Читать книгу: «Тектоника власти»

Name: Тектоника власти
Author: Михаил Емельянов
ISBN: 978-5-7777-0795-6

Шрифт:

Нет в многовластии блага; да будет единый властитель.
«Илиада»

Абсолютная власть не тема для историй. В противном случае Верховный был бы излишен. И в литературе, и в действительности.
Аугусто Роа Бастос

Введение

В 2016–2017 годах я опубликовал две небольшие работы «Чья власть честнее?»¹ и «Совместить несовместимое»². Они носили прикладной характер, явились частичным ответом на стоящие перед политической системой страны вызовы и содержали практические рекомендации. Работы вызвали дискуссию, в том числе и по теоретическим вопросам. Должны ли быть границы политического и идеологического плюрализма и кто их устанавливает? Должно ли функционирование партийной системы модерироваться элитами или развиваться спонтанно, действительно ли власть в демократических странах принадлежит народу или это фикция, и кто, в конце концов, обладает верховной властью в западных обществах, и не только западных, какие модели власти существуют в мире? Так родилась идея написать расширенные комментарии к этим двум маленьким публицистическим работам. Из них и появилась книга «Тектоника власти».

В научной литературе используют различные семы, относящиеся к понятию власти. В.Ф. Халипов пишет об аксиологии власти, морфологии власти, мифологии власти, эстетике власти, этике власти, логике власти, грамматике власти и т. д.³ Поэтому я посчитал возможным использовать термин «тектоника» применительно к власти, так как он в наибольшей степени характеризует власть одновременно и как систему, и как процесс.

Собственно, дискуссионные вопросы сгруппировались в нескольких блоках.

В первом блоке я утверждаю, что публичная власть не тождественна государственной, государственная власть лишь одна из её ипостасей, а Центр верховной власти может находиться вне власти государственной.

Во втором блоке пришлось доказывать, что в западных так называемых плюралистических обществах также есть единый центр власти, который многие политологи отрицают.

Третий блок дискуссионных вопросов касается места Президента в российской системе публичной власти. Я считаю, что он и должен быть Центром верховной власти (далее будет использована и аббревиатура ЦВВ) и в этом качестве модерировать духовное и политическое пространства.

Что касается ещё одного направления дискуссии, то пришлось давать ответ сторонникам ортодоксальных представлений об источнике и носителе верховной власти и принципах организации публичной власти, так как оппоненты упрекали меня в игнорировании народного суверенитета и разделения властей, отказе народу в праве на власть, отрицании плюрализма, демократии и т. п. Поэтому третью главу я счёл необходимым посвятить ценностным аспектам организации и осуществлению власти.

Предлагаемая структура работы невольно воспроизвела предложенный Стивеном Льюксом способ анализа власти, «который в одно и то же время ценностный, теоретический и эмпирический»⁴.

Я отстаиваю точку зрения, что в любой государственно организованной социальной системе существует верховный центр власти. Существует он и в западных обществах, несмотря на то, что его тщательно пытаются скрывать, и тонны бумаги истрачены на доказательство отсутствия такового. Именно центр власти осуществляет модерацию политических и информационных процессов в обществе, в том числе и в западных обществах. Под модерацией я понимаю один из способов управления общественным сознанием и политическими процессами. Я противопоставляю термины «модерация» и «диктат». Под первой я понимаю аккуратную, но необходимую коррекцию естественных процессов. Диктат же предполагает полное подавление процессов саморегуляции. Модерация используется в демократических, плюралистических обществах, диктат – в авторитарных. Цель модерации состоит в поддержке людей и организаций, работающих на развитие страны и, соответственно, в нейтрализации тех, кто этому препятствует.

По моему мнению, Центр верховной власти в лице Президента до конца не выстроен, и Россия должна «достроить» свою систему власти, институционализируя этот центр власти, его функции и полномочия, определить его признаки. Нам необходимо избавиться от иллюзорных представлений об организации власти в западных демократиях, перестать стесняться модерировать собственное политическое и медийное пространство, правильно определив границы плюрализма, исходя из национальных интересов. При этом ни в коем случае речь не идёт о возвращении к однопартийной политической системе, «схлопыванию» плюрализма как такового, речь идёт о разумном определении границ полей политического консенсуса и политической борьбы.

В своих теоретических построениях я опираюсь на концепции власти как функции любого организованного коллектива, на принцип моноцентризма из теории систем, на тех авторов, кто не занимается демагогической апологетикой, а честно выявляет особенности организации власти и её осуществления в человеческом обществе, независимо от их политической ориентации. Хотя каждая из использованных концепций небесспорна сама по себе, я не рассматриваю аргументы их противников, оставляя несогласному читателю возможность спорить с их авторами.

Я считаю, что в современной российской юридической литературе избыточное внимание уделяется принципу «разделения властей» в его западном «горизонтальном» понимании. В то же время наследие русской дореволюционной юридической науки, плодотворно исследовавшей разделение властей «по вертикали» на верховную и управительную (по Льву Тихомирову), сегодня практически забыто. А между тем именно в «вертикальном» разделении власти можно найти ключ к решению актуальных проблем организации публичной власти в современной России. Примечательно, что уже в Древней Греции на понятийном уровне существовало «разделение властей». «Архе» означало власть, данную богами и потому безусловную, абсолютную и безраздельную, не подвергаемую сомнению, которую нельзя изменить и переизбрать. А «кратос» означает власть, данную не богами, а «земными силами», а потому она может быть сменяема. Это своеобразное разделение на верховную и управительную (оперативную) власти, о котором я пишу в этой работе.

За почти 30 лет наша страна пережила острый политический кризис и расстрел парламента, кровопролитные чеченские войны, несколько экономических кризисов, стагнацию экономики.

Каждое из этих событий имеет свои причины. Но, очевидно, и другое. Более чем за четверть века новая Россия так и не может нащупать путь развития, который обеспечил бы процветание народа, безопасность страны, мирные отношения с соседями, стабильный рост экономики, устойчивый прирост населения, высокое качество образования и здравоохранения. В обществе нет единства в базовых ценностях, политики предлагают и пытаются реализовать противоречивые проекты развития страны.

Власть блестяще проводит отдельные тактические внутренние и внешние операции, но не слишком убедительна в стратегии. Власть разношерстна. В правительстве и других структурах принимают решение люди, придерживающиеся совершенно разных, зачастую противоположных взглядов. Власть не может определиться с силами в политическом пространстве – какие нужны, а какие просто вредят России. При этом политическое и духовное пространства засорены откровенно антироссийскими силами.

Система российского общества не упорядочена. И не сможет быть упорядоченной без единого центра. В начале 90-х годов ХХ века российская элита слишком буквально восприняла принцип разделения властей, в результате чего хотя в России и появился такой центр в лице Президента, но вряд ли он был любимым дитятей авторов либеральной Конституции. Нашей задачей является как раз придание Президенту функций ЦВВ. Он должен выбрать чёткий стратегический курс и обеспечить согласованное движение всех ветвей власти и самого общества. И в ходе этого движения оздоровить политическое и духовное пространства.

Хочу поблагодарить Сергея Чуева, Игоря Иванцова, Илью Котова, Арменака Артемьева за содействие в издании данной книги. Особая благодарность Эрику Соловьёву, без деятельного участия которого работа просто не была бы написана.

Глава 1. Теоретические основания

Суть в том, чтобы понять, кто правит.
Раймон Арон

Параграф 1. Верховная власть и её ипостаси

История – это борьба властей… общество – это система властей, которые беспрестанно возвышаются, возрастают и ведут друг с другом борьбу.
Бертран де Жувенель

Рассуждения о власти являются не логосом, а криптологией.
В.В. Желтов

В 1942 году русский философ-эмигрант Александр Кожев посетовал, что «понятие и проблема Власти столь мало исследованы»⁵. Через несколько лет эту же мысль повторил известный американский социолог Толкотт Парсонс: «К сожаленью, понятие власти не определено в социальных науках, ни в политологии, ни в социологии⁶. С тех пор власть как общественное явление рассматривалась в огромном количестве научных статей и монографий. Однако замечания Кожева и Парсонса, похоже, актуальны и сегодня⁷.

Исследователи насчитывают более тысячи определений власти. И споры чаще всего идут о нюансах этого определения, а также формах, видах, свойствах и других теоретических аспектах. Я не хочу углубляться в эти споры, во многом схоластические. Для обоснования тезисов настоящей работы исходным пунктом может служить классическое определение власти, данное Максом Вебером, которое приводится почти в каждом учебнике политологии: «Власть – это любая возможность, на чём бы она не основывалась, реализовывать собственную волю в данном социальном отношении даже вопреки противодействию». Также среди многочисленных определений власти одним из наиболее распространённых остаётся определение Роберта Даля, данное им ещё в 1957 году: «А имеет власть над Б в той степени, в которой А может заставить Б делать то, что Б в ином случае не стал бы делать».

Важнее, мне кажется, обосновать отсутствие тождества публичной и государственной властей в современных обществах, поскольку в российской юридической науке долгое время преобладала точка зрения о том, что это – одно и то же. Это важно для объяснения механизма власти в современных западных обществах, в которых Центр верховной власти находится вне государственных структур.

Термин «социальная власть» используется в широком и узком смыслах. В широком – этот термин является обобщающим для власти в любом коллективе (семья, церковь, предприятие и т. п.)⁸.

В узком – для власти в обществе в целом. В масштабах общества социальную власть часто называют публичной (несмотря на, чаще всего, её непубличный характер) из-за её всеобщности: она распространяется на всех, кто проживает на данной территории.

Связь с территорией – важнейший признак публичной власти, отличающий её от власти семейной и корпоративной. Известный российский исследователь власти В.Е. Чиркин вводит понятие территориального публичного коллектива как особой формы организации населения: «Он создаётся не на основе общности политических убеждений (как партия), не для защиты специфических социально-экономических интересов особых групп населения (как профсоюз или объединение работодателей), не в целях достижения личного, частного или общественно-хозяйственного интереса (как производственный кооператив), а на основе территориальной принадлежности к нему и представляет собой объединение людей независимо от возраста и гражданства»⁹. Публичную власть рождает сообщество людей, живущих в данной стране, то есть территориальный публичный коллектив. Именно в таком понимании нас будет интересовать публичная власть как разновидность социальной власти. Именно её верховный центр станет предметом данного исследования.

Из моих предыдущих предложений по реформированию политической системы больше всего возражений вызвал отказ от прямых выборов Президента. Это предложение кажется антидемократическим. То, что «верховный руководитель» в развитых демократиях избирается либо непосредственно населением страны, либо через представительный орган, является «альфой и омегой» объяснения демократичности власти в этих государствах. Поэтому для доказательства неуместности прямых выборов Президента РФ необходимо показать, что и на Западе верховная власть населением не избирается. То есть выборные и публично действующие органы власти – президенты, парламенты, суды – верховной властью не обладают. Над ними есть иная верховная власть, не государственная, более того, находящаяся вне публичного государственного и правового пространства. Но это значит, что следует по-другому взглянуть на соотношение публичной и государственной власти, поскольку в научной литературе утвердилось мнение, что с момента возникновения государства публичная власть существует только в форме государственной. В.Е. Чиркин прямо утверждает: «Публичная власть и государственная власть – это одинаковое явление»¹⁰. Во многом это следствие длительного господства марксистской идеологии в России, один из основоположников которой Фридрих Энгельс в знаменитой работе «Происхождение семьи, частной собственности и государства» писал: «Обладая публичной властью и правом взыскания налогов, чиновники становятся, как органы общества, над обществом»¹¹.

Я отстаиваю точку зрения, что государственная власть является лишь одной из ипостасей власти публичной, и верховная власть не обязательно концентрируется в государственных структурах. Для обоснования этого подхода я опираюсь на работы тех учёных, которые использовали структурно-функциональный подход к исследованию власти. Они исходили из понимания власти как функции любого организованного коллектива по налаживанию совместной деятельности. Истоки этого подхода можно найти ещё у Аристотеля. За рубежом эту точку зрения можно встретить у известного социолога Т. Парсонса. Но ещё раньше определение власти как «функции организации ассоциаций, создания и упорядочивания групп или функции самой структуры общества» появляется у Роберта Бирстедта¹². В советской и российской юридической литературе эту точку зрения отстаивали: В.А. Ржевский, И.Е. Фарбер, Н.С. Бондарь, А.В. Малько, Г.Н. Манов, В.Я. Любашиц¹³.

Так, В.Я. Любашиц пишет: «…необходимость власти выводится из организации общества, для которого она является важнейшей функцией, обеспечивающей упорядочивающее, регулирующее воздействие на все основные сферы его жизни»¹⁴.

Структурно-функциональный подход к власти позволяет избежать узкого понимания социальной (публичной) власти, когда она, по сути, отождествляется с государственной властью. Из определения власти как функции по налаживанию совместной деятельности следует, что социальная публичная власть шире, чем государственная. Целый ряд функций публичной власти реализуется в негосударственных структурах. Помимо трёх ветвей государственной власти, которые могут рассматриваться и как ветви публичной власти, существуют финансово-экономическая (власть над материальными ресурсами), духовная, и как современная вариация последней – медийная¹⁵. Некоторые авторы выделяют как особую – политическую власть¹⁶. В политологической литературе подробно рассматриваются эти виды власти в обществе, но я хочу подчеркнуть их подчинённость публичной власти.

Понять значение публичной власти в обществе можно, лишь выйдя за рамки традиционного государствоведения, отождествляющего государственную и публичную власть. В современной юридической литературе уже появились работы, авторы которых призывают различать категории «государственной публичной власти» и «публичной власти». Правда, эти авторы расширяют понятие публичной власти за границы государственной через включение в его содержание муниципальной власти¹⁷. Я же предлагаю опереться на теорию систем, чтобы доказать максимально широкое понимание публичной власти.

Публичная власть – центральный элемент социальной системы, какой является общество. Любая система, в том числе общество, для своей выживаемости должна существовать в определённых параметрах (гомеостазе) и при необходимости переходить в новое состояние с новыми параметрами, но без угрозы существования системы. Эта задача решается социальным контролем, под которым понимается механизм, позволяющий поддерживать социальную систему в равновесии и направленный на устранение отклонений от заданных параметров. Именно публичная власть и обеспечивает действие этого механизма. В последнее время стало преобладающим понимание, что социальный контроль – это «механизм саморегуляции системы, обеспечивающий упорядоченное взаимодействие составляющих её элементов посредством нормативного регулирования»¹⁸. Подчёркивание в определении социального контроля значения саморегуляции оправдано, так как ранее на неё внимания не обращали. Но, вместе с тем, главным в механизме социального контроля остаётся целенаправленное властное воздействие на общество, поведение его членов¹⁹.

