Читать книгу: «Самая милая пара»

Mary Kubica

JUST THE NICEST COUPLE

© 2023 by Mary Kyrychenko

© Самуйлов С., перевод на русский язык, 2025

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

* * *

Для Рэйчел

Пролог

Я замираю, пячусь. Вскидываю руку и зажимаю рот.

Голос в голове кричит: беги. Беги.

Не могу. Я парализована шоком и страхом. Они держат меня, как якорь держит корабль. Ноги словно приросли к земле. Не могу оторвать глаз, не могу поверить в то, что вижу. Я задыхаюсь, сердце колотится у горла, пульс бьется в жилке на шее, грохочет в ушах.

Беги, кричит голос в голове. Беги. Беги, черт возьми.

На земле, прямо передо мной, что-то шевелится. И звук, дикий и злобный. Сквозь страх и шок пробивается понимание, что если я не уйду сейчас, то, может быть, и не уйду отсюда живой.

Поворачиваюсь. Все случается мгновенно. Только что стояла как прикованная и вот уже мчусь, словно ветер, и мир проносится мимо смазанными формами и красками, пятнами и полосами – бурыми, синими, зелеными. Я не чувствую движения ног. Не чувствую земли под ногами. Я не оглядываюсь, хотя меня так и тянет оглянуться, бросить взгляд через плечо – убедиться, что я одна. Что за мной никого нет. И все же я не оглядываюсь. Слишком рискованно. Оглянусь – потеряю драгоценные секунды, а их у меня нет. Оглянусь – и эти секунды станут моими последними.

Звуки. Откуда? Не могу понять. Или это только мой пульс, моя кровь стучит в ушах?

Или там кто-то есть?

Что-то касается волос… спины. Я рвусь изо всех сил, лечу вперед и падаю, ударяясь коленями и локтями.

Мир застывает на месте.

В голове только две мысли: остаться живой и все должно было случиться не так.

Кристиан

Лили сидит в кожаном кресле в гостиной, спиной ко мне. Каштановые волосы рассыпались по подголовнику. Она смотрит на телевизор на противоположной стене, но он выключен. Сейчас телевизор – просто темный ящик, и я вижу в экране отражение Лили, вот только не могу сказать, открыты у нее глаза или нет.

– Эй, привет. – Я прохожу через гаражную дверь, тихонько закрываю ее за собой и снимаю обувь. Кладу на столик телефон и ключи. – Как прошел день?

Темнеет. Солнце вот-вот сядет.

Лили не включила свет, и в доме сумрачно и серо. Окна у нас смотрят на восток, так что красивых закатов мы не видим.

Лили не отвечает. Должно быть, уснула, прямо сидя в кресле. Такое с ней не впервые. В последнее время она очень устает. Беременность дает о себе знать, не говоря уже о том, что она преподает и едва ли не целый день на ногах. Ее это все выматывает. Раньше, приходя домой, я обычно заставал ее на кухне, где она готовила ужин, но в последние несколько недель после работы у нее не остается сил даже просто держаться на ногах. Что обед не готов, меня не волнует. Я не из тех, кому обязательно требуется вечером домашняя еда, но Лили воспитана именно так. У них в семье мать всегда готовила обед для отца, и Лили считает, что должна делать то же самое для меня. Она и сегодня уже извинялась, что не в силах заняться готовкой, и жаловалась, что ее тошнит, так что я позвонил из машины и заказал доставку еды – ее привезут с минуты на минуту.

Тихонько вхожу в гостиную, обхожу кресло и останавливаюсь перед Лили. Я ошибся, предположив, что она уснула. Глаза у нее открыты, но выражение лица отсутствующее. Кожа серая, без намека на румянец, и я списываю это на плохое освещение.

Лили поворачивает голову и смотрит на меня, как будто в замедленной съемке.

– Эй, ты в порядке? – негромко спрашиваю я и улыбаюсь. – Не разбудил?

Включаю настольную лампу, и Лили жмурится от яркого света; глазам нужно время, чтобы привыкнуть. Извиняюсь и, присмотревшись, понимаю, что причина ее бледности не в слабом освещении.

Волосы у Лили влажные; на ней бордовые джоггеры и худи. Значит, вернувшись домой, она приняла душ и переоделась; для нее это много. Больше, чем обычно. Зачастую она просто падает на диван и не встает, пока не придет время ложиться спать.

Я опускаюсь перед ней на колени. Протягиваю руку, глажу по волосам.

– У тебя усталый вид, милая. Хочешь в постельку? Я могу помочь тебе подняться. Скоро привезут заказ, и я принесу поесть в комнату.

Лили трижды моргает, как будто у нее туман в глазах, и наконец отвечает. Голос поначалу хриплый и сухой, как будто она весь день кричала на трибуне, подбадривая любимую футбольную команду. Впрочем, день преподавания математики в школе отнимает не меньше сил и уничтожает не меньше нервов.

– Нет. – Она качает головой. – Я в порядке. Просто устала. Такой долгий день.

– Точно не хочешь? Я бы и сам не против поесть в постели. – У меня тоже был долгий день, но сравнивать несправедливо, ведь она носит нашего ребенка.

– Представляю, как мы все испачкаем.

– Обещаю, что буду аккуратен.

Лили улыбается, и мое сердце тает. Люблю, когда она мне улыбается.

– Когда это ты был аккуратным?

– Никогда, – признаюсь я. Она уже подшучивает надо мной, и мне легче. Я много читал о том, как проходит беременность у женщин, и знаю, что в первом триместре они устают так, как не уставали никогда в жизни. Вынашивание ребенка отнимает много сил. Вырастить его тоже дело нелегкое, но до этого нам еще далеко.

– Тебе что-нибудь нужно? – спрашиваю я, и она качает головой.

Вот и заказ доставили.

Уговариваю Лили сесть со мной на диван, где помещаемся мы оба. Смотрим телевизор и заодно рассказываем друг другу, как прошел день. Сегодня она больше молчит и слушает. Я работаю аналитиком маркетинговых исследований, а Лили преподает алгебру в средней школе. Мы познакомились в колледже, где нас свела любовь к математике. Когда мы говорим об этом людям, они обычно смеются. Мы оба немного помешаны на математике.

Подходит время ложиться. Лили поднимается в спальню первой, и я слышу, как шумит вода, когда она умывается. Я прибираюсь после ужина, выбрасываю контейнеры из-под еды в мусорное ведро.

На крыльце меня ждет пакет. Я выхожу за ним на улицу. Ночь темна, хотя небо чистое. Наверное, это новолуние.

Возвращаюсь в дом. Лили стоит на верхней ступеньке лестницы, в темноте, но за спиной у нее свет из спальни. Она сняла те свои бордовые джоггеры, и теперь на ней моя фланелевая рубашка. Стоит одна нога на другой, волосы убраны назад, лицо еще мокрое после умывания.

– Не забудь запереть дверь, – говорит она через перила, промокая лицо полотенцем.

Я бы и без напоминания не забыл. Я никогда не забываю. Да Лили обычно и не напоминает. Поворачиваюсь, проверяю, закрыта ли штормовая дверь ¹, потом закрываю и запираю на засов входную.

Наш дом стоит на большом участке. Снаружи он старый, но внутри полностью обновленный, современный, с верандой в стиле ранчо, балочными потолками и кирпичным камином. Лили влюбилась в него с первого взгляда, и я знал, что не смогу отказать, несмотря на цену. Более современных удобств в доме было предостаточно: холодильник, техника из нержавеющей стали, полы с подогревом и большая ванна с гидромассажем. В эстетическом плане дом как минимум приятен и имеет немало достоинств как объект недвижимости. Покупка обошлась недешево, но в тот момент я чувствовал, что оно того стоит, даже если нам и пришлось на какое-то время затянуть пояса.

На заднем дворе, у дальнего края участка, протекает река, вдоль которой проходит общественная пешеходная и велосипедная дорожка. Поначалу, когда мы только переехали, нас беспокоило некоторое отсутствие приватности. Дорожка приводит к нашему участку разных людей: незнакомцев и случайных прохожих. Большую часть года это не проблема, потому что кроны деревьев обеспечивают уединение. И только когда листья опадают, мы открываемся посторонним взглядам. Но, с другой стороны, вид на реку компенсирует это небольшое неудобство.

– Закрыл, – говорю я, имея в виду двери, и Лили спрашивает, включил ли я сигнализацию.

Мы прожили здесь несколько лет, и я уже не помню, когда включали сигнализацию, так что ее вопрос немного неожиданный.

– Все в порядке?

– Да, все хорошо. – Лили говорит, что раз уж у нас есть сигнализация и мы платим за нее, то почему бы нам ею не пользоваться. Вообще-то жена права, просто раньше она об этом не вспоминала.

Я включаю сигнализацию, обхожу весь первый этаж, выключаю свет. На все уходит минута, вряд ли больше. Закончив, поднимаюсь по лестнице на второй этаж. Лили уже выключила свет в спальне и стоит у окна, спиной к двери. Раздвинула пальцами жалюзи и всматривается в ночь.

Я неслышно подхожу к ней сзади, кладу руку ей на поясницу.

– На что ты смотришь? – Наклоняюсь, опускаю подбородок на ее плечо и тоже смотрю в щель.

Она вдруг отступает от окна и отдергивает руку от жалюзи. Я ее напугал. Лили инстинктивно сжимает кулаки, словно уже готова ударить меня.

Я делаю шаг назад и в сторону, уклоняясь от удара.

– Спокойно, Рокки.

Лили замирает с поднятыми руками.

– Черт, извини, – говорит она, поняв, что едва не ударила меня. Похоже, мы оба немного ошарашены.

– Что это было? – спрашиваю я и мягко беру ее за руки. Обычно Лили спокойнее. Вот такой, как сейчас, я никогда ее не видел.

– Не знала, что это ты.

– А кто еще это мог быть? – в шутку спрашиваю я. Кроме нас, в доме никого нет.

– Я не слышала, как ты поднялся. Думала, ты еще внизу, – объясняет она, не отвечая прямо на мой вопрос.

Конечно, это не объяснение.

– Что ты там увидела? – спрашиваю я, глядя мимо нее на окно.

– Мне показалось, я что-то услышала.

– На что это было похоже?

Лили говорит, что и сама не знает. Просто что-то услышала. Мы стоим, молчим, прислушиваемся. Сначала ничего, потом откуда-то издалека доносятся голоса. Кто-то смеется. Опять подростки дурачатся на дорожке. Это уже не впервые. Ничего плохого они не делают, но несколько раз мы находили окурки и пустые бутылки. Я отношусь к этому спокойно – сам был таким и отчебучивал кое-что похуже.

Я иду к кровати, отворачиваю одеяла.

– Это всего лишь дети. Бояться нечего. Давай, ложись.

Она отворачивается от окна, ложится рядом, но я все еще ощущаю какое-то ее беспокойство. Как будто мое объяснение ее не убедило.

Нина

Должно быть, я уснула с включенным телевизором. Не знаю, что смотрела, но, когда очнулась, шли десятичасовые новости. Экран в темной комнате светится аляповатым пятном, звук гремит на весь дом. Лежу на диване, полузакрыв глаза. Сегодня в городе загорелся и обрушился многоэтажный жилой дом. На южной окраине произошла перестрелка. Это все плохие новости. Их показывают потому, что люди хотят видеть такое. Это болезнь. Дело не в том, что мир изначально плох или что плохое случается чаще, чем хорошее. Дело в том, что нас привлекает плохое. Смерть продается. Я выключаю новости. Терпеть их не могу.

Поднимаюсь, сажусь, потирая затекшую шею. Должно быть, отлежала. Вроде и спала, но отдохнувшей себя не чувствую. Наоборот, ощущение такое, что еще больше устала. Надо как-то добраться до кровати, но Джейка еще нет дома, и я не хочу ложиться спать раньше него. Хочу поговорить с ним. Мне нужно все с ним обсудить. Вчера вечером ситуация накалилась, и теперь я чувствую себя виноватой. Вспоминая, как все случилось, понимаю, что виновата в основном была я. Но вчера мне так не казалось. Я сказала такое, что не следовало говорить, и это гложет меня весь день. Несколько раз собиралась ему позвонить, но не хотела отвлекать, потому что работа у него важная и ответственная, ведь он спасает людям жизнь. И не любит, когда я звоню ему на работу.

На кофейном столике веером разложены работы моих учеников-отличников. Я только начала их проверять и отключилась. Мы закончили читать «1984», и я попросила ребят написать, чем наше современное общество похоже на оруэлловское. Люблю читать их отзывы. Вообще-то я не собиралась спать так долго. Сказала себе, что просто закрою глаза на некоторое время, а потом займусь проверкой, но, похоже, проспала несколько часов. И теперь чувствую себя виноватой, потому что пообещала детям проверить все к завтрашнему дню. Они так много работали и, конечно же, хотят знать, что у них получилось. Отличники очень строги к себе.

Но сейчас на улице темно, я устала, переживаю из-за того, что случилось с Джейком, и хочу, чтобы он вернулся домой и мы могли поговорить.

Встаю с дивана и иду на кухню за кофе. Давно я не засиживалась допоздна, но, похоже, доброго сна карты мне не нагадали. Заливаю воду в кофеварку, ставлю нагреваться и проверяю телефон, не пропустила ли звонок или сообщение от Джейка. Сейчас десять тридцать пять вечера. Уже должен быть дома.

Сегодня у Джейка приемный день. Обычно в такие дни он возвращается домой раньше, потому все идет по плану. Пациенты приходят на консультацию или на предоперационный прием. Время расписано и может лишь сдвинуться на несколько минут, если пациент опаздывает или Джейк не успевает. Но это все вопрос минут, а не часов. Потом он занимается бумажной работой. По его словам, такие дни, когда нет операций, обычно скучны. Джейк предпочитает заниматься хирургией, потому что это его призвание и в этом он хорош.

Тем не менее операционные дни получаются на удивление долгими. Джейк просыпается в половине пятого утра, когда на его часах срабатывает будильник. Рабочий день начинается сразу после рассвета с обхода, предварительных осмотров и обсуждения пациентов из подготовленного заранее списка с остальными членами хирургической команды. Нередко эти дни заканчиваются в девять или десять часов. Они не только самые длинные, но и самые непредсказуемые. Есть операции плановые – например, удаление опухоли, – но иногда, как на прошлой неделе, пациент поступает с огнестрельным ранением в голову, и Джейку приходится задерживаться, чтобы попытаться спасти человеку жизнь. Та женщина с огнестрельным ранением умерла. Она и поступила-то практически мертвая. Джейк так и сказал. В том, как он говорит о своих пациентах, есть некоторая отстраненность, но так и должно быть. Хирургу нельзя быть эмоциональным, иначе он не сможет как следует делать свою работу. Есть много исследований, касающихся психологического состояния хирургов на рабочем месте. Для Джейка это началось еще в медицинской школе, где он, имея дело с трупами, относился к ним как к неодушевленным предметам, а не к людям, чтобы их было легче резать. Для большинства людей встреча с трупом – редкий, незабываемый момент, а для Джейка – частое явление.

В случае с жертвой огнестрельного ранения, как сказал Джейк еще до того, как она попала на операционный стол и он начал ее резать, она уже отдала концы. Ее шансы выжить были ничтожно малы – около пяти процентов, – а шансы на нормальную, полноценную жизнь после такого ранения и того меньше.

