Читать книгу: «Королевский выбор»

Глава 1. Глоток свободы. Бастьен

Воздух Версаля был пропитан ароматом пудры, воска и тончайшей лжи. Он оседал на ресницах, скрипел на зубах и проникал, казалось, в самую душу, отравляя ее день за днем. Я, Бастьен Орлеанский, король Франции, задыхался в этой роскоши. Каждый шорох атласа за спиной мог означать заговор, каждая улыбка скрывала расчет, каждый поклон был лишь прелюдией к просьбе или угрозе.

Сегодняшний прием у герцогини де Полиньяк стал последней каплей. Ее салон, сверкающий позолотой и гранями хрустальных подвесок, напоминал лавку змеелова. Герцоги и маркизы вились вокруг меня, их речи были слаще нуги, а глаза холоднее зимней стали. Они обсуждали налоги, назначения, брачные союзы, а по сути - делили мою власть, мою страну, мою жизнь. Я кивал, улыбался уголком губ и чувствовал, как внутри закипает глухая, бессильная ярость.

- Ваше Величество, вы кажетесь утомленным, - проворковал рядом маркиз де Лафайет, чьи предки предали не одного короля.

- Я утомился от маскарада, маркиз, - ответил я, глядя поверх его напудренного парика на гобелен, изображавший пасторальную сцену. Там, на вытканном лугу, пастушки и пастухи казались до смешного счастливыми в своей простоте.

Мне нужен был глоток свежего воздуха. Глоток правды.

Едва дождавшись окончания этого фарса, я вернулся в свои покои. Мой камердинер, старый Анри, единственный, кому я еще мог доверять, ждал меня с бокалом вина.

- Прикажете готовить вас ко сну, сир?

Я сбросил парадный камзол, расшитый серебром так густо, что казался кольчугой.

- Нет, Анри. Приготовь мне дорожный костюм. Простой, из темного сукна. И коня. Не из королевской конюшни. Того, что мы купили у нормандского барышника.

Старик не задал ни единого вопроса. Он служил еще моему отцу и понимал, когда королю нужно было перестать быть королем и стать просто человеком.

Через час, под покровом ночи, я уже скакал по дороге прочь от Парижа. На мне был скромный костюм небогатого дворянина, мои длинные волосы, обычно уложенные в сложную прическу, были просто стянуты на затылке кожаным ремешком. Ветер трепал их, бил в лицо, и я впервые за много месяцев дышал полной грудью. Я ехал без цели, просто прочь, туда, где поля сменяли леса, а вместо дворцов стояли скромные крестьянские дома.

К полудню следующего дня, изрядно уставший и проголодавшийся, я оказался у небольшой деревушки, название которой мне было неизвестно. У околицы, под сенью старой ивы, журчал родник, обложенный замшелыми камнями. Я спешился, ведя коня к воде.

И тут я увидел ее.

Девушка, спиной ко мне, набирала воду в деревянное ведро. Простая холщовая рубаха и темная юбка не могли скрыть изящества ее фигуры. Темно-каштановые волосы, не тронутые пудрой, были собраны в небрежную косу, несколько прядей выбились и вились у шеи. Когда она обернулась на стук копыт, я замер.

Ее лицо было не просто миловидным. В нем была жизнь, была сила. А глаза… глаза цвета ночного неба перед грозой. Огромные, темные, и в них не было ни тени страха или подобострастия, к которым я так привык. Она смерила меня прямым, оценивающим взглядом, словно я был не король Франции инкогнито, а заблудившийся торговец.

- Добрый день, мсье, - произнесла она, и ее голос, чистый и звонкий, как вода в роднике, резанул по моему уставшему от придворной лести слуху.

- Добрый день, мадемуазель, - ответил я, стараясь, чтобы мой голос звучал как можно более обыденно. - Не будете ли вы так любезны позволить мне и моему коню утолить жажду?

Она кивнула, но не отошла, продолжая наблюдать за мной с нескрываемым любопытством. Я подвел коня к корыту и, пока он жадно пил, зачерпнул пригоршней ледяной, чистой воды. Она была вкуснее любого вина из моих погребов.

- Вы, должно быть, нездешний, - заметила она. Это был не вопрос, а утверждение. — Ваша одежда и… вы сами. Не похожи на наших.

- Я путешествую по делам, - уклончиво ответил я. - Еду из Парижа в поместье своего дяди близ Руана. Зовите меня Бастьен де Валуа.

Я солгал, не моргнув глазом. Имя принадлежало давно угасшему роду, но звучало достаточно благородно.

Она фыркнула, и в ее темных глазах промелькнула насмешливая искорка.