Другими словами, для сохранения параметров социальной системы необходимо добиться должного поведения её составляющих людей, поэтому именно поведение, прежде всего, является объектом властного воздействия. Понимание власти как контроля над поведением весьма распространено в западной политологической литературе. Об этом писали Р. Даль, Х. Саймон, Дж. Марч, Д. Мечаник, Р. Тауни, Д. Олсон, Р. Кромвел, П. Бекрэк, М. Бэрэтц, Д. Кэтлин. Так, британский политолог Джордж Кэтлин подчёркивал: «Власть – это или индивидуальный контроль одного человека над поведением другого, отношение столь же простое, как сделка, или социальный контроль, осуществляемый коллективно, что можно назвать соглашением».

При определении публичной власти под сильным влиянием марксизма на первый план всегда выходило государственное принуждение, хотя случаи использования государственного принуждения имеют гораздо меньшее значение, нежели формирование определённых образцов поведения средствами духовной власти: от культивирования определённых традиций, ритуалов, религиозных ценностей в архаичных обществах до тотального воздействия масс-культуры, СМИ и Интернета в современных обществах. Как писал Бертран Рассел, власть достигает своих конкретных целей только тогда, когда она оказывает значительное влияние на эмоциональное состояние и сознание людей²⁰.

Власть над общественным и индивидуальным сознанием настолько важна, что некоторые западные исследователи выделяют сознание как самостоятельный объект властного воздействия наряду с поведением. И хотя противопоставление поведения и сознания выглядит несколько искусственным, поскольку сознание предопределяет поведение, нельзя не согласиться, что контроль над убеждениями, мнениями, религиозными верованиями, ожиданиями, эмоциями, ценностными установками, политическими взглядами, художественными предпочтениями зачастую даёт гораздо больший эффект с точки зрения поддержания параметров системы, чем прямое принуждение, а тем более – насилие. Александр Кожев глубоко подметил, что «обязанность вмешиваться посредством силы (насилия) указывает на то, что власть отсутствует»²¹. Действительно, прямое насилие проявляется тогда, когда наступает период безвластия, и надо восстановить управляемость системы. В нормальном режиме власть должна «предотвращать в любой степени недовольство людей, формируя их представления, познания, предпочтения таким образом, чтобы они согласились с отведённой им ролью в существующем порядке вещей»²². Следовательно, контроль над общественным сознанием – это тоже сфера действия публичной власти, а это опять-таки доказывает, что публичную власть не следует сводить к государственной.

Управление сознанием лежит не только в основе социального контроля в самих западных странах, но активно используется ими для экспансии и подчинения других стран. «Мягкая сила», о которой столь много говорится в последнее время, зиждется именно на этом. Таким образом, контроль над умами является самостоятельным направлением властной деятельности наряду с прямым принуждением.

Прямому принуждению и контролю над сознанием коррелируют такие источники подчинения субъектам объектов, как сила и манипуляция. Но есть ещё один источник, и он носит материальный характер. В современном обществе – это деньги. Именно этот источник лежит в основе могущества финансовой олигархии.

Все направления проявлений социальной власти институционализируются, обрастают нормами и начинают контролироваться определёнными группами людей. И поэтому правомерно говорить о государственной, духовной, финансово-экономической властях как ипостасях социальной (публичной) власти. Но стоит обязательно подчеркнуть, что любая из этих ипостасей сохраняет присущий социальной власти в целом принудительный элемент. Если в системе государственного принуждения он предстаёт в самом явном и угрожающем виде: полицейская дубинка, тюрьма, суд и другие казённые дома, то принуждение в других направлениях социальной власти менее предметно, но не менее жёстко. Но при этом, в отличие от государственного принуждения, институты, которые обеспечивают функционирование других направлений власти, государственными могут не быть, как то: церковь, масс-медиа, частные корпорации, культурные сообщества, НКО, эксперты.

Манипулирование сознанием – это тоже «присвоение чужой воли»²³, тоже принуждение: со стороны жрецов, священников, масс-культуры и медиа. Это доказывает существование духовной власти именно как власти, тем более что к «невосприимчивым», к тем, кто не следует заданным образцам поведения, применяются свои «духовные» санкции. В древних обществах жрецы изгоняли из племени, в Средние века – священники отлучали от церкви, в тоталитарных государствах – функционеры исключали из партии, будь то КПСС или НСДАП. Современное западное общество, хотя и гордится свободой мнений и толерантностью, так же карает своих диссидентов. Судьба главного редактора «Нью-Йорк Таймс» Джил Абрамсон, известного телеведущего Фила Донахью, журналиста «Радио «Свобода» Андрея Бабицкого, «глас вопиющих в пустыне» американских репортёров к президенту Обаме о зажиме прессы, – тому далеко не полный список всех примеров. В Великобритании контролем журналистской этики занимается так называемая Организация стандартов независимой прессы (IPSO), строго следящая за исполнением «генеральной линии»²⁴. А США продолжают линию на тотальный контроль Интернета. Из нововведений— Агентство цифровой демократии, задачей которого является «зачистка» новостей, которые не устраивают американскую элиту. И после этого вы скажете, что «министерство правды» у Джорджа Оруэлла утопия?!

Все вышеперечисленные виды властей находятся в динамическом взаимодействии, и подчас в борьбе. Публичная власть – это трон, за который ведётся борьба, который может занять и государственная, и духовная, и экономическая власть. Как метко заметил Бертран де Жувенель: «На удивление распространённая ошибка – усматривать в обществе одну-единственную Власть – власть правительственную, или публичную. А между тем это только одна из присутствующих в обществе властей, сосуществующая с множеством других, которые являются одновременно её помощницами, поскольку вместе с нею обеспечивают общественный порядок, и соперницами, поскольку, как и она, требуют повиновения и пользуются силами общества. Эти негосударственные власти, которые мы будем называть социальными властями, так же, как и Власть, имеют далеко не ангельскую природу»²⁵.

Каждый из видов публичной власти обладает своим качественным ресурсом: государственная – легальным насилием, духовная – воздействием на умы, экономическая – деньгами. А в терминологии Элвина Тоффлера – «силой, знанием, богатством»²⁶.

Система власти современных западных обществ как раз основана на господстве экономической власти, прежде всего, её финансовой составляющей. Именно экономическая власть подчинила остальные ветви социальной власти: и государственную, и духовную.

Хотя так было не всегда, в разные периоды истории на место верховной выдвигались представители разных ветвей. Вспомним теорию «двух мечей». Долгое время католическая церковь оспаривала первенство у королей.

Были периоды, когда духовная власть подчиняла себе государственную и экономическую. Хрестоматийный пример – путешествие Генриха IV в Каноссу в XI веке. Но и спустя восемь веков, в середине XIX века швейцарский кантон Люцерн направил свою конституцию на утверждение Папе. Бывало и наоборот: цезарепапизм, или отмена Петром Первым патриаршества в России, или огосударствление английской церкви Генрихом VIII.

Переход из Средних веков в Новое время (от аграрного общества к индустриальному) ознаменовался победой экономической власти над государственной: место королей и феодальной аристократии заняла буржуазия.

А уже в XX веке в некоторых странах нарождавшаяся экономическая власть была полностью подавлена государственной, точнее политической, в лице единственной партии. Произошло огосударствление экономики, в чём, собственно, и состоял смысл социалистических революций, и что составляло главную черту организации власти при коммунистических режимах. А в конце ХХ века крах социалистической системы означал, по сути, победу денег над государством.

Притом, что между различными ветвями (отдельными представителями) ведётся борьба за обладание публичной властью, она едина, представляет собой высшую точку, где сходятся нервы всей социальной системы. Именно публичная власть как верховная обеспечивает единство различных ветвей при их видимом разделении и независимости.

Обеспечение единства власти предполагает наличие её единого центра, который координирует функционирование её различных ветвей. Более того, без такого единого центра функционирование общества как системы, само его существование было бы невозможным. Поддержание параметров социальной системы требует сознательных волевых усилий. Стихийная игра общественных сил эти параметры скорее разрушает, чем поддерживает.

Параметры невозможно поддерживать без единого центра. В любой системе есть центр. Основоположник теории систем Александр Богданов в своей работе «Тектология» сформулировал принцип «моноцентризма», который фиксирует, что «устойчивая система характеризуется одним центром, а если она сложная, цепная, то у неё есть один высший, общий центр»²⁷.

Этот принцип обеспечивает непротиворечивость управленческих команд. Если существуют несколько центров управления в системе, то объект управления будет получать разные команды, и в конечном счёте наступит дезорганизация и разрушение целостности системы. М.В. Локтионов разъясняет суть этого принципа: «Полицентрические системы могут характеризоваться дисфункцией координационных процессов, дезорганизованностью, определённой неустойчивостью и т. д. Такого рода эффекты формируются в случае наложения одних координационных процессов на другие, что обуславливается утратой целостности»²⁸.

Сторонники синергетических концепций могут возразить, что существуют системы, в которых упорядоченность поддерживается без единого центра управления. Не оспаривая, в принципе, существования таких систем, замечу, что я веду речь о таких социальных системах, в которых присутствует целенаправленное управляющее воздействие. Не думаю, что кто-либо будет возражать, что в таких системах центр управленческих команд должен быть един. Если ещё можно говорить о применении синергетического метода для некоторых социальных систем, то применительно к государственно организованным обществам этот метод выглядит весьма сомнительным. Известный исследователь социальных систем с точки зрения синергетики Дари Цырендоржиева обращает внимание на роль не только самоорганизации, но и организации в развитии социальных систем. Она справедливо пишет, что «исключительной особенностью социальных систем является то, что в них самоорганизация дополняется организацией…»²⁹.

Существование единого центра публичной (социальной) власти является проблемой только для западных демократий. В других моделях власти такие центры очевидны и институционализированы. Апологеты же англосаксонской модели отсутствие видимого для общества центра социальной власти выдают за вершину плюрализма и считают его главным доказательством демократичности. Но именно в этой модели публичная власть является, простите за каламбур, максимально непубличной. И это существенным образом затрудняет не только исследование, но и само доказывание наличия такого центра. Хотя существование таких центров признаётся политологической наукой. Халипов в работе «Кратология власти» пишет: «Скрытый центр власти – реальный, но не проявляющий себя центр, где сосредотачивается реальная власть и предрешаются её ключевые вопросы»³⁰.

Достоверность любого исследования определяется его методом. Самый достоверный – непосредственное наблюдение и последующее описание. Но в нашем случае объект исследования тщательно скрыт. Доступны три метода его обнаружения и изучения: свидетельства тех, кто знает об объекте по роду деятельности; наблюдаемые проявления его функционирования; и, наконец, логика.

Поиск такого центра в современных западных обществах в чём-то схож с поисками новых элементов в периодической системе Менделеева: их существование учёные сначала предсказывают по характерным признакам, а потом обнаруживают экспериментальным путём. С точки зрения логики отрицать наличие центра публичной власти в англосаксонских обществах весьма сложно. Ведь что получается: такие центры есть во всех физических, химических, биологических, социальных системах, а в англосаксонской его нет?! Более сложной задачей представляется исследование проявлений этого центра.

Известно высказывание Дэвида Истона о политической системе как «чёрном ящике», но действительный «чёрный ящик» – это организация верховной власти у современных англосаксов. Работу и механизм политической системы мы всё-таки можем наблюдать публично. Как принимаются решения верховной власти в США и Великобритании, не знает никто, кроме узкой группы посвящённых: «procul este profane».

Внутрь центра власти проникнуть невозможно, судить о его работе можно только «по ушам и хвосту». Неслучайно известный американский политолог Стивен Льюкс советует при исследовании власти: «учитывать те её аспекты, которые менее всего поддаются наблюдению, ибо власть, без сомнения, тем эффективнее, чем менее она заметна»³¹.

Наличие единого центра власти в современном обществе, особенно в западных демократиях, часто отрицается. Активно пропагандируются идеи дисперсии власти, безграничного плюрализма, «полиархии». Утверждается, что важнейшие для общества решения оказываются результатом хаотичной борьбы различных сил. Особенно активно это разрабатывается американскими социологами и политологами, например, Далем и Риксеном. На первый взгляд, они могут оказаться правы. Поскольку реальный центр власти в тех же Штатах, как, впрочем, и в Великобритании, тщательно скрывается от общества. Однако эти покровы в течение последних десятилетий успешно срывают не менее известные и более убедительные в своих доводах Домхофф, Дай и другие. Они показали реальные механизмы влияния узкой группы людей, находящихся на вершине социальной власти, на законодательную, судебную, медийную и другие ветви социальной власти. Эти люди имеют свои think tanks, которые заняты стратегическим целеполаганием, мониторингом развития страны и мира, оценкой угроз.

В этих же структурах как раз задаются стереотипы поведения массового общества. Необходимая идеология, ценности, заданные стереотипы поведения внедряются в массовое сознание через образование, масс-культуру, СМИ, а теперь и интернет-пространство. Финансовая олигархия всегда придавала первостепенное значение контролю над средствами формирования массового сознания. Контроль достигается, прежде всего, через кадровую политику. Когда в системе случались сбои, как 50-е годы, использовались более жёсткие формы контроля духовной сферы. Достаточно вспомнить сенатора Маккарти.

Некоторые западные исследователи, не отрицая важной роли в принятии политических решений влиятельных элитных групп, прежде всего финансовой олигархии, всё же считают, что они обладают не властью, а влиянием, властью же, по их мнению, обладают только государственные органы и должностные лица – президент, правительство, парламент, суды. Я разделяю точку зрения тех исследователей, которые считают, что в западных обществах финансовая олигархия обладает именно властью, а не влиянием. Отличие власти от влияния состоит в возможности применить санкции, то есть причинить неприятные последствия объекту, который не выполняет команды центра власти.

На Западе социальная власть управляет основными акторами политического и медийного процесса тоже, по сути, с помощью административного ресурса, только это у них называется «политическими средствами» (оперативными методами), но эти «средства» так же находятся вне правового поля, не афишируются и не известны для широкой публики. Но они не менее жёсткие, чем пресловутый российский административный ресурс.

В мае 2014 года была уволена главный редактор The New York Times Джилл Абрамсон за непредвзятое освещение событий в Донбассе. Журналист Андрей Бабицкий был уволен с «Радио “Свобода”» за публикацию снятой им видеозаписи эксгумации тел мирных жителей, убитых украинскими силовиками из батальона «Айдар». Кроме того, Бабицкий был уволен с места шеф-редактора сайта «Эхо Кавказа». Известнейший американский телеведущий Фил Донахью был уволен за «неправильное» освещение войны в Ираке. Даже Владимир Познер ещё в 2003 году говорил: «Сегодня в Америке нельзя возражать против того, что говорит Белый Дом, без того, чтобы лишиться, в частности, работы на телевидении. И я скажу нечто такое, что, может быть, многих поразит. Но я абсолютно убеждён, что сегодня в России гораздо больше свободы слова, мы гораздо больше можем критиковать и Президента, и войну в Чечне, и так далее, чем в Америке может такой знаменитый даже телевизионный ведущий как Донахью критиковать Белый дом и предстоящую войну в Ираке».

Вопреки утверждениям апологетов «западной демократии», финансовая олигархия обладает именно властью, а не влиянием, поскольку добивается своих целей, в том числе и контроля над политиками и отраслями государственной власти, обязательными для последних мерами, мерами принуждения, а не убеждения.