– Тебе, наверное, было нелегко браться за операцию, зная, что она, скорее всего, умрет, что твои усилия напрасны, – сказала я сочувственно. В последние месяцы у нас с Джейком не все шло гладко. Он говорит, что это из-за меня, вот я и стараюсь, когда он рядом, слушать его со всем вниманием и не отвлекаться на другие дела.

Джейк – он пил «Виски сауэр» – опустил бокал и пристально на меня посмотрел. Думаю, его задело то, что я сказала. Я вовсе не имела в виду, что то, чем он зарабатывает на жизнь, бессмысленно или не стоит стараний, но он понял это именно так. Я ведь тоже часто чувствую, что занимаюсь тем, что никому не нужно: часами говорю с учениками, которые либо дремлют на уроке, либо не слушают.

– Почему ты был так уверен, что она не выживет?

– При огнестрельном ранении многое зависит от места попадания и траектории пули, – объясняет Джейк. – Та пуля вошла ей в голову в передней части височной доли и прошла через мозг по срединной линии, что не является идеальной траекторией. – Он говорит это так, словно есть какая-то идеальная траектория прохождения пули через мозг.

– Она умерла во время операции?

– После.

– Отчего?

– Смерть ствола мозга.

– Что это значит?

– Ствол мозга…

Вижу, он думает, как бы объяснить мне это простыми словами. Я не обижаюсь, наоборот. Иногда он бросает термины вроде «бледный шар» ² и «акустическая невринома» ³, как будто я должна знать, что они означают.

Он так привык, он с легкостью пользуется ими, общаясь с коллегами, и забывает, что я не одна из них, что я не училась много лет в медицинской школе.

– Ствол мозга отвечает за все, что поддерживает в нас жизнь. Дыхание. Кровообращение. Переваривание пищи. Когда ствол мозга мертв, человек тоже мертв.

– То есть это похоже на вегетативное состояние? – уточняю я.

– Нет. – Он смакует коктейль, а я жду объяснения. – Это другое. У человека в вегетативном состоянии ствол мозга еще может функционировать.

– Сколько ей было?

– Двадцать девять.

– Кто ее застрелил?

– Муж.

Лучше бы не спрашивала. Я не хотела этого знать. В отличие от Джейка я не могу отгородиться от того, что происходит не со мной. Я думала об этом по крайней мере следующие двадцать четыре часа, пыталась представить, что же произошло между ними, что заставило мужа выстрелить ей в голову.

В те дни, на которые назначены операции, Джейк может задержаться допоздна. Если операция срочная, он остается до самого ее окончания. Но сегодня не операционный день, и он должен был вернуться еще несколько часов назад. Я пытаюсь дозвониться, но телефон выключен или разряжен, потому что я сразу попадаю на голосовую почту. Мне трудно представить, чтобы у Джейка разрядился телефон. Я оставляю голосовое сообщение и, стараясь говорить спокойно, прошу позвонить мне, когда будет возможность. Я не говорю, что беспокоюсь или мне хотелось бы знать, где он. Допускаю, что могла что-то перепутать и у него сегодня операционный день. В последнее время я немного рассеянная. У моей мамы проблемы со здоровьем. Во-первых, она слепнет, а теперь у нее еще обнаружили новообразование в левой груди. Нужно сделать биопсию и посмотреть, злокачественное оно или доброкачественное. Я пессимист, так что для себя уже заранее все решила и теперь думаю, что делать: сохранить грудь или избавиться от нее.

Моя мама не может принять решение, от которого зависит ее жизнь, так что это все на мне. Она не так уж и стара, но оба заболевания – макулярная дегенерация ⁴ и рак груди – заложены в ее генах, а значит, и в моих тоже. Ей постоянно назначают приемы и консультации: терапевт, маммолог, офтальмолог, а впереди еще хирург-онколог. Из-за мамы мне приходится брать отгулы на работе. Когда я не в школе, я на приемах, когда не с мамой, то думаю и беспокоюсь о ней. И вот в таком состоянии приходится что-то выбирать – например, лампэктомию или мастэктомию ⁵, – зная, что, если я сделаю неправильный выбор, мама может умереть. Вот только вчера вечером я все перевернула с ног на голову, выставила виноватым его. Мы накричали друг на друга, и Джейк взял свою подушку и устроился спать на диване, а утром ушел, почти не поговорив со мной и толком не попрощавшись. Теперь его нет дома, он не отвечает на звонки, и я боюсь, что знаю почему.

Кристиан

Просыпаюсь посреди ночи и понимаю, что Лили плачет.

– В чем дело, милая? Что не так? – Я поворачиваюсь к ней. Она уже не плачет, а только тихонько шмыгает носом, но я слышу. И сейчас я не только слышу, как она хнычет, но и чувствую, как она дрожит.

Лили лежит ко мне спиной и на мой вопрос не отвечает.

– Что-то приснилось?

Ее затылок прижат к моей груди, и я ощущаю, как она кивает.

– Вот что, я сейчас принесу тебе воды.

– Нет, не надо. – Она находит мою руку. – Пожалуйста, не уходи. Останься со мной.

Ладно. Я опускаю голову на подушку и обнимаю Лили.

Если бы я не знал ее так, как знаю, то подумал бы, что она напугана.

Утром Лили просыпается раньше меня. Как всегда. Принимает душ, одевается и спускается вниз. Когда я выкатываюсь наконец из постели и спускаюсь в кухню, она уже стоит у островка и ест тост.

– Скажешь мне, что это было? – Я подхожу к островку с другой стороны. – Что тебе приснилось?

Лили смотрит на меня.

– Дело не во сне, – неохотно признается она.

Я киваю.

– Ты о чем-то подумала, да? Что тебя так расстроило?

Лили долго молчит.

– Вчера после работы я пошла прогуляться в Лэнгли-Вудс.

Лэнгли-Вудс – большой лесной заповедник. Мы с Лили бывали там раньше – ходили туда на пробежки или выгуливали собаку, когда она у нас была. Это недалеко от нашего дома. Там есть дамба с небольшим водопадом и пешеходные тропы, целых шестнадцать километров.

– Доктор сказал, что мне это нужно. И безопасно, – напоминает она, как бы объясняя то, что еще не сказала, и подводя к выводу, что случившееся не ее вина.

Лили бегает на дальние дистанции, но с бегом пришлось завязать после того, как она узнала, что беременна. У нее уже случилось три выкидыша, причем каждая беременность прерывалась до конца первого триместра. Лили винит себя, как будто каждый раз это случалось из-за того, что она сделала что-то не так или, наоборот, не сделала то, что следовало сделать.

– Все в порядке, – киваю я. – Прогулка, свежий воздух. Это хорошо.

Я говорю спокойно, даю понять, что я на ее стороне, но сердце стучит побыстрее, и я уже настраиваюсь на то, что Лили сейчас скажет. А скажет она, что вчера снова потеряла ребенка.

Ладони липкие от пота. В последний раз это случилось на девятой неделе беременности, как сейчас. Мы уже побывали у врача. Лили сделали УЗИ и нам дали послушать, как бьется сердце ребенка. Врач сказал нам, что после обнаружения сердцебиения плода риск выкидыша снижается до нескольких процентов, четырех или пяти, я не помню.

И все же врач ошиблась. Вселила ложную надежду. Мы не думали, что на этом этапе может случиться что-то плохое. Увы. К тому времени у Лили уже были повторяющиеся выкидыши. Она не была похожа на других женщин, которых видела эта доктор, и, как оказалось, входила в те самые четыре или пять процентов.

Это случилось, когда Лили была на работе и участвовала в совещании по оценке эффективности образования. В какой-то момент она почувствовала что-то, но осталась сидеть до конца и поднялась, только когда остальные вышли. Она встала и увидела кровь на стуле. Нельзя сказать, что это было полной неожиданностью, но удар не становится слабее оттого, что ты его ожидаешь.

Лили тянется к бутылке с водой, и рука ее дрожит. Она откручивает крышку, подносит бутылку ко рту и делает большой глоток. Потом медленно ставит ее на столешницу и закручивает крышку.

Она ищет слова, чтобы сказать мне, что ребенок мертв, что она потеряла его вчера, когда была в Лэнгли-Вудс. Она вернулась домой, приняла душ, смыла кровь. Ребенка больше нет. Вот почему она была так расстроена вчера вечером. Теперь ей сделают операцию, чтобы вычистить то, что от него осталось. Известная процедура. Мы ее уже проходили, так что для нас ничего нового в этом нет.

– Там был Джейк Хейз, – дрожащим голосом говорит она.

Этого я не ждал, и теперь проходит несколько секунд, прежде чем мысли о выкидыше сменяются лицом Джейка.

– Да? – спрашиваю я с таким облегчением, словно с плеч свалилась гора. Значит, это никак не связано с ребенком. Я выдыхаю и чувствую, как уходит напряжение, как поникают плечи. Говорят, что эмоциональная боль гораздо сильнее любой физической, поэтому облегчение от нее более глубокое. С ребенком все в порядке. Я все же буду отцом. И это главное. – Ты с ним разговаривала? Как он? Давненько мы его не видели. Месяцев, наверное, шесть, да?

Нина Хейз работает в той же средней школе, что и Лили. Они с Джейком наши друзья. Лили видит Нину почти каждый день. С Джейком иначе, он ведь хирург и очень занят.

Я вдруг замечаю, что Лили дрожит уже всем телом. Началось с рук, потом перешло на голос и вот…

– Ты не замерзла? – Я обхожу островок, беру ее руки в свои и начинаю растирать.

В доме не холодно, и я даже в декабре приоткрываю окно. Но сейчас-то сентябрь. Включать отопление рано, днем температура поднимается выше двадцати пяти, хотя ночью падает до десяти и ниже.

– Ты в порядке? Как себя чувствуешь? – Тыльной стороной ладони касаюсь ее лба. Жара нет, но я все же предлагаю Лили не ходить на работу. – Скажи, что приболела, возьми отгул. Отдохни.

– Не могу. Даю завтра тест и обещала ребятам, что сегодня будем готовиться. – Лили слишком добросовестная, и это ее слабость. Если, конечно, это слабость.

– А заменить тебя никто не может?

Лили качает головой.

– Нет. Это нужно сделать мне. Только я знаю все ответы, и только я могу объяснить все правильно. Если я пропущу сегодня, тест придется отменять, и тогда мы отстанем.

– И что?

– Нет, не стоит. Со мной все в порядке, – твердо говорит она, отводя мою руку. – Я справлюсь. Отосплюсь потом, когда вернусь.

– Завтра уже среда. Еще два-три дня – и уик-энд, а там ты можешь все сорок восемь часов не вылезать из постели. И я буду исполнять все твои прихоти: тереть спинку, массировать стопы, подавать завтрак в постель. Все, что пожелаешь.

Три дня до уик-энда – так себе утешение, но я стараюсь. И она улыбается.

– Звучит заманчиво.

Лили оставляет тарелку с половиной тоста, берет свою бутылку с водой и направляется к двери гаража. В последнее время она чаще носит брюки, так как дни становятся прохладнее, и к тому же в них ей комфортнее. Сегодня на ней легинсы с эластичным поясом. В весе она прибавила, может быть, фунт-другой, что заметно ей и никому больше.

Лили никому не говорила, что мы ждем ребенка.

Легинсы смотрятся на ней потрясающе, но, впрочем, на ней все выглядит потрясающе.

У двери она поднимает и вешает на плечо сумку. Сумка, по-моему, тяжелая, и я спешу на помощь, но Лили говорит, что все в порядке.

– Точно?

– Да, точно. Хорошего дня. Люблю.

– Эй!

– Что?

– Ты сказала мне, что видела Джейка, – говорю я, только сейчас об этом подумав.

Она останавливается, ее рука на дверной ручке.

– У него все хорошо?

Лили медленно поворачивается и смотрит на меня, потом на часы над моей головой. Я оглядываюсь через плечо. Часы огромные, и маленькая стрелка показывает на римскую цифру шесть. У Лили занятия начинаются около семи, что, на мой взгляд, просто нелепо. Какой, скажите на милость, старшеклассник, встав к семи, уже проснулся и готов работать на все сто? Лили уходит на работу затемно, и единственный плюс в том, что она возвращается домой до трех часов, на несколько часов раньше меня. Я не завидую ей по утрам – только после ланча.

– Мне надо идти, – говорит она, – а то опоздаю. Расскажу вечером, ладно?

– Ладно. Люблю тебя.

Лили уезжает. Я иду к входной двери и оттуда провожаю ее машину взглядом, пока она не сворачивает на улицу.

Впереди у меня рабочий день. Следующие восемь часов я уже не думаю ни о Джейке Хейзе, ни о том, что Лили собиралась рассказать мне о встрече с ним.

Нина

Джейк так и не вернулся домой.

Думаю только об этом, ни о чем другом не могу.

Я не спала до двух часов ночи, проверяла работы или, во всяком случае, пыталась это делать, но проверить все так и не успела. Телефон держала рядом на случай, если он попытается позвонить или написать. Он не позвонил. Я отправила ему три эсэмэски и голосовое сообщение. Сказала себе, что он позвонит, когда будет готов к разговору. Усугублять ситуацию, раздражая его, мне не хотелось. Он не пришел домой по какой-то причине, и этой причиной была я. И вот теперь он не хочет меня видеть и не хочет со мной разговаривать. Я все испортила, а Джейк обиду держит долго. Что, если он меня не простит?

Сейчас идет третий урок, дети перевозбуждены, и в школе шумно.

Кто-то случайно устроил пожар в учебной кухне, и сработала сигнализация. Примчалась пожарная команда, и нам пришлось выйти на улицу. Все произошло быстро, мы пробыли на улице не более пятнадцати минут, но обычный ритм нарушился. Часть детей вернулась на свои места, другие слоняются по классу или тянутся неторопливо, останавливаясь поболтать с друзьями.

– Ребята, давайте сосредоточимся, – призываю я, хлопая в ладоши, хотя и сама далеко не образец деловитости. Если бы не студент-практикант, наблюдающий за мной с задней парты, я поставила бы фильм и на этом закончила. – У нас совсем мало времени.

На этом уроке у меня обычные дети. Они хорошие, но не такие увлеченные, не такие добросовестные и не такие дисциплинированные, как отличники. Мне пришлось три раза призывать их вернуться за парты и еще один – успокоиться. Напрасный труд. Не успели они стихнуть, как прозвенел звонок.

Ребят ждет следующий урок, а я возвращаюсь к своему столу, выдвигаю верхний ящик и достаю телефон – проверить, не звонил ли Джейк. И тут ко мне заглядывает учитель из соседнего класса, Райан Шредер.

– У нас сегодня что-то вроде цирка.

Я уже достала телефон, смотрю, и мое лицо, должно быть, выдает разочарование. Я слышу Райана, но не могу ни посмотреть на него, ни ответить, потому что ужасно расстроена – на экране только заставка, наша с Джейком фотография.

– У тебя все хорошо? – не дождавшись ответа, мягко спрашивает Райан.

Джейк не позвонил. Сердце сжимается, и я отправляю еще одно сообщение, убеждая себя, что это последнее, если он не выйдет на связь.

Пожалуйста, позвони, Джейк. Мне так жаль. Давай поговорим. Ты был прав. Я была неправа. Скучаю по тебе. Люблю.

