Читать книгу: «Проклятая повесть»

ГЛАВА ПЕРВАЯ

I

ПРЕДИСЛОВИЕ

«Дело», о котором я хочу рассказать, еще не окончено, да и «дела», в юридическом смысле, нет никакого. То есть ни в прокуратуре, ни в следственных органах МВД нет папки с крупно начертанным словом: «Дело» – номер такой-то.

В этом нет ничего удивительного; не по каждому факту смерти заводят уголовное дело, ведут расследование. Настолько очевидными кажутся причины смерти, настолько они обильны и повседневны, что власть и люди принимают смерть как неизбежное, должное. Пословица утверждает, что «смерть не за горами, а за плечами», и вечно актуальными являются слова: «Помни о смерти». Но многие ли помнят?

Такая папка, только без номера, поскольку единственная, есть у меня. Хотя по строгим законам криминалистики из неё следовало бы «выделить» несколько самостоятельных «дел»: «Дело об экстрасенсе таком-то…», «Дело о поисках святых мощей», «Дело о…» Господи, сколько таких больших и крохотных «дел» накопилось в этой папке за «проклятые годы!»

Но я не криминалист, а журналист, у меня своя логика, свои причины искать связи между явлениями, своя методика обоснования мотивов преступлений и доказательств. У меня иные, чем у следователя доказательства, но самое главное, – мне очень часто приходилось думать о смерти.

Нет, на меня не совершали разбойные нападения в подъезде, не посылали угрожающих писем и записок. Меня сживали со света по-иному. Как?

О том еще придется говорить куда более обстоятельно, так что повременим.

В этой папке собраны факты. В ней, по понятным причинам, нет протоколов допросов и прочей, непременной для криминалистики, документации: все это заменяет логика художественного повествования. Факты, таким образом – «остов», «костяк», «скелет» предлагаемой, – повести. А «мясо» и «нервная система», оживляющая эти факты, целиком на моей совести.

Первый листок в эту папку я положил за год до самоубийства журналиста, имя которого в этой повести, да и все остальные имена, я изменил по вполне понятным причинам. Потом, как это бывает всегда, появились в этой папке другие имена и фамилии, о которых я раньше ничего не знал, но неумолимая логика расследования заставила познакомиться с ними и составить собственное представление о них.

Через некоторое время мне открылся совершенно незнаемый мной мир, как бы параллельный миру бизнеса, политики. Но так казалось вначале, на самом же деле, вопреки законам элементарной геометрии, все эти миры пересекались, и в местах этих пересечений (я их для себя назвал – «узлами событий»), происходили вещи, выпадающие из понятий здравого смысла и причинно-следственных связей.

Когда я нащупал эти «узлы» и стал осторожно их трогать, тогда «заискрило» вокруг меня, и чувство самосохранения заставило отступить. Я замкнулся в четырех стенах и стал писать эту повесть, понимая, что мое «дело» только начато, и неизвестно, закончится ли когда-нибудь вообще.

Можно сказать, что вся эта история, началась с рутинного редакторского задания написать статью о состоянии культуры в городе.

На самом же деле «узлы событий» завязывались вокруг меня гораздо раньше, может быть, раньше моего рождения, но почувствовал я, ощутил физически действие этих «параллельных миров» во второй половине девяностых годов, когда раз за разом попадал на хирургический стол. Камни в моих почках образовывались с регулярностью, удивлявшей врачей, и это несмотря на совместные усилия их и меня остановить грозный процесс разрушения почек.

Если бы я завел папку тогда, то она так и называлась бы: «Камни в почках». Но я уже говорил, что у меня была одна единственная папка, без всякого названия и номера. Вначале я думал, что это будет просто дневник…

Ну, не просто, а подробно, день за днем, излагавший факты мой жизни и жизни людей, с которыми я встречался. Я уже тогда понимал, что есть «узлы событий» и нужно было научиться чувствовать, когда происходит просто событие тебя не касающееся, а когда завязывается тот самый узел. Очень скоро я понял, что завязывается он не без моих усилий!

Я тяну свой конец, и чувствую сопротивление другого конца. Так получается «узел». Если нет этого сопротивления, то и узел не вяжется, то есть прошло событие явно для меня не предназначенное, хотя и с моим участием.

Это подзатянувшееся вступление я прерву и перейду к фактам.

2

Итак: на дворе стоял март 1997 года. Помнится, это задание редактор дал на бегу и потому не расслышал моего саркастического вопроса:

– Михаил Валерьевич, так о чем писать? О состоянии культуры или о состоянии учреждений культуры?

– Не умничай!

И он скрылся в своем просторном теплом кабинете, а мне пришлось выходить на промозглый, зябкий мартовский ветерок и добираться до главного святилища культуры, что от века располагался в кабинете заведующей отделом той же самой культуры.

Культурой, как известно, у нас «заведуют», как молочной фермой или загсом. Заведовать культурой нетрудно, потому что круг заведующего – культурные люди, а культурные люди ничего бескультурного не сделают. Они, даже в том случае, если их мучают, стараются плакать культурно, то есть так, чтобы этого никто не видел, чтобы другим не причинять боль видом своего страдания.

Особенностью наших мест, нашего шахтерского городка было то, что с каждым приходом нового главы города обитатели главного храма культуры менялись. Так что культура перманентно испытывала кадровые потрясения, но одно оставалось неизменным – всемерное и посильное воспевание достоинств персон власти и славословие их подвига на культурной и производственной стезе.

