту. Мне такое было недоступно. Мало того что я не разбирался в ювелирке и вещах, которые оставляли в залог, — затык был даже в подсчёте процентов. Калькуляторов здесь не было, а работать со счётами, или чем они тут в девятнадцатом веке считают, я не обучен.

Поэтому вывод был один: если не рассматривать вариант полного ухода от дел и просто прожирать старухино богатство, то надо придумать что-то новое. Вот тут-то и мог помочь образ крутой революционерки, который я внушил Раскольникову. Хочешь быть богатым — создай секту, даже если она называется политической партией, суть одна. Но при этом не стоит и вступать в прямую конфронтацию с государством — раздавит. Да и цель не свержение строя, а комфортное существование. И вот тут возникал второй вопрос, от которого зависело всё остальное: а сколько мне для этого надо денег?

Проблема гораздо сложнее, чем кажется. Многих вещей нужных для комфорта, которые я считал само собой разумеющимися, здесь просто не было. Даже кондиционера не было, и мне приходилось сейчас страдать от этой совсем не питерской жары.

Глава 11: Русские газеты по утрам

Мать, мать, мать. За что?! За что второй раз-то?! Поясняю. Послал, ну точнее послала, сестру за газетами. Как говорится, возвращаемся к традиционным ценностям по получению информации. Набрала сестрица какие были — это я ей специально уточнил, чтобы не жадничала и тащила всё. Так вот, в империи натурально идёт Перестройка! Слава богу, не такая упоротая как в СССР, но тем не менее. Судя по всему, кто-то вроде Хрущёва на троне сейчас, только царь и зовут Александром. Слава богу вроде до горбачёвских выхлестов не доходит и водку не запрещают. Вместо традиционного крепостничества и жёсткой вертикали власти лепят что-то другое. Что именно — не понял. Мой депутат про такое не рассказывал, а жаль.

Нет, пока вроде без жесткача. Царя матом не кроют, и все такие верноподданные. Но запашок ослабления запретов идёт. Надеюсь, пронесёт, в хорошем смысле. Вроде как империя до 1917 года точно просуществовала, но это было без меня. А если со мной? Наверное же что-то поменяется? Так, сейчас 1865, минус от 1917 — получается 52 года. Столько я точно не протяну. Можно расслабиться — даже я знаю, какой потом угар и кровавая баня начались. Совсем не время для тихого житья старушки.

Забавно, крепостное право отменили только четыре года назад. Хорошо, конечно, но попади немного дальше в прошлое — можно было попробовать себя в роли помещицы, или как там у них феодал женского пола называется. Впрочем, мой статус «коллежская регистраторша» — и это вроде как не круто. Да, я не дворянка, так что гнуть пальцы перед быдлом может быть вредно для здоровья. Не, ну его эти сословия. Лучше чисто по бабкам ориентироваться, в смысле по деньгам. А здесь какой-то статус есть — не совсем голь перекатная. Так что читаем газеты, просфещаемся, а потом с ними же в сортир. Если что, туалетной бумаги ещё нет. По крайней мере, Лизавета про неё не слышала, зато в курсе про тряпки, мох и лопухи для подтирания. Но нам такого не надо — обойдёмся без экстрима. Так что шуршим газетами, благо теперь их много.

— Лизавета! — дальше добавляю скабрезную рифму. Никак не отучу себя от быдляцкого хохмачества.

Раздаётся бодрый топот, и в проёме появляется недоумённое лицо младшей сестры. Явно Алёна Ивановна матами не злоупотребляла и отыгрывала из себя женщину степенную и набожную. Угу, при своём-то кровопийном ремесле.

— Да?

Я сдерживаюсь от произнесения очередной матерной рифмы и ставлю себе за это жирный плюс.

— Трапезничать желаю.

— Чего?

— Кофе давай и закусь к нему, — гаркнул я сиплым старушачьим писком. Всё же надо не расслабляться и воспитанный навык слепого подчинения в сестре не раскачивать, а то мигом на шею сядет. Родня всё же — есть в кого уродом становиться.

Так, кофе готов, запах аж отсюда чую. Сразу поднимает настроение и затмевает немного ароматы выгребной ямы, которые здесь повсюду.

— Спасибо, сестрица. Иди делами занимайся, я поработаю с прессой, приду проверю.

Лизавета мгновенно испаряется. Отменная дрессура. Алёна была руководитель от бога.

Так, возвращаемся к газетам.

Опаньки — наши взяли Ташкент в Кокандском ханстве. Хм, это вроде же Узбекистан? Ладно, потом разберёмся. Чем обосновывают? Ясно, басмачи безобразничали. Защита торговли и киргизов — ну это понятно, братская помощь. Чего? Не завоевание и будет дана независимость? Зачем тогда завоёвывали? Нет, раз пришли — то дожимай. Арбузы, дыни, хлопок — не лишние. Приобретение хорошее, насколько я помню. Какой-то польский мятеж — вот же беспокойный народец. Подавили. Молодцы, хвалю. Так, какой-то «остзейский вопрос». Русификация Прибалтики? И в чём проблема — имперские же земли. Местные немцы бузят? Вот гады. А это что такое? Надо ли строить железные дороги? Совсем идиоты? Надо, конечно. Что сопли жевать? Вам ещё БАМ строить, ну в смысле нам всем. Вы как арбузы из Ташкента возить собираетесь — на ослах, что ли? Франция ссорится с США из-за Мексики. Пруссаки с Бисмарком чего-то выжидать устали и переходят к активным действиям. Мда, как всегда спокойно не живётся.

Вообще читать непривычно. Вот эти лишние буквы и слова чудно сочетают. Но в принципе всё понятно. Ощущение, что в какую-то сказку попал: все эти «Его Императорского Величества», «наше благоволение», «случайное грехопадение». Прикольно. Вот только что же так говном-то у вас воняет?

Ладно, что там внизу творится, среди простого народа. Нормально — два брата завалили обидчика сестры. Но ошиблись и покарали не того. Типа убийца — псих. Как всё знакомо. Во, про ужасную воду в Питере. Вот это правильно — пора уже гигиеной заняться, столица же, вашу мать. Старенькой бабушке даже на толчке посидеть негде и ванну принять. Ещё забавное: отменяется запрет на курение на улицах. Наверняка чтобы вонь перебить. Я, кажется, понял, почему дворянство в поместьях и на дачах тусовалось — воздуха чистого дыхнуть.

Дай и я передохну.

— Лиза! Кофе!

Что-то я разошёлся, надо поаккуратнее — 60 лет не 40. Да и медицина здесь, наверное, как и канализация. Надо это всё решать — атмосфера в доме нездоровая. Лизавета хоть и чистюля, но веником дизентерию не перешибёшь.