- Париж… Должно быть, там все такие высокомерные, как вы?

Я опешил. Высокомерный? Я, который приложил все усилия, чтобы выглядеть скромным дворянином?

- Прошу прощения? - в моем голосе против воли прорезались ледяные нотки.

- Вы просите разрешения напиться из общего родника, словно оказываете нам великую честь своим присутствием, - пояснила она, ничуть не смутившись. - Эта вода принадлежит Богу и всем добрым людям, мсье де Валуа. Для этого не нужно ничье позволение.

Я смотрел на нее и чувствовал, как внутри меня рушатся стены, которые я годами выстраивал вокруг своего сердца. Эта девушка, эта простая крестьянка, говорила со мной так, как не осмеливался говорить ни один герцог в моем королевстве. Она не знала, кто я, и потому была честна. И эта честность пьянила сильнее любого бургундского вина.

- Вы правы, - сказал я, и сам удивился искренности в своем голосе. - Мои манеры, должно быть, остались в столице. Прошу меня простить.

Она, кажется, не ожидала такого ответа. Ее взгляд смягчился.

- Меня зовут Рашель. Рашель Гренье.

- Рашель, - я повторил ее имя, и оно показалось мне музыкой. - Вы всегда так смелы с незнакомцами?

- Я просто говорю то, что думаю, - она пожала плечами. - Говорить правду - это не смелость, а обычное дело. Или в вашем Париже все иначе?

- Совершенно иначе, - с горечью усмехнулся я. - Там правда - самый редкий и опасный товар.

Мы помолчали. Конь закончил пить, и тишину нарушало лишь пение птиц и журчание воды. Я не хотел уезжать. Мне хотелось стоять здесь, под этой ивой, и говорить с ней о простых вещах. Узнать, о чем она мечтает, что ее радует и печалит.

- У вас добрый конь, - сказала она, протягивая руку и осторожно поглаживая его по бархатной морде. - Устал, бедняга. Вам бы стоило отдохнуть на постоялом дворе в деревне. Мэтр Дюбуа держит неплохую таверну.

- Благодарю за совет, Рашель, - сказал я, не отрывая взгляда от ее руки, такой тонкой и в то же время сильной, крестьянской. - Но мне, увы, пора в путь.

Я лгал снова. Мне никуда не было пора. Но остаться в деревне означало вызвать подозрения. А я хотел вернуться. Я должен был вернуться.

- Что ж, счастливого пути, мсье де Валуа, - она подхватила свое ведро, которое теперь казалось внушительным для ее хрупкой фигуры, и с легкостью устроила его на плече.

- Позвольте, я помогу, - шагнул я к ней.

- Не стоит, - она отступила на шаг, ее взгляд снова стал настороженным. - Я привыкла справляться сама.

Сильная. Независимая. Неунывающая. Она была всем тем, чего мне так не хватало в моем мире фальши.

Я кивнул, принимая ее отказ. Вскочил в седло и, прежде чем тронуть поводья, снова посмотрел на нее.

- Мы еще увидимся, Рашель Гренье.

Она ничего не ответила, лишь проводила меня долгим, задумчивым взглядом своих бездонных глаз.

Отъехав на порядочное расстояние, я обернулся. Она все еще стояла у родника, маленькая фигурка на фоне зеленой листвы. И я понял с пугающей ясностью - я попал в плен. Не в плен заговорщиков или вражеских армий. Я попал в плен к паре черных глаз, которые посмели увидеть во мне не короля, а просто человека. И этот плен был слаще любой свободы. Я вернусь. Не как Бастьен де Валуа. Но я найду способ вернуться к ней. Эта мысль стала моим наваждением, моей новой целью, отодвинув на задний план все интриги Версаля.

Глава 2. Мысли у очага. Рашель

Деревянное коромысло давило на плечи, но я не замечала его привычной ноши. Все мои мысли были там, у родника, рядом с высоким незнакомцем, который уже, верно, скрылся за поворотом дороги. Бастьен де Валуа. Имя звучало красиво, благородно, как шелест дорогой ткани. И сам он был таким же - даже в простом дорожном костюме из темного сукна чувствовалась порода, властность, привычка повелевать.

Я злилась на себя. Зачем я была так дерзка? Матушка всегда учила меня быть учтивой с господами, кланяться ниже, говорить тише. "От их милости зависит наша жизнь, Рашель", - повторяла она. Но что-то в этом мсье де Валуа заставило меня забыть все уроки. Его снисходительный тон, когда он просил разрешения напиться, словно он - король, а родник - его личная собственность, всколыхнул во мне всю крестьянскую гордость. Мы гнем спины на их полях, платим непомерные налоги, чтобы они в своем Париже носили бархат и кружева, а он еще и смотрит на нас так, будто мы пыль у его сапог.