Все они искренне уверены, что приносят себя в жертву общественным интересам. Но вот что любопытно, вот что всегда меня мучило и вызывало жуткие подозрения в их искренности, так это то, что люди власти и особенно нашей, местечковой не имеют склонности принести в жертву свой пост. А ведь это была бы, воистину самая величественная жертва – собственно оторвать своё седалище от занимаемого кресла и прекратить жертвовать собой ради народа.

Если говорить о преемственности власти, то, к слову сказать, один из бывших глав города пробивается тем, что работает мойщиком машин у одного частника, и никого такое положение дел не волнует. Такая участь ждет всех «косоруких» пришедших во власть с избытком совести, или скованных робостью перед законом.

А ведь тут есть над чем поразмышлять, пофилософствовать, испытать сладко щекочущее, до боли, чувство злорадства:

– Вот, мол, и отлились волку козьи слезки.

Хотя может быть и не волку вовсе, а человеку совестливому, но кто поверит, что во власть рвутся люди совести? Я – нет!

Нынешней глава города совестью не скован, и гордо носит кличку – «Доля».

Доля не в смысле судьбы, а в смысле процента с любого бизнеса, расположенного на территории его кормления.

Много можно из этого вынести разных раздумий о суете жизни, но некогда! Ах, как некогда! Надо бежать, пока рядом с тобой бегущие люди не опередили тебя по дороге к кассе или к вельможной руке, что бывает одно и то же.

Где же здесь задумаешься? Стремителен поток жизни, удержаться бы в этом потоке на ногах, не упасть бы на брюхо или – еще хуже – навзничь. Потому хуже, что тогда побегут по тебе, через тебя к «закромам» и «кормушкам». Стопчут в порошок!

И некогда завязать в этом беге ни одного узелка на память, на тревогу сердечную, на гроб вечный.

Пишу все это с глубоким чувством стыдливости и гадливости по отношению к самому себе: ведь и я когда-то бежал и расталкивал рядом бегущих локтями. Не шибко бежал, даже лениво, но бежал же, охваченный всеобщем энтузиазмом этого бега.

Так что свои почечнокаменные приступы болезни сносил как божье наказание за проституирование собственной совести. Но оказалось, что Бог к этому не имел прямого отношения, разве что «попускал». По делу, конечно, по делу или, как говорят верующие люди, – по грехам нашим. Поясню непонятливым – это я отдалялся от Бога волей своей и делами своими, а не он от меня уходил и бросал.

Так вот на этот раз в «храме культуры» обитала насколько милая, насколько же и глупая особа, по имени Зинаида Яковлевна, а по фамилии, Огаркова.

Удивительно, как часто и органично в женщинах сочетаются эти качества: – миловидность и глупость! А самое главное – как часто грубые и властные мужчины-администраторы окружают себя именно такими женщинами! Полагаю: будь наша прабабка Ева не так миловидна и не так глупа, то у черта, пусть он бы принял облик не змея, а токующего глухаря черта с два, что вышло бы по части соблазна!

Но даже если бы Ева поддалась уговорам Сатаны – ведь «стать как Боги» – это ведь, по-нашему, огромный, просто феноменальный карьерный рост, то Адам (не будь он груб и властен), ответил бы ей простой фразой:

– Прижми жопу, не твоего ума это дело – мой, стало быть, карьерный рост. Но дело повернулось по-иному, и с той поры оно всегда так поворачивается, то есть как это в Макбете у Шекспира:

– Начну тебе о мужестве трубить и языком разрушу все преграды между тобой и золотым венцом.

Однако я отвлекся. Итак, мое отношение к этой особе, то есть к Зинаиде Яковлевне Огарковой, определилось буквально через месяц, по «воцарении» нового главы города, которого никто иначе не называл, как только по прозвищу «Гаран Великолепный».

Так за глаза называли жители бывшего директора шахты, смекнувшего в последний момент, что наступают времена аховые. Это было время, когда «дикий» московский капитал ринулся скупать угольные предприятия города, – единственное из всего, что составляло когда-то его славу и гордость.

Гаран Великолепный сумел покаяться перед новым губернатором за то, что поддерживал старого, и тот благословил его на «кормление».

Такова политическая реальность, в которой будут разворачиваться события.

Кстати, чтобы и вовсе избавить читателя от двусмысленного толкования насчет главы города, то в кругу предпринимателей у него была собачья кличка – «Доля».

Ибо сей муж мыслил государственно, как многие достопочтенные слуги Петра Великого и считал свой город местом доходным, а, следовательно, и «долю» свою исправно требовал. Но об этом я уже говорил. Остановлюсь, чтобы не превращать повесть в публицистику.

Когда появилась владычица городской культуры Зинаида Яковлевна, то первым шагом её на ниве служения культуре было издание поэтического сборника стихов некого бедолаги по фамилии Шахрахудинов. Стихов там не было и в помине, но было много восторженных слов в адрес власти и восхищения красотами города с бессмертными находками рифм типа: «о-кей» – «налей», и «культуру» он смело рифмовал с «физкультурой», чем глубоко затрагивал эстетические чувства нового главы города.

Поскольку редактор определил «моей вотчиной» как раз культуру, то я не мог не встретиться с Зинаидой Яковлевной. Простота, с какой она отреагировала на мое замечание, что такие издания не делают чести культуре города, была потрясающая:

– Вот такая я, дура! Мне его жалко стало.

То есть надо полагать, что ей жалко стало графомана Шахрахудинова. Она смотрела на меня зеленовато-голубыми, слегка косящими глазами и так мило улыбалась, что я расхохотался.

