Читать книгу: «Прекрасная, как река»
Переводчик Анна Баншро
Редактор Елизавета Чебучева
Главный редактор Яна Грецова
Заместитель главного редактора Дарья Петушкова
Руководитель проекта Анна Деркач
Арт-директор Юрий Буга
Дизайнер Денис Изотов
Корректоры Ольга Улантикова, Анна Кондратова
Верстка Александр Абрамов
Иллюстрация на обложке Амели Монплезир
Разработка дизайн-системы и стандартов стиля DesignWorkout®
Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.
Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.
© 2021, Éditions Hurtubise inc.
Published by arrangement with SAS Lester Literary Agency & Associates
© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «Альпина Паблишер», 2024
* * *
Моим дочерям…
Это великое приключение – быть собой.
Симона де Бовуар
Вы когда-нибудь выступали с речью на похоронах?
Множество заплаканных глаз уставились на меня, ожидая, что я сломаюсь. Словно выискивали во мне слабые места: дрогнет ли голос, станет ли слово поперек горла… Никому бы не пожелала оказаться на моем месте, особенно учитывая, что́ мне предстояло произнести.
Я прокашлялась и дважды постучала по микрофону. Воцарилась полная тишина. Битком набитая церковь вмиг онемела. Мое молчание слегка затянулось, напряжение нарастало, и Фридрих, сидевший в первом ряду, бросил на меня красноречивый взгляд, давая понять, что пора бы мне заговорить.
– Спасибо, что пришли проститься с моей мамой. Перед смертью Брижит попросила меня кое-что вам передать.
Я сделала паузу и посмотрела на распятие, висевшее на стене. Немного поколебавшись, я решила, что мама заслуживала, чтобы ее последняя воля была исполнена.
– Она попросила сказать вам: катитесь к черту.
Последние слова Брижит
Когда мама объявила нам с Этьеном, что решила продать семейный дом и переехать в Сент-Огюст-сюр-Мер, меня это разозлило. У меня в голове сложный пазл, где каждый занимает свое место. Если какие-то фрагменты перемещаются, я встаю на дыбы.
19 мая 2017 года мы втроем сидели в гостиной и паковали коробки.
– Вы же знаете, как я вас люблю!
Этьен поспешил ответить, что это взаимно. А у меня был только один вопрос:
– Почему так далеко?
– Я тебе уже говорила, Фабьена: жизнь так распорядилась.
– Жизнь никогда не играла со мной в агента по недвижимости.
– Это потому, что ты недостаточно открыта. Тебе не хватает гибкости.
Этьен украдкой швырнул в меня скотчем, взглядом призывая не отвечать на мамины слова. Конечно, это был не лучший момент, чтобы проявлять характер, но я наконец-то получила шанс поговорить о том, что мы упорно старались не замечать при каждой встрече.
– Вообще-то я аутистка.
Мама вздохнула.
– Слушай, как там правильно? Ты говорила, у тебя синдром Аспергера. Вот видишь, если бы в прошлом году ты прислушалась к моим словам, то не попала бы в эту клинику. Там диагнозы навешивают, как бирки на одежду. Где это видано – ставить такой диагноз тридцатишестилетней женщине? Мы с твоим отцом уже давно заметили бы, если бы с тобой было что-то не так.
– А, понятно… Не хочешь признавать, что это ваше упущение?
– Посмотри на себя, Фабьена! Ты с нами разговариваешь, смотришь нам в глаза, шутишь. Что не так? Тебе самой не надоело искать проблемы там, где их нет?
– Мама, какого цвета твои дни недели? Мои – белого, персикового, индиго, бирюзового, черного, серого и красного. А еще в моей голове все четыре времени года следуют друг за другом гуськом, а с апреля начинают подниматься по склону. Все дни с понедельника по воскресенье едут в вагонах, и я смотрю на них слева направо. Ты не помнишь, что в моей комнате четверо настенных часов, потому что я помешана на цифрах? Не помнишь, что я полжизни провела зажав уши руками, из-за того что звуки казались мне слишком громкими? И как первые десять лет не желала есть ничего, кроме макарон с ломтиком желтого сыра? Ты и вправду не поняла, что я не такая, как вы все?
Пока я это говорила, мама смотрела на Этьена, но я все равно продолжила.
– Показать тебе заключение комиссии? Ты будешь все отрицать, как и семь лет назад, когда я была в депрессии, но знаешь что? Это расстройство часто сопутствует аутизму! Мне осточертело пытаться влезть в ваши рамки, чтобы вы меня приняли. Мне осточертело жить с этой скрытой инвалидностью. Я не просто существую: теперь я живу! Все эти тридцать шесть лет я притворялась, и ты же не станешь винить меня в том, что наконец я стала собой?
Она закатила глаза.
– Ладно, Фабьена. Давай для начала договоримся, что в каком-то смысле все мы немного аутисты.
Я вскочила на ноги и вышла из комнаты, отбросив в сторону моток скотча.
– У вас между ног не жжет? Ведь у всех нас тоже в каком-то смысле немного гонорея!
Оказавшись на улице, я села на бордюр. Двадцать минут спустя ко мне подошел Этьен.
– Не надо было с ней так, день и без того не из легких.
– Как «так»? Ты ее слышал? Не могу поверить, что моя собственная мать не понимает, что я не такая, как все!
– Забудь. Лучше помоги нам, грузовик приедет через час.
Я последней закрыла за собой дверь нашего семейного дома, все еще испытывая злость из-за недавнего разговора и из-за того, что мать с бухты-барахты решила уехать от нас так далеко.
Она не разрешила нам поехать с ней в Сент-Огюст-сюр-Мер, объяснив, что ее встретят друзья. Мы с Этьеном впервые слышали, что у нее там какие-то знакомые, но поняли, что лучше не задавать лишних вопросов. Когда я возвращалась к себе домой, на маяк, меня не покидало ощущение, что она что-то от нас скрывает.
Следующие месяцы прошли так же, как все предыдущие семь лет. В любую погоду я просыпалась в шесть утра и выходила на пробежку в лес, затем принимала душ, завтракала с моим парнем Фридрихом и шла на работу.
В тридцать лет я случайно оказалась в хосписе под названием Дом «Тропинка». Один из пациентов знал, что я художница, и его последним желанием было, чтобы я написала картину в его комнате. Очутиться наедине с умирающим было страшно, но я исполнила его волю. Так и получилось, что я полюбила это место благодаря Жерару Дюбюку, для которого писала здесь однажды зимним вечером. И я до сих пор очень горжусь этой работой.
Долгое время я занималась всем подряд, предлагала помощь там, где в ней нуждались. С каждым годом я все чаще появлялась на общих собраниях, но больше всего мне нравилось писать перед пациентами.