Но потом… потом он извинился. И в его глазах, цвета старого золота с карими искрами, я увидела нечто большее, чем просто вежливость. Удивление. Искренний интерес. Словно он впервые в жизни услышал слово «нет» или просто честное мнение. И этот момент смутил меня куда больше, чем его первоначальное высокомерие.

- Рашель, ты где витаешь? Воду расплещешь! - окликнула меня соседка, мадам Буше, полная, добродушная женщина. - Увидела призрака у родника?

- Хуже, мадам Буше. Заезжего дворянина, - ответила я, стараясь придать голосу безразличие.

Она понимающе цокнула языком.

- Держись от них подальше, дитя. У них слова - мед, а на уме - одно баловство. Поиграют с девичьим сердцем и ускачут обратно в свой Париж, а ты останешься с позором да разбитыми мечтами.

Я знала, что она права. Таких историй в нашей и соседних деревнях было немало. Но все же, образ незнакомца не выходил из головы. Его рост, стройная фигура, руки с длинными аристократическими пальцами, которые так уверенно держали поводья… И этот взгляд. Пронзительный, умный, немного усталый.

Дома меня встретил запах травяного отвара. Матушка снова кашляла, и ее бледное лицо у окна заставило мое сердце сжаться. Я поставила ведра, подошла и укрыла ее плечи шалью.

- Как ты, матушка?

- Все так же, дочка. Лекарство Пьера помогает, но слабость не отпускает, - она улыбнулась мне своей вымученной улыбкой. - Ты долго была. Случилось что?

Я не стала рассказывать ей о встрече. Зачем тревожить? Лишь покачала головой и принялась за работу: разжигать очаг, готовить скудный ужин из похлебки и вчерашнего хлеба. Мои руки двигались привычно и быстро, а мысли снова и снова возвращались к незнакомцу. "Мы еще увидимся, Рашель Гренье", - сказал он. Пустая фраза, обычная любезность. Или?..

Вечером, когда матушка уже спала, я сидела у окна, штопая свою единственную приличную рубаху. Лунный свет заливал нашу маленькую комнатку, и в его серебристом сиянии я вдруг заметила что-то на полу у порога. Маленький металлический блеск.

Я подошла и подняла находку. Это была запонка. Не простая, оловянная или медная, а из темного серебра, с искусно выгравированной королевской лилией в центре и маленькой буквой "Б" под ней. Я ахнула. Такая вещь стоила, наверное, больше, чем весь наш дом. Должно быть, он обронил ее, когда спешивался. Бастьен. Буква "Б".

Сердце заколотилось. Этот человек был не просто небогатым дворянином. Кто он? Придворный? Герцог? Почему он путешествует один, в такой скромной одежде? Вопросов было больше, чем ответов. И эта запонка в моей руке была опасной тайной. Вернуть ее - как? Искать его? Это безумие. Оставить себе… нет, моя совесть этого не позволит. Продать? Мысль обожгла стыдом, хоть деньги и были бы спасением для матушки.

Я крепко сжала холодный металл в ладони. Эта маленькая вещица была связью с ним, с тем миром интриг и роскоши, который я презирала и который, против воли, так манил своей загадочностью. Он сказал, что вернется. И я, к своему ужасу и тайному восторгу, поняла, что буду ждать. Я буду ждать этого высокомерного незнакомца с глазами цвета старого золота, чтобы вернуть ему его тайну и, возможно, еще раз заглянуть в его душу, где, как мне показалось, прячется не только спесь, но и глубокая, всепоглощающая тоска.

А пока… Пока я спрячу эту опасную лилию в свой маленький деревянный ларец, на самое дно, под вышитым платочком - единственным подарком от покойного отца. Пусть эта тайна будет моей. Только моей. И пусть надежда, непрошеная и безрассудная, согревает мое сердце в холодные ночи. Надежда на то, что его обещание не было пустым звуком.

Глава 3. Яд Версаля. Бастьен

Возвращение в Версаль походило на погружение в теплую, стоячую воду после купания в ледяном горном ручье. Сначала она кажется приятной, но вскоре начинаешь понимать, что в ней нет жизни, нет движения, и она медленно, но верно вытягивает из тебя все силы. Позолоченное удушье дворца встретило меня запахами воска, духов и застарелых интриг. Едва я успел сменить дорожный костюм на подобающий моему сану бархат, как меня окружили.

- Сир, петиция от нормандских ткачей!

- Ваше Величество, испанский посол требует аудиенции!