Прошлую ночь Джейку наверняка пришлось провести в отеле. Он не из тех, кто навязывается и спит на диване у друга. Тем более не из тех, кто стирает на публике свое грязное белье. Нет, он предпочел бы переночевать в хорошем номере с обслуживанием.

Я думаю о том, как он пользовался всеми доступными за деньги услугами, в то время как я не спала, вычитывала ученические работы и беспокоилась о нем всю ночь напролет. И вот сегодня, едва живая, я пытаюсь как-то прожить этот день, но уже беспокоюсь о том, что будет, если он не вернется домой и сегодня вечером. И долго ли еще он намерен мучить меня и не отвечать на мои звонки и сообщения?

Интересно, как он решил вопрос с чистым бельем? Может быть, приехал домой после того, как я ушла, и переоделся? Сходил в магазин и купил что-нибудь новое? Или довольствовался тем, что нашел на работе? Дело ведь не только в белье и одежде. А зубная паста, дезодорант? Если я, вернувшись после работы, их не обнаружу, то буду знать, что он заходил домой, когда меня там не было.

Той ночью я наговорила лишнего, чего на самом деле не хотела, и самое страшное – если тебе здесь так не нравится, почему бы просто не уйти?

Как говорится, будь осторожен в своих желаниях.

Тебе бы этого хотелось, да? – спросил Джейк.

Мы были в спальне, стояли по обе стороны кровати, как два врага. Мне бы сказать, что нет, что я бы этого не хотела, но я молчала и только смотрела на него в упор. Он воспринял мое молчание как согласие. Это была не первая наша ссора, но впервые мы перешли на такой уровень. Ссоры из-за времени, которое я провожу с матерью, из-за того внимания, которое я ей уделяю, стали для нас обычным делом. Раньше он не хотел, чтобы я бывала с ней, он хотел, чтобы я полностью посвящала себя ему, и я бы солгала, если бы сказала, что мне это не нравилось. Но потом у матери начались проблемы со здоровьем, и я уже не могла – да и не хотела – пренебрегать своими обязанностями. Мать есть мать.

– Нина?

Я возвращаюсь в класс. Отбрасываю посторонние мысли. Сердитое лицо мужа исчезает, а на его месте появляется сочувствующее лицо Райана. Он уже вошел в класс и смотрит на меня с любопытством и интересом, слегка склонив голову набок.

– Все в порядке?

Студент-практикант все там же, за последним столом, строчит в блокноте и делает вид, что не слушает. Хотя ему, наверное, двадцать один или двадцать два года, то есть по закону он взрослый, на самом деле это еще мальчик в мужском теле, с коротко постриженными светлыми волосами, мечтательными зелеными глазами, пушком на лице и некоторым количеством прыщей. Он нравится детям, хотя с таким же успехом мог бы быть одним из них.

– Извини, Райан, задумалась. – Я качаю головой. – Ты что-то говорил?

– Да, насчет пожарных учений. Это похоже на цирк.

– Еще раз извини. Дети такие взвинченные. У меня просто не было сил воевать с ними, когда до звонка оставались минуты.

– Не извиняйся, – говорит Райан. – Я заглянул просто так. Хотел удостовериться, что они не связали тебя или не натворили чего-то еще. – Он смеется.

Я выдавливаю улыбку, но мне все еще неудобно из-за того, что я допустила такой шум в классе, что его было слышно даже за закрытой дверью. И что только подумал мой студент-практикант? Нет, мне следовало утихомирить детей и навести порядок. В конце концов поддержание дисциплины – моя обязанность. Бросаю взгляд на телефон – не пропустила ли сообщение. Это, конечно, не ускользает от внимания Райна.

– У тебя действительно все в порядке?

– Да, конечно. Просто мне нужно бежать… увидеть Лили. Ты не против?

– Вовсе нет.

Райан отступает, чтобы я могла пройти, и я протискиваюсь мимо него в дверь. У меня нет четвертого урока. Я говорю студенту, что скоро вернусь, и иду в математический класс к Лили.

Сейчас перемена, а на переменах дети всегда толпятся в коридоре, так что пройти трудно даже учителю. Старшеклассники еще и ростом со взрослого, и мои метр семьдесят большого преимущества не дают, так что, если не обращать внимания на то, как я одета, отличить меня от учеников непросто. В общем, толпа передо мной не расступается.

Добравшись до места, заглядываю в открытую дверь. В отличие от меня у Лили сейчас будет урок. До звонка еще пара минут, и класс заполнен не больше чем на треть. Дети гуляют по коридору, болтают с друзьями, и на урок никто не спешит.

Лили за своим столом разговаривает с Колином Майнером, мальчиком, который учится и у нее, и у меня. Она миниатюрная, и Колин рядом с ней выглядит совсем уж великаном. Еще она невероятно красивая. Сегодня на ней клетчатые легинсы, надеть которые может позволить себе только кто-то вроде нее. Еще на ней свитер с высоким воротом, свободный, но не мешковатый. С такой фигурой можно носить все. Свитер чуть прикрывает бедра, длинные темные волосы волнами стелются по спине. Косметикой Лили почти не пользуется – она ей просто не нужна. Я не раз слышала, как девочки восхищаются Лили, то есть миссис Скотт, называют ее красивой и милой. Подростки ее любят, и это большое достижение, ведь на подростков, как известно, трудно произвести впечатление, особенно если ты – учитель математики. Не секрет, что почти никто не любит математику. Впрочем, и английский тоже не пользуется большой симпатией – тинейджеры вообще любят только свои телефоны и друзей, но английский, по крайней мере, большинству дается легче, чем алгебра.

Увидев меня в дверях, Лили улыбается, кивает и машет рукой. В ее глазах я вижу беспокойство и вопрос. Ей интересно, что я здесь делаю. Наши классы находятся на одном этаже, но довольно далеко друг от друга, а поскольку перемены короткие, к Лили в течение дня я заглядываю нечасто.

– Нина, привет. – Она идет ко мне, а Колин Майнер возвращается на свое место.

– Привет. – Вблизи Лили выглядит далеко не так идеально, как издалека. Она выглядит уставшей, хотя мне ли об этом говорить. Под глазами мешки, и сережка только одна – серебряное колечко с жемчужинкой; эти сережки она носит каждый день.

– Можно тебя на секундочку? – спрашиваю я.

– Ну конечно, только дай мне минутку.

Звенит звонок, последние школьники бегут к своим местам. Лили дает им задание, и мы вместе выходим в коридор. Она прикрывает, но не закрывает дверь, чтобы присматривать за классом.

– Что случилось?

– У тебя одной сережки нет, – говорю я.

Она машинально вскидывает руку, касается пальцами мочки уха.

– Ох… – Выражение ее лица меняется. Похоже, потеря сережки очень ее расстроила. – Спасибо. – Она хмурится, снимает единственную сережку, зажимает в кулаке и складывает руки на груди. – Все в порядке?

– Нет. Не думаю. – Я чувствую, как к глазам подступают слезы. Вообще-то я не плакса, но усталость, бессонная ночь и молчание Джейка – убойная комбинация.

– Нина. – Лили смотрит на меня сочувственно. Плач – вещь заразительная; она сама моргает, как будто едва сдерживает слезы, тянется к моей руке, пожимает. Я пожимаю ее в ответ. – В чем дело? Что случилось?

С Лили я всегда откровенна. Мы с ней знаем друг дружку уже несколько лет, и мы не просто коллеги, а настоящие подруги и делимся практически всем. Лили никогда никого не осуждает. Ее брак с Кристианом тоже не идеальный, потому что идеальных не бывает. Как и все, они иногда ссорятся. Каждая пара проходит через трудные времена.

– Мы с Джейком позавчера поругались по глупости. По глупости, но крепко. Я сказала кое-что, чего не следовало говорить. И он тоже сказал немало такого… обидного. Мы и раньше, случалось, ссорились, но в этот раз вышло намного хуже.

– Почему? – спрашивает она, хотя ее ждет целый класс.

– Потому что, – говорю я и на мгновение запинаюсь, потому что признаться в этом стыдно, а еще потому, что сказанное вслух становится реальностью. – …потому что он не ночевал дома.

Глаза у нее делаются большие, рот приоткрывается, она роняет мою руку, потому что обе ее безвольно повисают. Уже в следующий момент она замечает эту свою непроизвольную реакцию и пытается сыграть назад, потому что не хочет огорчать меня еще больше.

– Боже мой, Нина, мне так жаль. – Она моргает и, пряча удивление за сочувственной улыбкой, снова берет меня за руку.

– Плохо, да? – спрашиваю я. – То, что он не пришел домой. Кристиан когда-нибудь не приходил?

Лили качает головой – нет, хотя я надеялась на другое. Люди ссорятся. Ругаются. Обижают и обижаются. Не бывает так, чтобы уже на следующий день после ссоры оба притворялись, будто все в порядке. Всему нужно время. Если бы Джейк пришел домой, мы, наверное, снова бы поругались, потому что эмоции еще не остыли. И что бы в этом было хорошего?

– Нет, – говорит Лили. – Извини. Хотела бы я сказать да. Он всегда приходил домой. Но это ведь только Кристиан. Он всегда уступает первым, когда мы ссоримся. Я даже не уверена, что он искренен, когда извиняется и говорит, что ему жаль. Просто он терпеть не может конфликты и готов на все, чтобы их избежать.

Так мило. И так похоже на Кристиана. Он действительно хороший парень. Но из-за этого я чувствую себя еще хуже во всей этой ситуации с Джейком. Лучше бы Лили просто солгала, сказала да, чтобы мне было легче. В любом случае я бы не знала, так это на самом деле или не так.

– Ты пробовала ему звонить? – спрашивает Лили.

– Да, много раз. Попадаю на голосовую почту.

– А из-за чего вы поссорились?

Ответить я не успеваю – класс как будто взрывается. Должно быть, кто-то что-то отчудил, и теперь все покатываются со смеху. Некоторые выскочили из-за парт, и никто уже не делает то, что задала Лили.

– Послушай, – говорит она, – мне надо вернуться в класс. Поговорим позже, ладно?

Она еще раз пожимает мне руку, и я говорю да: конечно, извини, что задержала.

Но позже, после занятий, когда я захожу к ней в класс, ее там уже нет. Лили ушла.

Кристиан

Сообщение от Лили приходит в двадцать минут третьего. Когда я на совещании. Мы сидим за столом, обсуждаем заказанное клиентом исследование. Я смотрю на телефон.

Можешь уйти пораньше? Встретишь меня дома? Если нет, ничего страшного.

Лили в своем стиле, она никого не хочет дергать.

– Послушайте, – говорю я коллегам, все еще глядя на экран и снова думая о том же: Лили потеряла ребенка. Если не вчера, то сегодня. Я отодвигаю стул и встаю. К счастью, это еще не встреча с клиентом. Если я сейчас уйду, ничего страшного не случится. Собираю вещи и задвигаю стул. – Ничего не могу поделать, мне надо бежать.

Через пять минут я уже в машине и выезжаю с парковки. А еще через две минуты мчусь на восток по восемьдесят восьмому шоссе, и спидометр показывает сто тридцать километров в час.

Когда я вхожу, Лили снова в том же кожаном кресле. Кресло вращающееся, и сегодня оно повернуто к гаражной двери, так что она видит, как я въезжаю и отпираю запертую на замок дверь. Это впервые. Обычно мы оставляем ее открытой. Должно быть, Лили заперла ее по ошибке.

– В чем дело? – спрашиваю я и, бросив ключи на островок, подбегаю к ней.

Как и ожидалось, день выдался теплым. Едва выглянуло солнце, как температура поднялась градусов на десять. Теперь оно светит в окна с тыльной стороны дома, и лучи падают на колени Лили. Из-за жары она разделась до топа и легинсов и сидит, подобрав ноги под себя. На руке и плече у нее царапины, некоторые довольно глубокие. Я вижу их впервые.

– Что случилось? – Я опускаюсь на пол рядом с ней, провожу по царапинам пальцем, поднимаю голову и ищу ее глаза. – Ты упала?

Глаза мокрые – я понимаю, что она плакала. Говорить Лили не хочет. Я встаю, иду за антисептиком и антибактериальной мазью, а вернувшись, занимаюсь царапинами. Она сидит словно тряпичная кукла и даже не поворачивает руку, так что мне приходится делать все самому.

– Рассказывай, – говорю я. – Что с тобой случилось? – Думаю, что она споткнулась и упала на живот. Ребенок мертв. Так и должно было случиться.

Она молчит.

– Лили, зачем ты вызвала меня домой? Зачем я тебе понадобился?

– Извини. Мне нужно было подождать, пока ты закончишь. Не надо было тебе писать.

– Все в порядке. День сегодня спокойный. Но теперь я здесь, так что рассказывай.

Вообще-то день не такой уж и спокойный. Помимо встречи с коллегами во второй половине дня я все утро общался с клиентами, знакомился с потенциальными заказчиками и информировал уже имеющихся о ходе работы. Сейчас у меня несколько проектов, и я должен быть уверен, что по всем направлениям дела идут гладко. Обычно я работаю с девяти до пяти, но сегодня не успел сделать все запланированное, а значит, завтра придется наверстывать упущенное. Но это не важно. Главное – Лили.

Она закрывает глаза и глубоко вдыхает.

– Пожалуйста, Лили.

Ее руки лежат на коленях, пальцы сжаты в кулачки. Она раскрывает одну ладонь, и я вижу на ней сережку. Я подарил ей эти сережки много лет назад, на нашу пятую годовщину. Пятая годовщина по традиции считается деревянной, поэтому я спрятал серьги в деревянную шкатулку с выгравированным на крышке ее именем. Лили сказала, что они ей понравились, и с тех пор она носит их практически каждый день.

– Мне так жаль. Извини. Я потеряла одну.

Я смотрю на нее и не могу поверить, что она так расстроилась из-за сережки.

– Не переживай. – Я качаю головой. – Невелика потеря. Они же были дешевые, наверное, долларов двадцать пять стоили. – Это, конечно, не так. Серьги из белого золота с жемчугом обошлись мне в пару сотен долларов, но это не важно, главное, что Лили и ребенок целы. – Я куплю тебе другую пару. Так ты из-за этого так расстроилась?

Тут я вспоминаю царапины и ее пустые глаза и понимаю, что дело не только в потерянной сережке.

Лили качает головой.

– Я говорила тебе, что видела Джейка Хейза в Лэнгли-Вудс, – медленно говорит она, и я снова застигнут врасплох, потому что думал только о ребенке. При чем тут Джейк Хейз? По правде говоря, я уже забыл, что накануне она упоминала, что видела его на прогулке.

Я киваю.

– Да, говорила.

Она отводит глаза, смотрит через окно на реку. В солнечных лучах вода кажется голубой. Мягкий ветерок колышет листья и по поверхности воды идет мелкая рябь. Чайки проносятся над ней и пикируют, завидев рыбу.

– Я не все тебе рассказала, – не глядя на меня, говорит Лили.

– Ладно. – Я убираю мазь, мягко сжимаю ее лицо ладонями и поворачиваю к себе. – Ты же знаешь, что можешь рассказать мне все. Что бы ты ни сказала, мои чувства к тебе не изменятся.