Перед другим должностным лицом такого ранга это было бы невозможно, но во взгляде и улыбке Зинаиды Яковлевны явственно виделся тот, я бы сказал, застарелый, заматерелый флирт одинокой женщины, вынужденной в жизни полагаться только на саму себя.

Флирт ненамеренный и безобидный, особенно по отношению ко мне, но все же флирт. Мы мило побеседовали, я что-то написал тогда о намерениях новой администрации в отношении культуры в городе. Но подумал, что эта дама пойдет куда дальше своих предшественниц.

В нашем городе только женщины что-либо смыслят в культуре! Может быть, потому, что культура у нас понимается в прикладном смысле, как-то: уметь накрыть на стол, спеть, сыграть и сплясать для увеселения души, произнести здравицу в честь какого-нибудь юбилея… И тут как нельзя кстати приходят ко двору таланты, какими обладала Огаркова и такие «поэты», как Шахрахудинов.

Так что поплелся я в высокий кабинет Зинаиды Яковлевны по воле редактора, верно поняв его слова, чтобы «не умничал».

В фойе администрации мне встретился тележурналист, Плоткин, только что покинувший кабинет Огарковой.

Знакомы мы были с ним давно, но дружбы особой не завели, и потому наш разговор помимо «привет» и «здравствуй» содержал только краткий обмен информацией.

– У неё кто есть? – спросил я Плоткина.

– Экстрасенс какой-то, – буркнул тот с явным раздражением.

– Прямо уж какой-то? – я знал что Плоткин на местном телевидении ведет программу «За гранью возможного», и потому такой ответ меня не устроил.

– На твоих передачах только черта и не было, да и то, как посмотреть, – упрекнул я его.

Плоткина передернуло, словно я не слово сказал, а пропустил через него ток от магнето. Реакция его очень меня позабавила. Сказал-то пустяк, а видишь, как перекосило парня! С чего бы это?

– Лялькина знаешь? – он глянул на меня из-под очков своим, как он считал, гипнотизирующим взглядом.

Плоткин, отчего-то считал себя потомком колдунов и потому был уверен в своих экстрасенсорных способностях. Мне это было смешно! Очень! Сейчас мне так не кажется. Я разучился смеяться.

– А что ж ты мне голову пудришь: «какой-то»?

– Вырвалось, – ответил он и засуетился. – Ну, я, «старик», побежал: машина редакторская ждет.

– Круто живете, – бросил ему в спину.

И на самом деле, местное телевиденье было обласкано главой города, не то, что моя газета. А Лялькина я знал, но об этом чуть позже.

Я стал подниматься по лестнице на второй этаж мимо осовевшего от безделья и тепла милиционера.

Но, вот именно, но! Господина Лялькина мне еще предстояло узнать, но лучше бы мне ничего о нем не знать. Никогда!

Позже, вспоминая это посещение жрицы местной культуры, я все время вспоминал его на фоне звучания старой мелодии романса «Не искушай меня без нужды…»

Она звучала издевкой… А тогда… Тогда пришлось с полчаса посидеть «под дверью» у Огарковой, но не без пользы, так как в предбаннике появилась заведующая библиотекой Таткина Галина Николаевна.

Галина Николаевна была женщиной несколько иного плана, чем Огаркова, из породы «деловых женщин» – с ней не похохочешь, Цепкая, острая на язык, с холодно-колючим взглядом черных, маленьких, как смородина, глаз.

Так что я минут пять искал повод и приготавливал фразу, чтобы заговорить с ней. Она первой разрешила мои колебания, спросив:

– Вы не очень спешите?

Как мог я спорить с женщиной за свое право пройти впереди неё в кабинет? Я расшаркался перед ней, изображая неподдельное счастье пропустить её впереди себя, и только после этого спросил:

– Как у вас с культурой, Галина Николаевна?

– Как везде, плохо, – ответила она. – Денег нет на подписку газет и журналов, зарплата мизерная… Разве вам это не известно?

– Простите меня, невежду, а какая связь между зарплатой и наличием культуры в городе? Вот Франц Кафка…

Но она перебила меня.

– Бросьте паясничать!

В это время из кабинета Огарковой вышел мужчина роста выше среднего, в кожаной куртке, с лицом, сплошь заросшим бородой и усами. Зыркнул в мою сторону взглядом гадюки и протопал мимо. У него были основания так глядеть на меня, но не станем забегать вперед.

Таткина прошла в кабинет, а я еще полчаса размышлял над нашей культурой и думал о том, какие последствия будут иметь для этой самой культуры посещения Лялькиным главного «настоятеля» городского храма культуры. Как ни думал, а ничего хорошего из этого не выходило.

Наконец, я попал в святилище культуры и был вознагражден за долгое сидение под дверью чашечкой отличного кофе.

– Я слушаю вас, – сказала Зинаида Яковлевна, отрывая свой взгляд от бумаг.

Ох уж мне эта чиновническая хитрость! Ведь всем известно, что в столе у неё лежит очередной томик Марининой, а бумаги на столе – чистая конспирация!

– Как у нас дело с культурой? – взял я с места в карьер и достал диктофон. Когда Зинаида Яковлевна выговорила все, что хотела, я выключил диктофон и полюбопытствовал:

– Я видел от Вас выходящего экстрасенса Лялькина. Как он вписывается в городскую культуру?

Этот невинный с моей точки зрения вопрос вызвал бурю эмоций, большей частью гневных.

– У человека уникальные способности! Уникальные! Он мне показывал диплом, между прочим, московской академии экстрасенсорных явлений! Мы живем как пещерные люди! Как дикари какие-то! В Европе давно уже люди лечатся у экстрасенсов… Там плюрализм, демократические ценности… А мы? А вы, лично…

Этим она напомнила мне еще раз, что наши пути-дороги с Лялькиным сталкивались.

