Читать книгу: «Лемниската II», страница 2

Мо Фенси чуть улыбнулась — едва заметно, уголком губ.

— Спасибо, дядюшка Ли. Как их здоровье? Отец всё ещё пьёт тот горький чай из Пуэра?

— Пьёт, пьёт. Говорит, что без него не спит. А мама твоя… волнуется. За тебя, за… мальчиков. Мы… все волнуемся.

Пауза. Эрху на фоне издаёт длинную, дрожащую ноту — словно вздох.

— Я в порядке, — ответила она. — Дом по-прежнему стоит. Дети — спокойно спят. Сад — благоухает и цветёт.

Ли Юн кашлянул тихо — так кашляют, когда хотят скрыть тревогу.

— Сестрёнка… я вот думаю… может, вам всем приехать сюда? Хотя бы на время. Воздух родной — всегда чище, школы лучше. Родители будут рады. После всего… после кремации… тебе нужна поддержка семьи. Там сейчас становится слишком… жарко.

Госпожа Мо посмотрела в окно. За стеклом — тёмные силуэты манговых деревьев, звёзды, что отражаются в пруду. Провела пальцем по краю чашки.

— Я ценю твою заботу, дядюшка. Правда. Но… не все дела здесь завершены. Есть одно небольшое… семейное обязательство. Пока оно висит — мы не можем уехать. Ты понимаешь.

На том конце — тишина, только городской шум чуть громче. Потом голос Ли Юна стал ещё тише.

— Понимаю. Конечно. Мы… делаем всё возможное. Люди работают день и ночь. Каналы проверяем, старых друзей поднимаем. Рано или поздно найдём то, что нужно…

Госпожа Мо закрыла глаза. Эрху заплакала выше, пипа отозвалась коротким, резким аккордом — будто невидимый ударил по струне ногтём.

— Я знаю, дядюшка. И верю тебе. Мы все… как никто другой заинтересованы в этом. Это не просто вещь. Это мой муж оставил нам. То, за что он заплатил жизнью. Так и не найдя…

Голос её не дрогнул, но в комнате вдруг стало холоднее — будто ветер пронёсся сквозь ставни.

Ли Юн вздохнул — глубоко, с усталостью старого человека, который слишком много повидал на своём веку.

— Да… Я не подведу ни тебя, ни его память, ни твоих родителей. Клянусь.

— Я знаю, — ответила она. — Ты всегда был нам как брат.

Мелодия эрху достигла кульминации — длинная, тоскливая нота повисла в воздухе, потом медленно угасла.

— Береги себя, сестрёнка. И мальчиков. Позвони, если что.

— Позвоню. Спокойной ночи, дядюшка Ли.

Она положила трубку. В комнате снова воцарилась тишина — только далёкий плеск карпов и едва слышный шорох листьев. Госпожа Мо сидела неподвижно, глядя в темноту сада. Глаза её были открыты, но видели что-то очень далёкое — нечто скрытое в тенях между строк семейных разговоров, то, из-за чего люди исчезают, горят дома и умирают без следа.

Она медленно встала, подошла к окну и посмотрела на звёзды. Где-то там, за тысячами километров, в высотках Китая, люди пытаются найти золотую флешку. Здесь, в тиковом доме, она просто ждёт. Ждёт, пока найдётся то, что даст ей не просто дополнительную власть над прошлым и будущим, а сатисфакцию — с холодным привкусом горечи.

Эрху доиграла последнюю ноту и, замолчав, угасла.

Среди манговых деревьев и банановых пальм, словно выточенная из чёрного нефрита, застывшая у пруда в шёлке цвета глубокого кармина, госпожа Мо Фенси сидела в беседке, в своём саду и молча наблюдала за разноцветными рыбками — карпами кои, суетливо снующими в пруду, в ожидании корма, заранее приготовленного для них прислугой.

Вздох Азамата.