– Я просто гуляла, как сказала доктор. Она сказала, что небольшие нагрузки могут помочь справиться с тошнотой и слабостью.

– Да. Помню, она именно так и говорила.

– День был такой хороший, и мне было приятно пройтись. Я так радовалась, что у меня еще есть силы на прогулку, потому что перед этим я чувствовала себя такой усталой, помнишь?

Я киваю. Да, все так и было.

– Я оставила машину на парковке возле Райли-роуд и собиралась пройти пару километров, а потом повернуть назад. Не хотела утомлять себя. Там были и другие люди. Не очень много, но по крайней мере я не была одна. И на парковке стояло, наверное, с полдесятка машин. На тропе я встретила несколько человек, так что мне и в голову не приходило, что там может быть какая-то опасность.

Я сглатываю подступивший к горлу комок. Почему она говорит о какой-то опасности? Снова смотрю на ее руку.

– Что случилось, Лили?

Вижу, как она нервно облизывает губы.

– Я увидела Джейка и сначала обрадовалась ему. Удивилась, конечно, что он там, но обрадовалась. Мы так давно не виделись. Разговорились. Он сказал, что у него плохой день. Умер пациент. Причем уже не первый на этой неделе. А я и не знала, что у него пациенты умирают. Думала, он всех спасает. В общем, его это тяготило. Сказал, что такое бывает редко, но так сложилось, что на этой неделе пациенты были тяжелее, чем обычно. Наверное, Джейк поэтому туда и приехал – развеяться, выпустить пар. Какое-то время мы шли вместе, разговаривали. А потом, не знаю, он предложил пойти в лес по одной из необозначенных дорожек. Сказал, что видел оленей на той тропе и хочет проверить, там ли они еще. По его словам, это была мать с двумя пятнистыми оленятами. Мне, конечно, следовало отказаться. Но это же Джейк, понимаешь? Я знаю Джейка. Он ведь не какой-то чужак.

Лили умолкает, и эта пауза, это напряжение меня убивают. Я знаю, что она скажет, или, по крайней мере, думаю, что знаю. Но мне нужно, чтобы это сказала она.

– Что он сделал, Лили? Он приставал к тебе?

– Мне так жаль. – Ее голос дрожит. Она не плачет, но слезы уже готовы пролиться. Дыхание тяжелое, как будто через силу. – Прости.

Я беру ее лицо в свои ладони. Смотрю ей в глаза.

– Тебе не за что просить прощения. Ты ни в чем не виновата.

Лили говорит быстрее, ее слова льются как вода из крана.

– Он сказал, что у них с Ниной проблемы. Начал рассказывать мне об этих проблемах, о том, что в последнее время она отдалилась. У нее больная мать. Кроме всего прочего, нашли какое-то новообразование. Я, наверное, уже рассказывала тебе. Для всех это тяжелое эмоциональное бремя. Нина ухаживает за матерью, и эмоций для Джейка у нее уже не остается, а ему это нужно. Он понимает ее, сочувствует, но у него как у мужчины есть свои потребности. Он так мне и сказал. А я не знала, что ответить. Это ведь все такое личное. Мне было ужасно неловко. Он не должен был рассказывать это мне. Нина – моя подруга. Такие вещи женщины рассказывают своим подругам. Я ничего не говорила, просто слушала, а потом Джейк сказал, что вот я совсем другая, что я умею слушать, что он мне благодарен, что если бы Нина была похожа на меня… – Лили вздыхает. – Он пытался поцеловать меня, Кристиан…

Я встаю. Меня душит гнев. Не на Лили – на Джейка. Мы знакомы. Мы несколько раз обедали вместе. Я бывал в их доме, они – в нашем. Я рекомендовал его другу, чьей жене требовалась операция по удалению опухоли мозга. Я поручился за него, и вот он пристает к моей жене.

– Сукин сын. – Я подхожу к окну. Попадись он мне сейчас, я, наверное, убил бы его.

Вообще-то Джейк мне даже нравился. Дерзкий, немного самоуверенный, но хороший парень, так я думал.

– Дело вот в чем. – Лили поднимается, подходит ко мне, берет за руку. – Я ударила его и…

– Ты о чем? – Я отворачиваюсь от окна и смотрю на Лили.

– Нина сказала сегодня, что он не вернулся домой прошлой ночью. Она не знает, где он, и не видела его с тех пор, как он ушел на работу вчера утром. Она беспокоится…

– Как ты его ударила?

– Я оттолкнула его, когда он попытался меня поцеловать. Ему это не понравилось, и он набросился на меня. «Ты думаешь, что лучше меня? Что я недостаточно хорош для тебя?» А потом заявил, что это я посылаю неправильные сигналы и даю ему ложные надежды. Он назвал меня потаскухой. Он был зол, Кристиан. Так зол, и я… Мне было страшно. Мы шли по одной из тех тропинок, которые не обозначены. Там и людей-то обычно не бывает. Он схватил меня за руки, вот так… – Она хватает меня за предплечья, и я вижу на ее коже синяки, некоторые из них уже потемнели, следы пальцев Джейка.

Упавшим голосом Лили рассказывает, как он толкнул ее, как она упала и испугалась, что он ее изнасилует. Ей удалось подняться на четвереньки, но он схватил ее за лодыжки и потянул назад, так что она упала. Упала на живот.

Я слушаю ее не дыша. Наш ребенок…

– Там был камень, и я смогла до него дотянуться. Не знаю, как мне удалось вывернуть его из земли. Я не думала о том, что делаю. Мне просто нужно было убежать от него, понимаешь? – Лили плачет, и я понимаю, что она ударила его камнем.

– Все хорошо, все хорошо. – Я привлекаю ее к себе, глажу по волосам, успокаиваю. – Ты все правильно сделала, милая.

– Он вытаращился на меня вот так, – Лили показывает как, – потом пошатнулся и упал. И у него шла кровь.

– Много крови? – спрашиваю я.

– Довольно много.

– Он был в сознании?

– Да. Думаю, что да.

– Но он упал.

Она кивает.

– Да.

– Сколько раз ты его ударила? Только один?

– Наверное, несколько. Все так быстро произошло. Это рефлекс. Я чувствовала, что должна вырваться. Любой ценой. Ради нашего ребенка. – Лили говорит все быстрее и быстрее. – Я не думала о том, что с ним. Он упал, и я побежала. Бежала до самой машины. Я не оглядывалась и не знала, поднялся ли он, преследует ли он меня. Как ты думаешь, почему Джейк не вернулся домой? Ты не думаешь, что я… – Она судорожно вздыхает и подносит руку ко рту.

– Нет, – твердо говорю я. Конечно же, Лили его не убила. Я беру ее руки в свои и только теперь замечаю грязь под ногтями. – Нет, Лили, нет. Думаю, этот мерзавец просто побоялся идти домой. У него разбита голова. Синяк. Так? Как он объяснит это все? Наверное, он подумал, что ты расскажешь обо всем Нине. Ты ей сказала, что случилось?

Она качает головой так, что волосы падают на глаза. Говорит, что не сказала, не смогла, потому что не хотела огорчать Нину. Можно представить, как бы подействовала на нее такая новость.

Немного погодя Лили показывает мне и другие отметки. Синяки не только на руках, ободранные колени и голень, разбитая ладонь, на которую она упала, когда он толкнул ее. Но эмоционально Лили пострадала еще сильнее. Она напугана.

Случившееся не дает ей покоя. Она все думает, что он где-то неподалеку, злой, замышляющий месть. Я говорю, что этого не может быть, но я сам не знаю, где Джейк и почему он не пришел домой, к Нине.

– Ты бы видел его лицо, – говорит она, поеживаясь. – Такого злобного я ни у кого не видела. Багровое. Потное. Слюна на губах. Он просто… – Лили качает головой, и я вижу страх в ее глазах. Она переживает все заново.

– Лили, перестань, – мягко говорю я, но она не может остановиться.

– Я не знаю. Он как будто сорвался.

Джейк сорвался – можно и так сказать. С каждым из нас такое случалось. У всех бывают моменты, когда мы выходим из себя, ведем себя агрессивно, теряем контроль над собой. Это реакция гнева.

Однажды я обложил матом какого-то двадцатилетнего парнишку на обочине, который въехал сзади в мою машину. В другой раз разбил компьютер, потому что страница грузилась слишком медленно, а у меня не хватило терпения ждать. В старшей школе я пробил кулаком армированное стекло после того, как промахнулся в решающем броске, который мог принести нам победу в чемпионате. Мы проиграли. Мне зашивали руку. Шрам остался до сих пор.

Но Джейк Хейз зашел слишком далеко.

С наступлением ночи Лили отходит от панорамных окон, выходящих на реку, и говорит, что не чувствует себя в безопасности в нашем доме. Я приглушаю свет, но, если не выключать его полностью, нас все равно видно снаружи. В гостиной высокий потолок и окна в два этажа. Когда мы переехали, мы так и не придумали, как их закрыть, поэтому оставили как есть. Тогда нам нравился открытый вид: река, деревья…

Но теперь я задаюсь вопросом: а что, если Джейк где-то там, снаружи, следит за ней? За нами?

По сути, есть только два варианта: либо Джейк не вернулся домой прошлой ночью из-за Нины и потому что понимал, что, если Лили подаст заявление, ему грозит серьезное наказание, возможно тюрьма.

Либо же Лили ударила его так, что он не смог добраться до дома.

– Может, позвонить в полицию? – спрашивает Лили.

– Зачем? – спрашиваю я. Мне интересно, хочет ли она позвонить в полицию, чтобы выдвинуть обвинения, или хочет позвонить в полицию и признаться в чем-то, что она сделала. Вопрос далеко не простой. Я тоже задавался им, но так и не пришел к решению. Я хочу, чтобы Лили позвонила в полицию и выдвинула обвинения. Я хочу, чтобы Джейк заплатил за то, что сделал, или за то, что пытался сделать, за свои намерения.

Но если Лили серьезно ранила его и, что еще хуже, если она оставила его там истекать кровью, если ждала двадцать четыре часа, чтобы сообщить о случившемся, то виновата и она.

– Давай пока не будем, – говорю я.

– Мне надо написать Нине, – говорит Лили.

– Зачем?

– Узнать, вернулся ли он домой. Узнать, все ли у нее в порядке.

Я думаю. Наверное, Лили права, потому что именно так она и поступила бы, если бы Джейк пропал, а она не имела к этому никакого отношения. Она бы проверила, как там ее подруга.

Лили ложится спать, а я перебираю одежду в корзине. То, в чем она была накануне, лежит на дне, спрятанное под другими вещами. Черные брюки, белая рубашка. На рубашке грязь, мусор, клочки листьев. Одна пуговица оторвана, осталась только белая нитка. Меня снова охватывает злость. Но больше всего меня беспокоит то, что правая манжета намокла от крови.

Нина

После работы мне нужно отвезти маму к офтальмологу. У нее макулярная дегенерация. Она теряет центральное зрение, которое необходимо ей для чтения и вождения. Маме всего шестьдесят два. Она еще не старая, но уже с трудом различает лица людей. Так мы поняли, что проблема серьезная, хотя сначала я думала, что это что-то вроде болезни Альцгеймера, поэтому, когда поставили диагноз, я даже испытала некоторое облегчение. Без посторонней помощи она и в магазин сходить не может, потому что, даже если доберется туда, нужные продукты самостоятельно не найдет. Но при всем этом она полностью сохранила когнитивные способности. Ее рассудок совершенно не пострадал. Какая несправедливость. До недавнего времени она была абсолютно самостоятельна, а теперь полностью зависит от меня. Иногда кажется, что все изменилось в одночасье.

У нее влажная форма макулярной дегенерации, что, возможно, еще хуже. Кровь просачивается в сетчатку. Ей делают инъекции анти-VEGF в глаз, чтобы остановить или замедлить прогресс болезни; смотреть на это ужасно. Иногда я ловлю себя на мысли, что не хочу стареть, хочу умереть молодой. У мамы еще сохранилось периферийное зрение. То есть она не совсем слепая. Она не натыкается на мебель и в какой-то степени видит. Просто, судя по тому, как она это описывает, в центре ее поля зрения есть слепое пятно, как будто кто-то взял мелок и затушевал белым.

После приема я отвожу маму домой и помогаю войти.

– Почему бы тебе не остаться на обед? – спрашивает она.

– Не могу. Извини. Только не сегодня.

– Почему? Джейка же дома нет. – Мама имеет в виду, что Джейк на работе, а она знает, как он относится к тому, что я провожу с ней много времени.

И все-таки я отказываюсь, потому что мне не терпится вернуться домой и посмотреть, есть ли какие-нибудь признаки того, что там побывал Джейк.

Я не говорю об этом маме. Она не знает о нашей с ним ссоре, и я не буду ей об этом рассказывать, потому что в конечном счете мы поссорились из-за нее.

– Много работ надо проверить, – оправдываюсь я, и мама говорит: ладно, но вид у нее грустный, как бывает всегда, когда я ухожу. Для меня самой это как ножом по сердцу.

Возвращаюсь к себе домой только ближе к шести. Ничего такого, что указывало бы на Джейка, не видно. Все его вещи на месте, туалетные принадлежности нетронуты. Для меня это как удар под дых, стою в дверном проеме ванной, держась за косяк, и не знаю, что мне делать. На улице темнеет. Солнце садится. Я не могу смириться с мыслью о том, что еще одну ночь проведу в доме одна, и спрашиваю себя, как долго Джейк намерен меня изводить.

Вообще-то я привыкла к тому, что, приходя домой, не застаю мужа на месте. В этом нет ничего нового. Я привыкла быть одна, зная, что в конце концов Джейк всегда возвращается домой. Раньше я ничего не имела против одиночества, особенно после работы, потому что могла спокойно отдохнуть после занятий в школе.

Но сейчас, когда я одна в пустом доме и знаю, что Джейк может не вернуться домой на ночь, меня, как никогда, накрывает ощущение одиночества. Дом кажется неожиданно пустым. Он слишком большой для нас двоих. Мы с Джейком еще думаем о том, что когда-нибудь заведем детей, хотя я не молодею и время уходит. Все упирается в график работы Джейка. Он говорит, что не хочет быть отсутствующим папой, каким был его отец. Во время ординатуры о детях даже речь не заходила. Теперь, когда все закончилось, он, по крайней мере, не противится, когда я поднимаю эту тему. У нас в доме три дополнительные спальни. Не думаю, что их все нужно заполнять детьми, но хотя бы одну было бы неплохо. Мне хочется почувствовать себя матерью.

Чтобы смягчить ощущение одиночества, включаю телевизор. Звук голосов успокаивает. Отыскиваю ноутбук. В какой-то момент днем мне пришло в голову, что если проверить в онлайне выписку по кредитной карте, то можно выяснить, где Джейк провел ночь. Вот только что мне потом делать с этой информацией. Не ехать же в отель, чтобы поговорить с ним. Толку не будет, только хуже сделаю. Джейк никогда не делает того, чего не хочет делать, но узнать, где он находится, не помешает.

Сажусь за кухонный стол. Захожу на сайт банка, регистрируюсь, просматриваю последние покупки. Думала, что обнаружу какой-нибудь элитный отель, потому что Джейк скорее умрет, чем согласится переночевать в «Холидей Инн». Однако никакого отеля не вижу. Может быть, всего лишь задержка с оплатой? Хотя вряд ли. Насколько я помню, отели обычно вносят сумму в счет оплаты в момент заселения, а неиспользованные средства возвращают после выезда.