Я тогда выслушал Огаркову самым внимательным образом. Не спорил, не оправдывался, думал о причинах столь яростной защиты этого колдуна-экстрасенса-мага и чародея, как его еще там!

По возвращении из «храма культуры» я поделился некоторыми своими соображениями насчет «городской культуры – физкультуры» с редактором.

Михаил Валерьевич отнесся к моим опасениям насчет «засилья в городе» «бесовских» и «сатанинских сект» насмешливо, чем заложил основу той самой папки с «делом» и годы работы «в стол».

II

Ну а теперь перейдем от предисловия непосредственно к повести. Итак: в марте 1998 года в здание администрации города вошел бородатый мужчина в добротной кожаной куртке и, минуя дремлющего стража порядка, поднялся на второй этаж.

Он остановился перед табличкой с надписью «Заведующая отделом культуры Огаркова Зинаида Яковлевна». Чему-то улыбнулся и толкнул дверь от себя. В крохотной приемной секретарша и вопросительно поглядела на вошедшего человека.

– Я созванивался с Зинаидой Яковлевной, – деловито заявил он, рассматривая длинноногую красавицу и соображая, чья же она родственница, потому что знал толк в кадровых делах.

– Моя фамилия Лялькин, – произнес он, отчетливо артикулируя букву «л».

– Подождите, – молвила эта очаровательная дива, – у Зинаиды Яковлевны человек с телевидения.

Но не успела она договорить, как «человек с телевидения» уже выходил из кабинета. На всякий случай Лялькин сказал:

– Здравствуйте, – на что молодой парень среагировал как-то странно, словно споткнулся на месте, едва удержав в руках портативную телекамеру.

Лялькин аккуратно поддержал его под локоть.

Оправившись от секундного замешательства, телевизионщик ответил тем же «здравствуйте» и выскользнул из приемной. Лялькин провожал парня взглядом, пока за ним не закрылась дверь.

Они узнали друг друга. Да и не мудреное это дело; в нашем городке все знают друг друга, но не всякий раз и не всегда признаются в этом.

– Неловкий, неосторожный молодой человек, – заметил Лялькин, и шагнул в кабинет.

Двойная дверь закрылась не сразу, и секретарша услышала голос своей начальницы:

– Геннадий Петрович! Дорогой ты мой!

Огаркова вышла из-за стола и направилась к гостю, только что вошедшему в её кабинет.

– А я Вас из вида потеряла. Где вы запропастились?

А дальше было так или могло быть так.

Лялькин присел не к столу, а у окна в кресло и самоуверенно положил ногу на ногу:

– А вы, Зиночка, все такая же, все соблазнительно-прекрасная, как морская нимфа.

– Ну, вы и скажите… – Смущенная комплиментом, Зинаида Яковлевна махнула на него ручкой.

– А помнишь, тогда, когда мы работали в горкоме партии, ты меня называла просто Гена?

– Так ведь это когда было?

Лицо Огарковой покрылась нездоровым румянцем, сквозь который просвечивали темно-багровые пятнышки.

– Ах, Зина, Зина! Разве прошлое, как бы оно далеко ни ушло, я извиняюсь, в прошлое, – забудешь?

Он выждал паузу и продолжил:

– Ездил я учится, вот…

Он протянул ей книжку в черной обложке с золотым тиснением.

Огаркова минуту – другую разглядывала диплом. Лялькин вытащил пачку «Кэмела» и, не спрашивая разрешения, закурил. Потянулся к столу, взял с него блюдце, поставил его между ног, на ковер и стал стряхивать в него пепел.

– Потрясающе!

Так прокомментировала Зинаида Яковлевна результаты знакомства с дипломом Лялькина.

– И Вы… ты, Гена, и на самом деле все это можешь?

Она замялась:

– Только честно, честно!

– Зиночка! Какая же ты провинциалка! Ну, что все? Что?!

– Ну, это, лечить и это… порчу… – с трудом выдавила она из себя это слово, и еще четче и резче выступили на её щеках багровые пятнышки.

– О, наивность!

Лялькин встал и подошел к Огарковой.

– Вот смотри, – протянул ладонь к лежащим на столе бумагам, и они, словно повинуясь действию магнита, прилипли к его ладони.

– Энергия, – она безразлична к понятиям «добра» и «зла». Ножом можно хлеб нарезать и человека убить. Это только у дураков есть «белая и черная магия», а у познавших тайны, вступивших в контакт с внеземными цивилизациями, есть только «силы».

Огаркова смотрела на бывшего своего сослуживца, и даже какое-то время любовника завороженным взглядом, не смея прервать его поучающий монолог.

– Зина, я тебе по секрету скажу, что уже давно, с древнейших времен земная цивилизация развивается по плану «старших братьев». Ты слышала что-нибудь о «Шамбале»? Об ордене «Розы и креста»?

Он многозначительно посмотрел на Огаркову и, усмехнувшись, спросил:

– О масонах ты конечно слышала?

– Да, конечно…

Выдавила Зина из себя, хотя абсолютно ничего не поняла.

Дальше все развивалось с кинематографической быстротой. В десять часов утра Плоткин позвонил на телестудию и сказал, что он приболел и непременно появится после обеда. После обеда, а точнее – в три часа дня, намечались съемки самодеятельного ансамбля «Калинушка», и главный редактор Рахматуллина, которой звонил Плоткин, сказала, чтобы он «кровь из носу» был в час дня «на рабочем месте».