Другая группа сторонников западной (англосаксонской) модели ссылается на множество групп давления. Они опять же не отрицают элитарного характера принятия решений, но отрицают наличие единого центра. По их мнению, те или иные решения принимаются в зависимости от того, какая из этих групп победит. Действительно, борьба таких групп существует, но она не касается стратегических вопросов. Эти вопросы не решаются в ходе хаотической борьбы различных группировок. Обсуждение и окончательное решение стратегических вопросов происходит в «закрытом клубе» небольшого количества крупных финансистов. И в этом клубе имеются свои правила игры. Да, в рамках этого клуба может победить та или иная точка зрения. Апологеты выдают это за наличие плюрализма. Но в Политбюро ЦК КПСС тоже были разные группировки, и побеждала одна из них. В этом клубе «плюрализма» не больше, чем в Политбюро. Этот центр обладает именно властью, а не влиянием, в силу огромной концентрации ресурсов. Его решения носят не рекомендательный (как в случае влияния), а обязательный (как в случае обладания властью) характер для всех ветвей власти и в конечном итоге всего общества. Таким образом, в западных демократиях такой центр существует внутри публичной власти, но не в государственных структурах.

Экономическая власть, как и государственная, тоже должна иметь свою иерархию. Иерархия экономической власти – это иерархия собственности. Концентрация капитала ведёт к контролю из одного центра огромного количества предприятий и других коммерческих организаций. В результате возникает иерархия собственности как иерархия экономической власти. В 2015 году вышел сенсационный доклад швейцарских учёных, в котором они, обработав с помощью современных компьютерных технологий колоссальный массив экономической информации, убедительно доказали, что все мировые хозяйствующие субъекты (банки, предприятия в сфере производства и услуг, другие коммерческие организации) находятся под контролем всего лишь 50 крупнейших мировых компаний. Иерархию внутри этих 50 компаний проследить авторы доклада уже не смогли вследствие закрытости информации о структуре их собственности. Но, если исключить из этого списка китайские компании, то нетрудно обнаружить, что дальше нити тянутся к английской Barclays и известным семьям Рокфеллеров, Ротшильдов, Морганов. Швейцарские авторы доклада, похоже, сами испугались полученных результатов, проявляя максимальную сдержанность в выводах. Так, автор исследования, теоретик комплексных систем Джеймс Глаттфельдер заявил, что, утверждая о неслыханной концентрации экономической власти, он воздерживается от подобных заявлений в отношении власти политической. Уважаемый профессор мог не делать этих выводов. Они прямо вытекают из его исследования: концентрация экономической власти с неизбежностью влечёт концентрацию власти политической. Хотелось бы подчеркнуть, что высочайшая степень концентрации капитала и возникновение вследствие этого экономической властной иерархии – необходимое условие формирования и функционирования Центра верховной власти в современных англосаксонских государствах. И в ХVIII–XIX веках в Англии были компании, значительно выделяющиеся среди остальных своим богатством, но не имевших вертикальной общенациональной структуры. Иерархия собственности отсутствовала и, следовательно, экономическая власть, несмотря на богатство отдельных компаний, была все ещё распылена в обществе.

Так что центр власти в англосаксонских странах сформировался не сразу. Подчеркнём, что наличие такого непубличного центра характерно именно для англосаксонской модели. И он появился не в результате «заговора», а в ходе естественного развития западной индустриальной цивилизации. Переход от аграрного общества к индустриальному сопровождался ожесточённой борьбой между государственной властью в лице монархов и властью денег, которыми обладал нарождающийся класс буржуазии. Предтечей таких центров могли быть торговые итальянские республики – Венеция, Генуя, Флоренция, Сиена. Но свои классические очертания такой центр приобрёл в Великобритании, а затем в США.

«Конституционное развитие Англии шло под гром барабанов её финансовой истории»³². Эта мысль Ричарда Пайпса, брошенная мимоходом, имеет глубокий смысл. Борьба между государственной и экономической властями проявлялась, прежде всего, в борьбе между королём и парламентом за прерогативы. Королевская власть зиждилась на иерархическом праве земельной собственности. Основой же экономической власти были денежные ресурсы от промышленной, торговой и собственно финансовой деятельности. Экономическая власть имела целью поставить под свой контроль парламент и через парламент ограничить власть короля. А конечная их цель была – подчинить государственную власть экономической. Помимо ограничения государственной власти, парламент для представителей нарождающегося буржуазного общества имел и другое значение. В Великобритании нижняя палата парламента – Палата общин явилась органом, консолидирующим ресурсы этого нового класса, агентов нового индустриального общества. Каждый из его представителей обладал крайне ограниченным финансовым или экономическим ресурсом. Его политическое влияние редко простиралось за границы общины. Палата общин осуществила концентрацию этих локальных политических ресурсов в общенациональный политический ресурс этого слоя, к которому примкнули коммерциализировавшиеся дворяне «джентри». Политическим проводником идей стала партия вигов, позднее превратившаяся в либеральную партию. Именно тогда Палата общин стала превращаться в центр принятия стратегических политических решений. Политическая история Британии XVIII–XIX веков – это история последовательного ограничения власти Короля и формирования ответственного перед парламентом правительства. И хотя по неписаной английской конституции парламент состоит из трёх составляющих – две палаты и Король в парламенте, во второй трети XIX века доминирующую роль приобретает парламент. Этот период называется «золотым веком парламентаризма». К этому моменту власть земельной аристократии и монарха значительно ослабла. Но вместе с тем концентрация производства и капитала ещё не достигла такой высокой степени, чтобы различные группы бизнеса могли непосредственно контролировать исполнительную власть. Класс предпринимателей был достаточно многочисленен, его представители обладали примерно равными экономическими ресурсами, политическое влияние его отдельных представителей по-прежнему носило достаточно локальный характер. Ни одна группа предпринимателей не могла навязать обществу свою точку зрения, так как не обладала преимуществом в контроле над ресурсами. Чтобы представители этого класса могли приводить к общему знаменателю свои интересы, заставлять исполнительную власть их реализовывать, нужен был центр, где бы эти интересы могли быть согласованы. И таким центром стала Палата общин. Именно Палата общин вместе с контролируемым ею Кабинетом Министров стала центром верховной власти, который принимал стратегически важные для страны решения.

Это, действительно, был расцвет западной парламентской демократии, несмотря на то, что 90 % населения ещё к 30-м годам ХIХ века не имело избирательных прав. Этот центр был публичен. Его деятельность была гласной, широко освещалась прессой. При всех ограничениях избирательных прав, изъянах законодательства и эксцессах в процессе голосования, парламент избирался достаточно демократично.

Однако именно в это период начался переход капитализма в империалистическую стадию, как писали классики марксизма-ленинизма. Он сопровождался политическими процессами, приведшими к существенной трансформации Центра верховной власти. Первый процесс был обусловлен концентрацией капитала, сопровождающейся существенной дифференциацией внутри класса предпринимателей. Выделяются монополистические группы, начинающие контролировать значительные сегменты национальной экономики и капитала. Они приобретают политическое влияние в масштабах страны, а не только отдельных территорий. Политики, выражающие локальные интересы, уходят в прошлое. Эти группы начинают формировать подконтрольный им политический класс и общенациональные СМИ. Их ресурсы позволяют напрямую контролировать и напрямую подчинять правительство, то есть исполнительную власть. Парламент как посредник в отношениях с исполнительной властью им перестаёт быть нужен. В конечном счёте этот процесс привёл к явлению, которое в начале 20-х годов ХХ века назвали «кризисом парламентаризма». Парламент в значительной степени утратил своё влияние и оказался подчинён исполнительной власти. Исполнительная власть, в свою очередь, оказалась под властью олигархов, которые, в конце концов, составили тот самый единый Центр верховной власти, скрытый от общества, не публичный, но крайне эффективный. Другим процессом, способствовавшим преобразованию единого центра, явилась борьба подданных Великобритании за расширение избирательных прав, под знаменем которого прошёл весь XIX век. Начался процесс, который Ортега-и-Гассет назвал «восстанием масс».

В Великобритании появилась Лейбористская партия, которая проникла в парламент. В верховном центре принятии решений оказались силы, которые там не должны были быть. Силы, не обладавшие экономическими ресурсами, но обладавшие правом голоса и голосом толпы, они размывали этот центр. Трансформация верховного центра власти стала неизбежной. «И эта потребность тем сильнее и жёстче, чем демократичнее выглядит фасад, который именно по причине своей демократичности и открытости должен быть лишён реальной власти или, она, по крайней мере, должна быть сведена к минимуму. И чем большая часть населения получала избирательные права, чем публичнее становилась политика, чем демократичнее (внешне) общество, тем большая часть реальной власти – особенно в ХХ веке – уводилась в тень, действовала конспиративно, в качестве заговора, сращиваясь с закрытыми структурами. Иными словами, заговор есть обратная, “тёмная”, “теневая” сторона демократии и публичности, по сути – тёмная/теневая сторона Модерна в его североатлантическом ядре»³³.

Это поняли наиболее дальновидные представители истеблишмента, такие как Сесиль Родз, начавшие формирование иного Центра верховной власти. Перед ними был выбор: подавлять жестоким образом рабочее и иные демократические движения типа суфражисток, либо Центр верховной публичной власти переместить в непубличное поле. Был выбран второй вариант, и британская элита блестяще его реализовала.

В США Центр верховной власти также формировался в результате концентрации производства и капитала, но процесс формирования имел свои особенности. Во-первых, на него влияла федеративная форма государственного устройства. Страна образовалась путём объединения самостоятельных государств, каковыми были отдельные штаты. Во-вторых, на момент принятия Конституции в правящем классе уже выделились кланы, значительно превосходящие других экономической властью. Но их власть (вследствие первой особенности) была в пределах отдельного штата. В-третьих, в отличие от монархической Британии, идеология США изначально не могла не быть демократической, так как борьба за независимость шла под лозунгами народовластия и, естественно, при активнейшем участии «масс». Поэтому задача нейтрализации влияния «народа» на власть стояла в США острее и была сложнее, чем в Британии. Эти факторы стимулировали элиту США к активным действиям по созданию ЦВВ.

Достаточным условием формирования ЦВВ в США явилась высочайшая концентрация капитала в начале ХХ века. Условием же необходимым, по сути, не оставившим американской элите иного варианта ЦВВ, стало «восстание масс» в этот же период.

Финансисты уже на момент основания единого государства во многом контролировали политическую жизнь отдельных штатов. Однако в масштабах всей страны не существовало групп, которые могли бы контролировать государственную власть. Концентрация производства и капитала не выходила за рамки отдельных штатов. Политика была фрагментарной и локальной. Характеризуя развитие партийной системы первой трети ХIХ века, Ричард Хофстедтер писал: «Борьба за президентское кресло приобретала характер схватки князьков из разных штатов за место бесспорного наследника»³⁴. Но и после Гражданской войны «Америка представляла собой традиционное общество, в котором жизнь вращалась в пределах небольшого селения или отдельного района крупного города»³⁵.

Ситуация изменилась на рубеже ХIХ – ХХ веков. Начался бурный процесс концентрации производства и капитала. К концу ХIХ века 8 % предприятий (это были уже крупные корпорации) производили 2/3 продукции страны³⁶. Что касается концентрации капитала, то в 1898 году – поглощено 303 фирмы с общей капитализацией 651 миллион долларов, в 1899 году – поглощено 1208 компаний с общей капитализацией 2,26 миллиарда долларов, в 1900 году – ещё 340 компаний и в 1901 году – 423 компании. В результате этой «корпоративной» революции 40 % активов всей американской промышленности было сосредоточено в руках 2 тысяч крупнейших корпораций, которые, в свою очередь, составляли лишь 1 % от общего числа предприятий. Среди этих 2 тысяч самыми влиятельными стали 300 трестов, а двумя ведущими экономическими силами – группы Дж. Рокфеллера и Дж. П. Моргана. Основой империи Рокфеллера был нефтяной трест Standard Oil, а Моргана стальной – United States Steel, которая контролировала активы на 1 миллиард долларов, 60 % сталелитейной промышленности, 1100 миль железных дорог, множество шахт и целые флотилии грузовых пароходов и барж³⁷.

И хотя в следующие десятилетия попытки ограничить концентрацию капитала имели некоторый успех, подорвать доминирующее влияние олигархического капитала они не смогли. Среди американского экономически господствующего класса выделилась узкая группа, которая значительно превосходила остальных в экономическом могуществе и обладавшая разветвлённой иерархической структурой экономической власти. В процессе концентрации капитала, производства и создания общенационального рынка появились экономические структуры, располагающиеся в «центре», но контролирующие подразделения по всей стране, а не в рамках отдельных штатов.

Создались условия для обретения этой группой власти политической и подчинения себе власти государственной. Как констатирует Л.В. Байбакова, «в руках горстки людей сосредоточился контроль над экономикой – центром реальной власти»³⁸. Неслучайно, именно в этот период в США начинается процесс, получивший название «кризис парламентаризма», когда Конгресс начинает утрачивать своё лидирующее положение в системе власти, и исполнительная власть начинает всё более доминировать над властью представительной. Господство узкой группы людей в экономике делало излишним Конгресс как место согласования интересов и воль экономически значимых субъектов. Эти субъекты свои воли и интересы согласовывали в других местах и напрямую транслировали их исполнительной власти по самым существенным вопросам. Закончилось «традиционное президентское правление», просуществовавшее 140 лет и характеризовавшееся неустойчивым равновесием между Конгрессом и Президентом. Ушло в прошлое «конгрессиальное правление», о котором писал будущий Президент Вудро Вильсон.

Государственная власть попадала во всю большую зависимость от финансовой. Так, в 1893 году по просьбе президента Гровера Кливленда Морган оплачивает золотом весь выпуск гособлигаций США. Его золота оказалось достаточно, чтобы стабилизировать финансовое положение государства. История повторилась в 1907-м, на этот раз по просьбе Т. Рузвельта. В конце XIX века в Сенат входило 25 миллионеров – почти треть состава. Остальные были в основном адвокатами крупных корпораций (Н. Олдрич, У. Аллисон, О. Платт, Д. Спунер). Советниками Т. Рузвельта были Ханна, Роберт Бэкон (от Моргана), Нокс и Стилмен (от Рокфеллера). Это не удивительно, ведь главными спонсорами его кампании выступили корпорации Моргана, Рокфеллера, Фрика, Ч. Депью, Дж. Гулда и Гарримана.