Одним октябрьским вечером, во вторник, я работала в Доме, когда прилетело сообщение от Этьена:
Сначала я попыталась дозвониться Фридриху, чтобы он меня отвез, но постоянно попадала на автоответчик.
Вообще-то я и сама умею водить, но за город выезжаю нечасто. Когда я сказала Лие, что срочно должна ехать, она предложила отвезти меня. Конечно, можно было бы взять такси, но такого рода идеи редко приходят мне в голову. Меня кидает в холодный пот от мысли о том, что придется долго ехать и беседовать с незнакомым человеком в тесном замкнутом пространстве.
В машине я задавалась вопросом, как и почему мама оказалась в нашей больнице, в трех часах езды от ее дома. Что, если она хотела устроить нам сюрприз своим приездом, но попала в аварию? Нет, вряд ли, мама никогда раньше не приезжала нас повидать. Я продолжала ломать голову до тех пор, пока Лия не высадила меня у дверей больницы.
– Припаркуюсь и догоню.
Я вошла и сразу увидела Этьена – он толкал перед собой инвалидную коляску. Его спина не давала разглядеть сидевшую в ней женщину. Мелькнула мысль: «Это не мама…»
Со дня ее переезда мы не виделись пять месяцев. Подойдя ближе, я схватилась рукой за сердце – так она исхудала.
– Мама, как ты здесь оказалась?
Едва я задала этот вопрос, Этьен оглушил меня тремя словами:
– Рак поджелудочной железы.
Я рухнула в оказавшееся рядом кресло. Будь я старым телевизором, сейчас по мне пришлось бы стукнуть, чтобы я снова заработала: у меня пропали и звук, и изображение.
Мама смотрела прямо перед собой. Пациенты рядом с нами замолчали. Заметив в отдалении кофемашину, я пошарила в карманах в поисках мелочи. Добавить к стрессу кофеин – не лучшая идея, но надо было срочно на что-нибудь переключиться. Оказалось, не мне одной пришла в голову эта мысль, и спустя несколько минут я вернулась с пустыми руками: не хотелось стоять в очереди из пятнадцати человек. Бросив взгляд на маму, я увидела что-то у нее в руке. Этьен заметил мой вопросительный взгляд.
– Она сказала, это желтый апатит.
Я погуглила название камня и прочитала вслух:
– Желтый апатит: лечит печень, поджелудочную железу и избавляет от целлюлита. Мама, у тебя и так всегда были красивые ноги. Тебе это ни к чему.
Это неуместное замечание вызвало у Этьена истерический смех. Я смотрела на него и не могла понять: то ли он рассмеялся до слез, то ли не в силах больше сдерживаться. Мама продолжала перекатывать в ладони камень, не подавая виду, что услышала меня.
Много лет она была членом общества «Лунный круг» – их ритуалы основывались на молитвах, песнопениях и литотерапии, а главная цель состояла в избавлении от телесной боли. Все ее карманы были забиты камнями, она раскладывала их повсюду, чтобы отогнать скверну, привлечь добро и положительную энергию. Как-то раз она даже призналась мне, что носит один камешек в бюстгальтере, «поближе к сердцу». Тогда я ответила, что большинство людей делают как раз наоборот – ходят к психотерапевту и платят баснословные деньги, чтобы тот помог избавиться от камня, лежащего на этом самом месте. Она сказала, что мне не понять.
Лия подошла в тот момент, когда медсестра назвала номер, который Этьен держал в руках. Дальше все пошло по накатанной. Мамины документы передали в Дом «Тропинка», и на следующее утро ее приняли.
К девяти утра, обустроив маму в палате, я предложила Этьену пойти в холл для посетителей – он был на третьем этаже.
– Давно ты об этом знаешь?
– О том, что у нее рак, еще с мая. Она потому и переехала, чтобы сменить обстановку.
Я смотрела на Этьена и думала, что, если бы мы предложили этот сценарий режиссеру, он просто посмеялся бы. Все слишком ужасно, чтобы быть правдой.
– Ты уже пять месяцев в курсе, что мама больна, а я узнаю, когда уже совсем поздно?
– …
– Но почему она не легла в больницу раньше?
– Она отказалась лечиться и не хотела, чтобы я тебе об этом говорил.
– Почему?
– Считала, это бесполезно.
Я поглубже погрузилась в кресло и принялась теребить кольца.
– Ну да, логично.
Этьен вздохнул.
– Что логично? Ты о чем?
Я покивала, словно мне вдруг все стало ясно.
– Она всю жизнь провела засунув голову в песок – и вот теперь задыхается.
– Ну хватит тебе, Фаб!
Я пожала плечами и добавила:
– Именно так оно и есть, но чего уж теперь.
Мы спустились обратно к ее палате и прямо перед дверью встретили медсестру Мирей.
– Ну как? Ваша мама с вами говорила после приезда?
– Нет, ей не нравится, что она здесь.
– Держитесь…
– Спасибо, Мирей.
Я оставила Этьена наблюдать за мамой, пока она спала, и пошла домой принять душ и перекусить. На кухне сидел Фред. Не отрывая глаз от газеты, он спросил:
– Ну что?
– Ей уже недолго осталось.
– Сочувствую.
Не успела я подняться, раздеться и включить теплую воду, как от Этьена пришло сообщение:
Я приняла самый быстрый душ в истории человечества, спустилась и по дороге схватила со стола яблоко. Фред наблюдал, как я в спешке натягиваю сапоги.
– Снова уходишь?
Я на ходу чмокнула его в губы.
– Расскажу, если будут новости.
Этьен ждал меня у двери Дома «Тропинка».
– Что случилось?
– Мне не нравится оставаться с ней вдвоем, она на меня постоянно смотрит.
– Ты мог бы ей что-нибудь рассказать, слышит-то она еще хорошо.
– Нет, ты не понимаешь, она на меня злится. Потому и молчит.
Мы сели в гостиной, между ресепшеном и пианино – мое любимое место.
– Вот я как раз и хотела спросить. Что случилось?
– Она позвонила мне позавчера из Сент-Огюста и попросила свозить ее посмотреть, как желтеют деревья в Дэмоне. Соскучилась по осеннему лесу. Но когда я увидел, в каком она состоянии, психанул и сказал, что мы едем в больницу. Все три часа пути она уговаривала меня вернуться, а когда поняла, что ничего не выйдет, у нее случилась истерика.
– Это все очень серьезно. Почему ты не позвонил?
– Подожди. Она стала повторять, что ей не нужна помощь, что братья и сестры света спасут ее и что мы не сможем ее понять, потому что мы не солдаты.
– Так и сказала? Солдаты?
– Солдаты «Лунного круга».