В час дня Плоткин не появился на телестудии и на звонки телеоператора Владимира Карина, не отвечал. Поскольку время поджимало, то Карин решил заехать на квартиру Плоткина и «все там выяснить».

С женой Плоткина, Вовка встретился случайно у кафе «Чайка», куда он забежал купить пачку сигарет. Карин ничего не знал о размолвке между супругами и поведал ей, что «срывается важное мероприятие». У Дины был ключ от квартиры. Карин уговорил её проехать с ним. Поскольку Дина вовсе не хотела, чтобы кто-нибудь знал об этой размолвке, то у неё не было причин отказаться.

Она открыла дверь. Вошли. В коридоре на турнике висело тело Плоткина. Карин запомнил только большой, высунувшийся синий язык, словно Плоткин дразнил этим языком кого-то.

ГЛАВА ВТОРАЯ

I

Есть перед Барнаулом узловая станция, Новоалтайка, она же центр Первомайского района. Семен Адамов жил в Новоалтайке, в районе вагоностроительного завода и работал там, в заводской пожарной охране командиром отделения. Эта специальность предопределила и род побочного заработка: летом, Адамов организовывал бригаду, обычно из трех человек, и занимался «по линии добровольного пожарного общества» пропиткой деревянных чердаков в государственных учреждениях Первомайского района.

Шел июль-месяц 1981 года. Адамов с двумя товарищами: водителем спецмашины Лешкой Козловым да пареньком по имени Вовка – возвращались из поселка Лесное, где располагался психоневрологический диспансер. Они третий день обрабатывали крыши многочисленных зданий, входящих в комплекс этого учреждения.

В четырех километрах от поселка, на выезде из ленточного соснового бора, двигатель машины «застрелял» и никакие попытки оживить его ни к чему не привели. Сбив все руки «кривым стартером», решили заночевать, благо ночи стояли теплые, лунные.

Развели костерок, достали «спецпаек»: три банки кильки в томатном соусе, три пачки плавленых сырков, булку хлеба, да шмат сала, да по бутылке водки «на рыло».

Пока солнце окончательно не село, Лешка Козлов обегал окрестности и нашел небольшой ручеек с пригодной для питья водой. Видимо, где-то был «ключ», и вода, повинуясь извечному стремлению течь, образовала ручеек. Лешка выкопал лопатой ямку и, когда вода набралась и отстоялась, принес полное, попахивающее бензином ведро, заметив при этом:

– Чистую водку русский человек не пьет: слаба чистая-то, а вот когда водочку водичкой с бензиновым запахом запьешь, так она сразу же и «заберет» тебя.

Для убедительности своих слов он добавил:

– Я бензином до нутра пропах, и жена моя меня за этот запах, уважает, говорит: «Мужиком пахнет». Он еще повторил свою вечную присказку, что от мужика должно пахнуть, помимо бензина, табаком и потом.

– Потом – это непременно, потому как баба по поту унюхивает силу мужицкую, хотя и не сознает того.

Адамов предпочел бы воду без запаха, но он не был привередлив: приходилось пить спирт и с аммиаком. Сметливые мужики ставили сосуды с таким спиртом на паровые батареи, и большая часть аммиака испарялась, а меньшая не пугала их. Пить подогретый спирт, – тоже ведь натуру нужно иметь особую, русскую. Рассказывают такой анекдот: мужик утром с опохмела помочился, да неловко, на резиновые сапоги жены попал. Куда попал, там дыры образовались. А супруга ему говорит: – Ты пить – пей, но зачем обувь портить?

И вот когда баночки с килькой были вскрыты, сало и сырок нарезаны, к ним пожелал присоединился четвертый. Подошел неслышно, словно спустился с неба или материализовался из синего вечернего воздуха. Сел поодаль в метрах трех от костра – и сел не по-человечески, а странно заложив ступни ног на голени, а кистями обхватил коленные чашечки.

Адамов толкнул в бок Лешку Козлова. Тот, как раз, в этот момент, намеривался налить в единственный стакан первую порцию, которая, как известно, «идет колом».

– Чего, под руку!

Воскликнул Лешка и посмотрел в направлении вытянутой руки Семена.

– Тю-ю-ю… – протянул он, – ни как из заведения?

Подумать так были все основания. «Придурки», в летнее время, пускались в путешествия, а на вокзале в Новоалтайке всегда можно было увидеть двух-трех «скорбных умом». Сами, утром этого дня подвезли двух человек, представившихся мужем и женой, в «Лесное», так что сидящий в «позе лотоса» человек вполне мог оказаться одним из клиентов учреждения, припозднился и пришел на огонек.

– Эй, ты! – Крикнул Вовка. – Куда путь держишь?

– Да вот сюда и держу, – и вдруг без видимой связи с вопросом Вовки зачастил:

– Полнолуние нынче. С духами легко разговаривать, вот и вышел прогуляться, гляжу – огонек. Думаю: люди добрые, хорошие…

– Ежели ты намылился выпить, – предупредил Лешка (он всегда был жаден до выпивки, всегда вымеривал до грамма), – то сразу скажу: хрен тебе обломится.

Но тот промолчал. Лешка, наклоняясь к Адамову, прошептал почти на ухо:

– С ним все ясно: – «дурик», ежели с духами говорит по ночам.

– А вот и ошибся.

У незнакомца оказался очень острый слух.

– Я-то не «дурик», а вот ты не очень-то далеко ушел от клиентов психдиспансера. Жаден.

– Ты мне повякай, враз в лобешник получишь, – угрожающе произнес Лешка, подавая налитый стакан Вовке.