В утреннем воздухе уже витал предгрозовой сгусток. Тяжесть от цветущей чампаки, удушающая сладость франжипани вплетали свою, гнетущую разум, ноту — в струящиеся благовония пачули. Цеплялись за взгляд Мо Фэнси, замершей словно в ожидании чего-то.

Массивные врата, выполненные из красного древа, украшенные бронзовыми вставками в виде взмывающих в танце драконов, были раскрыты. Жемчужина раскололась надвое. Единство было нарушено.

Из трещины выпорхнул невидимый взгляду тонкий алеющий дымок, заметный лишь небесам наверху да тиковому исполину, чей вздох сию же секунду втянул в себя суть раскрывшейся первозданной искры.

Двери в дом также были распахнуты настежь, дети играли, иногда выбегая из дома. Садовник неспешно подметал опавшую листву делоникса, изредка настороженно поглядывая на госпожу Мо.

Та, не отводя пристального взгляда от пестрого разноцветья перемещающихся рыб, оставаясь полностью неподвижной, по-прежнему храня полное молчание. Сидя в окружении каменных статуй — божеств, увитых цветущими Vanda coerulea — орхидеями с нежно-голубыми и лавандово-синими крупными цветками и Aerides falcata — орхидей, с длинными, поникающими соцветиями с множеством кипенно-белых и слегка кремовых цветков, называемых лунными орхидеями за их особое свечение в ночи.

Лицу, не знакомому с ней, могло показаться, что она в глубоком трауре и переживает уход горячо любимого супруга.

Но даже те, кто тесно переплетался с судьбами и имел особое, изощрённое удовольствие общаться с нею, ощущали тяжёлый стальной отпечаток, что лёг на прекрасный лик вдовы. Превратив его в хладнокровный прагматизм расчётливой меркантильности, исходящий из зияющей обманчивой пустотности её взгляда.

Но даже они до конца не понимали её сути. Но — для бескрайних небес, льющих своё отражение в таинственный пруд, она была предельно открыта, как давно прочитанная книга.

В её осознанном созерцании милых созданий, коими безусловно являлись карпы кои, доверчиво плывшие к её руке, сейчас таилась глубокая и пытливая мозговая работа — бешеный и пытливый штурм, в котором шла настоящая битва. Тот самый вечный человеческий выбор, где победивший может проиграть, а проигравший — выиграть новую жизнь.

— Госпожа! Госпожа Мо! Звонит мистер Дунь! У него срочные новости для вас! — Из дома торопливо семенила старая служанка, кланяясь и приглашая госпожу в дом.

Она позволила себе лишь улыбнуться уголком алого рта — улыбка тысячеликая: яд нефритовой змеи, сладость запретного лотоса, холодное торжество женщины, которая давно продала душу за право быть самой дорогой вдовой.

Близился полдень, солнце неумолимой и безжалостной волной накрывало всю деревню, дом за домом, хижину за хижиной, древо за древом, ложась на реку.

Воздух тяжелел, он уже не нежно струящийся лёгкий лайм, что будит по утрам своей приятной свежестью. Он густеет, от его удушливого жара даже пальмы едва-едва шелестят своей листвой. Samanea saman — гигантское дерево буквально закрывает листву, как зонтик.

Albizia lebbeck и Cassia siamea — крона становится прозрачной насквозь. Таминд — сворачивает листву ребром к солнцу. Деревья засыпают, чтобы уменьшить перегрев и испарение влаги.

Нависает тишина, она витает в воздухе, сладкая на вкус, но с примесью пыли на губах. Молчат цикады.

Садовник ленно растягивается в гамаке, поглядывая на куст бугенвиллеи, прикидывая в уме, какую ветвь предстоит убрать, дабы придать ещё более совершенную форму этому и без того изысканному цветущему древу, размышляя под раскидистым баньяном, единственным великаном в саду, создающим одновременно прохладу и тень.

Няня следит за детьми, изредка наблюдая за холодной грацией Мо с чувством необъяснимой тревоги, то и дело вздыхая и теребя край своей мятой пижамы.

Краем глаза она успевает поглядывать за урной с прахом покойного господина, возвышающейся в самом центре открытой залы. То и дело с грустью отводя взгляд.