Следует подчеркнуть, что концентрация капитала в США, «картелизация» американской экономики происходила не стихийно. Их организовывали и стимулировали крупнейшие собственники, те же Рокфеллеры и Морганы. Это диктовалось не только экономическими, но и политическими факторами. Концентрация капитала как достаточный фактор формирования ЦВВ подстёгивалась фактором необходимым. В США начался новый этап «восстания масс». Появились несистемные партии – социалисты и популисты. В начале ХХ века соцпартия приобрела весомое влияние в США. Её численность достигала 150 тысяч человек. Более тысячи депутатов заседали на местах, контролировали мэрии. Их лидер Ю. Дебс, будучи кандидатом в президенты США в 1912 году, собрал почти миллион голосов. Тираж партийной газеты достигал полумиллиона экземпляров. Весьма популярной была и популистская партия. В отличие от системных партий, обе партии «покушались» на основы основ американской общественной системы. Социалисты требовали обратить в госсобственность все средства транспорта, связи и других базовых отраслей. А те же популисты в политической сфере требовали права отзыва конгрессменов и судей, прямые выборы сенаторов, вице-президента и президента населением, прямое и тайное выдвижение рядовыми избирателями кандидатов в депутаты (праймериз), предоставить народу право законодательной инициативы, изменить Конституцию путём «народных» поправок, упростить законодательный процесс. Высшей законодательной властью, по их мысли, должен был стать референдум. Несколько популистов даже были избраны в Конгресс. Таким образом, на политическом горизонте США замаячила третья политическая сила, требовавшая радикальной демократизации. В журналистике стал преобладать радикальнокритический подход. «Разгребатели грязи» выворачивали наизнанку неприглядные стороны американской политической жизни. Вовсю развернулось движение суфражисток и других протестных сил.

От новых демократических вызовов элита США отмахнуться не могла. Необходимо было идти на какие-то уступки массам. В 1888 году повсеместно введено тайное голосование, единый избирательный бюллетень для кандидатов от всех партий, конкурсное замещение федеральных должностей. Закон о порядке финансирования избирательных компаний с ограничениями. Требование от депутатов объяснять источники финансирования. В 1920-м году предоставлено избирательное право женщинам. Принят закон о праймериз. Но чем больше были эти уступки, тем настоятельнее становилась необходимость уводить Центр верховной власти в «тень». Таким образом, концентрация капитала, концентрация экономической власти явилась достаточным условием, а демократизация в результате восстания масс необходимым условием окончательного формирования ЦВВ в лице финансовой олигархии в начале ХХ века. Зримым свидетельством появления такого ЦВВ явилось создание Федеральной резервной системы.

По истории США много научных трудов и публицистических работ. В них политическая история США рассматривается под различными углами зрения. Но мало кто рискует взглянуть на неё с точки зрения борьбы за верховную власть финансистов и этатистов. Этатистов не в том негативном значении как противников гражданского общества, которое придали этому слову либералы, а, скорее, в позитивном смысле. Отстаивая необходимость государственного центра финансовой системы страны, этатисты одновременно объективно боролись за демократические принципы в управлении финансами, общественный контроль в этой сфере, гласность, так как государственная структура с неизбежностью оказывалась в сфере внимания Конгресса и в поле зрения прессы. Им противостояли не сторонники гражданского общества, а финансисты, настаивавшие на частном центральном банке страны. Частный банк, как само собой разумеющееся, не мог быть под контролем ни парламента, ни прессы, ни общества.

На мой взгляд, именно борьба между государственной и финансовой властями составляет нерв всей американской политической истории. Особенно наглядно это проявляется в схватках за контроль над ФРС. Федеральная резервная система как частное учреждение является одним из немногих зримых свидетельств господства финансовой власти над государственной. Эмиссия денег, денежно-кредитная политика, политика валютного курса и все остальные функции ФРС традиционно являются прерогативой государственной власти. США и Великобритания являются, пожалуй, единственными странами, где эти функции оказались в частных руках. Казалось бы, парадокс! Но его разрешение можно найти, если признать, что публичная власть и государственная власть – не одно и то же, и публичная власть может иметь другие ипостаси. И тогда окажется, что вышеперечисленные функции ФРС относятся не столько к государственной власти, сколько свойственны публичной власти как таковой. Когда публичная власть облечена в форму государственной, то тогда да – эти функции у государства. Но если в качестве публичной выступает финансовая власть, то тогда мы и имеем американскую модель. «Чеканка монеты» с давних времён – одно из тех полномочий, которое делает власть суверенной. Носителя суверенитета в конкретном обществе можно вычислить по наличию права контролировать эмиссию.

Совершенно очевидно, что «хозяева» ФРС являются источником и носителем суверенитета США. «Федеральная резервная система не подотчётна никому. Она не имеет бюджета, не подвергается аудиторским проверкам, ни один комитет Конгресса не знает об её операциях и не может их контролировать. Федеральный резерв, фактически полностью контролирующий денежную систему страны, ни перед кем не отчитывается, причём такое странное положение дел преподносится как некое благо», – пишет известный противник ФРС Мюррей Ротбард³⁹.

Борьба за создание и контроль над Центральным банком ведётся с момента основания Соединённых Штатов. Первую сотню с небольшим лет финансисты потратили на то, чтобы добиться создания частного Центрального банка США под своим контролем, тем самым, окончательно утвердив верховенство финансовой власти в США. Вторую сотню с небольшим лет финансисты тщательно охраняют своё завоевание, не позволяя другим властям даже приблизиться к «святая святых».

Схватка началась с момента возникновения США как единого государства. Первыми соперниками в этой борьбе стали Томас Джефферсон и Александр Гамильтон. Гамильтон выступал за учреждение центрального банка, а Джефферсон был категорически против. (Тем не менее оба попали на долларовые банкноты.) Джефферсон полагал, что банковские институты более опасны для свободы, нежели регулярные армии. Гамильтон, в свою очередь, произнёс «волшебное слово» «инфляция», ставшее классическим аргументом для защитников «независимости» Центрального банка, которую повторяют как мантру все противники государственных центральных банков до сих пор. Джефферсон проиграл, несмотря на то, что его позиция прямо исходила из Конституции США. В статье 1 раздела 8 прямо говорится, что «Конгресс имеет право чеканить монету, регулировать ценность оной…». Но Гамильтон уже был министром финансов. И уже на этой стадии себя проявило семейство Ротшильдов. Они чётко понимали, что борьба идёт не просто за Центральный банк, а за верховную власть в стране. Тогда же основатель династии Мейер Амшель Ротшильд произнес знаменитую фразу: «Дайте мне право выпускать и контролировать деньги страны, и мне будет совершенно все равно, кто издает законы!» И норма Конституции оказалась слабее реальной власти финансистов.

Первый Банк Соединённых Штатов был создан сроком на 25 лет. По истечении срока борьба возобновилась. Оппонентом центрального банка вновь выступил Томас Джефферсон. И вновь проиграл. В 1819 году Судья Верховного суда Джон Маршалл признал Банк конституционным. Уже тогда проявилось прикладное значение принципа разделения властей на службе финансистов. Маршалл своеобразно истолковал Конституцию США, и независимость Верховного суда от государства оказалась зависимостью от других сил.

Но борьба не закончилась. Одним из самых принципиальных противников Банка был Президент Эндрю Джексон. Он заявлял: «Банк и никакого Джексона. Никакого Банка и Джексон». Джексон утверждал, что полномочия и привилегии, которые имеет Банк, не санкционированы Конституцией, подрывают права Штатов и опасны для свобод народа. (Тем не менее и Джексон тоже попал на долларовую купюру.) Но к 30-м годам XIX века финансисты ещё в большей степени контролировали другие ветви публичной власти. Конгресс был уже под их контролем, и они довольно легко в 1832 году провели закон о возобновлении устава Банка. Но Джексон наложил вето. Решающими становились выборы президента того же года. На Джексона натравили всю американскую прессу, но он выиграл. Тогда в первый, но далеко не в последний раз в этой борьбе, было использовано крайнее средство: на Президента США было совершено покушение, правда, неудачное. Но в дальнейшем это средство неоднократно использовалось против тех, кто покушался на верховенство власти финансистов. Следующий президент после Джексона Джон Тайлер ещё дважды налагал вето на закон о возобновлении Второго Банка Соединённых Штатов. Этатисты одержали временную победу, и с 1836 по 1861 год в стране не было центрального банка.

Впрочем, финансисты отыгрались на уровне отдельных штатов, и 24 года основу банковской системы США составляли банки, созданные различными штатами, которые и эмитировали все деньги. На федеральном уровне финансисты попытались взять реванш, используя трудности Гражданской войны. Против тогдашнего президента Авраама Линкольна играли не только Ротшильды, но и Рокфеллеры (Чейз Манхэттэн Банк), и Морганы. То есть появляются персонажи, чьи потомки впоследствии и составили американский ЦВВ. В 1865 году Конгресс вновь решает создать центральный банк. На этот раз оппонентом финансистам выступил знаменитый президент Авраам Линкольн. «Власть денег грабит страну в мирное время и устраивает заговоры в тяжёлые времена. Она более деспотична, нежели монархия, более высокомерна, нежели самодержавие, и более себялюбива, чем бюрократия. Я предвижу наступление кризиса в ближайшем будущем, что лишает меня спокойствия и заставляет опасаться за безопасность моей страны. Корпорации вступили на престол, грядёт эра коррупции, и власть денег в стране будет стремиться продлить своё господство, воздействуя на предрассудки народа до тех пор, пока богатство не соберётся в руках немногих и республика не погибнет». Судьба Линкольна оказалась более печальной, чем его предшественника по борьбе с финансистами Эндрю Джексона. Покушение на Линкольна оказалось удачным. Через несколько месяцев после убийства Президента вышла книга «The Assassination And History Of The Conspiracy», недвусмысленно указывавшая на сторонников центрального банка как «заказчиков» преступления. Но дело Линкольна жило: в Соединённых Штатах всё ещё не было центрального банка. Решающий этап начался в конце XIX – начале XX века. Морганы и Рокфеллеры опять составили «компанию» Ротшильдам, которые изначально занимались созданием американского центрального банка. В этот же период появляются фамилии Варбургов и других финансистов, потомки которых до сих пор сохраняют контроль над США и, скорее всего, составляют их ЦВВ, за некоторым исключением. Знаменательно, что законопроект о центральном банке создавался не в государственных структурах конгрессменами или сенаторами. И даже не Президентом. Он был тайно написан представителями поименованных выше семей в Охотничьем клубе на острове, который принадлежал Моргану. Во многом из-за отрицательного отношения общественного мнения США к понятию «центральный банк» мы знаем его теперь как Федеральную Резервную Систему США.

К началу ХХ века финансисты уже в значительной степени контролировали политические партии, Конгресс, прессу. И могли оказывать решающее влияние на избрание Президента США. Последним президентом-«этатистом», противившимся созданию центрального банка США, был Уильям Говард Тафт, избранный в 1908 году и имевший хорошие шансы на переизбрание в 1912 году. Но он не смог противостоять натиску финансистов. Победивший на выборах Вудро Вильсон уже ясно осознавал власть финансистов и потому был более сговорчив. Его эмоции, конечно, имели значение, но он слишком хорошо понимал реальную власть крупнейших финансистов. 23 декабря 1913 года он подписал принятый Конгрессом закон о ФРС. С его слов, подписав, он тут же пожалел об этом.

С момента решения Президента Вудро Вильсона создать частную ФРС можно говорить о сформировавшемся ЦВВ в США. Это решение завершило длительный этап борьбы этатистов и финансистов за власть в Америке. Само оно стало возможным в результате интенсивной концентрации капитала, происходившей в США в конце XIX – начале ХХ века, в результате которой выделилась небольшая группа семей, резко превосходящая остальных экономических субъектов финансовой мощи. Следует заметить, что сама концентрация капитала происходила не только естественным экономическим путём. Те же Морганы и Рокфеллеры сознательно проводили картелизацию экономики, в том числе административными методами, зачастую достаточно грубыми, уничтожая более мелких конкурентов и поглощая их активы. «Перед нами уже не конкуренционная борьба мелких и крупных, технически отстаых и технически передовых предприятий. Перед нами – удушение монополистами тех, кто не подчиняется монополии, её гнёту, её произволу»⁴⁰. Американские исследователи апологетического толка предпочитают писать об антитрестовском законодательстве Шермана. Хотя принудительная концентрация производства и капитала заслуживает гораздо большего внимания, так как именно в результате этих процессов сформировался властный каркас современной Америки.

Попытки этатистов атаковать частную природу ФРС не прекращались и после 1913 года. За ними часто стояли попытки растущих американских кланов перехватить власть у традиционных. Пожалуй, только с этой точки зрения можно объяснить загадочное убийство Джона Фитцджеральда Кеннеди и неожиданную отставку Ричарда Никсона после триумфальной победы на выборах. Отставка Никсона стала результатом неудачной попытки калифорнийских кланов потеснить на Олимпе верховной власти олигархов Восточного побережья, прежде всего, Рокфеллеров⁴¹. Франклин Делано Рузвельт не повторил их судьбу только благодаря исключительному мастерству политического манёвра.

Среди сторонников возвращения государству и, тем самым, гражданам США контроля над центральным банком (ФРС) такие влиятельные люди как сенаторы Генри Гонсалес и Рон Пол. В частности, законопроект Гонсалеса требовал полностью независимого аудита операций Федерального резерва, видеозаписи собраний комитета. Последнюю робкую попытку «наехать» на ФРС предпринял Дональд Трамп, но с 1914 года финансисты цепко держат верховную власть в своих руках.

Желающим обвинить меня в следовании теории заговора и всяческой конспирологии отвечу, что единый Центр верховной власти в англосаксонских странах сформировался естественным путём в результате объективного развития властных отношений внутри этих обществ. Я не гипертрофирую роль субъективного фактора, как это свойственно конспирологам. Но игнорировать столь явственные проявления действий скрытых от общества центров верховной власти не представляется возможным.

При этом я не считаю государственные органы и должностных лиц в этих странах простыми политическими декорациями. Президент США, британский Парламент, американский Конгресс, Кабинет Министров Великобритании, Верховый Суд США обладают реальной властью и выполняют важные функции в политической системе своих стран. Но они решают задачи оперативного управления. Центр же верховной власти решает стратегические задачи развития общества. В научной литературе широко используется термин «уровни власти». Например, выделяют федеральный, центральный, региональный и уровень местного самоуправления. Рискну предложить ещё одну классификацию по характеру принимаемых решений и на этом основании выделить стратегический и оперативный уровни. Тем более что здесь мы можем опереться на русскую государствоведческую традицию.

Ещё М.М. Сперанский разделял верховное управление и управление подчинённое. А.Д. Градовский это разделение справедливо считал отличительной особенностью русского государственного права. Для своего времени это стало прорывным открытием в юридической науке, не до конца оценённым даже в наше время. На Западе искали формы горизонтального разделения властей, но не менее актуальными были исследования разделения властей по вертикали.

В 1904 году известный русский исследователь Лев Тихомиров опубликовал объёмный труд «Монархическая государственность», в котором разделил власть на «верховную» и «управительную»⁴². Он доказывал, что система сдержек и противовесов может существовать на уровне власти управительной (оперативной), для решения текущих вопросов жизни общества. Поэтому представительной, исполнительной и судебной ветвям власти отводится своя роль. Но эти ветви без общей координации существовать не могут. И эту роль координатора Тихомиров отводит монарху.