Еще больше меня беспокоит тот факт, что за последние тридцать шесть часов никаких списаний, кроме моих, не было вообще. Последняя покупка Джейка сделана в «Старбаксе» рядом с его офисом в понедельник утром. После этого он как будто пропал. Не умышленно ли?

Перехожу к расчетному счету – посмотреть, не снимал ли он наличные, чтобы я не смогла его отследить. Отель ведь можно оплатить наличными?

Чем дальше, тем больше крепнет уверенность, что Джейк пытается скрыться из виду. Он не хочет, чтобы я его нашла. Он не хочет помириться и все уладить. Не хочет спасать наш брак.

Так что, Джейк бросил меня навсегда?

От этой мысли мне становится не по себе.

В последнее время деньги с расчетного счета не снимались. Но как можно обходиться без наличных или кредитных карт? Как он платит за покупки?

С облегчением отмечаю, что наши счета в целости и сохранности, что Джейк не перевел наши деньги на какой-нибудь офшорный счет мне назло. То есть до этого дело не дошло.

У меня зарплата учителя. Джейк – нейрохирург. Понятно, кто в нашей семье добытчик. Я считаю, что мне повезло: могу заниматься любимым делом и не беспокоиться о деньгах. Я выросла с матерью-одиночкой, которая работала медсестрой в ночную смену. Денег всегда было мало, иногда не хватало даже на бензин. Я начала работать в пятнадцать лет, чтобы покупать продукты, оплачивать ипотеку и коммунальные услуги. Выйдя замуж за Джейка, я постепенно привыкла к тому, что могу покупать вещи, не задумываясь о том, сколько они стоят. Смогла бы я снова жить так, как в детстве? Не знаю. Впрочем, я об этом не думаю, потому что у меня есть Джейк. И даже если так случится, что он уйдет от меня, мы все разделим пополам.

Звонит мобильный. Я только что не слетаю со стула. За последние два дня это первый звонок. После всех моих просьб и заклинаний. Наконец-то. Джейк опомнился, простил меня и готов все обсудить.

Телефон лежит на столе экраном вниз. Переворачиваю и… Сердце замирает. Имя, высветившееся на экране, не Джейк, а Дэмиен. Это наш друг.

Я отвечаю, хотя в первый момент и не хотела принимать звонок – а вдруг позвонит Джейк. Но, возможно, Дэмиен знает что-то, чего не знаю я. Если Джейк и согласится спать на чьем-то диване, то только на диване Дэмиена.

– Привет, Дэмиен.

– Привет, Нина. Извини, что беспокою.

– Не извиняйся, какое может быть беспокойство. Как Анна?

Я перехожу от кухонного стола к кладовой, где стоит винный шкаф. Достаю охлажденную бутылку белого, наливаю едва ли не полный бокал, но бутылку не убираю. Нервы на пределе. Прижав телефон плечом к уху, ставлю открытую бутылку и бокал на стол.

– Она беременна! – взволнованно объявляет он.

Наконец-то хорошая новость. Я так рада за Дэмиена и Анну. Несколько лет у них ничего не получалось, и неудачные попытки следовали одна за другой. Они прошли курс лечения от бесплодия, потом попробовали искусственное оплодотворение. Дэмиен и Анна всегда были откровенны с нами, наверное, потому что Джейк – врач и мы их единственные друзья, у которых нет детей. Говорить с нами им легче, чем с другими. Мы с Джейком находимся на том этапе нашей жизни, когда почти у всех наших знакомых есть или скоро будут дети.

Их последняя попытка, экстракорпоральное оплодотворение, обошлась им, насколько я слышала, в кругленькую сумму. Они заранее договорились, что могут позволить себе только один раз.

– Прекрасно! Я так рада за вас обоих.

Я действительно рада за них, но мне приходится поднапрячься, чтобы сымитировать энтузиазм.

– Хочешь услышать новость еще лучше? – спрашивает Дэмиен.

– Разве может быть что-то лучше?

– У нас близнецы, Нина.

Какая же все-таки радость. И как, должно быть, счастлива Анна, женщина невероятной доброты и тепла.

– Анна будет самой лучшей мамой, – говорю я. – Какой у нее срок?

– Тринадцать недель. Мы решили никому ничего не говорить до конца первого триместра, но сейчас я готов делиться этой новостью с каждым встречным на улице.

Я улыбаюсь.

– Послушай, – говорит Дэмиен. – У Джейка все хорошо?

На мгновение я замираю.

– А что? Почему ты спрашиваешь?

– Я с утра понедельника пытаюсь связаться с ним, но он не отвечает. На него это не похоже. – Дэмиен ждет, что я что-то отвечу, но у меня нет слов. – Я к тому, что, если он дома, передай ему трубку, ладно? Это на минутку.

– Джейка нет, – говорю я. Странно, что он не отвечает Дэмиену.

– Нет?

– Нет. Он на работе. – Это единственное, что я могу сказать, не солгав. Сейчас семь часов. У Джейка операционный день. Может быть, стоит поехать к нему на работу? Нет, этим я только усугублю ситуацию. Он придет, когда будет готов.

– Можешь передать ему, что я звонил? И попроси перезвонить мне, ладно? – Дэмиен говорит, что хочет рассказать Джейку хорошие новости. Они очень близки. Вместе учились в колледже. Состояли в одном студенческом братстве. Дружат уже два десятка лет. Дэмиен был шафером на нашей свадьбе, а Джейк – на их с Анной. Мой муж произнес там такую речь, что гости умирали со смеху. Я до сих пор помню это, хотя иногда кажется, что прошла целая вечность с тех пор, как видела совершенно другого Джейка, счастливого и беззаботного. И все же я не могу понять, почему Джейк не отвечает на звонки и сообщения Дэмиена, если злится на меня.

– Да, конечно, передам. – Сердце колотится так, что я задыхаюсь. – Просто он очень занят на работе. – Мне надо что-то сказать, как-то объяснить поведение Джейка. Тянусь за бокалом, пью и тут же наливаю еще.

Мы прощаемся. Я обещаю передать Джейку, чтобы позвонил Дэмиену.

Легко сказать.

Как передать что-то Джейку, если он не желает со мной разговаривать.

Кристиан

Посреди ночи бужу Лили.

– М-м-м? – мычит она спросонья.

– Что ты сделала с камнем?

Я не спал всю ночь, думал об этом камне – где он и есть ли на нем кровь, как на рукаве рубашки, и если да, то есть ли там и отпечатки пальцев Лили.

Она переворачивается на спину и открывает глаза.

Я вижу в темноте белки. Лили спит в моих старых рубашках, которые достала из пакета «Гудвилл» и объявила своей собственностью. Эта рубашка фланелевая, мягкая на ощупь. Рубашки длинные, потому что я намного выше Лили, рост которой чуть выше ста шестидесяти сантиметров. Рубашка достает ей до середины бедра. Я прижимаюсь ногой к ее ноге, теплой под тяжелым одеялом.

– Я его выронила… наверное, – бормочет она.

– Помнишь где?

– Не знаю.

Ладно, говорю я. Жду, пока дыхание Лили замедлится и выровняется, пока она снова заснет. Осторожно, стараясь не разбудить ее, сползаю с кровати. Роюсь в шкафу, ищу одежду, которую Лили носила вчера: прежде всего белую рубашку, а также брюки, трусики, пару носков. Отношу одежду вниз, складываю в полиэтиленовый пакет, крепко завязываю его на узел и оставляю у двери гаража.

Придется от них избавиться.

Рано утром уговариваю Лили взять отгул на работе. Я уже позвонил своему начальнику и сказал, что меня не будет. Тест по математике вполне может провести кто-то другой. И дети один день без нее проживут. Слышу, как она звонит, говорит, что, наверное, съела что-то несвежее и ее беспокоит желудок. Лили редко, если вообще когда-либо, пропускает работу, и тот, с кем она разговаривает, понимает и сочувствует. Использовать в качестве оправдания беременность нельзя, потому что мы никому еще об этом не сказали.

Лили говорит, что этой ночью спалось лучше. А вот я почти не спал. Тем не менее на ее лице странное, озадаченное выражение, как будто она думает о чем-то. Переживает тот момент, когда Джейк Хейз толкнул ее на землю?

Я наливаю себе чашку кофе. Сижу и наблюдаю из-за чашки, как Лили расправляется с тостом. Она уже говорила мне, что ключ к борьбе с утренней тошнотой – это поесть. Голод усугубляет ситуацию. Я наблюдаю за ней, и надо сказать, даже в таком состоянии она отрада для глаз.

У нее круглое лицо и пухлые щеки, черты мягкие, ничего чрезмерно угловатого или острого, хотя глаза большие. Кожа напоминает сатин, и я полагаю, что она останется такой, даже когда ей будет шестьдесят или семьдесят и мы вместе состаримся и поседеем.

– Что? – спрашивает она, заметив, что я смотрю на нее.

Я ставлю чашку на стол.

– Если ты и сделала ему что-то, это была самозащита, – говорю я, чтобы успокоить ее и заглушить голоса в ее голове.

Лучше бы промолчал, потому что сделал только хуже.

– Ты думаешь, я убила его? – спрашивает она.

Я думаю о крови на рукаве ее рубашки, той рубашки, что в пакете у двери, пытаюсь прикинуть, сколько же было крови. Возможно, Лили всего лишь сломала ему нос при ударе. Сломанные носы, как правило, сильно кровоточат, но это не смертельно.

– Я имею в виду, что ты не должна винить себя за то, что сделала или не сделала. Он сам поставил тебя в трудную ситуацию и не оставил тебе другого выбора, кроме как защищаться. Ты ведь это понимаешь?

– Я все думаю, что если бы я просто закричала, кто-нибудь, возможно, услышал бы меня. Или же он просто испугался бы. – Она качает головой, ее глаза наполняются слезами, тост в руке дрожит так, что она откладывает его в сторону, чтобы не уронить. – Мне кажется, я не кричала. Прокручиваю все в голове снова и снова, пытаясь вспомнить. Нет, думаю, молчала. Почему я просто не закричала?

– Потому что ты защищалась. Это лучше, чем кричать. Ты не позволила себе стать жертвой.

Она смотрит на меня, но ничего не говорит. Потом кивает, но, по-моему, я ее не убедил.

Перед отъездом кладу в багажник вещи: лопату, перчатки, мешки для мусора – на всякий случай. Лили этого не видит.

С восходом солнца мы выходим из дома и направляемся в лесной заповедник.

– Почему ты решил туда поехать? – спрашивает Лили.

– Хочу, чтобы ты показала мне, где это случилось.

– Зачем?

– Хочу увидеть все своими глазами.

Я не говорю Лили, что хочу найти тот окровавленный камень, который может послужить уликой против нее. Неплохо бы найти и пропавшую сережку. Думаю, она выпала, когда Лили пыталась вырваться. Мне нужно избавиться от любых доказательств того, что она там была.

– А если он здесь? – спрашивает она боязливо.

– Нет, – говорю я, но она не верит. Мы оба знаем, что я ничего не знаю. Но если он здесь, значит, он либо уже не живой, либо не в самом лучшем состоянии. В любом случае он не опасен. Я беру ее за руку.

– Послушай, конечно, я не знаю, будет он здесь или нет, но нам нужно это знать. Быть в неведении – самое трудное.

Лили долго смотрит мне в глаза, пытаясь понять, серьезно ли я говорю на этот раз.

Паркуюсь на стоянке рядом с Райли. Мы выходим из машины, как пленные, которым предстоит марш смерти. Мы почти не разговариваем, только перебрасываемся по необходимости такими словами, как «сюда» и «смотри под ноги».

В заповеднике мы не одни, но все-таки в семь часов утра народа еще не много. Ранним утром здесь в основном велосипедисты и бегуны. Это люди другой породы; отстраненные и отрешенные, они надевают наушники и отправляются в свое одиночное путешествие.

У нас с Лили свой темп. Мы позволяем себя обгонять, не торопимся. Мы здесь не потому, что нам хочется, а по необходимости. Мы держимся за руки, пинаем камешки и отступаем вправо, когда мимо проносится велосипедист. Парень давит на педали, и его икры тверды как сталь. Лили нервно вздрагивает и вскидывает руку к сердцу; она не слышала его, а он и не предупредил.

– Все в порядке, – говорю я. – Это всего лишь велосипедист.

Парень даже не замечает реакции Лили и, пролетев мимо, исчезает за деревянным мостиком и поворотом.

Я беру Лили за руку, и мы идем дальше.

– Помнишь, где ты была, когда встретила Джейка? – негромко спрашиваю я, глядя на ее лицо, залитое мягким солнечным светом.

Солнце еще не поднялось над верхушками деревьев, поэтому и свет его приглушенный и сдержанный. Деревья в это время года особенно красивы и только-только начинают менять цвет. Нас окружает атмосфера безмятежности и покоя.

Лили оглядывается по сторонам и молчит. Проблема в том, что все выглядит одинаково. Она хорошо знает Лэнгли-Вудс, и если не может точно определить место, то никто не сможет. Готовясь к прошлому марафону, она бегала здесь. Тем летом заповедник стал для нее вторым домом. Иногда я приходил и бегал с ней, хотя не мог за ней угнаться и не мог бежать так долго, как она. Так или иначе, я отставал, но зато узнал для себя, что заблудиться практически невозможно, если идти по выбранной тропе. В конце концов ты возвращаешься туда, откуда начал. Лили знает эту тропу как свои пять пальцев, и все же, за исключением очевидных ориентиров – пересечения улицы, выхода к ручью или железнодорожным путям, – ее невозможно отличить от других. Все деревья похожи одно на другое.

– Может быть, где-то здесь. Вроде бы то самое место, – говорит Лили и указывает на безымянную тропу в стороне от основной. Таких необозначенных троп в заповеднике великое множество. По ним мало кто ходит, если ходит вообще. Их нет на карте, и они не всегда соединяются с основными тропами. Я абсолютно уверен, что, если бы не Джейк, Лили никогда бы не ступила на одну из них. Она очень осмотрительна и рассудительна. Она бы осталась на главной тропе, где есть люди и где она не заблудится. Но Джейк – ее друг, и у нее не было причин не доверять ему. Он воспользовался ее доверием, привлек обещанием чего-то интересного и увел туда, где, как он знал, их не увидят.

– Думаешь, эта тропа? – спрашиваю я.

– Может быть. – Лили осматривается, пытаясь решить, и с огорчением качает головой.

– Не знаю. Все так похоже.

– Понимаю. Для меня тоже. Может быть, вспомнишь, если мы пройдем немного вперед? – предлагаю я. Уходя в лес, тропа резко сужается, так что вдвоем рядом по ней не пройти.

– Может быть, – нерешительно говорит Лили. Тропа ведет в лесной сумрак, от которого веет холодом случившегося. – Давай попробуем.

– Уверена? – спрашиваю я, и она кивает. Не хочу заставлять ее делать что-то, чего она не хочет. – Ладно. Я за тобой.

Я придерживаю ветви и пропускаю ее вперед. Идти придется гуськом. Не знаю, хочу ли я, чтобы Лили шла первой, потому что боюсь того, что мы можем найти. Не хочу, чтобы она увидела что-то шокирующее. Наверное, было бы лучше, если бы я увидел это первым и успел предупредить ее. Но я также не хочу потерять ее, если она будет идти позади.