– Что за черт…
Я тут же пообещала Этьену, что больше не оставлю их вдвоем, а если ему понадобится уйти, без проблем посижу с мамой одна. Мы вошли в комнату номер восемь. Мама проснулась, хоть мы и ступали на цыпочках. Я помахала ей рукой, но она не отреагировала.
Два дня мама просидела у окна, глядя на шоссе, не выпуская из рук камень. Мы с Этьеном рассказывали ей обо всех шалостях, о которых раньше никогда не говорили. Мне показалось, что на ее лице мелькнула чуть заметная улыбка, когда я вспоминала об истории с мадам Буше: мы спрятали у нее в почтовом ящике банку с пауками. Мюрьель Буше была неравнодушна к моему папе, поэтому часто приглашала его к себе пропустить бокальчик, от чего он всегда вежливо отказывался.
Днями и ночами мы сидели с мамой в Доме «Тропинка», лишь изредка ненадолго отлучаясь, чтобы сходить домой помыться и переодеться. На третий день я сидела в кресле-качалке, листая ленту в твиттере, а Этьен читал журнал, стоя у окна.
– Скажи…
От неожиданности мы оба вздрогнули: это были первые мамины слова после приезда. Мы подошли ближе. Ее голос был очень слаб, и мы замерли, боясь ее перебить. Она посмотрела мне в глаза.
– Скажи им: пусть катятся к черту.
Я ждала, что она добавит еще что-нибудь, но нет, эта была ее последняя фраза. Мама умерла на следующий день, в пятницу, день черного цвета, в пятнадцать часов семнадцать минут.
Между козлом и овечкой
Я упаковывала последние подарки, когда в дверь позвонили. Из окна я увидела, как Этьен и Кловис, его сын, бросают друг в друга снежки, пока я иду им открывать. Фридрих должен был прийти попозже, он помогал ребятам на кухне в «Thym et Sariette».
Проходя мимо зеркала, я поправила волосы и улыбнулась. Днем я собирала в лесу шишки и еловые ветки для украшения маяка. Потом украсила птичьи кормушки гирляндами из сухофруктов, повесила на кленовые ветки кусочки сала для дятлов и насыпала орехов белкам. И, наконец, сделала генеральную уборку во всех комнатах под любимые песни.
Если мне нравится мелодия, я могу слушать ее часами, и мне она не надоедает. Из уважения к Фридриху при нем я надевала наушники, но наедине отрывалась по полной: из колонок в гостиной на всю катушку гремел старый рок-н-ролл. Я была в восторге оттого, что весь вечер будет посвящен исключительно развлечениям, еде и веселью.
Эта осень была перенасыщена событиями, и мне не терпелось немного передохнуть. Остаться дома, устроить маленький праздник с теми, кого люблю, – таков был мой план идеального вечера. Идея проста: повседневная одежда. Ничего неудобного, ничего неестественного. Я сказала Этьену, что надену свои поношенные джинсы – от времени они растянулись, стали мягкими – и бамбуковый джемпер. Он тоже может одеться как ему удобно. Он заметил, что я могла бы сделать над собой усилие и нарядиться в вечернее платье, но я стояла на своем.
Открыв дверь, я чудом увернулась от снежка, брошенного в меня Этьеном.
– Да что ж такое! Промазал!
– Эй! Будешь распаковывать подарки на улице! Заходи, Кловис, твой папа наказан.
Мальчик засмеялся, показывая на отца пальцем. Я незаметно наклонилась набрать в горсть снега и подошла поцеловать Этьена, но в последнюю секунду размазала снег по его лицу, как кремовый торт.
Кловис хохотал до упаду. Мы вошли в дом. Под радостные возгласы мальчиков, восхищенных моей огромной елкой у окон гостиной, я приняла у них верхнюю одежду и спальные мешки.
– А почему ты живешь на маяке?
Я обняла Кловиса.
– Чудной ты – вечно задаешь мне один и тот же вопрос, как ни придешь. Согласна, маяк в лесу – это странновато. Обычно они бывают возле воды. Но дело вот в чем: мой дом построен так, что когда я сижу у себя в мастерской на верхнем этаже и смотрю в окно, то вижу очень-очень далеко. Так далеко, что на днях я, кажется, видела остров с пиратами.
– Пиратами!
– Разве я не говорила? Так сходи, глянь. А я пока приготовлю тебе чего-нибудь вкусного и вредного.
Кловис побежал по лестнице так, будто наверху его ждали сокровища. Трудно было поверить, что ростом он мне уже по локоть.
– С ума сойти, до чего быстро время летит. Он так вымахал.
– Ему уже пять, почти маленький мужчина.
Я жестом пригласила Этьена на кухню.
– Есть вино, пиво и джин. Что тебе налить?
– Тебе не кажется это странным?
– Нет, если только не станешь смешивать.
– Я не о выпивке. Тебе не кажется странным, что ее с нами нет?
– Нет.
Он смотрел на меня – в его глазах стояли слезы.
– Вообще это не первый раз, когда мамы нет с нами на Рождество. Ты забыл, что было два года назад? Ее гуру позвонил и сказал, что она должна ехать к ним, потому что как раз на этот день выпало полнолуние. Она сказала мне: «Моя миссия не в том, чтобы причинить урон земле. Наоборот, я освещаю ее благодаря участию в «Лунном круге». Мы – дети луны».
– Да, помню, но сейчас все по-другому. Ее на самом деле больше нет.
– Вот именно, но мой траур начался не два с половиной месяца назад, а двадцать пятого декабря две тысячи пятнадцатого. И теперь мне даже легче, потому что не надо больше за нее переживать.
Последовало долгое молчание. Похоже, мы оба мысленно прокручивали в голове мои последние слова.
Этьен, легонько похлопав меня по плечу, сказал:
– На этой неделе самое время наведаться в наш дуплекс.
– Обещают снег.
– С каких это пор ты боишься снега, Фаб? Такими темпами нам не видать наследства еще несколько месяцев.
– Не люблю ездить по трассе зимой.
– Сент-Огюст всего в трех часах отсюда, и мы не в экспедицию собираемся! К тому же за рулем будешь не ты.
– К весне я буду готова. Только не езди без меня, окей?
Этьен вышел на балкон за пивом. Я знала, что он раздражен, но сдерживается, чтобы не испортить праздник. То, что мама завещала свой дуплекс нам с Этьеном, не было неожиданностью. Как-то вечером она вскользь упомянула об этом в разговоре по телефону. Но я считала, что мне и так повезло: благодаря наследству отца я смогла построить свой маяк, и больше мне ничего не нужно. На мои возражения мама ответила, что этот дуплекс – все, что у нее есть, и она хочет, чтобы он достался нам с Этьеном. Я сказала, что у нас еще будет время все обсудить и что в конце концов я уговорю ее отказаться от этой идеи. Тогда я и понятия не имела, что жить ей оставалось всего несколько месяцев, а она об этом знала, потому и готовила завещание.