Хотя свою концепцию верховной власти он разрабатывал, прежде всего, для обоснования монарха-самодержца в системе власти, представляется, она может рассматриваться в более широком контексте. Исходя из тезиса теории систем о моноцентре, в каждом обществе должен быть Центр верховной власти, причём необязательно в лице монарха. Это может быть и президент, и коллективный орган и диктатор. Форм много, но все они суть «являются акциденциями одной субстанции – Власти»⁴³. Они выражают сущность верховной власти как центра стратегического развития страны (в отличие от форм оперативной власти). И данная сущность предопределяет признаки, задачи и функции центра власти.

Центр верховной власти, прежде всего, определяет парадигму, в которой должно развиваться общество достаточно долгий период. Парадигма как раз и характеризуется теми параметрами социальной системы, которые должна поддерживать власть. Зачастую при формировании нового Центра верховной власти эти параметры находятся в проекте: они сначала создаются, а потом поддерживаются всей властной системой. По сути, каждый Центр верховной власти имеет свой проект общества, который создаёт, а затем сохраняет. Стратегическое планирование – важнейшая функция верховной власти. Некоторые авторы даже выделяют концептуальную власть как самостоятельный вид власти. Формирование проекта, или, если хотите, концепции стратегического развития общества – ключевая функция Центра верховной власти. Все остальные функции как верховной, так и «управительной» власти нацелены на обеспечение реализации проекта. «Концептуальная власть – это высший иерархический уровень власти в системе социального управления. С её уровня формируется весь механизм якобы противостоящих друг другу партий и движений, с её уровня идёт бесструктурное управление по отношению к законодательной, исполнительной и судебной властям»⁴⁴.

Отсюда становится понятной следующая функция Центра верховной власти – координирующая. Обеспечение проекта предполагает нацеленность на его реализацию всех ветвей «управительной власти», а также власти культурной и культовой элиты, массмедиа, некоммерческих и общественных организаций.

Последние составляют власть духовную, которая обеспечивает реализацию третьей важнейшей функции Центра верховной власти – идеологической. «Идеологическая власть облекает замысел жизнеустройства общества (концепцию) в притягательные для общества формы, она полностью подчинена концептуальной власти и обслуживает только её интересы»⁴⁵. Законодательная власть юридически закрепляет проект, исполнительная власть реализует его методами госуправления, а судебная власть и правоохранительные структуры нейтрализуют попытки выхода за рамки проекта⁴⁶.

Все эти ветви подчинены формально и неформально Центру верховной власти и обязаны действовать строго в рамках проекта. Выход за пределы рамок и самостоятельные изменения параметров чреваты неприятными для них последствиями. Как это ощутил на себе 45-й Президент США Дональд Джон Трамп. Отсюда логически вытекает четвёртая функция верховной власти – контрольно-корректирующая и карающая, целью которой является пресечение девиантного поведения элементов общественной системы, её внешней и внутренней безопасности. Эта функция включает в себя набор различных санкций: от прямого принуждения и насилия в отношении преступников до диффамации диссидентов и их маргинализации. Но ещё есть и пятая функция – кадровая. Она заключается в подборе таких людей на ключевые позиции в системе оперативной, медийной, духовной и других ветвях власти, которые были бы, во-первых, лояльны системе, а во-вторых, разделяли её базовые принципы, добровольно и сознательно реализовывали проект верховной власти.

Таким образом, можно выделить 5 функций Центра верховной власти:

– концептуально-стратегическую;

– координирующую;

– идеологическую;

– контрольно-карающую;

– кадровую.

Возвращаясь к разделению публичной власти на верховную и управительную (оперативную), следует признать, что в основе разграничения полномочий оказываются не предметы ведения, а стратегический и оперативный характер задач, которые они решают. В свою очередь, характер задач определяется теми интересами, которые призваны выражать эти виды власти. Отстаиваемые интересы являются основанием разграничения верховной и оперативной властей. Верховная власть призвана отстаивать общенациональные интересы. В сфере оперативной власти реализуются интересы различных социальных групп, которые предварительно агрегированы политическими партиями. Победа одной из партий означает одновременно победу интересов определённых групп и слоёв общества и их преимущественное выражение в политике правительства, которое образует победившая партия. Если в сферу партийной борьбы попадёт верховная власть, то велика вероятность того, что общенациональные интересы будут принесены в жертву интересам отдельных групп. В современных вульгарных концепциях плюрализма на кон партийной игры бросается всё, вплоть до самих основ общества и государства. Между тем ещё во времена позднего Средневековья в период образования национальных государств возникло понятие общенационального интереса. Его подробно обосновал Э. де Ваттель⁴⁷. Но до него категорию национального интереса разрабатывали теоретически и реализовывали практически такие известные личности, как Н. Макиавелли, кардинал Ришелье, Дж. Ботеро. Речь шла об объективно существующих интересах нации как целого: самосохранении, благоденствии, защите от внешних врагов, внутренней стабильности, способности проводить активную внешнюю политику. Общенациональными эти интересы были названы потому, что это были интересы всех его групп и социальных слоёв. Первоначально теория общенационального интереса обосновывала власть монархов и потому резко критиковалась буржуазными революционерами. Но и они быстро пришли к необходимости пользоваться этой теорией, когда после победы перед ними стала практическая задача конструирования государства. Первым из сторонников республиканской формы правления это осознал Гамильтон, который начал говорить об «интересах целого», «общих интересах», а позднее стал использовать саму категорию «национальный интерес». Задачу государства он видел в том, чтобы обеспечить соответствие частных интересов общему благу. Таким образом, общенациональные интересы существуют не только в монархиях, но и в любых формах правления, в том числе «самых прогрессивных». Признание общенациональных интересов наряду с групповыми объясняет существование ЦВВ в любом обществе, служит методологической основой выявления полей политического консенсуса и политической борьбы. Соответственно, общенациональные интересы служат объективной границей политического плюрализма, а оперативную власть отделяют от верховной.

Тектонику властного пространства можно представить в виде трёх сегментов: власти верховной, власти оперативной и саморегуляции. Каждый из них имеет своё предназначение. ЦВВ олицетворяет сознательное начало в развитии общества, «лоно Разума». Отсюда функции стратегические: выбор проекта, контроль параметров при его развитии, стратегическое целеполагание. Такая позиция и соответствующие ей функции предопределяют верховный статус ЦВВ во властном пространстве. Оперативная власть и в ещё большей степени саморегуляция есть сферы проявления стихийных общественных сил, проявления творческого начала общества. Если хотите, интуиции общества. Отсюда необходимость развития политической конкуренции, формирования партийного правительства, сильных, на равных конкурирующих между собой партий, установление максимально широких границ саморегуляции. Задать пределы самостоятельности оперативной власти, политическому и идеологическому плюрализму, саморегуляции – ещё одна задача ЦВВ. Она требует точности решения. Самомнение ЦВВ, что он может решать и должен решать все вопросы жизни общества, ведёт, в конце концов, к стагнации и краху системы. Но чрезмерная свобода оперативной власти и саморегуляции не менее опасна. Разгул стихийных сил также ведёт к краху.

Верховная власть задаёт и обеспечивает каркас общества. Если смотреть в динамике, то проект его развития. Её задача – защита целого, проще говоря, защита общенациональных интересов. В практическом плане это проявляется в функции целеполагания, мониторинга, контроля и корректировки. Само назначение верховной власти в системе предопределяет директивный характер её действий, жёсткость команд и методов их исполнения.

Оперативная власть – сегмент текущего управления обществом, сфера решения тактических задач. Если задача ЦВВ – не дать сбиться с курса, то задача оперативной власти – своевременная оперативная реакция на многочисленные внешние и внутренние вызовы. Именно в этом сегменте происходит агрегация частных интересов и воль, бушующих в сфере саморегуляции, и реализация в оперативном управлении. Причём реагирование на вызовы должно оставаться в рамках проекта.

Поэтому оперативная власть должна формироваться в условиях политической конкуренции, должна быть гораздо теснее связана с обществом, зависеть в значительной степени от него, его воли в отличие от верховной власти, которая должна быть ограждена от переменчивых настроений народа, нередко превращающегося в толпу.

Если уж говорить о тектонике властного пространства, то нельзя не упомянуть сферу саморегуляции – ту сферу общества, субъекты которой напрямую не подчинены ни верховной, ни оперативной властям и не получают от них прямые команды. О пределах власти в последнее время много написано. В сфере саморегуляции власть устанавливает только общие правила игры, не вмешиваясь в деятельность её акторов: частных предпринимателей, НКО, СМИ, деятелей культуры и искусства, учёных, религиозных сообществ. Но не вмешивается до тех пор, пока их деятельность не выходит за рамки заданной парадигмы проекта. В противном случае, саморегуляция не спасает от негативных последствий.

Сфера саморегуляции очень важна. Всё-таки двигателем развития общества является личная инициатива его членов, прежде всего, его пассионарной части. Центр верховной власти направляет эти инициативы, модерирует их, отсекает девиации. История знает примеры, когда Центр верховной власти брал на себя общественную инициативу, вёл за собой общество. Это так называемые мобилизационные режимы. Однако мобилизация общества для достижения определённых целей возможна на очень короткий период. Но даже, если цели достигнуты, за мобилизационный рывок часто приходится расплачиваться. Усталость общества выливается в деконструкцию институтов. Российская история даёт тому примеры: рывок Ивана Грозного закончился Смутным временем, после петровских реформ страна вернулась к поступательному развитию только при Елизавете, сталинская «модернизация» обернулась хрущёвской «оттепелью», породившей «шестидесятников», которые через четверть века развалили Советский Союз. Альтернативу советскому печальному опыту составляет успех КНР, где Дэн Сяопин вовремя понял значение саморегуляции. Китайские власти смогли плавно уйти от мобилизационной схемы Мао Цзедуна, постепенно создав обширную сферу саморегуляции в экономике, но жёстко подавив попытку перевести партийный проект в деструктивное русло (Тяньаньмэнь). Таким образом, в экономике саморегуляцию воплощает рынок, в политике – борьба партий, в культуре – автономия творческих процессов.

Различные комбинации этих трёх областей – верховной, оперативной и саморегуляции – определяют модели организации власти, присущие тем или иным странам.

Свои функции Центр верховной власти сможет успешно реализовать, если отвечает следующим признакам.

Параграф 2. Признаки Центра верховной власти

Отдельный скрипач сам управляет собой, оркестр нуждается в дирижёре.
Карл Маркс

Центр верховной власти может приобретать различные формы, но, независимо от них, он должен отвечать ряду признаков.

1. Единственность и неделимость

Моноцентризм как принцип организации любой системы проявляется в военном искусстве и менеджменте через единоначалие, а в государствоведении через требование единства публичной власти. В военном деле единоначалие является основополагающим. Основоположники науки менеджмента Анри Файоль и Фредерик Тэйлор также сформулировали единоначалие как непременный принцип успешного бизнеса в ХХ веке. И только государствоведы позволяют себе принимать за «чистую монету» разделение властей, игнорируя принцип моноцентризма в системах, его проявление в виде единоначалия в социальном управлении. Между тем без единого центра, отдающего команды, никакая система, в том числе социальная, существовать не может. В социальной системе – это Центр верховной власти, «…двух высших властей быть не может»⁴⁸. Принцип единства организационной структуры управления «отражает необходимость формирования единой целостной структуры управления деятельностью организации, необходимость взаимосвязи и тесного взаимодействия её уровней и подразделений между собой»⁴⁹. А Жувенель писал о том, что разделение прерогатив и быстрая сменяемость должностных лиц становятся причиной слабости в управлении социальными интересами и беспорядка в обществе⁵⁰.

Разделение властей – конечно, хороший принцип, позволяющий ветвям власти контролировать друг друга. Но над этими ветвями должен быть центр, обеспечивающий согласованность властных воздействий на общество. В противном случае, как известно из общей теории систем, противоречивость команд приводит к потере управляемости. Признак единственности определяет неделимость и безальтернативность ЦВВ. С точки зрения обеспечения суверенитета внутри страны принципиально важным свойством верховной власти является полномочие «конечного решения». Об этом писал ещё Гегель⁵¹. Право последнего решения есть не что иное, как проявление того самого моноцентризма в системах, которое обеспечивает упорядоченность властных воздействий на общество.

2. Суверенность

Обычно о суверенитете говорят применительно к государственной власти. В теории государства суверенитет понимается как верховенство государственной власти внутри страны и независимость на международной арене. Ещё в 1908 году Г.Ф. Шершеневич писал: «Независимая извне, государственная власть является высшей или верховной внутри»⁵². Это определение применимо к Центру верховной власти, даже если он не является государственным. Верховенство и независимость проявляются, прежде всего, в контроле над ресурсами. Суверенитет означает верховный контроль центра власти над ресурсами конкретной страны, причём ресурсы понимаются широко: это не только природные ресурсы, но и рынки данной страны, технологии, культурные ценности, человеческий потенциал и, наконец, люди как таковые. Задача любого национально ответственного правительства – максимально использовать ресурсы своей страны на её благо и по возможности «прихватывать» ресурсы соседей для своего развития. Борьба за ресурсы определяет суть международных отношений. Известна максима: в политике нет друзей и врагов, в политике есть только интересы. А национальные интересы заключаются в максимальном контроле над ресурсами и проявляются в борьбе за их обладание. Именно эта борьба в конечном счёте – причина всех войн. Ещё в V веке Блаженный Августин вывел бандитский генезис национального интереса, лежащего в основе и власти, и государства в целом «…и сами разбойничьи шайки есть не что иное, как государства в миниатюре. И они так же представляют собою общества людей, управляются властью начальника… Когда подобная шайка потерянных людей возрастает до таких размеров, что захватывает области, основывает осёдлые жилица, овладевает городами, подчиняет своей власти народы, тогда она открыто принимает название государства»⁵³. Каково предвидение! Августин писал свои сочинения, когда остатки Римской империи разваливались под ударами варваров. Далее мы помним масштабную экспансию халифата и османов, образование Нормандии и «Анжуйской империи», кровавое покорение испанской и португальской коронами обеих Америк, захват заморских территорий и превращение их в колонии мощнейшими державами Западной Европы, войны за передел мира, развязанные Наполеоном и Гитлером. Да и возникновение самих Соединённых Североамериканских Штатов – не что иное как бандитский набег на чужую территорию с последующим истреблением местного населения. При этом можно констатировать, что «пионеры» навыков за три столетия не растеряли: военное вмешательство во Вьетнаме, Панаме, Гренаде, Югославии, Афганистане, Ираке, Ливии и других странах – тому примеры. Блаженный каноник на полторы тысячи лет предвосхитил основанную на понятии «национального интереса» real politique Ганса Моргентау. Удивительно, что для многих российских политиков, экспертов, журналистов и иных «властителей дум» понятие «национальный интерес» остаётся чуждым и выпадает напрочь из их рассуждений и оценок.