В некоторых местах Лили приходится разводить руками кусты.

– Не помню, чтобы мы шли через такие заросли, – говорит она.

– Наверное, тропинка не та.

– Не знаю. Джейк шел первым, а я за ним. Может быть, поэтому и не помню. Я за ним тропинку не видела.

Лили доверчиво следовала за ним в чащу. Джейк – парень крупный, ростом за метр восемьдесят и весит, наверное, под сто килограммов. Неудивительно, что Лили ничего за ним не видела.

Справиться с ней не составляло для него ни малейшего труда.

– Хочешь пройти еще немного?

– Пожалуй. Еще чуть-чуть.

Мы проходим еще немного, и Лили останавливается.

– Нет, не думаю, что это она.

– Нет? Ничего знакомого?

– Я помню, что там была просека, а здесь я ее не вижу.

– Может быть, она чуть дальше?

– Не думаю, что мы зашли настолько далеко.

– Ладно, – говорю я.

– Извини.

– Тебе не за что извиняться, милая. Идем назад. Попробуем другую. Все в порядке, мы еще поищем.

Поищем, но что именно? Я не знаю. Тело, кровь, камень в крови или, может быть, всего лишь душевное спокойствие?

Я снова пропускаю Лили вперед, и мы возвращаемся к главной дорожке. Идем по ней примерно пятьсот метров до следующей необозначенной тропы.

– Как тебе эта? – спрашиваю я.

– Может быть. – Снова та же проблема. Эта тропа ничем не отличается от предыдущей.

И все же мы идем. Как и в тот раз – Лили первая, я за ней. Все-таки отличие есть. Эта тропа пошире, так что первые метров тридцать мы идем бок о бок. Так намного лучше.

Лили молчит, но ее походка меняется. Она идет быстрее, как будто видит цель.

– Ты что-то узнаешь, – говорю я.

– Да, узнаю.

– Думаешь, вы шли по ней?

Ответить Лили не успевает.

– Боже мой, – выдыхает она и останавливается.

В нескольких шагах перед ней на общем фоне буровато-зеленой травы красное пятно. Это явно кровь. И ее здесь так много, что мне хочется выругаться. От пятна кровавый след тянется дальше в лес, но оценить количество крови трудно. Может быть, мне просто кажется, что ее много.

Кровь мы с Лили видим практически одновременно, но жена все же на миллисекунду раньше. Мы останавливаемся в нескольких метрах от пятна и сначала ничего не говорим, только смотрим на кровь. Лили зажимает рот рукой, как будто ее может стошнить.

– Нельзя, чтобы тебя вырвало. – Я протягиваю ей бутылку с водой. Рвота содержит ДНК, а нам вовсе ни к чему оставлять еще какие-либо доказательства того, что она была здесь.

Держа бутылку в дрожащей руке, Лили делает глоток-другой. Я помогаю ей.

– Ты в порядке?

Она кивает.

– Это было здесь, – говорит она, как будто это не очевидно, и делает еще глоток. Похоже, ей удается взять себя в руки. На кровь она старается не смотреть. – Я помню эту просеку – вот она.

Просека заросла и едва заметна, но она все-таки есть. Солнечные лучи, пробиваясь между кронами, рисуют на земле пятнистые узоры. Вместо мягкой травы я вижу грязь, листья и щепки. Неудивительно, что Лили ободрала коленки, когда упала на землю.

– Олени, по его словам, стояли вон там. – Лили наклоняется и указывает в сторону пролеска. Я подхожу к ней и смотрю туда же.

– Ты их видела?

Лили качает головой. Конечно, не видела, потому что никаких оленей не было и мы оба это знаем.

– Он подошел ко мне… вот так… – Лили прижимается боком ко мне, – и обнял за талию…

Она обнимает меня, просовывает руку под рубашку и поглаживает холодными пальцами. Я невольно напрягаюсь, но не потому что ко мне прикоснулась жена, а потому что чужой мужчина вот так прикоснулся к моей жене.

Лили говорит, и говорит быстро, как бывает, когда ей страшно.

– Я так испугалась, Кристиан. Чувствовала, как бьется пульс на шее. Я хотела, чтобы он убрал руку, чтобы мы вернулись на главную тропу, но я не знала, что сказать, как это сделать. А он делал вид, что высматривает оленей, и я подумала, что, если подыграю, ему это надоест и мы вернемся.

Шум за деревьями. Лили вздрагивает, машинально делает шаг назад и хватается за мою руку, словно ищет защиты. Ее ногти впиваются в кожу, оставляя следы – маленькие полумесяцы.

Я прижимаю палец к губам – молчи, – высвобождаю руку и делаю шаг к лесу. Да, мы нашли кровь, но не нашли тело.

Деревья с белыми стволами и отшелушивающейся корой стоят в шеренгу, словно солдаты. Им нет конца, и, если смотреть на них достаточно долго, возникает что-то наподобие оптической иллюзии, и уже непонятно, движутся деревья или вросли в землю.

Звуки – шелест листьев, хруст сухих веточек под ногами – приближаются. Лили шмыгает носом и всхлипывает. Получается что-то похожее на тявканье испуганного щенка.

Кроны деревьев еще густые. Сами деревья достаточно толстые, чтобы за ними мог спрятаться человек. В глубине леса темно, и я понятия не имею, как далеко мы ушли от основной тропы. Может, на пятьсот метров. Я представляю, как Лили, подстегиваемая отчаянием и ужасом, бежала одна через этот лес, спасаясь от Джейка.

Я раздвигаю руками ветви деревьев. Вхожу в лес. Ветви тянутся ко мне, царапая руки. Шорох и хруст все ближе и ближе, а я никак не могу понять, что это такое.

– Кристиан, – стонет Лили.

И тут из-за деревьев вылетает и мчится между нами бурундук. Я отшатываюсь и едва не наступаю на него.

– Вот черт.

Лили закрывает ладонью рот, заглушая крик. Я перевожу дух и выхожу из леса.

– Чтоб его. Все хорошо, – говорю я Лили.

Она стоит белая как мел. Я подхожу к ней, обнимаю, привлекаю к себе и чувствую, как колотится ее сердечко.

– Пустяки. Всего лишь глупый бурундук.

А чего мы ждали?

– Кристиан? – спрашивает, придя в себя, Лили.

– Что?

– Как думаешь, где он?

Я поворачиваю ее лицом к себе.

– Честно? Думаю, он ушел. Думаю, он в порядке.

– Но кровь…

– Не так уж ее и много. Кажется больше, чем есть на самом деле. Ты же сама сдавала кровь, – напоминаю я ей. – Видела, сколько ее забирают. Целый мешочек. Можно потерять много крови и остаться в живых.

Пытаюсь прикинуть, сколько крови здесь – больше, чем в мешочке. Нет, это невозможно. Я просто несу какую-то чушь и сам не понимаю, что в этом правда, а что нет.

– Что будем делать с этим? – спрашивает Лили, глядя на кровь.

Я поливаю кровавое пятно водой из бутылки. Потом мы с Лили забрасываем его листьями. Когда заканчиваем, крови на земле уже почти не видно.

Мы возвращаемся к главной тропе, и я говорю:

– Давай поищем камень. На всякий случай.

Лили тут же ловит меня на слове. Останавливается на полушаге и поворачивается ко мне.

– На какой случай? Если он мертв? – спрашивает она напрямик. – Ты только что сказал, что с ним все в порядке. – Ее не проведешь, и к тому же она намного крепче, чем может показаться. – На случай, если я его убила?

Ответ – да. Она могла убить его. Или он мог уйти, и тогда с ним все в порядке, как я и сказал. Без тела гадать можно сколько угодно.

Скажу прямо: я не хочу, чтобы мы нашли его здесь.

Но не знать, где он, гораздо хуже.

Оказывается, искать камень или серьгу в лесном заповеднике примерно то же самое, что искать иголку в стоге сена. Мы так и не нашли ни того ни другого.

– И что дальше? – спрашивает Лили, когда мы с пустыми руками возвращаемся к машине.

– Думаю, он мог уехать отсюда домой на машине, так? Ты видела его машину на парковке, когда мы приехали? – спрашиваю я, потому что, если нет, значит, он был в состоянии сесть за руль.

– Вроде бы не видела, – говорит Лили, – но я и не смотрела толком.

Мы возвращаемся на парковку поискать машину Джейка. Я беру Лили за руку. Она притихла и, похоже, думает о чем-то. Не о том ли, о чем думаю и я: какая вязкая была там кровь и что ее было больше, чем мог оставить человек, который встал и ушел как ни в чем не бывало.

Джейк водит БМВ 7-й серии. Цена на них начинается почти со ста тысяч, хотя некоторые стоят больше ста пятидесяти. Я знаю, на какой машине он ездит, потому что, когда мы встретились за ужином несколько месяцев назад, машина была новая, и Джейк был в полном восторге от нее. Он только о ней и говорил: как быстро она разгоняется и как легка в управлении. После обеда мы оставили дам в ресторане, и Джейк прокатил меня на ней. Наверное, хотел похвастаться передо мной, чтобы я ему завидовал. Тогда я не придал этому значения.

Мы с Лили потом посмеялись, вспоминая, как он только о машине и распинался. Помню, я спросил ее в шутку, любила бы она меня больше, если бы я был такой же богатый. Я знаю, что Лили любит меня независимо от того, сколько денег у нас в банке. Мы никогда не были богаты, но у нас в семье все хорошо.

Наш дом был нам не по карману, но мы все равно приняли решение купить его, потому что, учитывая размеры участка и прекрасный вид на реку, не купить его было бы глупостью. Мы знали, для чего он нам нужен, и знали, что следующие несколько лет нам придется несладко. Так и получилось, но мы смирились с этим, потому что дом – это инвестиция и в конечном итоге наше решение о его покупке принесет свои плоды. Так что пока я езжу на «Хонде», и никакого БМВ в моем ближайшем будущем не предвидится.

Только сейчас, спустя все эти месяцы и в свете произошедшего, Джейк, тычущий мне в лицо своей машиной, задевает меня за живое.

На парковке, когда мы возвращаемся, стоит около десяти машин, но ни одного БМВ. Сразу становится легче. Значит, Джейк ушел сам, он в порядке и Лили его не убила.

А вот я еще могу.

– Его нет, – говорю я Лили. – Уехал.

Смотрю на нее – она почему-то не рада. Молчит. Похоже, что-то скрывает.

– В чем дело?

– Есть еще одна площадка, – говорит она. – Возле Фрини. – Лили знает это место лучше, чем я.

Мы садимся в машину и молча едем к Фрини-авеню. Останавливаемся на второй парковке, чуть в стороне от Ньюком-роуд.

Площадка круглая, и я медленно объезжаю ее по периметру. Машины Джейка не видно.

– Ее здесь нет, – говорит Лили уже с заметным облегчением. Похоже, теперь и она поверила, что с Джейком все в порядке.

Я смотрю на нее и, почти улыбаясь, качаю головой.

– Точно. Нет.

– Слава богу, – выдыхает Лили и откидывается на спинку сиденья. – Как думаешь, куда он мог поехать, если не вернулся домой?

– Не знаю. Может, завалился к кому-то из друзей и ждет, пока заживет голова и утихнет эго. – Я думаю, что был прав в ту первую ночь, когда предположил, что он не мог вернуться домой с разбитой головой. Как бы он объяснил это Нине?

И конечно, он мог предполагать, что Лили либо уже рассказала обо всем его жене, либо намерена это сделать.

Лили заметно воспрянула духом. Мысль о том, что она могла убить его, независимо от того, насколько это было оправданно, сильно тяготила ее. Лили никогда не стала бы прежней, если бы лишила человека жизни. Она никогда бы не простила себя.

Я выезжаю с парковки и уже собираюсь повернуть на Ньюком, когда взгляд цепляется за нее.

– Черт. – Я увидел ее раньше Лили. Машина стоит за пределами парковки, на том месте, которое отведено для тех, кто приехал в заповедник до ее открытия. Когда Лэнгли-Вудс закрыт, машины на парковку не пускают, но это никого не останавливает. Запрета парковаться на улице нет.

– Что? – спрашивает Лили.

– Она здесь, – говорю я.

Лили наклоняется вперед, смотрит в окно, но она не знает, что нужно искать.

– Где машина?

– Вон там. – Я указываю.

БМВ Джейка не единственная на улице. Там еще по меньшей мере восемь других машин.

Теперь до Лили доходит, и она в отчаянии откидывается на спинку сиденья и замирает.

– Это ничего не значит, – говорю я, понимая, что нет, значит. Джейк не мог по собственному желанию провести ночь – теперь уже две – в лесном заповеднике. Я кладу руку ей на колено.

Последние несколько ночей было холодно. Ночью температура опускается примерно до десяти-двенадцати градусов. Если Джейк потерял много крови, если его одежда промокла, если был сильный ветер, ему могло грозить переохлаждение.

Я сворачиваю на Ньюком и проезжаю мимо машины Джейка.

– Куда? – спрашивает Лили.

– Домой.

– Почему? Нет.

– Что, по-твоему, нам делать здесь?

– Мы должны поискать его. Нельзя оставлять Джейка здесь.

А вот я думаю, что можно.

Не то чтобы я не хотел помочь. Но если Джейк Хейз здесь, то помощь ему уже не нужна. Территория огромная, и он или его тело могут быть где угодно.

Мы уже знаем, что он не шел по основной тропе. Он сошел с нее вместе с Лили. Здесь много мест, где можно спрятаться, много мест, куда можно пойти, чтобы умереть. Если он здесь, мы никогда его не найдем.

И какой-то голос нашептывает мне, что Джейк сам во всем виноват. Он это все устроил. Ничего бы этого не случилось, если бы он не сделал то, что сделал.

– Пожалуйста, Кристиан, – умоляет Лили. – Пожалуйста, мы можем вернуться и поискать его?

Я делаю это ради Лили и, возможно, для того, чтобы самому избавиться от чувства вины. Я делаю разворот и возвращаюсь на парковку. Вместе с Лили мы проходим по тропинкам километров пятнадцать. Это занимает несколько часов. Мы возвращаемся к скамейке, и я заставляю ее сесть, перевести дух и отдохнуть. Ей нельзя так уставать, и я снова беспокоюсь о ребенке. Я беспокоюсь, что из-за всего этого у нее случится выкидыш. И если это произойдет, я сам убью Джейка Хейза, если он еще живой.

Мы ищем любые следы Джейка, чтобы потом, когда уйдем с пустыми руками, мы могли хотя бы сказать, что пытались что-то сделать.

Нина

В четверг утром просыпаюсь с больной головой. Принимаю душ, но и он освежающего эффекта не дает: я потею, меня знобит. А все потому, что накануне перебрала, а потом, хотя и выпила бутылку вина, долго не могла уснуть. В общем, как следует не отдохнула и чувствую себя дерьмово. Завтракать даже не пытаюсь – желудок ничего не принимает и нервы ни к черту. По дороге на работу покупаю кофе, потому что в таком состоянии без кофеина я до конца дня не дотяну.

Где Джейк?

Это все, о чем я могу думать. Где, черт возьми, Джейк?