Кловис спустился и сказал мне, что видел корабль в облаках.
– Как думаешь, пираты это едят?
Увидев тарелку с ирисками, шоколадными конфетами в форме Санты и взбитые сливки, он вытаращил глаза.
– Ничего себе!
– А я говорила, что еда будет вредной!
Мы расположились в гостиной в ожидании ужина, чтобы перекусить маленькими волованами, которые я испекла заранее. Кловис уплетал свои лакомства, лежа на животе прямо под елкой.
– Фаби, а почему у тебя нет рождественского вертепа? У мамы он есть, и у папы тоже есть.
– Вот именно, почему у тетушки до сих пор нет рождественского вертепа? Поможешь соорудить?
Горящие глазенки, весь рот в шоколаде – прелесть что за ребенок. Когда я собралась идти за фигурками для вертепа, в маяк с горой пакетов вошел Фридрих.
– Привет-привет.
Хорошо изучив его за столько лет, я по одному тону поняла: что-то не так. Мне трудно читать выражения лиц, зато я научилась распознавать интонации Фреда. Он поприветствовал Кловиса, пожал руку Этьену и отправился с пакетами на кухню. Я последовала за ним и, убедившись, что мы одни, спросила:
– Что с тобой?
– Сама знаешь, я не горел желанием встречаться с ним.
– Да брось, ты же был в курсе, что он придет. И что изменилось?
– Не знаю, просто видеть его не могу. Был бы он хотя бы твоим братом, я еще сделал бы над собой усилие.
– Но он и так мне как брат.
– Братья в сестер не влюбляются.
– Ну хватит! Ты опять за старое? С тех пор уже семь лет прошло, и я до сих пор не верю, что это правда. А даже если и было правдой, теперь все уже в прошлом.
– Я так не думаю.
– А я и не прошу тебя думать, просто будь вежливым. Если не ради него, то хотя бы ради ребенка. Кстати, если ты еще долго собираешься делать козью морду, то мне как раз такая нужна для рождественского вертепа.
Я вернулась в гостиную к Кловису и Этьену – они изучали имена на подарках. Мы неплохо повеселились, играя в пантомиму, прятки и собирая новую гоночную трассу Кловиса. В полдесятого малыш уже спал возле елки в спальном мешке. Фред был все так же серьезен и не отрывал глаз от телефона. Мои ожидания не оправдались – я все-таки надеялась, что мое Рождество будет радостным, как в пожеланиях. Когда мы добрались до тарелки с овощами и фруктами, по фейстайму позвонила моя подруга Анна, она же сестра Фреда. Увидев нас, она радостно вскрикнула:
– Feliz Navidad1, друзья!
Я держала телефон на расстоянии вытянутой руки, чтобы лица всех троих были в кадре.
– Чего вдруг по-испански, сестренка?
Улыбка слетела с лица Анны.
– Вот дурак.
– Ага, теперь и ты мне скажешь, что мое место под елкой?
– А?
Я поднесла телефон ближе к лицу:
– Я сказала твоему брату, что если он не перестанет делать козью морду, то я поставлю его в рождественский вертеп.
Она рассмеялась:
– Отлично! А ты сама овечкой прикинешься?
Я на секунду задумалась.
– Люблю овечек. Они мягкие.
Этьен почувствовал себя обделенным и громко спросил:
– А я?
Фред выпалил:
– Ты будешь le p’tit criss2.
Все бы поняли, что это шутка, если бы Фред засмеялся. Я ушла с телефоном на кухню. Анна смотрела на меня с экрана широко раскрытыми глазами.
– Да уж, напряжно у вас там… Думаешь, это хорошая идея – приглашать его каждый год?
– Было две причины: траур и расставание. Не могла оставить его одного.
– Хм… А может, хватит с ним сюсюкаться?
Мы болтали минут двадцать, обсуждая новости. Закончила разговор я – неловко было оставлять ребят вдвоем. К моему удивлению, когда я вернулась в гостиную, оба сидели на диване и смотрели в телефон Фреда. Этьен разглядывал фотографию какой-то девушки и делился впечатлениями.
– А эта ничего. Мне нравятся блондинки с прямыми волосами. Да и ростом она повыше.
Я подошла ближе и поняла, что они сидят на сайте знакомств.
– Ты тут что, зарегистрирован, Этьен?
– Нет, это Фред показал. Прикольный сайт.
Я села на пол, стараясь не опрокинуть блюдо с закусками и при этом выглядеть как можно спокойнее. В этот момент я так тщательно разжевывала оливку, словно это был кусок жесткого стейка.
– А ты сам откуда про него знаешь?
Фред посмотрел на меня так, будто я задала дурацкий вопрос.
– Да все о нем знают. Его же постоянно по телику и на радио рекламируют. Ты что, ревнуешь?
– Конечно, нет! Просто беспокоюсь, как бы вы не наткнулись на мой профиль.
Они переглянулись, закатывая глаза. Я улыбнулась. Впервые между ними возникло какое-то взаимопонимание. Я встала и пошла налить себе бокал вина. Весь вечер мы уплетали сэндвичи, закуски из овощей и фруктов и чипсы, а индейка до сих пор стояла нетронутая.
Указывая на Кловиса, я спросила:
– Как думаешь, он проснется, если я включу музыку?
Этьен рассмеялся.
– Даже если бы ты хотела его разбудить, ничего бы не вышло. Когда Кловис спит – он спит!
Я выбрала плейлист песен пятидесятых-шестидесятых и увеличивала громкость до тех пор, пока Фред выразительно не посмотрел на меня. Я подняла бокал в ответ, после чего залпом выпила вино, поставила его на столик и начала танцевать.
Я танцевала весь оставшийся вечер, придумывая новые движения. К часу ночи пошла взять себе индейки, пюре и сладких корнишонов. Парни сидели на кухне, сплетничали о расставании Этьена с мамой Кловиса.
– Идем танцевать!
Услышав начало «Tutti Frutti» Литтла Ричарда3, я отчаянно вскинула руки:
– Ну же, ребята! Пожалуйста, идем!
Глянув на меня, они продолжили смеяться и болтать. Я сбегала в свою комнату и надела длинное небесно-голубое платье с пышными рукавами, застегивающееся сзади на маленькие белые пуговицы. Этьен прав, я и так весь год одевалась как мне было удобно, и сегодня можно сделать над собой усилие, чтобы выглядеть красиво. Я накрасила губы и, распустив волосы, начесала их так, чтобы придать больше объема. К черту всех остальных – мне хотелось веселья. Я спустилась и стала танцевать дальше, наблюдая за тем, как вокруг меня кружится платье. Мне всегда нравилось отрываться до упаду.