В последние десятилетия западные государства для подчинения других стран и контроля над их ресурсами стали применять так называемую мягкую силу. Они стремятся установить контроль над общественным сознанием в других странах, формировать мировоззрение их жителей, влиять на общественное мнение, навязывать концепции развития, воспитывать элиту этих стран с выгодой для себя, ставить под свой контроль сферы принятия решений, в том числе, путём расстановки нужных кадров. И всё это с конечной целью – выкачивать ресурсы этих стран в свою пользу.

Наша страна в конце 80-х и 90-х годах оказалась лишённой иммунитета к внешнему деструктивному воздействию. Результатом стал распад СССР. Аиз «новой» России Западом за последние 25 лет были выкачаны огромные ресурсы. Вот почему чрезвычайно важно защищать Центр верховной власти, его суверенность.

В этом состоит внешний аспект категории «суверенитет». Эта категория прямо определяет национальные интересы. Понятие «национальный интерес» чрезвычайно важно, оно должно стать категорией конституционного права. Опираясь именно на эту категорию, Центр верховной власти в России должен получить возможность модерировать политические и идеологические процессы в стране. К сожалению, данная категория разработана в российской правовой науке слабо, а в законодательстве отсутствует вовсе. Это позволяет силам, действующим вопреки национальным интересам, достаточно вольготно чувствовать себя в стране, апеллируя к опыту «свободных» стран Запада. А между тем ещё Александр Гамильтон закладывал категорию «национальные интересы» в теоретические основания практического построения американского государства: «Никакие полномочия не слишком широки для осуществления задач федеральной администрации, или, другими словами, для обеспечения наших национальных интересов»⁵⁴.

Центр верховной власти – это то «яйцо», в котором находится «игла жизни Кощея». Если держава-конкурент проникает в это «яйцо», то страна оказывается порабощённой. Это одна из причин, почему в англосаксонских странах реальный верховный центр власти так тщательно скрывается от внимания всех.

Исходя из принципа суверенности важнейшими задачами Центра верховной власти являются:

– формирование соответствующего национальным интересам проекта развития страны, то есть, осуществление так называемой концептуальной власти;

– принятие стратегических решений;

– защита от внешнего воздействия центров принятия решений, политической системы страны, её информационного пространства, институтов воспитания новых поколений;

– программирование идеологического дискурса;

– тщательный отбор элиты как управленческой, принимающей важнейшие решения в экономике, политике и административной сфере, так и культурной, определяющей модусы общественного сознания и поведения, формирующей стандарты, оценки происходящего в стране и мире.

3. Стратегичность

Стратегическая направленность деятельности Центра верховной власти – ключевой его признак. Он определяет и ряд других черт, таких как – надпартийность и «нейтральность», опосредованный характер влияния общества на его формирование и нежелательность его прямых выборов, безальтернативность. Стратегичность означает, что Центру верховной власти не следует вмешиваться в дела оперативного управления обществом. Как удачно заметил В.В. Желтов, «содержание стратегии является концентрированным выражением сердцевины власти»⁵⁵. Стратегичность как признак имеет два аспекта. Чёткое ограничение вопросов ведения верховной власти и, соответственно, её пределов, во-первых, является необходимым условием устойчивого развития общества. А во-вторых, является гарантией разделения оперативной власти, гибкой саморегуляции общества, и в конечном счёте служит институциональной предпосылкой реализации прав и свобод членов общества.

У оперативной власти должны оставаться достаточно широкие функции текущего управления обществом. Однако в круг этих вопросов ни в коем случае не могут входить изменения базовых параметров системы. Поддержание базовых параметров системы и их изменение – исключительная прерогатива Центра верховной власти. Большинство этих параметров публичны, и, как правило, закреплены в Конституции государства, хотя есть сущностные черты общества, которые жизненно важны для сохранения системы, но публично не декларируются и поддерживаются неформально. Кроме того, следует иметь в виду, что к базовым параметрам относятся духовные ценности, которые существуют в обществе имплицитно, но, тем не менее, играют важнейшую роль в сохранении гомеостаза системы и потому их защита должна быть в сфере ответственности верховного центра власти.

Советская и российская наука активно работали над выявлением этих параметров, и в конечном счёте они были объединены категорией «общественный строй». Если отвлечься от идеологической шелухи, которой авторы вынуждены были приправлять свои работы, то им удалось определить те существенные черты общества, изменение которых влечёт преобразование самой природы этого общества. К этим чертам относятся: формы собственности, формы правления и государственного устройства, базовые принципы взаимоотношений государства и личности, а также государства и общественных и религиозных организаций, определение господствующей идеологии, границы политического и идеологического плюрализма. Особенно хотелось бы в этих исследованиях отметить роль профессора В.А. Ржевского. В 70-е годы он опубликовал книгу, в которой под общественным строем понимал не всю совокупность отношений в обществе, а лишь основы важнейших социальных, политических, экономических отношений: отношений собственности, отношений государственной власти, форм государства, принципов внешней политики⁵⁶. То есть речь идёт о тех параметрах общественной системы, которые придают ей целостность, составляют отличительные особенности от других систем. Любые их изменения влияют на устойчивость системы. Они составляют сущность проекта, который реализует публичная власть. Естественно, проект шире, чем основы этих отношений, но они составляют его сердцевину. Будучи отражёнными в Конституции, они образуют категорию «конституционного строя», которая используется в современном конституционном праве⁵⁷. Конституционному строю посвящена первая глава Конституции РФ. Не случайно в неё невозможно, как и во вторую главу, внести поправки. Нужно принимать новую Конституцию!

Чёткое разграничение в теории и на практике сфер деятельности верховной и оперативной властей чрезвычайно важно. Историческая практика показывает, что долго и успешно развиваются те общества, где чётко разделены верховная и оперативная власти. Приобретение оперативной властью роли верховной чревато «сбоем прицела», ошибками в целеполагании. Как правило, оперативная власть эти функции выполняет недолго, и заканчивается это для стран печально: так было в Англии от начала революции до Кромвеля, во Франции с 1789 года до 18 брюмера, в Германии – период Веймарской республики. Верховная власть, как правило, быстро возвращает себе свои прерогативы и восстанавливает порядок в системе жёсткими, а зачастую жестокими и кровавыми методами⁵⁸. Когда же наоборот, верховная власть пытается руководить частностями и пытается заняться делами власти оперативной, то развитие системы начинает тормозиться, и страна начинает проигрывать в международной конкурентной борьбе, поскольку запаздывают необходимые изменения. Концентрация верховной и оперативной властей в одних руках возможна на короткий период, когда цели совершенно ясны и для их достижения требуется мобилизация всех ресурсов. Но в этом случае риск ошибок чрезвычайно велик: цели определяются достаточно волюнтаристски, и общество силой загоняется на неверный путь (военный коммунизм, культурная революция Мао, режим Пол Пота). Соединение властей иногда хорошо для короткого рывка, но не может обеспечить долгосрочное поступательное развитие. Англосаксы очень хорошо поняли принцип разграничения верховной и оперативной властей. Невозможно из одного центра управлять каждой «мелочью».

Человек, знакомый с советским опытом, хорошо знает последствия такой концентрации принятия разнокалиберных решений: хронический дефицит необходимых товаров, блокирование перспективных научных направлений, цензурирование каждой строчки в литературе и печати. В чётком разделении функций верховной и «управительной» властей в англосаксонских странах заключается одна из причин их успешного развития и глобального доминирования на протяжении последних 250 лет. Другой же причиной успеха этих стран стал безудержный грабёж остального мира. Правда, награбленным тоже необходимо умело воспользоваться для собственного развития. Вот Испания не смогла. «Государственный талант равно проявляется в экспансии и в управлении, что Власть управляет, чтобы завоёвывать, и завоёвывает, чтобы управлять», – утверждал де Жувенель⁵⁹.

Соответственно обеспечение стратегического характера деятельности центра верховной власти предполагает решение двуединой задачи. С одной стороны, необходимо создать правовые и социокультурные гарантии невмешательства в текущее управление. С другой стороны, в обществе должно быть достигнуто чёткое понимание, что стратегичность Центра верховной власти определяет его нацеленность на защиту общенациональных, а не групповых интересов.

4. Неизбираемость, надпартийность, «нейтральность»

Недопустимо увязывать в одном центре решение стратегических и оперативных задач. Последние, в силу своей приземлённости, привязанности к повседневности каждого члена общества предполагают довольно частые изменения. Единый центр не в состоянии инициировать и отвечать за их реализацию. Это надо отдать на откуп сфере политической саморегуляции и «управительной» власти. Тактические вопросы должны решаться в поле политической борьбы, на выборах, в активности партий и других общественных организаций. Но на столе политической игры не должны оказываться стратегические вопросы, за которые отвечает Центр верховной власти. Реализация проекта носит долгосрочный характер, невозможно каждые 4–5 лет ставить под сомнение базовые параметры системы, за которые как раз отвечает Центр верховной власти.

В этой плоскости лежит решение вопроса о «сменяемости-несменяемости» российской власти, который всё активнее ставят в политическую повестку либералы. Разделение власти на верховную и оперативную позволяет ответить на этот вопрос: оперативная власть должна меняться гораздо чаще, чем верховная.

Кроме того, один центр не может отвечать перед обществом за реализацию и стратегических, и тактических целей, ибо в этом случае частные ошибки в оперативном управлении, вызвавшие спонтанное и эмоциональное недовольство населения создают условия для дискредитации всего проекта. История даёт множество примеров: недавние волнения в Венесуэле, падение Перона и де Голля, да и февральская революция 1917 года вписывается в эту картину. Недовольство частностями, за которые отвечает управительная власть, должно приводить к её сменяемости, но не ставить под сомнение стратегию самого Центра верховной власти, которому от этих частностей следует дистанцироваться. Если же в одном центре сосредоточена и оперативная власть, то под угрозой находится вся система в целом. Поэтому Центр верховной власти должен иметь более сложный порядок легитимации, чем органы «управительной» власти. «Народ обычно беспокоен и изменчив. Он редко рассуждает здраво и логично», – писал Александр Гамильтон. Неудивительно, что отцы-основатели США соорудили довольно сложную конструкцию государственной власти, в которой первоначально лишь один орган – Палата Представителей – избиралась гражданами напрямую, и то – только на два года.

Возникает вопрос: почему верховная власть не должна выбираться и должна формироваться преимущественно элитой. Тогда как законодательная власть избирается непосредственно гражданами на всеобщих выборах и затем назначает ответственное перед ней правительство. Другими словами, почему рядовые избиратели должны иметь сильное влияние на законодательную и исполнительную власти и, наоборот, слабое на верховную. Ответ можно найти у Й. Шумпетера. В основе народовластия и демократии как сущности и формы проявления народного суверенитета лежит иллюзорное представление о человеке как рационально мыслящем и действующем гражданине, глубоко компетентном в политических вопросах, сознательно делающим свой выбор в день голосования, не поддающемуся манипуляциям. Й. Шумпетер развенчивает иллюзии. Он замечает, что в своих повседневных решениях, касающихся его лично, его семьи, работы, увлечений, друзей гражданин демонстрирует хорошую осведомленность, чувства реальности и ответственности. Эти качества гражданин сохраняет, когда он начинает принимать участие в решении общественных вопросов, близких ему: дел местного масштаба, а также общенациональных, касающихся его денежных доходов и материальных интересов социальной группы, к которой он принадлежит. Но положение меняется, когда дело касается более далёкой перспективы, вопросов, не так очевидно связанных с непосредственными интересами гражданина. «Только обещания, выполнение которых рассчитано на короткие сроки, имеют политическое значение, и, следовательно, здесь проявляется рациональность краткосрочного характера», – пишет Шумпетер⁶⁰. Но как только гражданин удаляется в области, которые непосредственно не связаны с его частными проблемами, семьи и работы, например, в международные отношения, то его «индивидуальные желания, знание фактов и логики перестают отвечать требованиям классической доктрины… полностью теряется чувство реальности… Ограниченное чувство реальности влечёт за собой не только ограниченное чувство ответственности, но и отсутствие определённой воли. Ограниченное чувство реальности и отсутствие чётко определённой воли, в свою очередь, объясняют, почему рядовой гражданин не знает и не может судить о внутри- и внешнеполитических проблемах»⁶¹. Шумпетер, и это главное, показывает различную компетентность гражданина в различных вопросах. И степень компетентности зависит не только и не столько от их сложности, сколько от желания в них разбираться. А это желание, в свою очередь, определяется близостью этих вопросов к его житейским проблемам. Поэтому, «как только обычный гражданин затрагивает политические вопросы, он опускается на более низкий уровень мыслительной деятельности. Он аргументирует и анализирует так, что это самому ему показалось бы инфантильным применительно к сфере его собственных интересов, он вновь становится дикарём…»⁶²

Шумпетер даёт ключ к разграничению полномочий верховной власти и оперативной власти, а также к пониманию разных форм их легитимации. Разная заинтересованность избирателей в различных вопросах, разная степень компетентности и дилетантизма предопределяют разную степень участия граждан в решении вопросов. Актуальные «житейские» групповые вопросы могут оказаться в поле политической борьбы и затем в ведении оперативной власти. Сложные же проблемы международных отношений, военной доктрины, стратегического социально-экономического развития должны решаться верховной властью.

Опасность выборов верховной власти народом аргументировал Гегель. Критикуя идею «выборной монархии», он писал, что «частная воля становится в ней последней решающей инстанцией» и вследствие этого «государственный строй превращается… в избирательную капитуляцию», то есть институт, при котором государственная власть отдаётся на милость частной воли, что ведёт к преобразованию особенных государственных властей в частную собственность, к ослаблению государства и утрате им суверенитета и к его внутреннему распаду и внешнему разрушению»⁶³.

Общество должно опосредованно влиять на формирование и деятельность Центра верховной власти. Его прямые выборы и партийные привязки вредны. Его неизбираемость напрямую населением – гарантия его надпартийности, нейтральности по отношению к существующим в обществе групповым интересам и беспристрастного отстаивания подлинно национальных интересов. Только в этом случае он может осуществлять модерацию политических и идеологических процессов в обществе. Применительно к Центру верховной власти можно вспомнить определение Карла Шмитта invisible moderateur (невидимый модератор).

5. Безальтернативность

В общественной системе не может существовать второй центр власти, его появление означает двоевластие, турбулентность системы и, как следствие, её распад. Самый яркий пример – Россия с февраля по октябрь 1917-го года, известно, чем эта ситуация закончилась. Более того, Центру верховной власти не может противостоять даже легальная оппозиция. Легальная оппозиция может и должна быть на уровне «управительной» власти. Так как верховная власть определяет и удерживает критические для существования общественной системы параметры, её смена может происходить только в результате революций или переворотов.