Тишину нарушает лишь редкий и довольно тихий топот детских ног.

Братья, неся новую ветвь возрождения, молчаливо храня траур по отцу, искали утешение в играх, свойственных их возрасту.

Дом же жил своей жизнью, изо дня в день, пробуждаясь от объятий огненного светила, источал острый смолянистый с лёгкой горчинкой аромат. Шепчась с сомом и изредка напоминая ленным скрипом пола своё имя «Азамат». То был запах раскалённого тика по утру. Будто кто-то древний забыл прикрыть свою тайную старую шкатулку со специями, которые хранились столетиями: красный перец и гвоздика с каждым вдохом приносили необъяснимое блаженство, отдаваясь эхом в области затылка, затем с жаром ударяло прямо в грудь, вызывая дрожь по коже, а ещё через мгновенье приходило умиротворение и покой.

«Азамат» раздавался вновь тихий приглушённый шёпот, исходящий из остова великана, когда ближе к полудню приходила сухая пыль. Она просачивалась сквозь редкие узкие щели в стенах, сквозь приоткрытые настежь ставни, если их забывали или не успевали закрыть. Терпкий запах нагретой земли, высохших листьев и чего-то животного, что умерло однажды между досок тикового дерева, превратившись в хранителя дома — заботливого маленького духа-помощника.

Пятеро детей играли в камбоджийские прятки без слов. Никто не считал вслух. Водящим стал старший, он просто закрыл лицо ладонями и прижался лбом к тиковой колонне крыльца. Его губы едва шевелились без звука: «муй… пи… бей… буан… прам…».

Считал он до ста, но медленно, будто давал младшим время спрятаться не только от него, но и от гнетущего чувства произошедшей со всеми ими утраты.

Четверо разбежались бесшумно, как тени маленьких лягушат по стене.

Сом же проскользнул в кабинет отца. Там, где совсем недавно шкафы, полные книг на мандаринском, с золотыми иероглифами на корешках оживали в его руках, теперь царило полное молчание и оглушающая тишина.

Здесь всё ещё стоял запах господина Мо: чернила, табак, лекарства, мускус и амбра. Массивный стол из красного дерева, за которым тот когда-то работал, писал письма в Китай, теперь пустовал. Под ним разверзлась чёрная зияющая пустота.

Сом втиснулся туда, поджав колени к груди. Пыльные ножки стола пахли воском и чем-то горьким. Он прижался щекой к холодному дереву и впервые позволил себе заплакать, но тоже без звука. Слёзы катились по лицу и падали на пол, где уже лежали высохшие лепестки франжипани с похорон. Он не шевелился. Даже дышал через раз, чтобы не выдать себя.

— Тишшшшшееееее, — прошептал откуда-то снизу невидимый великан.

— Я и так почти не дышу, куда ещё тише? А? Азамат? — поднял глаза Сом, вопрошая.

— Шшшшш… — застонали протяжно доски пола старого великана…

В доме было тихо, как в глубине пагоды после того, как монахи уходят. Только где-то рядом с кабинетом вдруг скрипнула половица. Ещё один шорох — Рей забрался на чердак. Четвёртый — Срей просто спрятался за занавеску в дальней спальне матери, закрывая глаза: если не видеть мира, мир не увидит тебя.

Сом отнял ладони от лица.

Дверь медленно отворилась, и чьи-то неторопливые шаги приближались к массивному дивану из буйволовой кожи, стоящему рядом с письменным столом.

— Я слушаю вас, мистер Дунь! — холодно произнесла Мо.

— Боюсь огорчить вас, госпожа, но у меня для вас плохие новости…

— Говори, я слушаю, — присела на диван, облокотившись, скинула туфли и закинула ноги на маленький приставной столик, любуясь отражением в зеркале.

— Дело в завещании, госпожа.

— Что там ещё?!

— Видите ли, господин Мо за неделю до… своей смерти переписал завещание…

Мо даже не повернула голову. Только медленно перевела взгляд с собственного отражения на телефон. Глаза стали уже, как щёлки.