- Герцог де Шеврез высказал недовольство по поводу назначения нового интенданта…

Слова вились вокруг меня, словно назойливые мухи. Я слушал, кивал, отдавал распоряжения, но мысли мои были далеко, под сенью старой ивы у безымянной деревушки. Образ Рашель, ее прямой, не знающий страха взгляд, ее голос, чистый и звонкий, стояли перед моими глазами, заслоняя напудренные лица придворных. Там, у родника, я был просто человеком. Здесь я снова был функцией, символом, мишенью для лести и заговоров.

Весь следующий день я провел в ловушке Малого совета. Мы обсуждали цены на зерно. Герцог д’Омон, чьи земли страдали от засухи, требовал поднять закупочные цены, что неминуемо привело бы к голодным бунтам в Париже. Маркиз де Кастри, мой министр финансов, с ледяным спокойствием доказывал обратное, подкрепляя слова столбиками цифр. Их словесная дуэль была изощренной и жестокой, каждое слово имело двойное дно, каждый аргумент был направлен не на благо Франции, а на укрепление собственной власти и ослабление противника. Я сидел во главе стола и чувствовал, как меня засасывает это болото.

- Мы вернемся к этому вопросу завтра, господа, - произнес я наконец, прерывая их на полуслове. - А послезавтра я желаю устроить охоту в лесах близ Компьеня. Оповестите егерей.

В зале повисла недоуменная тишина. Охота не была запланирована. Но слово короля - закон. Придворные склонили головы, скрывая за маской почтения свое недовольство и любопытство. Я знал, о чем они шепчутся за моей спиной: "Король снова ищет развлечений, когда в стране дела идут из рук вон плохо". Пусть шепчутся. Их мнение волновало меня меньше, чем полет бабочки над лугом. Мой план созрел. Деревушка Рашель находилась всего в нескольких лье от королевских охотничьих угодий.

Два дня я терпел. Два дня я был образцовым монархом, вникая в доклады, подписывая указы и принимая послов. Но каждую ночь мне снились темные глаза и насмешливая улыбка. Я просыпался с колотящимся сердцем и ощущением невыносимой потери. Это было безумие. Я, король Франции, потерял покой из-за простой крестьянки, с которой обменялся всего парой десятков фраз. Но это безумие было единственным, что заставляло меня чувствовать себя живым.

В день охоты я был на ногах еще до рассвета. Воздух был прохладным и влажным, пахло прелой листвой и предвкушением погони. Свита была огромной: десятки дворян в алых костюмах, своры собак, егеря, слуги. Фанфары трубили, кони нетерпеливо били копытами. Я разыгрывал свою роль с воодушевлением, громко отдавая приказы и смеясь шуткам герцога де Гиза.

Когда погоня за оленем была в самом разгаре, я воспользовался моментом. Увлекшись преследованием, я намеренно отделился от основной группы, направив своего жеребца в густую дубовую рощу. Несколько верных гвардейцев попытались последовать за мной, но я резким жестом приказал им оставаться на месте.

- Я желаю побыть один! - отдал я приказ через плечо. - Догоню вас у старого дуба через час!

И я поскакал прочь, не разбирая дороги, уносясь от звуков охотничьих рогов, от криков и лая собак, от всего моего мира. Сердце стучало в груди, как пойманная птица. Я ехал по памяти, ориентируясь по солнцу. И вот, наконец, знакомый изгиб ручья, а за ним - крыши домов, утопающие в зелени.

Я оставил коня в роще, привязав его к дереву, а сам пошел пешком. Я не хотел снова появляться у родника, это было бы слишком очевидно. Я просто бродил по опушке леса, вдыхая ароматы трав, и надеялся. Надеялся на чудо.

И чудо произошло.

Я увидел ее на небольшой поляне, залитой солнцем. Она собирала какие-то травы в плетеную корзину. На ней была та же простая одежда, волосы растрепались, и несколько прядей упали на лицо. Она была так поглощена своим занятием, что не заметила меня. Наклонившись за цветком, она что-то тихо напевала себе под нос - простую, незамысловатую мелодию, которая показалась мне прекраснее любой арии, что я слышал в Королевской опере.

Я стоял и смотрел, боясь спугнуть это видение. Но сердце предательски забилось громче, и я шагнул вперед, хрустнув веткой.

Она вскинула голову, как испуганная лань. Увидев меня, замерла, и в ее темных глазах на мгновение мелькнул страх, который тут же сменился удивлением и… легким раздражением. Она выпрямилась, и я снова увидел в ней ту гордую, независимую девушку, которая так поразила меня.