В политической теории безальтернативность рассматривалась, прежде всего, применительно к государству. Монополия на принуждение вплоть до насилия считается существенным признаком суверенной государственной власти, отличающей её от других (несуверенных) властей, существующих в обществе. Но, учитывая возрастающую роль духовной власти, правомерно говорить как о монополии на принуждение, так и о монополии на управление общественным сознанием. Причём речь – не столько о государстве, а, прежде всего, о Центре верховной власти, который, напомним, не всегда находится в государственных структурах. Безальтернативность Центра верховной власти означает не только отсутствие иных центров, имеющих право легально применять репрессии, но и иных центров, способных осуществлять альтернативную модерацию политических и духовных процессов. Это особенно актуально для современной России. Отказ от монополии «духовного производства» в 90-е годы обернулся распадом страны, разрухой в экономике, потерей духовных ориентиров, разрушением культурной среды, которые, в свою очередь, явились следствием внедрения в общественное сознание ложных ценностей. А ведь суверенитет в духовной сфере не менее важен, чем суверенитет, обеспечиваемый мощной армией.

Безальтернативность Центра верховной власти как модератора политических и духовных процессов не означает единомыслия. Различные точки зрения должны быть представлены в политическом, медийном, культурном пространствах. Но базовые ценности, которые представляют собой духовный каркас общества, жёстко модерируются, жёстко внедряются и жёстко охраняются, как и основанные на них представления Центром верховной власти. Остальное отдаётся в сферу саморегуляции. Однако под видом саморегуляции не должен существовать альтернативный модерирующий центр, в том смысле, что не должно быть цельного механизма «производства» альтернативного проекта и его пропаганды в СМИ, интернете, школах и культурном пространстве. Альтернативный центр управления общественным сознанием так же опасен для суверенитета, как и армия повстанцев. Ярким примером является оголтелая борьба западных стран против телеканала «Russia Today». Появление единственного внесистемного СМИ в западном информационном пространстве сразу было расценено как угроза безопасности этим странам, хотя вряд ли можно считать «RT» очень влиятельным каналом внутри европейских стран и США. Особенно, если сравнить с той мощной пропагандистской машиной, которая действует под руководством истэблишмента этих стран. Однако даже маленькая «дырочка» в плотно сотканном полотне западной пропаганды была расценена как покушение на монополию элит формировать общественное мнение своих стран. С требованиями ограничить влияние «RT» выступили влиятельные политики, общественные деятели. В Британии поводом закрытия стало дело «отравленного» Скрипаля. Хотя какое отношение Скрипаль имеет к «Russia Today»?! Здесь логика ушла на второй план – главное поскорее заткнуть информационную прореху. История с «Russia Today» показывает, как в плюралистическом западном обществе бдят монополию ЦВВ на модерацию духовных процессов. И как быстро забываются принципы свободы слова и СМИ, плюрализма, демократии и т. д.

Параграф 3. Модели организации публичной власти

Я ещё верю в возможность создания модели, т. е. теории, способной излагать сами сущности, а не только вероятности их проявления.
Альберт Эйнштейн

Можно выделить несколько видов институционализации публичной власти.

Англосаксонская модель

Начнём с англосаксонской модели. В неё включим организацию власти в США и Великобритании. На первый взгляд, такое объединение американской и британской властных моделей нелогично: в Соединённых Штатах – президентская республика, а в Соединённом Королевстве – конституционная монархия с ответственным перед парламентом Кабинетом министров. Однако общими для них являются:

– чёткое разделение сфер верховной власти, оперативной власти и сферы саморегуляции;

– Центр верховной власти абсолютно скрыт от общества, не избираем, не публичен и не подконтролен гражданам;

– Центр верховной власти находится вне государственного поля и правового регулирования;

– на уровне оперативной власти действует принцип разделения властей и выборности её органов, существует легальная оппозиция;

– сфера саморегуляции общества достаточно широка;

– экономическая (финансовая) власть доминирует над другими ветвями социальной власти.

Публичная власть имеет разную степень публичности, простите за невольный каламбур. И как бы это дико не звучало для либерала, степень публичности зависит от того, насколько публичная власть воплощена в государственных структурах. Стивен Льюкс писал: «власть реальна и осуществляется самыми разными способами, в том числе косвенными и скрытыми, и что, конечно, она наиболее действенна, когда менее всего доступна наблюдению как акторов, так и наблюдателей»⁶⁴. Известно, что любая власть в той или иной степени скрыта от общества, но в англосаксонской модели эта максима возведена в абсолют. И в этом одна из причин политической и социальной стабильности англосаксонской модели. Протесты возникают не часто и носят локальный характер. «Эта пассивность, совершенно новая, возникла благодаря той мгле, которой Власть себя окружает. Прежде Власть была видимой, она проявлялась в личности короля, который осознавал себя господином и которому были свойственны страсти. Сегодня, под маской анонимности, она претендует на то, что не имеет собственного существования и является лишь безличным и бесстрастным инструментом общей воли», – такое замечание Б. де Жувенеля как нельзя лучше подходит к характеристике англосаксонской модели власти⁶⁵.

В работе «Совместить несовместимое» я отмечал, что верховная власть в США «неизбираема, несменяема, передаваема по наследству, непрозрачна, непублична, закрыта для прессы. При этом американцы кичатся своей самой свободной прессой, самыми независимыми НКО, выборной системой»⁶⁶.

Парадокс? Отнюдь, нет! Если принять во внимание наличие в обществе не только государственной, но и других властей, прежде всего, финансовой. Несколько банкиров и финансистов обладают всей полнотой власти в США. Они контролируют и государственную власть.

Культ личности в авторитарных режимах и абсолютная скрытость реального Центра верховной власти в западных «демократиях» – две стороны одной медали. И то, и другое является разными реакциями на одну причину. Так как Центр верховной власти занимается стратегическими вопросами, он не может избираться и контролироваться населением. И его надо либо абсолютно скрыть, чтобы у людей даже не возникало вопросов, почему ими управляют именно эти люди, либо поставить на пьедестал. Реальная сакрализация – всегда тайна.

Публичный центр власти, когда он реально публичный, неизбежно сакрализуется. Народу демонстрируется «святость» власти. Пышные шествия египетских фараонов, коронации царей и королей, славословия вождям ХХ века – неотъемлемые элементы легитимации верховной власти.

Когда же центр власти скрыт, никем не избирается, и о его действиях ничего не сообщается, то, естественно, ни о какой сакрализации речь идти не может. Те, кто на самом верху, вообще вне общественного внимания. Зато низшие этажи, видимые институты власти и политические фигуры, даже личная жизнь этих фигур, со всех сторон освещается СМИ, зачастую нарочито дискредитируются и принижаются, создавая у населения видимость «народовластия», «демократии». Защита чести и достоинства публичных фигур из власти снижена. Практически любой гражданин безнаказанно может подвергать их диффамации. С точки зрения морали в политике культ личности оказывается ничем не хуже увода в тень реального ЦВВ при видимости демократии. Современная публичная политика – это паноптикон, а реальный центр власти – это тайна.

Сакраментальный вопрос «who runs America?» обсуждается уже сотню лет. На него есть два совершенно противоположных ответа. Одни, отвечая на этот вопрос, описывают конституционную модель США. Другие считают, что США управляются узкой группой людей, никем не избираемых и непубличных. И, что удивительно, вторая точка зрения весьма распространена в американском обществе. Большинство американцев верит, что узкая группа чиновников управляют политикой США. На это указывают результаты опроса Monmouth University Polling Institute. Согласно исследованию, результаты которого приводит издание The Hill, 74 % респондентов верят в существование «тайного правительства» в значении группы не избираемых чиновников, которые управляют политикой. Лишь 21 % опрошенных не верят, что такая группа существует⁶⁷.

Вопрос, «кто, в действительности, рулит Америкой» – ключевой в нашем исследовании. Если верна апологетическая версия американской демократии со всеми её плюрализмами, checks and balances и прочими легендарными атрибутами, то нам, России, только и остаётся быть прилежными учениками. Если же правы критики, много лет доказывающие, что за фасадом демократии США управляются очень немногочисленной группой людей, то… нам тоже у них надо учиться. Только не экспортному варианту «демократии для лохов», а той реальной организации власти, которая сделала Соединённые Штаты мировым лидером. В практическом плане вопрос стоит так: есть ли единый центр власти в США или господствует плюрализм? Последнюю четверть века российские авторы описывают политическую систему США исключительно в комплиментарных тонах. Для них «демократическим» образцом для подражания в современном мире являются США. Но парадокс состоит в том, что именно в американской модели (и, кстати, британской) социальная власть наиболее закрыта от общества, непублична, члены общества не имеют возможность ни её формировать, ни её контролировать. Первые 3 статьи Конституции США посвящены представительной, исполнительной и судебным властям. Конституция фиксирует разделение властей США, но центр, их направляющий, остаётся в глубокой тени. Владислав Сурков по этому поводу написал: «Из глубин и темнот этой непубличной и неафишируемой власти всплывают изготовленные там для широких масс светлые миражи демократии – иллюзия выборов, ощущение свободы, чувство превосходства и пр.»⁶⁸. Этот центр составляет финансовая олигархия, буквально несколько семей, контролирующих и ветви государственной власти, и масс-медиа, и, конечно же, финансы. Общеизвестно, что ФРС США – это частное учреждение, контролируемое несколькими семьями, но выполняющее функции национального банка США. Именно через деньги люди, находящиеся на вершине социальной власти в США, обеспечивают контроль над всеми ветвями. О формах и способах такого контроля неоднократно писали сами американские исследователи. Вспомним хотя бы Уильяма Домхоффа с его циклом работ на тему «Кто правит Америкой». Хотя они были написаны несколько десятков лет назад, эти работы нисколько не утратили своей актуальности. Об этом же пишет придерживающийся прямо противоположных политических взглядов Томас Р. Дай.

Когда заходит речь о «теневом правительстве» США, то обыватель представляет аналогичную официальному правительству структуру, где занято много чиновников, которые и вершат ежедневные дела. Естественно, американский ЦВВ устроен по-другому. Он не обладает организационной оформленностью, свойственной государственным институтам, но, тем не менее, он по-своему институционализирован в виде закрытых частных клубов и неформальных, но регулярных встреч, где обладающие реальной властью общаются между собой и определяют стратегию действий. В таких же клубах происходит их общение с влиятельными политиками, ответственными чиновниками высокого уровня, военными и разведкой, хозяевами СМИ, руководителями особо приближенных НПО, где всем им разъясняется, какую политику они должны проводить. Вопреки, казалось бы, очевидности того, что Президент, его ближайшее окружение, лидеры Конгресса определяют политический курс, дело обстоит совсем не так. На самом деле, правящая элита (прежде всего, финансовая, составляющая ЦВВ) сначала формирует политический курс, а затем подбирает под него политическую элиту (конгрессменов, чиновников и даже президентов). Выработкой курса и подбором кадров занимаются специально существующие НПО. Например, в конце 70-х годов XX века влиятельнейшими американскими центрами, институтом Брукингса и Советом по международным отношениям был выработан новый политический курс, отражённый в докладе «Кризис демократии», а затем для его реализации был выбран Джимми Картер. Будущий президент начал восхождение на политический Олимп после встреч с Д. Раском и Д. Франклином, ближайшими людьми Д. Рокфеллера, а также с ним самим⁶⁹.

Американская политическая система, по меткому замечанию известного американского политолога левых убеждений Майкла Паренти, «сдвоенная». На виду её конституционная модель. Никто не собирается ставить под сомнение реальную власть Президента США, Конгресса, Верховного суда, но, надо иметь в виду, они не обладают верховной властью. Всё чаще у американских исследователей можно встретить точку зрения, что реально США управляются финансовой олигархией, правящей элитой (отличной от политической), «глубинным государством». Эти термины есть, по сути, эвфемизмы американского ЦВВ.

Свою власть этот центр реализует не только через традиционные конституционные государственные структуры, но в силу своего негосударственного, непубличного, внеправового статуса вынужден выстраивать целую сеть, по сути, частных корпоративных структур для реализации отдельных функций публичной власти. Эту сеть образуют неправительственные организации.

Таким образом, публичная власть в США реализуется двумя ветвями: государственной и властью НПО.

ЦВВ, чтобы стать действительным ЦВВ, должен завязать в единый узел нити управления другими властями, обеспечивая контроль над ними и заставляя работать на задаваемые им цели. Американский ЦВВ координирует деятельность ветвей власти, политических партий, СМИ, не давая системе сбиться с курса и утратить баланс. Так, в сфере внешней политики контролируемый финансовой властью Совет по международным отношениям, являющийся одним из НПО, по свидетельству авторитетного политолога Р.С. Овчинникова, заблаговременно выявляет международные проблемы и решает их, преодолевает межпартийные разногласия для реализации единого курса, следит за недопустимостью сбоев при смене отдельных лиц и целых поколений политиков, внедряет установки Совета в пропагандистскую машину как общенациональные задачи⁷⁰. Мнение авторитетного политолога ценно тем, что оно обозначает определённые «пограничные» ситуации, когда невидимый модератор (ЦВВ) обнаруживает себя: межпартийные разногласия и смена поколений политиков.

Первым опытом использования НПО складывающимся американским ЦВВ явилась Национальная гражданская федерация, созданная в 1900 году. Она стала инструментом реализации финансовой властью своего верховенства по отношению к другим властям. Прежде всего над концептуальной, идеологической и медийной. Национальная гражданская федерация впервые объединила финансистов, интеллектуалов и представителей медиаиндустрии, тем самым открыв возможность для финансовой власти модерировать духовное, медийное и во многом политическое пространства страны.

У нас с советских времён сложилось отношение к общественным организациям как к чему-то несерьёзному. Постсоветскому человеку трудно понять, почему на Западе так носятся с этими НПО. Российские американисты так же склонны недооценивать реальную роль НПО в политической системе США. Так, С.Н. Самуйлов представляет НПО некими «отстойниками» для политиков проигравшей партии⁷¹. Между тем НПО – важнейшее звено осуществления власти американского ЦВВ. Ошибочно смотреть на НПО в США как на некоторый вспомогательный инструмент государственной власти, как на исключительно консультативные организации. В них вырабатываются концепции, которые затем реализуются государственными органами, по сути, императивно. Императивность обеспечивается, во-первых, безальтернативностью. Даже президентам оставляют мало возможностей отказаться от «советов» этих аналитических центров. Во-вторых, представители финансовой власти имеют свою структуру внутри ведущих НПО, созданную для наблюдения за расходованием средств для решения поставленных задач. Например, большинство Совета по международным отношениям составляют представители структур Рокфеллеров, Морганов и Дюпонов: Morgan Guaranty Trust, Chase-Manhattan Bank, City Bank.

Руководство ведущими НПО в США осуществляют не наивные общественники и не «профессоры Паганели», оторванные от практики интеллектуалы, а люди с большим государственно-управленческим опытом, что ещё раз подтверждает, что эти организации реализуют функции публичной власти, а не являются факультативным элементом американской политической системы. Подтверждением этого может служить механизм их финансирования. Они живут за счёт благотворительных взносов крупных корпораций, причём эти взносы вычитаются из тех сумм, которые корпорации должны были бы заплатить в виде налогов. Если органы государственной власти живут за счёт налогов, то НПО – за счёт «благотворительности». Но в обоих случаях крупные компании, по сути, финансируют реализацию функций публичной власти. Таким образом, «благотворительность» является своеобразным налогом, необходимым для реализации части функций публичной власти силами НПО, что ещё раз доказывает – органы государственной власти и влиятельные неправительственные организации сообразуют единый механизм реализации публичной власти во главе с ЦВВ.