В половину третьего я уже делала вид, что танцую вальс с партнером, а закончила свою вечеринку лежа на спине у высокого окна, глядя на звезды и слушая альбом Даниеля Беланже4 «Rêver mieux».
Проснулась от неожиданного прикосновения Кловиса в шесть утра. Он обнимал мое лицо ручонками.
– Ты что, спала на полу, Фаби?
Я медленно приподнялась, осматриваясь. Этьен спал на диване, а Фред, должно быть, в нашей комнате наверху.
– Все верно. Хотела быть поближе к тебе, чтобы присниться.
Он восторженно открыл рот.
– И ты не надела пижаму?
– Нет, Фаби забыла снять платье. Пойду надену рождественскую пижаму и напеку тебе блинов, окей?
Поднявшись в спальню, я переоделась и разбудила Фреда.
– Там ребенок хочет блинов. Приготовишь? Он будет в восторге от того, как ты их подбрасываешь.
Он натянул одеяло на голову.
– Козлы еду не готовят.
– Ты прав. От них еще и молока не дождешься.
Тушеная свиная лопатка
Зима была теплой и прошла незаметно.
Я работала полную неделю в Доме «Тропинка», но по пятницам часто брала выходной, чтобы провести его в мастерской, где писала картины для своего августовского проекта. Выставка готовилась в сотрудничестве с мэрией Дэмона. Мне представлялась этакая ночная поездка в лес, во время которой через каждые полкилометра зрители попадали бы во вселенную местного художника. Художник тоже был бы рядом, чтобы объяснить свое видение и ответить на вопросы. Повсюду предполагалась игра света и музыки, цвета и стили сменялись бы в соответствии с представленной темой. Я настолько увлеклась этим проектом, что часто забывала сделать перерыв на еду.
Было июньское утро четверга, бирюзово-прозрачного, как и все четверги в моем воображении. Я разглаживала покрывало на кровати, чтобы ни одной складки не осталось, когда в комнату вошел Фред. Не успела его обнять, как он повалился на матрас. Меня прямо передернуло.
– Что ты делаешь?
Я не сводила взгляда со смятого покрывала.
– По-твоему, это нормально?
– Что?
– Так переживать из-за кровати.
– Мне нравится, когда она хорошо заправлена.
– Дело не только в этом. Ты паникуешь, если подушки лежат не с той стороны; к кровати нельзя прикоснуться после того, как с нее встал. Очередные издержки аутизма? Тебе самой не надоело?
Я пожала плечами.
– А тебе надоело?
– Как раз собирался об этом поговорить.
– Окей.
Его лицо стало серьезным. Мы долго смотрели друг на друга. Я путалась в его недомолвках и в течение следующего часа несколько раз просила перестать ходить вокруг да около и наконец высказать все, что он думает.
– У нас с тобой все разладилось.
Не знаю, что на меня нашло, но, услышав это, я поднялась, быстро спустилась с лестницы, обула беговые кроссовки и побежала по тропе Белой березы, ведущей на вершину горы.
Бег – лучшее, что я умею делать. Особенно когда мне плохо. Бег помогает мне переключить внимание. Если вы думаете, что я просто убегаю от реальности, вы правы. Предпочитаю физическую боль – когда колотится сердце, трудно дышать и болят ноги. Причина такой боли мне хорошо понятна.
У меня никак не выходило сосредоточиться на дороге, и на подъеме я несколько раз споткнулась о корни деревьев. На вершине, совершенно выдохшаяся, я окинула взглядом просыпающийся город. По небу бежали облака, и ветер был слишком теплым для июньского утра. Я отыскала самое большое облако и наблюдала за тем, как оно меняет форму. Я думала о том, что и в жизни все меняется, трансформируется, а иногда испаряется.
Я уже давно заметила изменения в поведении Фреда. Говорят, вначале любовь ослепляет. Но мы с ним больше не были влюблены, и это было очевидно, хотя мне и не хватало смелости признаться себе в этом.
Карман завибрировал. Сообщение от Фреда.
Я подождала несколько минут, прежде чем ответить.
Я села, убрала телефон с режима вибрации и поставила новый рингтон. Выбирала между собачьим лаем и звоном церковных колоколов. В идеале хорошо бы совместить их: лай грязной собаки и погребальный звон по нашим отношениям. Я долго не отрывала взгляда от экрана в ожидании ответа. Мое сообщение он уже прочитал. Я сосчитала до десяти и легла на спину, положив телефон на живот. Тишина тоже ответ. Так я и лежала там, на вершине горы, делая медленные, глубокие вдохи.
– Фабьена? Ты в порядке?
Я вскочила на ноги. Это был Шарль, здоровенный лесоруб, с которым я познакомилась семь лет назад на праздновании своего тридцатилетия. У него был роман с моей подругой Анной, длившийся несколько месяцев. Если бы мне предложили сделать ставку на их отношения, я бы потеряла кучу денег, ведь я была уверена, что у них все сложится.
– Давно не виделись… Что ты здесь делаешь?
– Мы восстанавливаем террасу в лесу, у Сен-Лоранов, и я заметил, как ты промчалась мимо с таким лицом, будто кто-то умер.
Я улыбнулась, собирая волосы в узел.
– Мама умерла восемь месяцев назад, но я вовсе не из-за этого вышла на пробежку.
У Шарля всегда были румяные щеки, но в эту минуту они сделались пунцовыми. Чудесный оттенок для палитры какого-нибудь производителя красок.
– Вот я тупой. Просто не знал насчет Брижит, прости. Сочувствую тебе.
– Ничего… Спасибо.
– Я вернулся всего неделю назад, а тут работы по горло. Сейчас самый сезон – все хотят что-нибудь построить.
– Ты устроился в Ванкувере, как и хотел?
– Ага, прожил там три года. Потом вернулся, работал то там, то сям по всему Квебеку. А ты часто общаешься с Анной?
Я пожала плечами.
– Не видела ее шесть лет, но мы переписываемся. Она целиком занята детьми и мужем. Калифорнийская мечта!
– Она в Калифорнии! Наверняка ее муж не носит постоянно рубахи в клетку, как лесоруб!
Мы рассмеялись.
– Серьезно, Фаб, все в порядке?
– Между мной и Фредом все кончено.
Сама не знаю зачем, я достала телефон и показала ему нашу переписку. Он покачал головой, возвращая мне телефон.
– Не может быть.