Секунда тишины. Потом тихо, почти шёпотом, но в комнате сразу стало холоднее на пять градусов:

— На кого переписал? — ровным, будто она спрашивала его, который сейчас час, голосом.

Ноги на столике не шелохнулись. Только большой палец правой ноги чуть шевельнулся: один раз, будто отсчитал.

Дунь молчал…

Мо, чуть наклонив голову, улыбнулась уголком рта, без тепла.

— Говори полностью. Имя. Сумму. Дата у нотариуса. Всё.

Потом добавила ещё тише, уже по-китайски, не глядя на него:

— Ещё раз промедлишь, поедешь за ним следом.

Госпожа снова уставилась в зеркало, пристально глядя на своё отражение.

Ни крика, ни истерики. Только воздух в комнате стал тяжёлый, как перед грозой.

Пальцы правой руки медленно постукивали по подлокотнику: раз-два-три… остановились.

Она ждёт.

Сом же всё это время молча сидел под столом, не выдавая ни звука.

— Господин Луншань указал в завещании всего два имени: Сокха Луншан и Лейла…

Мистер Дунь закончил читать последнюю страницу, нервно сглотнув и замолчал. Мо отбросила телефон. Зеркало успело поймать в свои сети его искрящееся розовое золото, мелькнувшую розовую искру редчайшей чистоты и россыпь мелких белых бриллиантов.

Мо Фэнси молчала ровно три секунды.

Потом очень спокойно, будто констатировала погоду, произнесла:

— То есть мне — ноль. Всё — этой шлюхе и их ублюдку? Лейле?… Сому?… Я правильно поняла?

— Д-д-да, госпожа, всё верно, — Дунь робко подтвердил её слова.

Мо медленно убрала ноги со столика, встала босиком на ковёр и подошла к зеркалу вплотную. Посмотрела на своё отражение, чуть наклонила голову и тихо рассмеялась.

Один раз.

Коротко.

Как будто подавилась кусочком папайи.

Затем снова села на диван, закинула ногу на ногу и закурила тонкую женскую сигарету.

Дым выпустила в потолок.

— Найди мне копию старого завещания. Того, где я и мои дети — единственные наследники! Найдёшь — будешь жить.

Улыбнулась. Красиво. Как кобра перед броском.

— Ни к чему ваши угрозы, госпожа! Старое завещание господин Мо Луншань уничтожил при мне.

— Тогда нам нужно избавиться от них. Пусть приступают немедленно. Сом и Лейла — устраните их.

— Но, госпожа…

— Действуй!!

Она резко встала, затушив сигарету о пустующую пепельницу на столе господина Мо Луншаня, на секунду остановившись, будто ощутив чьё-то неуловимое присутствие. Но тут же почувствовала холод, сковывающий сердце, и, отдёрнув руку от стола, зашагала прочь.

— Эй! Подайте машину, срочно! Где Рик?!

— Мы не можем дозвониться до него, госпожа, со вчерашнего утра!

— К чёрту, подготовь машину, я поведу сама.

На часах 13:15, тик истекает ароматной смолой.

Дерево, пропитанное солнечными лучами, начинает выделять крошечные капли красноватой живицы.

В воздухе витает сладковато-терпкий запах, будто чья-то невидимая рука, разлившая старый ром, случайно порезавшись о край острого бокала, добавила искру божественной искры в источаемый нектар.

Госпожа Мо, выйдя из дома, остановилась возле пруда. Сейчас в глубине ледяного расчётливого ума теплилась одна-единственная, роковая слабость: она до безумия любила, когда её боятся и обожают одновременно. Она готова была утопить в крови весь мир, лишь бы один-единственный мужчина однажды прошептал ей: «Ты — богиня, которую даже я не достоин».

Слегка склонившись над прудом, улыбнулась своему отражению, и карпы замерли при её приближении, чувствуя, как вода становится тёплой от чужой крови, которую она ещё не пролила, но уже приговорила в своём воспаленном воображении.