– Не получится, – отозвался незнакомец.

– У меня получится, – пообещал Лешка. – У меня завсегда получается.

Козлов был невысокого роста, но жилист и верток и случая подраться не пропускал. Когда свою порцию выпил Адамов, он встал и направился к незнакомцу:

– Ты чего там базар развел? – Навис над ним и его поза не предвещала ничего хорошего.

– Оставь его, – сказал Адамов, подавляя спазм желудка: первая, действительно, шла колом и вода, которой он запил водку, сильно пахла бензином.

– Черт, наверное, ни хера ведро не сполоснул, как следует, – пробурчал Адамов.

– Ну и чего ты базаришь? – Повторил свой вопрос Лешка и вдруг ойкнул и осел.

– Ты чего?

Крикнул Вовка и вскочил на ноги.

– Ты чего?

Этот вопрос уже относился к незнакомцу.

– Он ударил себя сам, – пояснил тот. – Хотел ударить меня, а ударил себя. Я же говорил – не получится. Предупреждал ведь.

Вовка подбежал к Козлову, схватил за плечи и стал приподнимать. Адамов все видел, но и он ничего не понял, и тоже встал на ноги.

– Ребята, – ровным голосом произнес незнакомец, не меняя своей странной позы, – ребята, не делайте себе зла.

Вовка отвел постанывавшего Лешку к костру. Через минуту тот произнес:

– Бля, как же он меня поддых, я и не заметил…

Этого не заметил и Адамов, который отлично видел и незнакомца, и Лешку.

Он спросил Козлова:

– Ты, что его ударить хотел?

– Нет, – зло ответил Козлов, – я хотел его погладить по мохнатой морде. Как он меня так?

В голосе Лешки смешивались злость и удивление.

– Кажись, рук не поднял, а всандалил за будь здоров! В самое яблочко попал.

У незнакомца, была большая окладистая борода, и он (Адамов мог, поклясться), рук своих с калений не снимал.

– Как это так, любезный, вы ухитрились?

Спросил Адамов незнакомца.

– Я же говорю: он сам себя ударил, – произнес незнакомец так, словно это обычное дело – бить другого, а попадать в себя.

– Ты, нам «сказки венского леса» не рассказывай.

Вовка вскинулся на него, однако с места не сошел.

– Поди, какой-нибудь прием знаешь?

– Я, вьюноша, не один прием знаю, только вы мне сегодняшнюю ночь начисто испортили. И что за нервные люди пошли! Страсть!

– А кто же ты будешь-то? – спросил Адамов, уже решив отказаться от своей доли в пользу незнакомца.

– Да нет, я не пью, – вдруг ответил на его мысль незнакомец, – ежели хлебца кусочек, а то и просто доброе слово… И зовут меня просто, Ефимкой.

– Зовут-то тебя просто, – пробурчал Козлов, – да сам-то ты, видать, не так прост.

– Какой есть, – согласился незнакомец и, обращаясь к Адамову, сказал:

– А ты, голуба душа, приди ко мне. Приди. А я к тебе потом приду, так вместе и пойдем-поплывем.

И было в его словах что-то такое, от чего Адамову стало жутковато.

Он потянулся к бутылке с водкой и, не обращая внимания на осуждающий взгляд Лешки, налил себе по-больше половины стакана, и залпом выпил.

– А не запьешь, а придешь. – сказал незнакомец и тем самым еще больше смутил Адамова.

– Чего ты там каркаешь?

Взъярился Козлов.

– Куда он к тебе придет, и на хрен ты ему нужен был?

– Придет, придет, – повторил незнакомец и пояснил:

– Ты не придешь, и этот вьюноша не придет: у вас другая дорога, а этот придет.

Незнакомец встал, отступил назад на шаг, два и растворился в ночи, словно его и не было.

– Фу ты, – выдохнул Козлов, – если бы под ложечкой не болело, то подумал бы, что привиделось мне.

Они по-быстрому допили водку и вскоре Козлов залез в кабину, а Вовка свернулся калачиком на своей, видавшей виды телогрейке, которую возил с собой «на всякий случай».

Адамов же сидел, привалившись спиной к колесу, и из головы не шли слова незнакомца. Так он и задремал, а проснулся оттого, что приснилось ему, будто он находится в доме матери, в Майме, а под кроватью все время раздается то треск, то шум.

Семен будто бы слез с кровати на пол и шарит рукой, пытаясь выяснить причину шума, но рука нащупывает какой-то сор и мокро. Внезапно ожгла мысль, что этот шум доносится из кухни. Адамов бросился туда, и действительно раздался резкий треск, что-то вспыхнуло перед глазами, он крикнул: «Мама!» И проснулся.

Небо с востока уже порозовело, вот-вот встанет солнце, и, как всегда после выпивки, хотелось холодной воды. Адамов не стал пить из ведра и направился в ту сторону, откуда Козлов принес воду.

Ручей он нашел быстро и вскоре увидел, наполненную хрустальной водой ямку, выкопанную Козловым. Встал на колени, оперся руками в холодную, скользкую траву, наклонился и стал жадно пить. От холодной воды заломило зубы, он приподнял лицо: прямо перед ним стоял Ефимка.

– Напился?

Участливо спросил он у потерявшего дар речи Адамова.

– Вот и ладненько. Запомни: улица Высокая дом четыре, по пятницам с восьми вечера.

Сказав это, он отступил на шаг, как вчера ночью, потом еще и еще, и Адамову снова показалось, что он растаял в предрассветном воздухе. Семен сел, почти не чувствуя, как сквозь штаны и трусы проступает росная влага.