Я не поняла, что он имел в виду, но не стала спрашивать. Мы молча пошли вниз, и на пересечении Кленовой тропы и Крепостной он сказал:
– Тут я должен свернуть. Запиши мой новый номер и звони, если что, хорошо?
Записывая номер в телефоне, я пыталась понять, что он имел в виду. Вся наша жизнь состоит из таких «если что».
– Если что? Например, если вдруг надумаю переделать кухню или туалет протечет?
Рассмеявшись, он почесал бороду.
– Позвони, если понадоблюсь. Все равно для чего.
Когда я вернулась на маяк, машины Фреда уже не было. Я позвонила Лие из Дома «Тропинка» и сказала, что свободна.
– У тебя какой-то уставший голос. Оставайся дома, ты много подменяла Сильви на этой неделе, так что отдыхай.
Наверное, она права. Я сняла покрывало, разделась и легла на самый край постели, стараясь ее не смять. В пятнадцать минут второго меня разбудил телефон. Если меня разбудить во время дневного сна, я никогда не могу понять, какой сегодня день. Звонил Фред.
– Алло.
– Ты где?
– В своей аккуратно заправленной кровати, как ты любишь.
– Сейчас приеду.
Через несколько минут он появился в дверях.
Я поднялась и надела рубашку. Еще вчера я гуляла по дому голой, но при мысли, что, возможно, он меня больше не любит, во мне внезапно проснулся стыд. Фред сел на пол, закрыл лицо руками и расплакался, а я стояла неподвижно, как телеграфный столб, не в силах сдвинуться с места. Никогда не видела его таким. Он поднял голову.
– Прости меня, Фаб.
Непонятно, за что он извинялся. Почему плакал. Почему не отвечал. Способен ли он еще любить меня? Я вглядывалась в его лицо, пытаясь найти ответ.
– Да. Я встретил другую.
У меня перехватило дыхание, но я попыталась держать себя в руках.
– Давно?
Он провел руками по волосам – когда он нервничает, то всегда так делает. И тут мы принялись кричать друг на друга, как дети.
– Утром я хотел тебе обо всем рассказать, но ты убежала!
– Ага, отлично! Значит, это я виновата? Целый час таращились друг на друга как придурки, потому что ты не мог из себя слова выдавить! Трудно было сказать: «Я больше тебя не люблю, я сплю с другой»?
– Не закатывай истерику!
Я повернулась к окну и на несколько секунд закрыла глаза. От крика у меня заболело горло, надо было успокоиться. Собрав остатки гордости, я взяла себя в руки и произнесла как можно спокойнее:
– Нет, Фред, я буду закатывать все, что захочу, – глаза, истерики, банки. Закачу тебе в морду, если завтра вернусь и обнаружу, что ты еще отсюда не убрался.
В сердцах я рванула на себе рубашку, вместо того чтобы расстегнуть; было слышно, как пуговицы посыпались на пол. Чертыхаясь, натянула джинсы и толстовку. Фред пытался сказать мне что-то еще, но я была точно в невидимых наушниках – мысленно уже убралась оттуда.
Схватив рюкзак, я стала запихивать в него одежду.
– Куда ты собираешься?
Он повторил громче.
– Куда ты собираешься, Фаб?
– Теперь это не твое дело.
Я вытащила из сарая Жозефа и поехала в Дом «Тропинка».
Жозеф – это мой велосипед. Однажды я нашла его возле дерева за домом. На стволе кто-то выцарапал «Жозеф, я тебя люблю», еще и сердечком обвел. Само собой, признание в любви касалось не велосипеда, но я решила назвать его именно так. С тех пор это официально мой велосипед и друг.
Коллеги всегда посмеиваются надо мной, когда я говорю, что приеду на работу на Жозефе или что мысленно разговариваю с ним по дороге. Забавно, что они считают это шуткой.
В тот день я долетела до работы в рекордные сроки. С каждым нажатием на педали сердце мое колотилось все быстрее, а в ногах чувствовалось приятное жжение, как во время бега. По пути я излила Жозефу душу, заранее попросив его не обращать внимания на ругань и путаницу, – во мне по-прежнему все кипело. Разумеется, я могла бы говорить что угодно, Жозефу все равно: он велосипед и просто делает свою работу – катится вперед. Я выкладывалась полностью, как будто это велогонки и я мчусь к финишной прямой. У меня онемели лодыжки, в шлеме было жарко, со лба стекал пот.
Заметив у входа скорую, я притормозила. Не удержалась и глянула на номерной знак: всегда проверяю, понравится ли мне сочетание цифр и букв. Если гласные и четные цифры сочетаются, для меня это всегда маленькая радость. Увидев в номере пятерку и букву К, я поморщилась: они все портили.
До сих пор с трудом привыкаю к поступлению новых пациентов, хоть это случается и часто. Каждый из них приходит со своей жизнью, прошлым, семьей. С больными у меня всегда складываются теплые отношения, зато среди остальной массы людей я чувствую себя скованно. И вот что я в итоге поняла: скрашивать последние дни пациентов у меня выходит лучше, чем утешать скорбящих.
Когда я приношу холсты и краски и предлагаю нарисовать все, что пациенты захотят, мне удается выстраивать с ними связь. В этом и заключается моя роль в Доме «Тропинка». Ни для кого не секрет, что я скорее согласилась бы почистить пол зубной щеткой, чем торчать на ресепшене. Хоть я и отзывчива и обожаю людей, передо мной всегда как будто толстое стекло, которое создает трудности в общении.
Оставив велосипед в сарае, я побежала обратно – придержать дверь парамедикам. Поприветствовала пациента, которого несли на носилках, и подошла к ресепшену расспросить Коринну о новоприбывшем. Достала из сумки блокнот, в котором обычно записываю имя, возраст, дату, номер комнаты и даже погоду за окном, когда к нам поступает кто-то новый. Погода – бесполезный факт, но мне кажется, что она каким-то образом помогает запечатлеть пребывание пациентов у нас. После того как они уходят, я записываю, сколько дней они с нами пробыли. Перечитывая запись, я улыбнулась. Подумала, что этот человек удачлив в своем невезении: у него на счету много четверок.
Как обычно по утрам я начала обход хосписа. Когда шла мимо комнаты номер восемь, мне показалось, что мама все еще там – сидит на кровати и смотрит в окно. Мне редко приходилось видеть конец жизни, наполненный таким разочарованием. Я развернулась, чтобы пойти к Лие, но она уже сама шла навстречу, по пути грозя мне пальцем.
– Тебе было велено идти в отпуск!
Я попыталась сдержаться, но не смогла и, всхлипывая, рассказала ей о нас с Фредом.
– У него есть другая.
– Так. Ну-ка идем.
Дверь ее кабинета обычно распахнута настежь, но на этот раз она ее аккуратно прикрыла.