Именно НПО – точки выхода на поверхность «глубинного государства». Естественно, речь идёт не о тех маргиналах, толпы которых носятся по Нью-Йорку, собирая милостыню «для бездомных детей Африки».

Концептуальную власть, задающую и контролирующую парадигму развития США, разрабатывающую основы внутренней и внешней политики, представляют собой аналитические центры, прежде всего, Брукингский институт, корпорация РЭНД, фонд «Наследие», международный центр исследователей имени Вудро Вильсона, Гуверовский институт. Отчасти эти центры, а чаще специально созданные НПО занимаются превращением концепций в идеологемы и внедрением их в массовое сознание. Другим направлением реализации концептуальной власти американским ЦВВ является контроль элиты ведущих университетов: Гарварда, Йэля, Стэнфорда, Принстона, Чикагского технологического института.

Задача контроля американским ЦВВ сферы общественного сознания облегчается высокой степенью концентрации собственности в медиа-бизнесе. Ещё в середине ХХ века известный исследователь элит Чарльз Миллз заметил: «С централизацией средств информации и политической власти некоторые лица достигли в американском обществе такого положения, которое даёт им возможность взирать на обыкновенных людей, так сказать сверху вниз и своими решениями оказывать могущественное влияние на их повседневную жизнь»⁷². С тех пор ситуация только усугубилась. Около 80 % ежедневного тиража газет приходится на несколько компаний. Телевидение находится под контролем 4 основных концернов, которые, в свою очередь, находятся под контролем крупного американского бизнеса: ABC принадлежит Disney, NBS – General Electric, CBS – Westinghouse, Fox – Руперту Мёрдоку. Смотрящими от ЦВВ в них присутствуют представители Morgan Guaranty Trust и City Bank, обладающие крупными пакетами акций радиотелевизионных компаний.

С их владельцами ЦВВ контактирует напрямую, модерируя редакционную политику. Но есть НКО, «обеспечивающие свободу слова», а на самом деле осуществляющие надзор за поведением главных редакторов и отдельных журналистов с точки зрения интересов ЦВВ. Широкая сеть НКО существует для мобилизации общественной поддержки реализуемого верховной властью проекта и морального осуждения диссидентов. Само собой разумеется, существуют корпоративные негосударственные структуры, через которые американский ЦВВ реализует свою экономическую власть.

Отдельный разговор – внешняя политика. Она в значительной степени является политикой клана Рокфеллеров. Многие госсекретари США были связаны с банкирской семьёй: Д.Ф. Даллес был попечителем Фонда Рокфеллера и Фонда Карнеги, Д. Раск был президентом Фонда Рокфеллера, Генри Киссинджер был советником Н. Рокфеллера, С. Вэнс был председателем попечительского совета Фонда Рокфеллера⁷³.

НПО стали действенным инструментом реализации внешнеполитических интересов американского ЦВВ. Их использование в «цветных революциях», «арабской весне» уже не нуждается в дополнительных доказательствах. Но американский ЦВВ имеет и силовые негосударственные внешнеполитические инструменты в лице ЧВК («Black Water»). Действенным механизмом работы с элитами других стран для обеспечения доминирования США в мире является Трёхсторонняя комиссия, созданная Дэвидом Рокфеллером в 1973-м году. Она включает не только граждан США, но и лояльных американскому ЦВВ иностранных политических деятелей, которым обеспечивается влияние и власть в их странах. Работу с административными и политическими элитами зарубежных стран ведёт фонд Сороса, который зачастую напрямую «спонсирует» чиновников и политиков. Влияние на партийное строительство и избирательные процессы в других странах оказывают два института NDI и IRI, которые, соответственно, связаны с Демократической и Республиканской партиями. Ещё одним «боевым отрядом» за рубежом является «Freedom House». В России эта организация была известна, прежде всего, тем, что при ней действовал американский комитет «За мир на Кавказе» (ACPC) во главе со Збигневом Бжезиньски. В комитет входили такие известные личности, как Ричард Пёрл и Джеймс Вулси. Удивительно, но он действовал на нашей территории! И прекратил свою деятельность только после принятия закона об иностранных агентах.

Корректирующая и карающая функция американского ЦВВ реализуется через прямой контроль над правоохранительными органами страны, прежде всего, ЦРУ, АНБ, ФБР, а также ключевыми судами. Существует даже «личная уния» американских финансистов и спецслужб. На заре появления спецслужб США «американская знать» отправила туда своих лучших представителей. Достаточно сказать, что в УСС (Управлении стратегических служб), прообразе ЦРУ, служили сыновья Вандербильта, Дж. Моргана и Дюпонов, П. Меллон, Д. Брюс, мультимиллионер У. Бакли. В спецслужбах работали такие известные интеллектуалы – У. Ростоу, Г. Маркузе, А. Шлезингер.

1.Емельянов М.В. Чья власть «честнее»? // ИА REGNUM. 21 апреля 2016 года. https://regnum.ru/news/2123495.html

2.Емельянов М.В. Совместить несовместимое. Как нам реформировать политическую систему? М., 2017.

3.Халипов В.Ф. Кратология – наука о власти. М., 2002. С. 64–91.

4.Льюкс С. Власть: радикальный взгляд. М., 2010. С. 157.

5.Кожев А. Понятие о власти. М., 2007. С. 7.

6.Parsons T. The Distribution of Power in American Society // World Politics. 1957. Р. 139.

7.Обзор дискуссий о понятии власти см.: Халипов В.Ф. Кратология – как система наук о власти. М., 1999; Ледяев В.Г. Власть: концептуальный анализ. М., 2001; Философия власти: Гаджиев К.С., Ильин В.В., Панарин А.С., Рябов А.В. / Под ред. В.В. Ильина. М., 1993; Малый А.Ф. Государственная власть как правовая категория // Государство и право. 2001. № 1; Любашиц В.Я., Мордовцев А.Ю., Мамычев А.Ю. Государственная власть: введение в общую теорию. Ростов-на-Дону, 2003; Кейзеров Н.М. Власть и авторитет. Критика буржуазных теорий. М., 1973; Гармоза П.В. Власть как категория юридической науки // Государство и право. 2008. № 5. С. 82–85; Болл Т. Власть // Полис. 1993. № 5. С. 36–42; Государственная власть: Теоретико-методологические и правокультурные аспекты. М., 2012; Филиппов Г.Г. Социальная организация и политическая власть. М., 1995.

8.См., например: Матузов Н.И. Публичная власть как объект научного анализа // Публичная власть: проблемы реализации и ответственности. Саратов, 2011. С. 14.

9.Чиркин В.Е. Публичная власть. М., 2005. С. 25.

10.Чиркин В.Е. Публичная власть в современном обществе // Журнал российского права. 2009. № 7. С. 9.

11.Энгельс Ф. Происхождение семьи, частной собственности и государства. М., 1985. С. 198.

12.Bierstedt R. An Analysis of Social Power // American Sociological Review. 1950. № 15. Р. 733.

13.Фарбер И.Е., Ржевский В.А. Вопросы теории советского конституционного права. Вып. 2. Саратов, 1967. С. 88; Бондарь Н.С. Местное самоуправление и конституционное правосудие: констиционализация муниципальной демократии в России. М., 2009. С. 61; Манов Г.Н. Признаки государства: новое прочтение // Политические проблемы теории государства. М., 1993. С. 42; Чиркин В.Е. Публичная власть. С. 13–14; Югов А.А. Правовые основы публичной власти в Российской Федерации. Екатеринбург, 1999. С. 5–18; Шапсугов Д.Ю. Проблемы теории и истории власти, права и государства. М., 2003. С. 6–23.

14.Любашиц В.Я. Возрождая целостность обществознания // Экономический вестник Ростовского государственного университета. 2003. Т. 1. № 2. С. 124.

15.О видах власти см. подробнее: Осинский И.И., Добрынина М.И. Политология. Улан-Удэ, 2011.

16.Бакарджиев Я.В. Государственная и политическая власть: вопросы соотношения // Вестник Омского университета. Серия «Право». 2011. № 3 (28). С. 47; Тарасова Е.П. Соотношение понятий «политическая власть» и «государственная власть» // Социология власти. 2010. № 5. С. 171.

17.Бондарь Н.С. Местное самоуправление и конституционное правосудие: конституционализация муниципальной демократии в России. С. 61; Зюзина Т.Е., Овчиев Р.М. Разделение властей и принцип самостоятельности местного самоуправления // Наука и образование: хозяйство и экономика; предпринимательство; право и управление. 2015 № 7 (62); Гаджиев А.Ш. Место и роль местного самоуправления в системе разделения властей // Евразийский юридический журнал. 2017. № 12 (115). С. 349.

18.Радионова С.А. Социальный контроль // Новейший философский словарь. Минск, 1998. С. 661.

19.См. подробнее: Голищенко М.А. Социальные аспекты и специфика социального контроля // Актуальные проблемы гуманитарных и социально-экономических наук. 2017. № 11. С. 65–68; Патенкова В.Ю. Понятие социального контроля и право // Актуальные вопросы предпринимательского права. 2017. № 1. С. 45–49; Овсянко Д.М. Административное право. М., 1997. С. 145; Грошева И.А., Грошев И.Л., Грошева Л.И. Социальный контроль в структуре общества: системный подход. 2017; Смирнов И.А. Социальный контроль как социологическая категория // Актуальные проблемы гуманитарных и социально-экономических наук. 2017. № 11. С. 76–78.

20.Рассел Б. Власть. Социальный анализ // Антология мировой политической мысли: в 5 т. М., 1997. Т. 2. С. 172.

21.Кожев А. Указ. соч. С. 20.

22.Tilly Ch. Domination, Resistance, Compliance… Discourse // Sociological Forum. 1991. № 6. Р. 594.

23.Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 46. Ч. 1. С. 491.

24.Миклашевская А. Регулирование британской прессы получило деньги // КоммерсантЪ. 13 февраля 2014 г.

25.Жувенель Б. Власть: естественная история её возрастания. М., 2010. С. 187.

26.Тоффлер Э. Метаморфозы власти. Знание, богатство и сила на пороге ХХI века. М., 2003.

27.Богданов А.А. Тектология: Всеобщая организационная наука. М., 2003. С. 96.

28.Локтионов М.В. А.А. Богданов как основоположник общей теории систем // Философия науки и техники. 2016. Т. 21. № 2. С. 89.

29.Цырендоржиева Д. Развитие общества с позиций синергетики // Вестник Бурятского государственного университета. Педагогика. Филология. Философия. 2009. № 6. С. 26–29.

30.Халипов В.Ф. Кратология – как система наук о власти. С. 100.

31.Льюкс С. Власть: радикальный взгляд. С. 9.

32.Пайпс Р. Собственность и свобода. М., 2001. С. 165.

33.Фурсов А. Криптополитэкономия современных (западных) элит // Глобальные элиты в схватке с Россией. М., 2017. С. 352–353.

34.Хофстедтер Р. Американская политическая традиция и её создатели. М., 1992. С. 72.

35.Байбакова Л.В. Двухпартийная система в период вступления США в индустриальное общество (последняя треть ХIХ в.). М., 2002. С. 59.

36.Там же. С. 207.

37.Согрин В.В. Демократия в США. От колониальной эры до ХХI века. М., 2011. С. 134–135.

38.Байбакова Л.В. Указ. соч. С. 64.

39.Ротбард М. Показания против Федерального резерва. М., 2003. С. 3.

40.Ленин В.И. Империализм как высшая стадия капитализма. М., 1980. С. 3.

41.Зорин В.С. История одной карьеры // Новый мир. 1976. № 6; он же. Доллары и власть в Вашингтоне. М., 1978.

42.Тихомиров Л. Монархическая государственность. М., 2016. С. 41.

43.Жувенель Б. Указ. соч. С. 43.

44.Солонько И.В. Феномен концептуальной власти: социально-философский анализ. СПб., 2010. С. 93.

45.Там же. С. 94.

46.Там же.

47.Ваттель Э. Право народов, или принципы естественного права, применяемые к поведению и делам наций и суверенов. М., 1960. С. 44–47.

48.Лекции Г.Ф. Шершеневича. Общее учение о праве и государстве. М., 1908. С. 33.

49.Булыгин Ю.Е., Волковский В.И. Основы теории организации социального управления. М., 2000. С. 30.

50.Жувенель Б. Указ. соч. С. 75.

51.Гегель В.Ф. Философия права. М., 1990. С. 311.

52.Лекции Г.Ф. Шершеневича. С. 31.

53.Блаженный Августин. О граде Божием. Минск; М., 2000. С. 165–166.

54.Федералист. Политические эссе А. Гамильтона, Дж. Мэдисона и Дж. Джея. М., 2000. С. 165.

55.Желтов В.В. Теория власти. М., 2008. С. 42.

56.Ржевский В.А. Общественный строй развитого социализма: конституционное содержание, структура, регулирование. М., 1983. С. 60–61.

57.См.: Румянцев О.Г. Основы конституционного строя России (понятие, содержание, вопросы становления). М., 1994. С. 17–34.

58.См.: Гиренко Ю.А. Новая русская революция. Опыты политического осмысления. М., 2005. С. 42–44.

59.Жувенель Б. Указ. соч. С. 196–197.

60.Шумпетер Й. Капитализм, социализм и демократия. М., 1995. С. 345.

61.Там же. С. 345–346.

62.Там же. С. 347.

63.Гегель В.Ф. Указ. соч. С. 325–326.

64.Льюкс С. Указ. соч. С. 96.

65.Жувенель Б. Указ. соч. С. 35.

66.Емельянов М.В. Совместить несовместимое. Как нам реформировать политическую систему. С. 23. См. также: он же. Чья власть «честнее»? // Regnum. 21 апреля 2016 г. (https://regnum.ru/news/2123495.html).

67.https://state-usa.ru/system/662-bolshinstvo-amerikantsev-veryat-chto-ssha-upravlyayutsya-uzkim-krugom-lyudej

68.Сурков В.Ю. Долгое государство Путина // Независимая газета. 11 февраля 2019 г.

69.Высокинский Г.В. Уотергейт как процесс (1974–1992) (Механизм изменений в политической элите США в ходе смены политического курса в 70-е годы). М., 1995. С. 69, 71–74, 88.

70.Овчинников Р.С. Зигзаги внешней политики США. М., 1986. С. 21.

71.Самуйлов С.М. «Мозговые центры» демократов и республиканцев: сравнение подходов к России // США – Канада. Экономика, политика, культура. 2011. № 2 (февраль). С. 3.

72.Миллс Ч. Властвующая элита. М., 1959. С. 5.

73.Высокинский Г.В. Указ. соч. С. 84.

Бесплатный фрагмент закончился.