Прошел еще один день и еще одна ночь, а его все нет дома. Я пыталась звонить. Писала сообщения. Звонки переводятся на голосовую почту. Около полуночи, пьяная, я оставила ему еще одно голосовое сообщение, наверное уже пятое или шестое. Причем, должно быть, совершенно бессвязное. Даже не знаю, что я там наговорила. Я не знаю, почему продолжаю звонить, но, что еще важнее, не знаю, почему он мне не перезванивает. Единственное сообщение, которое я получила за весь вечер, пришло от моей подруги Лили, которая спрашивала, все ли у меня в порядке и вернулся ли Джейк домой.

Нет и нет, набрала я в ответном сообщении и добавила печальное эмодзи. Она прислала еще одно.

Мне так жаль. Я думаю о тебе, Нина. Пожалуйста, дай знать, если тебе что-нибудь понадобится или если я смогу чем-то помочь. Чем угодно.

Еду в школу и паркуюсь одновременно с Райаном Шредером, учителем, чей класс находится по соседству с моим. Много лет назад мы с Райаном пришли сюда в один год. Потом вместе продвигались по карьерной лестнице. К стоянке я подъезжаю следом за ним и занимаю соседнее место. Как обычно.

Он выходит из машины и ждет, пока я соберу вещи и выйду. Я машу ему рукой, но он помахать в ответ не может, потому что у него в руках два кофе.

– Доброе утро, – говорит Райан.

– Доброе утро. – Я выбираюсь из машины, ставлю кофе на крышу и достаю сумку с заднего сиденья. Вешаю сумку на плечо и захлопываю дверцу. Беру свой кофе с крыши машины, и мы вместе идем к школе.

Прибывают и ученики. В это время здесь в основном те, кто приехал на автобусе и кого подвезли родители. Вереница машин, из которых высаживаются дети, огибает здание и выползает на улицу, создавая пробку в бутылочном горлышке. Остается только пожалеть водителей, по ошибке попавших в этот утренний затор. Хотя после занятий картина еще хуже.

– Бурная ночка? – спрашиваю я, указывая взглядом на два кофе.

– Мой только один. Второй для Пэм. – Пэм – школьная секретарша и дар Божий.

– Опять подлизываешься? – дразню я коллегу и тут же добавляю: – Нет, правда. Очень мило с твоей стороны.

– Она столько для меня делает, и это то немногое, что я могу сделать для нее. А вот ты выглядишь усталой. – Райан смотрит на меня сверху вниз. Он высокий и сложен, как баскетболист. Райан тренирует баскетбольную команду мальчиков и пользуется всеобщей любовью и уважением.

– Так и есть. Не спалось. – Мне ужасно хочется кофе, вот только не уверена, что одного стаканчика будет достаточно, и я с завистью поглядываю на два в руках Райана. – А еще, – виновато признаюсь я, – выпила вечером бутылку вина, так что голова раскалывается.

– Ух ты. Было весело?

– Случалось и лучше.

– Хотел спросить: как твоя мать? – Райан переключается на серьезный тон. – Давненько ты о ней не упоминала.

– Все по-прежнему. Ухудшения вроде бы нет, но и улучшения не видно. На днях ходили к офтальмологу, а теперь надо сделать биопсию новообразования. Она очень беспокоится из-за этого. – Я как бы даю понять, что упомянутая бутылка связана с маминым здоровьем.

– Оно и понятно. Тебе, наверное, тоже несладко.

– Да. Проблем хватает. Сейчас главное – определить, что это, чтобы наметить курс лечения.

– Ей повезло, что у нее есть ты. Но ты очень многое взяла на свои плечи. Родственники есть? Кто-то, с кем можно поделиться бременем?

– Нет, я одна. Мой отец оставил нас, когда мне была шесть, так что мама растила меня в одиночку. Вот почему мы так близки.

Мы уже у входа. Райан ставит один стаканчик на другой и берется за ручку.

– Позволь мне. – Я тянусь к двери, не сомневаясь, что кофе прольется.

– Нет уж, – говорит он и открывает дверь.

– Не сказала бы, что уход за матерью можно назвать бременем, – говорю я, проскальзывая мимо, пока Райан держит дверь. – Я рада, что могу позаботиться о ней. Но приходится нелегко – это и время, и эмоции. Я постоянно думаю о ней. Спасибо.

Едва успеваю пройти, как звонит телефон, и этот звонок снова выбивает меня из колеи. Сердце колотится, я опять думаю, что это может быть Джейк, что он наконец-то образумился и готов поговорить и простить меня. Я замедляю шаг, а Райан, не заметив, что я отстала, идет с кофе в офис Пэм. Достаю из сумки телефон, и в этот момент он оборачивается и, увидев, что меня нет рядом, останавливается.

– Не жди, иди без меня, – говорю я. – Сейчас подойду.

Смотрю на экран – это не Джейк. Номер незнакомый. Воздух вырывается из легких, и я сдуваюсь, как воздушный шарик.

Еще до того, как я отвечаю на звонок, меня охватывает нехорошее предчувствие, ощущение обреченности. Что-то плохое должно произойти, но я не знаю что. Сейчас еще нет семи. В такую рань с хорошими новостями не звонят. Даже спамеры еще не звонят. Я протискиваюсь наружу мимо потока детей, как рыба, плывущая против течения. Откашливаюсь и отвечаю.

Из динамика доносится женский голос.

– Здравствуйте. Я могу поговорить с миссис Хейз?

– Я вас слушаю.

– Миссис Хейз… – Женщина говорит, что она – старший хирург в больнице, где работает Джейк, и мое сердце снова бьется в тревоге. Почему мне звонит старший хирург больницы? – Доктор Хейз записал вас для экстренного контакта.

Меня сковывает страх. Я не чувствую ни рук, ни ног.

Экстренный контакт.

О боже, он мертв, только и успеваю подумать я. Джейк мертв.

Я прислоняюсь к кирпичной стене. К обочине подъезжает автобус, и мне приходится прижать палец к уху, чтобы услышать голос той женщины. Я вижу, как дети выходят из автобуса и спускаются по ступенькам. Полусонные, словно зомби, они проходят мимо меня и в здание.

– Вы меня слышите, миссис Хейз? – спрашивает женщина.

– Да, – чуть слышно говорю я.

– Миссис Хейз, мы беспокоимся о докторе Хейзе. Он не появлялся на операциях уже несколько дней, а сотрудники офиса сообщили, что он не пришел на дневной прием в понедельник. С ним пытались связаться, но безуспешно. Дома все в порядке? – спрашивает она, и я лишь теперь понимаю, что Джейк не только не приходит домой после работы, но и не выходит на работу. Он не отвечает на мои звонки, но также не отвечает и на звонки из больницы. Дело не в том, что Джейк ушел от меня.

С ним что-то случилось.

– Джейк и домой не приходил. Я думала… – Я обрываю себя на полуслове, потому что не хочу говорить то, что нужно сказать.

Эта женщина – коллега Джейка, но для меня она чужая. Я знаю, как ее зовут – доктор Моррис. Я знаю имена большинства коллег Джейка, потому что он рассказывает о них дома, но это не значит, что я знаю их лично. Моя ссора с Джейком ее не касается.

– Джейк пропал, – выдыхаю я, и вся ситуация приобретает другой смысл, отличный от «Джейк меня бросил» или «Джейк не вернулся домой».

Боже мой. Джейк пропал.

После разговора со старшим хирургом я сразу же направляюсь к своей машине на парковке. Я уже не возвращаюсь в здание. Из машины я звоню в школьный офис и говорю Пэм, что у меня возникли срочные дела и что я задержусь.

– Все в порядке, Нина? – спрашивает она, и я говорю только, что не знаю.

Даю задний ход, выезжаю с парковки и сворачиваю на улицу. Машин на дорогах все больше. Это утренний час пик, когда на перекрестках постоянно возникают пробки.

Что еще хуже, полицейский участок находится по другую сторону пригородных железных дорог, а поезда в это время идут один за другим. Я пережидаю даже не один, а два поезда и злюсь, когда стоящая впереди машина не сразу трогается с места после того, как поднимается шлагбаум. Женщина за рулем разговаривает по телефону. Сейчас пойдет следующий поезд, и нам придется ждать еще дольше. Я сигналю, и машина впереди трогается с места.

Полицейский участок – это приземистое кирпичное здание. Я проезжала мимо него тысячу раз, но ни разу не была внутри, потому что для этого не было причин. Здание ничем не примечательное и устаревшее, напоминает мне старую начальную школу.

Заезжаю на парковку, ставлю машину и выхожу. Пытаюсь закрыть дверцу, но мешает ремень безопасности, и приходится снова открывать дверцу.

– Мне нужно сообщить о пропаже человека, – дрожащим голосом говорю я женщине-дежурному.

Вестибюль практически пуст. Кроме меня и дежурного только какой-то мужчина на стуле у окна.

Я волнуюсь за Джейка, но еще мне стыдно из-за того, что я потеряла столько времени и ждала, хотя должна была обратиться в полицию. Мне и в голову не приходило, что с Джейком могло что-то случиться. Я думала только о том, что он сердится и избегает меня.

– Кто пропал? – спрашивает она.

– Мой муж, Джейк Хейз. Доктор Джейкоб Хейз.

– О’кей, мэм. – Она выводит что-то на экран компьютера. – Когда вы видели его в последний раз?

– В понедельник.

Я вспоминаю утро понедельника. Мы с Джейком встали и собирались на работу. Тогда я видела его в последний раз. В день, когда нет операций, Джейк едет на работу к восьми, так что мы собирались одновременно. Обычно по утрам мы разговаривали, наверстывали упущенное в другие дни. Я всегда ждала этих дней с нетерпением. Мы вместе завтракали и обсуждали планы на выходные. Так было раньше, но не в тот понедельник, потому что в тот понедельник мы ходили кругами, молча, избегая друг друга. Мы оба были злы и обижены и не разговаривали, пока Джейк не ушел, оставив мне два последних слова, которые задели меня за живое. Дело даже не столько в том, что он сказал, сколько в том, как он это сказал. Что, если эти слова – его последние?

Да, в тот понедельник тишину нарушали только скребущие пол ножки стульев и хлопающие двери. Напряжение висело в воздухе, как туман.

Воскресенье я провела с мамой. Ей нужны были продукты на неделю и новое осеннее пальто. Я отвезла ее в торговый центр и в продуктовый магазин, именно в таком порядке, но сначала мы пошли в церковь, потому что сделать это без меня мама не может, а в церковь ходить любит.

Позже, когда мы вернулись к ней домой, мама попросила меня остаться на обед. Она не сказала об этом, но я знаю, как ей тяжело оставаться одной. Как ей одиноко. «Ты так хорошо обо мне заботишься, давай я приготовлю тебе обед» – так она это сформулировала, но я знала, что на самом деле она хочет, чтобы я осталась, не уходила. Я согласилась и осталась. Написала Джейку, объяснила ситуацию. Он так и не ответил на мое сообщение. Мама приготовила мое любимое блюдо, как делала, когда я была еще девочкой, а у нее выдавался редкий свободный от работы вечер. Ей нравилось готовить, когда было для кого, а не только для себя. Из-за проблемы со зрением это было непросто, но она справлялась в основном сама, готовя по заученному рецепту. У ее матери, моей бабушки, тоже была макулярная дегенерация. Это наследственное заболевание. Если у кого-то в семье она есть, то вероятность того, что она появится и у вас, намного выше. Тяжело наблюдать за тем, как борется моя мать, и осознавать, что это, скорее всего, и моя судьба.

Проблема заключалась в том, что Джейк не работает по воскресеньям, если только он не на вызове.

Он хотел, чтобы я была с ним дома, хотя ничего на этот счет не сказал. Предполагалось, наверное, что я просто должна была знать. Может быть, посредством телепатии, хотя в последнее время, даже когда мы оба дома, он предпочитает быть один, а не со мной. У меня даже сложилось впечатление, что всякий раз, когда я захожу в комнату, где находится Джейк, он находит причину, чтобы выйти.

Когда я вернулась домой после семи, он встретил меня ледяным взглядом из другого конца комнаты. Не произнес ни слова, только пил «Виски сауэр». Сначала мне даже почудилась угроза в этом мрачном тяжелом взгляде. Почему-то вспомнилась та женщина, которую он оперировал и которая умерла после операции. Джейк сказал, что ее застрелил муж и что у нее умер ствол мозга. Не знаю, почему я вспомнила о ней именно тогда, но мне вдруг пришло в голову, что муж ведь мог застрелить ее за что-то совершенно невинное. Например, за то, что она провела день со своей матерью.

– Ваш муж относится к группе повышенного риска?

Я возвращаюсь в здесь и сейчас.

– В каком смысле?

– У вас есть основания подозревать криминальный характер исчезновения? – бесстрастно спрашивает дежурная, глядя на меня через пуленепробиваемое стекло.

– Какие, например?

– Например, следы борьбы, беспорядок в доме или машине. Кровь. Оружие.

Я качаю головой.

– Нет, ничего такого. Но где его машина, я не знаю.

– Марка и модель автомобиля?

Я называю.

Она кивает.

– O’кей, мэм. Ваш муж нуждается в медицинской помощи? Он принимает прописанные лекарства, которых может не иметь при себе?

Я снова качаю головой. Джейк не принимает никаких лекарств, только добавки, без которых вполне может обойтись.

Дежурная печатает что-то на компьютере, потом поднимает глаза и спрашивает, не является ли Джейк психически неполноценным.

– Нет. – Я понимаю, к чему она ведет. Люди из группы повышенного риска, несовершеннолетние и так далее требуют большего внимания, чем почти сорокалетний, физически полноценный Джейк.

– Возможно ли, что ваш муж, миссис Хейз, отсутствует по собственному желанию? – Она смотрит на меня.

– Что вы имеете в виду?

Я, конечно, знаю, что она имеет в виду. Зачем спрашиваю? Наверное, чтобы потянуть с ответом.

– Возможно ли, что он ушел из дома по собственному желанию?

– Да, – говорю я, решив быть в этом вопросе максимально честной, потому что, скорее всего, так оно и есть.

Пока та женщина не позвонила из больницы, я была уверена, что так оно и есть. Но для Джейка нехарактерно пропускать работу. За все годы врачебной практики он ни разу не пропустил ни одного дня, даже когда ординатором выходил в изнурительные восьмидесятичасовые недели и выматывался до предела. Независимо от обстоятельств, он выходил на смену каждый день, как по расписанию. Работа значит для него все. Это единственное, что для него важнее, чем я.

– Возможно, Джейк ушел по собственному желанию, но я так не думаю, потому что он уже несколько дней не появлялся на работе, а работу мой муж не пропускает. Он – врач. Нейрохирург. Спасает людям жизнь. И он очень добросовестный и ответственный. Кроме того, Джейк просто любит свою работу. Он бы не стал пренебрегать своей репутацией. Думаю, с ним что-то случилось.

– Вы и доктор Хейз ссорились?

Я надеялась, что она не задаст этот вопрос, но все же отвечаю положительно, потому что решила ничего не скрывать. Теперь мне немного не по себе, ведь если с Джейком действительно что-то случилось – не дай бог, конечно, – они могут подумать, что это сделала я. Но это не важно, важно найти Джейка.

– Вы пробовали ему звонить?

– Конечно. Он не отвечает.