– Со мной было то же самое.
Я расстроенно хлопнула себя по ноге и проговорила сквозь слезы:
– Черт! Что с этими парнями не так?! Почему не расстаться с одной девушкой, прежде чем искать другую?
Лия улыбнулась той своей улыбкой, которая у нее появляется, когда ей бывает неловко войти в комнату к пациенту. Непонятно, почему она решила продемонстрировать ее здесь и сейчас.
– В моем случае я сама изменила бойфренду. С женщиной.
Я уставилась на нее, гадая, шутка ли это, но нет, она говорила серьезно. Утерев слезы, я сделала вид, что обращаюсь к толпе с микрофоном в руке.
– Прошу прощения у всех мужчин. Женщины тоже могут быть…
Она со смехом закатила глаза и закончила мою фразу:
– Изменницами?
Взглядом я показала, что это слово подходит. Она подошла ко мне с грустной улыбкой.
– Я просто хотела сказать, что сейчас ему все кажется новым и прекрасным. Но пара задранных ног редко способна перевесить любовь.
Не удержавшись, я добавила:
– Если только ноги не слишком тяжелые…
Фраза вышла такой дурацкой, что мы даже чуть-чуть посмеялись.
– Думаю, любовь уже кончилась. Даже не знаю, почему плачу, Лия. Мне вроде бы и не грустно. Наверно, злюсь. Или разочарована? Это что, реакция моего эго? Видишь, я даже не в состоянии понять, что со мной происходит, мне просто хочется кричать!
– Если нужен отпуск, ты знаешь, что у тебя полно отгулов? А я всегда буду рядом.
– Как думаешь, можно ли мне остаться на ночь в кабинете? Я дала ему время до завтрашнего вечера, чтобы убрался с вещами.
– И речи быть не может, чтобы ты ночевала в кабинете, поедешь к нам.
Поблагодарив ее за приглашение, я на несколько часов отправилась помогать на кухню. Подойдя к кастрюлям, подумала: хорошо, что Фред уже несколько лет как не работает поваром в Доме «Тропинка». Теперь он ведет курс для будущих поваров в школе гостиничного бизнеса в соседнем городе.
После работы я пошла ночевать к Лие. Весь ужин мы спорили, кому спать на диване. Мне пришлось пригрозить ей, что вернусь на маяк, если она не пойдет в свою комнату. Когда мы мыли посуду, я получила сообщение от Этьена.
Я думала с полчаса, прежде чем ответить.
Я взглянула на Лию.
– Можно я возьму завтра выходной?
– Какая зануда… Я же сказала, у тебя полно отгулов.
Когда я нервничаю, то выкручиваю себе пальцы, играю кольцами, кусаю нижнюю губу, тереблю белье. Всем этим я по большей части и занималась ночью вместо того, чтобы спать. Несколько часов напролет я думала о предстоящем путешествии с Этьеном. Меня напрягала мысль, что придется так далеко ехать вместе, хоть он мне и не чужой человек. О чем разговаривают, когда говорить вообще не хочется?
Еще я думала о том, что мне придется провести три ночи не в своей кровати. За последние пятнадцать лет я ни разу не уезжала из дома так надолго. На всякий случай проверила погоду на выходные в Сент-Огюсте. Сама не знаю зачем – все равно наберу одежды на все случаи жизни. Для меня всегда было загадкой, как одеваться по погоде.
Следующим утром, рассыпавшись в благодарностях перед Лией за гостеприимство, я вернулась домой. Сразу бросилось в глаза то, как изменилась обстановка. Фридрих оставил свой ключ на кухонном столе. Я поискала записку, хотя бы пару слов, но ничего не нашла.
Я обошла дом. Он забрал только свои вещи и набор кухонной утвари. Я набила сумку так, будто собиралась в экспедицию на полгода, и села ждать Этьена на улице.
Прикрыв на несколько секунд глаза, я подставила лицо солнцу. У меня было двадцать пять минут, чтобы представить себе выходные. Раздалось шуршание шин по гравию, и я подскочила. Увидев, что на пассажирском кресле сидит Жюли, новая подружка Этьена, я улыбнулась: хорошо, что она поедет с нами. Паркуя машину, Этьен дважды посигналил, зная, как я ненавижу этот звук. Я смотрела на его смеющееся лицо за стеклом.
Уложив вещи в багажник, я забралась на заднее сиденье.
– А Фред? Он что, не смог поехать?
У меня было два варианта:
● соврать,
● сказать правду.
Я редко выбираю первый вариант.
– Он меня бросил.
Не дожидаясь его реакции, я надела наушники. По пути Этьен то и дело посматривал на меня в зеркало заднего вида. Я понимала, что ему не терпится узнать подробности, но не хотела ничего рассказывать. По крайней мере сейчас. Прислонившись головой к окну, я смотрела на мелькающий пейзаж.
Впервые за долгое время мне было нечем заняться, кроме как размышлять о годах, проведенных с Фредом. Я работала над этими отношениями так же долго и кропотливо, как повар готовит свиную лопатку. Сначала обожгла на сильном огне, затем долго переворачивала и прожаривала. После этого оставила тушиться, пока не испарится весь сок. Не знаю, сколько лет мы провели в таком вот режиме слабого огня. Но как раз это меня и устраивало: взрослые, удобные отношения, прочная основа. Он же променял наш толстостенный казан на новую сковородку. Повариха из меня так себе: иная свинья заслуживает больше внимания.
Мы остановились поужинать у дороги, в закусочной À nulle part5. Это название вызвало у меня первую улыбку за день. Выглядела она так, будто микроавтобус переделали в ресторанчик и установили посреди поля. Поле было повсюду – спереди, сзади, и с других сторон тоже было поле. Место оказалось весьма популярным, все столики для пикника были заняты.
Пока мы стояли в очереди, чтобы сделать заказ, Этьен толкнул меня локтем.
– Эй… Мне жаль, что у вас с Фредом так вышло. Честно.
Это заставило меня забыть о тычке под ребра. Я даже немного отступила, будто его слова меня ошеломили.
– Спасибо.
Жюли прижалась к нему и сказала:
– Желаю тебе такого же парня, как Этьен.
Я громко рассмеялась.
– Таких, как он, больше нет, Жюли. И он достался тебе!
После этих слов я им подмигнула, хоть сама никогда до конца не понимала смысла подмигиваний. Но мне показалось, что момент подходящий.
Мы съели по хот-догу с капустой и горчицей, стоя на парковке и болтая о дуплексе в Сент-Огюсте. К моему большому удивлению, спустя несколько минут Жюли снова встала в очередь, чтобы заказать себе луковое кольцо. Этьен пустился в долгие рассуждения:
– Я точно не смогу там жить. У нас с матерью Кловиса совместная опека, так что я не буду ездить три часа туда и обратно каждую неделю, к тому же у меня вырисовываются новые планы.