XVI

Слеза Дракона

Сон Кео.

Кео лежал на спине, грудь тяжело вздымалась, кровь стекала в густой мох, в котором утопало его полуобнажённое тело. Джунгли сомкнулись с самим небом, став всепринимающим сосудом — молчаливым свидетелем трансформации.

Дыхание его остановилось на полувдохе, и он провалился внутрь себя, как в бездонный колодец истинного света.

Там, во тьме сновидений, всё его тело превращалось в огромного восстающего, пробуждающегося дракона. Из льющегося квантового света, влаги и живительного тока, с рвущимся наружу огненным пламенем и атавистической искрой.

И он полетел, расправляя свои огромные чёрные крылья, лёгкой поступью творца ступая сквозь звёзды. С глубоко закрытыми глазами — отражаясь в зеркале вселенной, к сияющему среброокому лику Луны, что висела над всё ещё дремлющими джунглями, словно жемчужная капля в паутине ночи.

Дракон ворвался в её недра с неистовой силой давнопробуждённого властелина, как это случалось великое множество раз.

Да начнётся великое пахтание, да вспыхнет, всполыхнет алый рубин!

Дракон подготовился к прыжку и рванул выше, проникая в Меркурий, быстрой, дрожащей искрой закружил в своём привычном вихре.

И Меркурий вошёл в него, как ртуть в рану, и низ зарделся шафрановым пламенем.

Дракон закружил ещё сильнее, словно пчела, вбирающая в себя нектар изумрудного цветка у нежной Венеры, раскрывающего свой аромат, и ударяя светом в солнечное сплетение. И родился сладкий огненный мёд, гордый и невыносимый — словно само сияние Силы.

Затем взошло Солнце. И червлёно-золотым морем разлилось в его сердце.

Здесь пахтание стало медленным, глубоким дыханием, рождающим любовь, которая длится бесконечно.

Марс ударил в горло красной молнией.

Дракон рычал, и алый огонь вырывался наружу через великое множество его ликов.

Пахтание стало резким, яростным, как бой с самим собой. Раздался крик, порождая Волю.

Юпитер раскрылся над ним кобальтовым цветом индиго.

Пахтание стало бесконечным. И родилось видение — ясное, холодное и всезнающее.

Сатурн опустился последним, тяжёлый, как кольцо времён.

Дракон прорвался наружу, и фиолетовый лотос раскрылся тысячами лепестков, прервав пахтание. Жемчужные слёзы медленно, густо и сладко потекли вниз, орошая каждую рану, каждый огонь и каждую планету.

Так летал он во сне бесконечно, и каждая планета была как внутри него, так и снаружи.

Дракон пахтал их своим телом, своей кровью, своей смертью и своим рождением.

5:30 утра.

Во влажном после ночной росы воздухе вдруг — как будто кто-то невидимый обычному глазу резко открывает тяжёлую дверь в другое измерение или иной мир.

Кео пробуждается от холодящего, животного удара — вдоха, резко отдающего волной в ноздри, что бьёт с неистовой силой, словно рядом хранятся куски кожаных ремней, томившиеся не одну ночь в меду и табаке.

То — верхние ноты камбоджийского уда, и они всегда чуть резче, злее, чем у соседнего лаосского или малайзийского деревьев.

Кео всё ещё лежит на земле неподвижно.

Ещё мгновенье — и в воздухе уже царит густой сладкий дым костра из сандала и смолы бензоина, но не тёплый, а именно хладный, будто дым замёрз и теперь медленно тает в утреннем воздухе.

В нём — влажная земля красного цвета — краснозёма, богатого железом, и этот минеральный привкус делает аромат почти металлическим на выдохе.

Следом раскрывается леденцово-медовая сладость с яркой нотой перезрелого джекфрута и банана, которые начинают бродить. Она не приторная, а именно живая — будто фрукты, лежащие прямо под деревом, слегка подгнили, — ферментативный оттенок, который даёт только дикорастущая Aquilaria crassna из этого региона.