- Мсье де Валуа, - произнесла она ровно, без тени кокетства или радости. - Какие ветра занесли вас снова в наши края? Или вы заблудились по дороге в Руан?

Ее слова были колкими, как шипы дикой розы. Она не забыла моей лжи.

- Я не заблудился, Рашель, - ответил я, подходя ближе. - Я приехал на королевскую охоту.

Я видел, как она окинула взглядом мой охотничий костюм - из тонкого зеленого сукна, с серебряными пуговицами, он был куда богаче моего прошлого наряда. Ее губы сжались еще плотнее.

- Охота. Конечно. Развлечение для благородных господ, - в ее голосе звенел металл. - Пока мы работаем от зари до зари, чтобы заплатить налоги на содержание вашего двора и ваших охот, вы гоняетесь по нашим лесам за оленями.

Это был прямой удар. Обвинение, брошенное в лицо не мнимому Бастьену де Валуа, а мне, королю. И от этого оно было еще больнее и правдивее. Гнев всколыхнулся во мне - холодный, властный, привычный. Как она смеет? Кто она такая, чтобы судить меня?

- Вы слишком много на себя берете, мадемуазель, - сказал я ледяным тоном, делая еще шаг. Я возвышался над ней, и тень моя падала на нее, но она даже не моргнула. - Вы ничего не знаете ни обо мне, ни о моих обязанностях.

- Я знаю достаточно, - парировала она, глядя мне прямо в глаза. - Я вижу, как живут мои соседи. Я вижу, как болеет моя мать, потому что у нас нет денег на хорошего лекаря. И я вижу вас - сытого, праздного дворянина, для которого жизнь - это лишь череда удовольствий.

Мы стояли так близко, что я мог видеть золотистые крапинки в ее темных глазах и чувствовать тонкий аромат полевых цветов, исходивший от ее волос. Ярость боролась во мне с иным, куда более сильным и опасным чувством. Желанием. Желанием сорвать с ее губ эти дерзкие слова поцелуем, сломить ее гордость, заставить ее признать мою власть.

- Вы ошибаетесь, - прошептал я, сам не узнавая своего голоса. - Вы ничего обо мне не знаете.

Я протянул руку и коснулся пряди ее волос, выбившейся из косы. Она была мягкой, словно шелк. Рашель вздрогнула, но не отстранилась. Ее дыхание стало прерывистым. Напряжение между нами можно было резать ножом. В этот миг не было ни короля, ни крестьянки. Были только мужчина и женщина на лесной поляне, охваченные бурей эмоций, которые они не могли ни понять, ни контролировать.

- Почему вы вернулись? - спросила она так же тихо, и в ее голосе уже не было прежней враждебности, лишь растерянность.

- Я не знаю, - солгал я. Я прекрасно знал. Я вернулся за этим ощущением. За глотком правды, пусть и горькой. За возможностью снова увидеть ее глаза. - Я… хотел убедиться, что вы в порядке.

Она горько усмехнулась.

- Я всегда в порядке, мсье. Я привыкла справляться сама.

Она повторила свои слова, сказанные при первой встрече. И в этот раз они прозвучали как вызов. Она отступила на шаг, разрывая наше шаткое перемирие.

- Вам пора возвращаться к своим друзьям-охотникам. Они, верно, уже потеряли вас.

Она была права. Но мысль о возвращении в мир лжи и этикета была невыносима.

- Я вернусь снова, Рашель, - сказал я твердо. Это было не обещание. Это была клятва.

Она ничего не ответила, лишь подхватила свою корзину и, не оборачиваясь, пошла в сторону деревни. Я смотрел ей вслед, на ее гордую осанку, на развевающиеся на ветру волосы.

Когда ее фигурка скрылась за деревьями, я машинально провел рукой по манжете своего камзола. И замер. Сердце пропустило удар. На правом рукаве не хватало запонки. Той самой, из темного серебра, с королевской лилией и моим вензелем. Я судорожно обыскал карманы, оглядел землю вокруг. Ее нигде не было.

Холодный пот выступил у меня на лбу. Я мог потерять ее где угодно. Но что, если… что, если я обронил ее в прошлый раз, у родника? Что, если ее нашла она? Мысль была настолько ужасающей, что на мгновение перехватило дыхание. Эта маленькая вещица - прямое доказательство того, кто я. В ее руках моя тайна, моя свобода, а возможно, и моя жизнь.

Моя вылазка за глотком свежего воздуха обернулась смертельно опасной игрой. И теперь я был привязан к этой девушке не только наваждением, но и страхом. Я должен был вернуться. Не просто потому, что хотел. А потому, что был обязан.