Тоскливо заныло сердце, словно предчувствуя неминучую беду. Подумалось: «Вот и сон дурацкий приснился не к добру, видать».

Жажда вернула его от размышлений к действительности и он еще раз напился. Встал. К ручью шел Козлов.

– Сушняк мучает? – спросил, вставая на колени перед ямкой.

– Меня тоже.

Он сделал несколько глотков: вода была холодна, привстал с коленей:

– Ты мне скажи: этот хрен вчера был, или мне с пьяни приснился?

И снова встал на карачки, уткнулся лицом в воду и сделал несколько глотков. Видно, все-таки водичка с бензинчиком и для него была плохой похмелкой.

– Вот ведь сука, – Козлов оторвался от воды. – Саданул так, что и посейчас больно.

Попили, помочились пониже ручья и пошли обратно.

Козлов всю дорогу ворчал:

– Ума не приложу, что делать. Трамлер, наверное, крякнул. Нужно ждать попутку, может, договорюсь, возьмет на буксир.

Вовка спал. Адамов разбудил его, хотя в этом особой нужды не было.

Козлов сел в кабину:

– Ну-ка маслани!

Адамов с ненавистью посмотрел на рукоятку, но подошел.

– На три ра-зом! – крикнул Козлов.

На удивление машина завелась, что называется с полоборота.

– Во, бля! Холодная и завелась!

Радости Козлова, да и всех не было предела. Адамов успел на дежурство точно, к девяти часам. Сменяться, он должен был в пятницу, утром. Вечером, в пятницу он был на улице «Высокой» в доме номер четыре.

II

Село «Лебяжье» было знаменито своей действующей церковью. По не досмотру советской власти церковь не снесли, не устроили в ней клуб или, как в соседнем селе, складские помещения. Её единственный колокол, по великим праздникам, как-то робко, даже застенчиво гудел, словно робел перед богоборческой властью, опасаясь за свою жизнь. И еще: оно было знаменито и прежней памятью, когда на тихие заводи реки Неня каждую весну прилетали гуси-лебеди.

В пятнадцати верстах от Лебяжьего пенилась на порогах река-Бия, вытекая из студеного Телецкого озера.

Не будь этой церкви да отца Никодима в ней, то Ефим Лоскутов вряд бы вздумал идти в духовное училище, а работал бы как его отец, в колхозе-совхозе, чем придется. Трудно пришлось бы Ефимке, поскольку он, в отличие от отца, имел вид тщедушный, а нрав застенчивый, зато голос у Ефимки был глубокий, грудной, за душу берущий голос.

Собственно, за кроткий нрав да за голос и приглянулся священнику этот паренек. Частенько в престольные праздники пел Ефимка на клиросе акафисты и другие приличествующие случаю церковные песнопения. Хотя это не одобрялось школьным строгим начальством, но что было взять с этого паренька, краснеющего, словно девица, от каждого слова? Учился Ефимка старательно, двоек-троек не имел, в хулиганских выходках не принимал участие, и школьное начальство делало вид, что не замечает, что Ефимка поет в церкви.

Когда встал вопрос о дальнейшей учебе сына, а для этого нужно было посылать его в район, в школу-интернат, в дом Лоскутовых вместе с Ефимкой пришел и отец Никодим. Помимо Ефимки у Лоскутовых было еще трое детей, так что мать с отцом не особенно огорчились расставанием с сыном, да и в христианских душах их теплился огонечек православной веры.

– На доброе дело отправите сына, – наставлял Никодим.

– Будет он перед Господом заступник и молитвенник за род ваш.

Давно это было, лет уже тридцать тому назад. И Ефим Лоскутов так же давно схоронил своих родителей, а церковь в Лебяжьем, где он когда-то пел, все-таки снесли. Дотянулись властные руки и до этого уголка, потому как на Телецкое озеро понавадились туристы, да и задумано было в высоких партийных головах построить на берегу этого озера чудный город – Кедроград. Старая церковь на пути к Кедрограду как-то не вписывалась в представления о коммунистическом рае, обещанного коммунистами к концу века, к тому же, по уверению знатоков архитектуры, это «строение» не являлась образцом древнерусского зодчества.

Так что Ефим Лоскутов служил Господу по другим местам необъятного Советского Союза. Сметки и хватки деловой он не имел и потому в церковной иерархии постоянно был на вторых и третьих ролях, но и этими ролями Ефим тяготился.

В сорок лет принял постриг и наречен был именем Серафима. Когда лежал распластанным на полу, символизируя смерть прежнего и воскрешение нового, то было у него мечтание, что сподобится он, когда-нибудь, как пророк Иезекииля, увидеть Славу Господа и будет ему откровение о властях и судьбах. Мелькнуло это мечтание и пропало, но семя соблазна медленно, исподволь прорастало в нём. Свою монашескую жизнь он начал на Соловках и там же она окончилась.

Случилось это на пятидесятом году жизни Ефима, когда он, сообразно своему послуху, убирал монастырское сено.

Август едва ли не самый благодатный месяц на Соловецких островах, и потому монастырской братии был особый резон усердно трудиться: летний день три зимних кормит, а августовские дни кормят все пять.

Ефим – так будем звать его по прежнему, приехал на покос один на лошади, запряженной в телегу. Надлежало ему собрать ранее покошенное сено в копны да привести в монастырь свежее сено, чтобы попусту не гонять транспорт взад-вперед.