С лёгким ветром накатывает глубокий, почти чёрный животный шлейф: старая кожа, конский пот, дымящийся ладан. И всё это — холодное, плотное, обволакивающее облако — воздушным, тягучим драконом кружит, заползает в лёгкие, проникает внутрь, чтобы остаться внутри навсегда.

Кео садится лицом к древу и начинает шептать — кхмерский, пали, санскрит. Слова выплывают из его рта — не гортанные, произносимые без усилий. Не вылетают — выскальзывают из его сути сами собой, и древо, внимая ему, источает ещё более насыщенный, тягучий аромат, шелестя ему в ответ, обнимая своей листвой.

Единый и неделимый вихрь вращения возвращает ему утраченные силы.

На нём лишь набедренная повязка да обмотанные корой раны на теле. Спину его украшали странные чёрные узоры, которые издали можно было с лёгкостью принять за татуировки, но, присмотревшись поближе, извилистые нити имели на редкость удивительное сходство с прожилками в агарвуде, возле которого он провёл уже не одну ночь.

Одежда его была аккуратно сложена у подножия дерева вместе с обувью.

Пули, пронзившие его, не задержались ни на мгновение, будто плоть его была для них лишь тонкой завесой меж мирами. Вырвавшись наружу — унесли с собой незримый отпечаток столетий, тот самый след, от которого кровь стынет в жилах.

Кео и Сом.

Сом, став невольным молчаливым свидетелем раскрытия подлинной сущности госпожи Мо Фэнси, — ещё какое-то время оставался совершенно неподвижно сидеть под отцовским столом. Затаившись, словно в настоящем материнском лоне, уставившись прямо перед собой в единственную точку, не видя ничего, кроме надвигающейся пустоты. Тишина давила на него, наваливалась постепенно со всех сторон, сжимая его в этом маленьком лоне — тессеракте. В какой-то момент это крошечное пространство начало сужаться всё больше и больше, судорожно, словно схватки роженицы, пока вдруг ему не стало хватать воздуха, ещё совсем чуть-чуть — и он задохнулся бы от невыносимой боли.

В самый последний миг чья-то невидимая рука решительным рывком выдернула его из гнетущего непостоянства в двойственную природу бытия.

Вспышка за вспышкой — ярким пронзительным светом — восстали в памяти образы Кео, а спустя пару минут… и образ Нилы.

Сом молча следовал за рукой провидения, словно за нитью. Зашёл в спальню, достал рюкзак, подаренный отцом, аккуратно сложил пару рубашек, брюк, куртку и бейсболку. Бесшумно спустился в зал, прихватив бутыли с водой, и, выйдя из дома, — двинулся к байку, стоящему у по-прежнему раскрытых врат.

Охранник улыбнулся, протягивая ему ключи и пару манго:

— Куда молодой господин отправляется?

— К двум холмам. За… мамой. Просто прокачусь туда и обратно, — образ Кео всплыл у него перед глазами, словно тот звал его.

— Будь осторожен, Сом, — покачал головой, произнёс садовник, поспешив к няне.

— Кео, я уже еду, — тихо произнёс Сом.

Мальчик повернул ключ зажигания старого Honda Wave — мотор чихнул пару раз, проглотил бензин и наконец зарычал низко, устало, как зверь, которого слишком долго держали на цепи. Он не оглянулся на тиковый дом — громоздкие балки, тёмные стены, нависающую слепой медузой крышу.

Не услышал усталый вздох Азамата и его тихий шёпот.

Не хотел больше видеть место, которое ещё вчера считал своим домом. Тихая гавань надломилась и треснула, оставив привкус старой древесины и сладковатой гари, цепляющейся за горло и давящей в груди.

Он выжал газ и выехал на красную пыльную дорогу Пхум Тхмей. Байк подпрыгнул на кочке, Сом вцепился в руль крепче — его маленькие тонкие руки, ранее схожие разве что с тонкими лианами, теперь казались крепкими и сильными, как корни бамбука.