Телефон Джейка, вероятно, разрядился. Отключать его он бы не стал.

Прежде чем я уйду, она просит фотографию Джейка. В телефоне нахожу свою самую любимую: характерное лицо с точеными скулами, сильным, с колючей щетиной подбородком и пронзительными голубыми глазами. Волосы у него светлые, короткие по бокам и подлиннее на макушке.

Я сфотографировала Джейка больше года назад, когда ему выпало несколько свободных дней – полноценный отпуск он получить не смог – и мы забронировали отель в городе, ходили в дорогие рестораны и катались по озеру на зафрахтованной яхте. На этой фотографии он как раз на яхте, расслабленный, на фоне голубого неба и озерной синевы.

Дежурная также просит предоставить разрешение на получение рентгеновских снимков зубов и скелета, а также образца ДНК, например с расчески Джейка, которую мне нужно будет принести позже.

Слова «рентгеновские снимки скелета» добивают меня окончательно, но я все же сдерживаюсь и, только добравшись до машины и сев за руль, даю волю слезам.

Уезжаю разочарованной. Поскольку Джейк не относится к группе риска, его поискам не уделят того же внимания, что и другим, например диабетику или ребенку. Об этом не говорилось прямо, но я же не настолько наивная, чтобы не понять. Да, департамент полиции взял его на заметку, но активных поисковых мероприятий ждать не стоит.

Большинство пропавших обычно возвращаются домой на третий день, сказала мне напоследок дежурная, намекая на то, что самое лучшее для меня – это идти домой и ждать.

Возвращаюсь в школу, а там уже идет третий урок. Вызывать заменяющего учителя было поздно, так что коллеги просто разделили мои уроки между собой. Поначалу я думала, что из полицейского участка поеду сразу домой, но потом представила себя одну в большом тихом доме и отказалась от этой мысли.

В классе студент-практикант сидит за моим столом, а мистер Шредер ведет урок. Студенту-практиканту вести урок не полагается, он не готов остаться один на один с детьми; будь иначе, мы бы справлялись с утренними занятиями без замены.

– Спасибо, что подменил, – говорю я Райану. – Дальше я сама.

Студент поднимается с моего места и идет к задней парте.

– Что у тебя случилось? – шепотом спрашивает Райан. – Я тебя ждал, а узнал, что ты уехала. Пробовал позвонить, узнать, все ли в порядке. Что-то с мамой?

Я снимаю пальто, вешаю его на спинку стула и убираю под стол сумку.

– Знаю. Извини. Нет, это не мама, у нее все хорошо. – Рассказывать ему, что случилось, я не хочу, тем более в присутствии студента. И вообще, я пока не решила, нужно ли, чтобы все знали, какая у меня беда. Слухи в школе разносят не только ученики, но и учителя. Не хватало только, чтобы в учительской обсуждали Джейка, меня и наш брак.

– Не будем об этом, – говорит Райан, видя, что я не готова откровенничать, и пожимает мне руку. – Ты только знай, что я рядом и моя дверь всегда открыта.

– Спасибо. И за поддержку, и за то, что подменил.

– Обращайся.

Мне как-то удается дотянуть до конца занятий. Это определенно не лучший мой день. Физически я здесь, но мыслями далеко отсюда. Хорошо еще, что дети этого не замечают. Я даю им задание и разрешаю работать небольшими группами по их выбору. Полкласса вообще ничего не делает, но сейчас у меня нет сил разбираться с ними. Все мысли только о Джейке. Во мне буря эмоций. Я уже почти не беспокоюсь из-за того, что меня бросил муж. Мне страшно оттого, что с ним случилось что-то плохое. И я злюсь, когда думаю, что он пропал по собственному желанию, чтобы насолить мне. Короче, я в замешательстве и сама не знаю, что делать и как ко всему этому относиться.

Спешу к Лили, пока она еще в школе. Вчера ее не было, а до этого она так быстро уехала, что я не успела с ней поговорить. Кроме обмена несколькими сообщениями, мы с ней не общались уже два дня.

Когда я вхожу, Лили уже стоит за своим столом и складывает вещи в сумку, собираясь уходить.

– Тебе сегодня легче?

Лили оборачивается. Выглядит она изнуренной, лицо бледное. То ли дело в освещении, то ли ей и впрямь нездоровится.

– Намного. Спасибо, – говорит Лили.

– Кишечный грипп?

– Просто съела что-то не то. Но сейчас уже лучше.

– Хорошо. – Я смотрю из окна на парковку. Школьные автобусы вот-вот разъедутся, а потом придет очередь юных автолюбителей, которые обычно вылетают с парковки, не глядя, куда едут.

Смотреть на это страшно. Уверена, рано или поздно дело закончится тем, что кого-нибудь собьют.

– Я как раз собиралась тебе написать, узнать, все ли в порядке. Слышала, что тебя вроде бы в школе нет.

– Меня не было с утра. Ездила в полицию.

Лили на секунду замирает, потом складывает бумаги и поворачивается ко мне.

– Почему? – обеспокоенно спрашивает она. – Что случилось?

– Из-за Джейка. Он до сих пор не вернулся.

– Но при чем здесь полиция? – спрашивает Лили, как будто обращение в полицию – это что-то невероятное. – Ты же сказала, что вы просто поссорились, да? Что он злится на тебя. Случилось что-то еще?

– Да. – В классе у Лили жарко, и я закатываю рукава рубашки. – Кое-что случилось. Сегодня утром позвонили из больницы. Сказали, что Джейка нет на работе несколько дней. А еще его ищет друг, но Джейк и ему не отвечает. Почему он не отвечает другу?

Система ОВК ⁶ в школе работает с перебоями, в одних классах жарко, в других холодно. Дети постоянно жалуются.

Лили, должно быть, жарко, она вдруг краснеет и меняется в лице. Понимает, что я права. Не обратиться в полицию после вот такого было бы безответственно.

– Боже мой. Мне так жаль, Нина. Что сказали в полиции? – Она подходит и обнимает меня. – Ты, должно быть, ужасно волнуешься.

Я пожимаю плечами.

– Почти ничего и не сказали.

– А ты как думаешь, где он? – Лили отстраняется и смотрит на меня пытливо. – Может, ему просто захотелось побыть свободным человеком?

– Знала бы, пошла бы к нему. – Поначалу я так думала. Поэтому не поехала искать его на работе. Но сейчас я хочу увидеть его собственными глазами, убедиться, что он жив и здоров.

– Что предпримет полиция?

– Даже не знаю. – Я в отчаянии и держусь из последних сил. Сажусь за парту. – Может быть, ничего. Дело в том, что у людей есть такое право: исчезнуть. Так что я не знаю, собираются они что-то делать или нет. Говорят, что да, но я им не верю.

– Уверена, все будет хорошо, – говорит Лили. – Джейк вернется домой.

– Как ты можешь быть в этом уверена? – спрашиваю я. Она просто пытается меня успокоить, но ее слова пусты и бессмысленны. Я не обижаюсь. Лили старается как-то помочь, но у нее не получается.

Ответить она не успевает – кто-то легонько стучит в окошечко классной двери. Мы поворачиваемся – за стеклом лицо Денизы Брэди, еще одной учительницы. Я киваю ей – входи – и бросаю предупредительный взгляд на Лили.

– Вас-то я и ищу, – говорит Дениза, и я выжимаю из себя улыбку.

Дениза старше каждой из нас. Она замужем, у нее есть дети, которые сейчас учатся в колледже, что делает ее авторитетом в вопросах поведения подростков. Теперь, когда дети уехали из дома, у нее появилось свободное время, а она из тех женщин, которые не переносят безделье и скуку.

Дениза возглавляет школьный книжный клуб и любит все планировать, например обед по случаю дня рождения или празднования окончания учебного года. Сегодня она здесь, потому что одному из преподавателей английского языка через пару недель исполняется пятьдесят лет. Дениза хочет собрать небольшую группу, чтобы отметить это событие за обедом. Звучит мило, но мне сейчас совершенно не до этого, и все мои мысли только о Джейке. Тем не менее я киваю, достаю телефон, просматриваю календарь, и мы останавливаемся предварительно на 10 октября при условии, что остальные будут свободны. Дениза всех поспрашивает и скажет нам. Я записываю дату в календарь – на всякий случай, – но думаю, что независимо от того, вернется Джейк домой к тому времени или нет, я на это мероприятие не пойду.

– Что ж, дату определили! – говорит Дениза и, попрощавшись, идет к двери, но в последний момент останавливается и поворачивается к Лили. – Да, кстати, совсем забыла. Мой муж, Джим, говорит, что видел тебя на днях.

Лили пожимает плечами.

– Не думаю.

– Нет, правда. Он тебя увидел, но не хотел надоедать и не стал даже здороваться.

– Ну и зря. Мог бы и сказать что-нибудь. Удивительно, что он меня знает.

Я вижу, что Лили задумалась, наверное вспоминая, где бывала на этой неделе и где ее мог видеть Джим. Я ее понимаю, у меня тоже плохая память на лица. Скорее всего, я бы не узнала Джима при встрече, потому что видела его только один раз.

– Он помнит тебя с той вечеринки, что была у нас дома несколько лет назад. И тебя помнит, и твоего мужа. Кристиан, да?

Лили кивает.

– Они в тот вечер долго разговаривали, и Джим до сих пор тот разговор помнит. Говорит, ему понравилось.

О Кристиане и Лили многие так отзываются и считают их самой лучшей парой.

– И где же он меня видел? – спрашивает Лили и, отвернувшись от Денизы, складывает в сумку остальные вещи.

– В лесном заповеднике, возле Лемона. Не помню, как он называется. Недалеко от Фини, если я правильно помню. – Дениза смотрит в потолок, будто название заповедника начертано где-то там. – Я там давным-давно не была. Вудс… и что-то.

– Лэнгли-Вудс? – подсказываю я, хотя и сама ни разу там не бывала.

– Да! – восклицает Дениза. – Точно! Лэнгли-Вудс. – И она начинает расписывать, какое это чудесное место, красивое и тихое, как приятно там погулять, проветрить голову или прокатиться на велосипеде.

Лили оглядывается на Денизу через плечо, но я вижу, что она не слушает, а думает о чем-то другом.

– Где-где? – спрашивает Лили, щурясь.

– В лесном заповеднике, Лэнгли-Вудс, – повторяет Дениза.

– О… – Мне кажется, Лили пытается вспомнить, была она там или нет. – Да, я и в самом деле там была. Погода была хорошая, вот и решила погулять. Но в какой день, не помню.

Зато Дениза знает.

– В понедельник.

Для меня дни уже сливаются воедино. Что у нас сегодня? Завтра пятница. Сегодня четверг, а значит, понедельник был три дня назад. И именно в понедельник Джейк впервые не пришел домой.

Я возвращаюсь в класс за своими вещами. Мне не по себе оттого, что я вернусь в пустой дом. От одной мысли об этом становится физически плохо. Я не знаю, чем себя занять, как провести время.

В школьных коридорах пусто. Дети ушли, учителя тоже. В это время школа выглядит иначе. В тишине единственный звук – стук моих каблуков по мозаичному полу.

Пустота и внутри меня.

Мне так одиноко, что хочется плакать. Прежде чем зайти в свой класс, останавливаюсь перед классом Райана. Подумав, решаю, что мне все-таки стоит поговорить с ним и в моем нынешнем состоянии одиночества и растерянности выслушать мужскую точку зрения.

Дверь закрыта, хотя в классе горит свет. Ручку я даже не трогаю. Двери в класс всегда заперты снаружи – такова мера предосторожности. Смысл есть, хотя это создает некоторые трудности, например, когда ученик вышел в туалет и его нужно впустить обратно. Я заглядываю в окошечко, но Райана не вижу. Должно быть, я с ним разминулась.

Разочарованная, поворачиваюсь и иду в свой класс. Дверь тоже закрыта, и мне приходится воспользоваться ключом, чтобы войти. Мой студент-практикант, уходя, закрыл дверь, и я благодарна ему за это, потому что моя сумочка все еще в классе под столом. Я взяла с собой только ключи.

Гадаю, успели ли в классе сделать уборку, но, войдя, вижу, что нет. Все почти так же, как я оставила, за исключением того, что на моем столе теперь стоит ваза с цветами. Они завернуты в целлофан с бантом, как будто из цветочного магазина. От удивления замираю на пороге.

Чем я заслужила такой подарок? До моего дня рождения еще далеко, и я задаюсь вопросом, откуда они взялись и кто мне их подарил. Джейк не из тех, кто дарит цветы. Не то чтобы он никогда этого не делал, но в последние годы нет. Когда мы только начали встречаться, он иногда оставлял розы в неожиданных местах, например рядом с моим утренним кофе или в книге, которую я читала. Теперь ничего этого нет. Джейк считает, что цветы – непрактичный подарок, потому что они быстро увядают. Он не склонен к романтике, он слишком прагматичен для этого, хотя я и раньше говорила ему, что все умирает, это просто вопрос времени. На его взгляд, цветы не вдохновляют, куда предпочтительнее что-то неожиданное и долговечное, например украшения или «Тесла», которая пришла на мой день рождения, тоже с бантом.

Иду к столу. А вдруг они от Джейка? На секунду на сердце становится легче. Я разрезаю целлофан ножницами, ищу открытку. Букет роскошный: композиция из роз, гвоздик и цветов эвкалипта в стеклянной вазе. Я наклоняюсь, вдыхаю аромат. Они божественны, и я невольно улыбаюсь. Читаю открытку, надеясь найти ответы, увидеть на ней имя Джейка и простое, но милое послание, что-нибудь вроде «Люблю тебя всегда», но меня ожидает сюрприз. Мне уже не до улыбки.

Я переворачиваю открытку – посмотреть, что написано на обратной стороне, если вообще что-то написано, а потом стою, задумчиво глядя на вазу.

Пэм, школьная секретарша, все еще на месте, в главном офисе. Она одна, что-то печатает.

– Думала, уже не застану тебя, – говорю я.

Пэм отрывается от компьютера, смотрит на меня и улыбается.

– Привет, Нина. – Ей приходится повысить голос из-за включившегося принтера, который один за другим выплевывает листы бумаги.

– Много работаешь, Пэм. Тебе бы пора домой.

– Кто бы говорил.

Я улыбаюсь.

– Цветы у меня в классе, ты не знаешь, откуда они?

– От какого-то флориста. – Пэм пожимает плечами. – Доставлены сегодня, на седьмом уроке. Я не хотела отвлекать тебя во время урока, поэтому принесла уже после занятий. – Она поднимается и подходит к принтеру. – Тебя не было, вот я и оставила на столе. Все в порядке?

– Да, конечно. Спасибо.

– Без проблем. – Пэм берет листки, проверяет, все ли правильно, и возвращается на место. – Так мило со стороны твоего мужа. – Она подмигивает мне из-за своего большого стола. – Ты счастливая. Скорее ад замерзнет, чем мой благоверный пришлет мне цветы на работу. Какой-то особенный день или ему есть за что повиниться?

Интересно, почему Пэм решила, что цветы от моего мужа?

– Откуда ты знаешь, что они от Джейка? – спрашиваю я.

Пэм не знает, а всего лишь предполагает, да еще и усмехается.

– А у тебя так много мужчин, которые присылают цветы на работу?

Она права, таких у меня нет. Но и Джейк их бы не прислал.