Явление небесное приключилось уже тогда, когда Ефим отъезжал с луга. Вначале захрипела, заартачилась лошадь, а потом и на Ефима напал озноб, перешедший в онемение. Когда матовый шар, поблескивая яркими огнями, навис над ним, из-за онемения он не смог прочитать молитву, наложить на себя крестное знамение. Он кулем свалился с воза, упал на траву лицом вниз, а дальше почувствовал страшный ожог на спине и потерял сознание.

Очнулся Ефим в незнакомом месте, по пояс голый, от локтей рук и выше, от сосцов на груди и ниже, около пупка, за бока на спину уходил чудных узор из переплетенных веточек, похожих на папоротник. Узор был багрово-красным, припухлым и слабо болезненным. Ефим хотел прочитать молитву, но все слова словно смыло огненной болью. Хотел перекреститься, но руки не поднимались выше сосцов. И с тех пор он не может поднимать своих рук выше груди, а багровый узор со временем потемнел, стал коричневым, как загар.

Дикий ужас охватил его. Он куда-то побежал, но перед ним была бескрайняя степь, только далеко на горизонте маячили деревья.

Выбившись из сил, он сел и заплакал, и сквозь слезы услышал, в самом себе голос, что-то неясно бормочущий, и от этого голоса ему стало еще страшней. Когда страх достиг звенящего накала, он уснул.

Во сне увидел себя идущим вдоль странных домов, по странной улице, вымощенной розовыми треугольными плитами. Дома, если эти строения можно назвать домами, представляли собой куполообразные сооружения из матового материала. Каким-то чувством Ефим понял, что этот материал свободно пропускает свет, что он прозрачен, что сквозь него смотрят тысячи глаз, и почувствовал любопытство в этих взглядах.

Так он пришел на площадь, и в центре её увидел крест с телом распятого на нем человека, но, подойдя вплотную, понял, что это скульптура, хотя вряд ли есть такой материал, кроме человеческой плоти, который мог бы позволить так правдоподобно, так жизненно изобразить распятого. Но это и на самом деле была скульптура, поскольку материал телесной фактуры был, как бы янтарем.

Удивительно другое: Ефим не испытывал страха, да и вряд ли какие-то иные чувства, были присущи ему в этом сновидении. Все в нем как бы одеревенело и только рассудок, в этой бесстрастности, всё запечатлевал с дотошностью кинокамеры.

Из-за скульптуры вышло человекоподобное существо о трех головах. Одна, человеческая, смотрела на Ефима. Другая – овечья, смотрела в сторону, вправо от Ефима. Третья ослиная, – в противоположную, левую сторону, И еще один не ясный лик открывался на груди этого существа, а вместо рук у него, до самых ног, были два крыла, плотно прижатые к телу…

Смотрело это существо не на Ефима, а как бы сквозь него на что-то стоящее позади. Ефиму хотелось повернуться и посмотреть, что же позади него, но он не мог и веком пошевелить: так онемело тело перед тем существом.

– Я есть тот, кого видел Иезекииля, – сказало существо, не разжимая своих, точно ножом прорезанных, уст. – В мечтаниях своих ты возжелал меня узреть, и вот я.

Ефим хотел упасть на колени, но и этого сделать не мог, а существо продолжило свою речь:

– Перед Господом Нашим становись на колени, а я сила Господа, и велено сказать мне, что будешь ты пущен в мир людей как зеркало их помыслов, и будут тебе от того радость и горе. Знак силы моей, что на теле твоем не обнажай перед глазами человеческими, ибо знак этот тайный.

И было сказано ему о значении ликов этого видения, и об именах их, и поняла душа его премудрость устроения мира, но сознание Ефима осталось в неведении, как бывает со снами. Мы не помним, о чем нам снилось, но ходим долгие часы под воздействием этого сновидения, а то и годы, если не всю свою жизнь. Так сильно потрясается душа и запоминает нечто, чего не доступно сознанию.

С той поры Ефим ни перед кем не обнажал своё тело. И в церковь ходить не мог, потому, как еще на подходе слабели все его члены. Мучился поначалу тем, что не мог принять причастия, исповедаться, крест наложить на себя, но подумал, что в том и есть его «особый путь» в мире, и не без гордости о своей избранности думал так.

Когда Ефим вышел к людям, то оказалось, что его забросило в Кулундинскую степь, а вышел он к людям ночью в маленькое поселение около железной дороги Барнаул-Кулунда и потому вышедшая к нему женщина не увидела знаков на его теле, а, повинуясь инстинкту, вынесла одежду своего покойного мужа, хлеб, молоко и немного денег. Все это женщина делала молчком, молчал и Ефим, и ему было хорошо оттого, что она делала.

Не задумываясь особо, куда и зачем едет, Ефим очутился в Новоалтайке, да там и осел у одной вдовой женщины, которая заприметила его на вокзале и позвала к себе из жалости.

Вот что случилось с Ефимом Лоскутовым за пять лет до его встречи с Адамовым.

Отношения с этой женщиной поначалу складывались непросто, поскольку её, как и всех женщин, мучило любопытство. Она осторожно выспрашивала Ефимку: кто он, откуда?

Ефим рассказал о себе то, что посчитал возможным, но особенно трудным было объяснять, от чего он ушел из монастыря, (именно так преподнес Ефим свое необыкновенное исчезновение с монастырского покоса). Однако, раз соврав, пришлось придумывать и дальше. Ефим втолковывал, той женщине, что его вера запрещает ему обнажать свое тело перед лицом человеческим, потому он носит постоянно рубашки и в бане моется один.

– Вера моя православная, – говорил Марье Спиридоновне, (так звали женщину), – но на мне есть послух не обнажать тела на людях и не вступать с женщинами в интимные отношения.