Солнце поднималось выше, беспощадное, тропическое — оно не грело, оно жгло. Жар проникал сквозь тонкую хлопковую рубашку, выжигая плечи и шею. Ветер, поднятый скоростью, бил в лицо горячим потоком, нёс пыль с рисовых полей и разбитых дорог: мелкая, красная, она врезалась в глаза, заставляя щуриться до боли. Она оседала на коже, забивалась в волосы. Сом не останавливался, не вытирал лицо. Пусть жжёт. Пусть болит. Я вытерплю.

Он всегда знал.

Он знал. Он видел — как сквозь тьму пробирается к свету, как он видел это множество раз в своих снах.

Он видел её лицо на кремации: Лейла стояла чуть в стороне, в простом чёрном платье, с глазами, полными любви.

Путь лежал впереди — пыльной дорогой сквозь джунгли.

Байк ревел, солнце палило, пыль слепила глаза. Но в сердце Сома горел свой огонь — маленький, упрямый, детский, но уже неугасимый.

Это и есть его путь, он должен выжить, чтобы спасти свою настоящую мать, он всегда это знал.

Он хранил внутреннюю тишину. Сом уже видел в своих мыслях их общее будущее, пока ещё скрытое, не проявленное.

Мчал вслед за невидимой нитью судьбы на восток, туда, где солнце восходит, возрождаясь заново с каждым днём, с каждым вдохом, с каждой каплей пота и крови на бескрайних полях.

Полдень.

Солнце стоит прямо над головой, белое, безжалостное, как раскалённый железный диск.

Впереди уже видны они — два гигантских холма, издали напоминающие древние пирамиды, возведённые десятки тысяч лет назад.

Они стоят друг напротив друга, как два стража конца света.

Меж ними — разрыв, щель, куда солнце бьёт так сильно, что кажется: ещё чуть-чуть — и небо треснет пополам.

Сом сворачивает раньше.

Резко вправо, туда, где дорога совсем исчезает.

Колёса проваливаются в песок, байк рычит, как раненый зверь, но он молчаливо гонит дальше.

Красная пыль сменяется зелёным мраком.

Джунгли глотают его мгновенно, вначале — узкая тропа, потом — вообще ничего.

Лианы хватают за руль. Ветви хлещут по шлему, как плети. Бьют по колёсам, преграждая путь.

Свет пробивается сверху тонкими раскалёнными копьями, режет листву, оставляя на земле ржавые пятна.

Зелень здесь не живая — она ядовитая, изумрудная, почти чёрная в тени.

Каждый лист, как маленькое нефритовое лезвие.

Каждое дерево — столетняя башня, готовая в любой момент рухнуть и возродиться вновь, но уже в иной форме.

Запах — горелой резины, бензина, гниющей сладости джунглей и чего-то металлического, будто здесь кто-то умер, но тело его так и не нашли. Жара такая, что пот не стекает, он испаряется прямо с кожи, оставляя липкую соль — белой коркой на теле.

Внезапно наступает тишина.

Байк глохнет.

Сом стоит посреди джунглей.

Вокруг него стены зелёных оливково-турмалиновых великанов высотой в небо, сверху — крошечный кусок белого солнца, как раскалённая корона, готовая сорваться и раздавить.

И в этой тишине наконец слышит знакомый голос, шепчущий на всех известных и неизвестных ему языках одновременно.

«Chann… Chanda… Channa… Chandra… Chandagupta… Chann… Kan… Candere… Kandaros… Handa…»

И он идёт к нему, не издавая ни единого звука, кроме ритма собственного сердца, которое бьётся так, будто хочет вырваться наружу.

— Кео, наконец-то я нашёл тебя! — произносит наконец Сом.

Чёрная тень на лице Кео вновь превращается в нежное свечение, ловящее лучи белого солнца над головой, когда он оборачивается к мальчику.

— Ты приехал чуть раньше, чем я ожидал! — в голосе Кео нет и следа удивления.

Усталость Сома пробивается сквозь пелену иллюзии: в глазах Кео он видит своё собственное отражение, только вниз головой, и мгновенно теряет сознание. Ноги его подкашиваются, и он плавно оседает на землю, покрытую мягким густым мхом, погружаясь в глубокий сон.

Сон Сома.

«Безлунная ночь, тьма, пожирающая джунгли. Если приглядеться и свыкнуться с тьмой — можно разглядеть силуэт мужчины, несущего на руках небольшое тело. Человек, шатаясь, бредёт сквозь джунгли, ноги его увязают в высокой траве, он бредёт без конца и края, пока наконец не наступает время рассвета.

Он несёт на руках мальчика, жадно вдыхая воздух джунглей ноздрями, будто выискивая что-то, словно он и не человек вовсе, а животное.

Наконец останавливается возле большого дерева агарвуда, бережно кладёт недвижимое тело на мох у подножия.

Достаёт изогнутый небольшой волнистый нож с рукоятью в виде рыбы и со всей силы вонзает в ствол, с мольбами взывая к великану.

Дерево содрогается от удара, появляется первая слеза, за ней вторая, третья.

Быстрее, он явно спешит, чтобы успеть до рассвета. Набрав в ладони достаточно нектара, он подносит его к лицу мальчика. Крупная ветвь падает с древа, удар приходится на спину мужчины с грохотом и треском, тот, пошатнувшись, всё ещё удерживается на ногах.

Из зарослей внезапно выскакивает серый лохматый пёс, тот самый, с огромными печальными глазами, и бросается к ветви, вгрызаясь в неё зубами.

Сон продолжается, видения обрывистые, мужчина обезумев машет руками, трясёт тело мальчика и одновременно отгоняет пса.

В какой-то момент садится на землю, обнимает собаку, сотрясаясь в рыданиях. С исступлённым отчаянием глядя на тело, по-прежнему безжизненно лежащее на земле».

— Я испил слезу дракона?!.. — я вспомнил, Кео..?!? — быстро шепчет Сом, открывая глаза, пытаясь поднять голову, словно силясь понять только что увиденное им во сне.

Тьма тем временем начинает поедать кроны деревьев — вечереет.

— Не все воспоминания несут нам облегчение, Сом. Твоя сила начала пробуждаться…

Сом внимательно смотрит на лицо улыбающегося Кео, бережно несущего его на руках.

Алеющая рана на дереве исчезала, покрываясь свежей корой.

В этот момент, где-то вдали, в эпицентре большого мегаполиса — в Белой башне, — молодая женщина вдруг открывает глаза и впервые за долгие-долгие годы вдыхает полной грудью и произносит единственное слово: «Сокха».

Равнодушный след.

Гудки… Вновь гудки… Солнце клонится к закату. Рик не отвечает. Занят. Мо глядит в зеркало. Бровь неожиданно изогнулась луной от удивления, и взгляд сделался ещё острее и холоднее. Автомобиль она вела медленно, не спеша, обдумывая решение покойного супруга.

Ты сделал свой выбор. Теперь моя очередь.

Сиденье мягкое, фигура утопает в его кожаных объятиях. Тепло. Маленькая горячая точка пульсирует в голове и готовится вот-вот вырваться наружу.

«Жду тебя у двух холмов, Рик».

Но вместо гудков — теперь тишина.

Высокая, гордая крепость тишины.

Щелчок сообщения. Улыбка сменяется тяжёлым вдохом.

— Сбежал!?

Рывок. Педаль до упора. Ускорение. Выдох. Обгон нескольких автомобилей. Сигналя, как и «положено». Выезд на встречную, моргает — не пропущу. А затем резкое замедление и уход на обочину. Она слышит собственное сердце, его бешеный ритм.

Приглушённый, но пронзительно высокий, сдавленный «Ааааа-ыыыыы-ххх», который быстро ломается в хриплый, животный стон с бульканьем, надрывом и дрожью на глинистой почве.

Успела.

Затормозила в последний момент перед буйволом, решившим развалиться на комфортной обочине жизни.