– Нет-нет, мы его продадим.
В прошлом году в моей жизни и так произошло много перемен, поэтому я не собиралась бросать маяк. После ужина, сама себе удивляясь, я попросила Этьена уступить мне руль на оставшиеся полтора часа дороги. Мне надо было почувствовать, что я могу еще хоть что-то контролировать.
– Ты точно хочешь вести машину? Мы все же не в Дэмоне!
– Не говори ерунды, мне правда этого хочется, и тебе передышка не помешает.
– Ха-ха! Не хитри, Фабьена Дюбуа, ты не обо мне заботишься!
– Так и есть, не о тебе!
Жюли ела луковое кольцо и смеялась. Сев за руль, я подняла сиденье, придвинула его поближе к педалям, поправила зеркала, опустила стекла и сделала радио погромче.
Обожаю водить. К тому же мне прибавляло уверенности то, что в любой момент можно было вернуть руль Этьену. Поездка по новой дороге дарила редкое ощущение свободы. Приятный ветер развевал мои волосы, а пейзаж перед нами открывался совсем не такой, как из окна маяка. Река по левую руку теперь была намного шире, и мне стоило труда не отвлекаться от дороги. Хотелось остановиться, пойти к берегу и рисовать.
Мой водитель-напарник объявил, что мы почти приехали.
Сент-Огюст раскинулся перед нами, как раз когда заиграла песня «Recovering the Satellites» группы Counting Crows. Я попросила Жюли пошарить в моей сумочке и подать мне солнцезащитные очки. Не хотелось, чтобы они заметили, что я расчувствовалась. Было странно и прекрасно слушать одну из любимых песен и впервые видеть пейзаж, на который мама смотрела в последний год жизни. Очаровательные разноцветные дома и ряды магазинов заливал желтый свет июньского солнца. Казалось, передо мной знакомые места, которые я когда-то любила.
Я притормозила перед домом 2002 на улице Грэв и припарковалась на обочине. Как странно быть здесь без мамы. Наверное, Этьен чувствовал то же самое.
Выйдя из машины, я немного попрыгала на месте, чтобы размять ноги. Влюбленные безмолвно разглядывали здание. На лице Этьена появилось странное выражение, которое я не могла объяснить.
– Что-то не так?
– Сними свои солнечные очки. Тебе, наверное, плохо видно. Это же развалюха!
Но я видела иначе.
– Во-первых, ты преувеличиваешь, а во-вторых, ты же здесь не в первый раз, ты приезжал за ней в октябре.
– Было темно, я ничего не увидел!
Мне это здание показалось очаровательным. Словно ракушка, найденная на пляже. Хотелось ее поднять и начистить до блеска. Несмотря на запущенный вид дома, с ним можно было поработать. Несколько минут мы молча созерцали его. Этьен потряс ключами.
– Идем?
Но мне не хотелось сразу идти внутрь. Я столько ждала, когда можно будет пойти к реке, – осмотреть мамин дуплекс можно и после этого.
– Неплохо бы прогуляться по берегу, прежде чем заходить в дом…
Перейдя дорогу, мы оказались на небольшом деревянном мостике. Река текла прямо перед домом, на расстоянии вытянутой руки. Сняв шерстяной джемпер, я расстелила его на песке и села. Этьен и Жюли пошли дальше по берегу, держась за руки. Я достала из рюкзака бутылку маминого любимого вина и три пластиковых стаканчика. Решила их не дожидаться и сразу откупорила. Перед тем как сделать глоток, подняла стакан к небу и проговорила: «Я передала твое послание в церкви. Уверена, священник еще долго этого не забудет. Пока, мам. Еще увидимся, но, надеюсь, нескоро. Не принимай это близко к сердцу. Просто с тех пор, как я узнала свой диагноз, моя жизнь как будто только началась».
Было странно осознавать, что все кончено и я ее больше не увижу. Я взяла в руки телефон. Хотелось с кем-то поговорить, поделиться впечатлениями, и я сделала селфи с рекой.
Когда вернулись Жюли с Этьеном, я разглядывала небо. Встав, я протянула руки вверх.
– Красиво, правда? Вам нравится? Вы это видите?
Меня пьянил соленый воздух, хотелось набрать его в бутылки, забрать с собой в лес и вдыхать каждый раз, когда я снова захочу оказаться на берегу, на крупном речном песке. Так я и стояла, погрузив ступни в сокровища отлива. Этьен хлопнул в ладоши, чтобы вернуть меня с небес на землю.
– Видел, ты кому-то писала. Это был Фред?
– Нет, Шарль, – ответила я, не глядя, как он отреагировал.
Я собрала вещи, надела джемпер, и мы перешли обратно через дорогу. Минут двадцать просто стояли перед домом. Мне не хватало смелости попросить Этьена вставить ключ в замочную скважину. Очень странно было заходить в мамин дом, где ее самой не было, и попасть в ее личное пространство, где ничего не изменилось за последние восемь месяцев. Первой предложила войти Жюли.
– Вы заходи́те, а я пойду посмотрю, что там за домом, – сказала я.
Оказавшись во дворе, я перебралась через кучу старых пляжных кресел, деревянных досок и множество мусорных мешков. Невероятно, что мама терпела весь этот мусор у себя в саду. Я взглянула на здание – прекрасная старая архитектура. Ему требовался уход, и я как раз была не против этим заняться.
Жаль, я не приезжала посмотреть на него раньше. Всякий раз, когда я решала навестить маму, она или собиралась уехать, или была занята. Мне следовало проявить настойчивость. Наклонившись, я открыла один из мусорных мешков и узнала свои детские простыни и мамино постельное белье, а на дне оказались две небольшие сломанные швейные машинки.
Еще повсюду валялись кучи коробок из-под пиццы. Когда я возвращалась к дому, Этьен постучал в кухонное окно, приглашая меня войти.
– Фаб! Тут пусто.
– Да ладно, а где вещи? У нее их оставалось немного, но какая-то одежда и мебель все-таки были!
– Иди спроси у соседей сверху. Там живет хозяйка, они должны что-то знать.
– Сам иди. У тебя лучше получится.
Этьен кивнул. Мы с Жюли остались на первом этаже, чтобы обойти комнаты.
Этьен почти сразу вернулся. Он молча смотрел на нас.
– Ну как? Разузнал что-нибудь?
– На втором этаже пусто. Только матрас на полу.
– Вечер пятницы, наверняка они сейчас гуляют.
– Там пусто, Фаб. В доме никто не живет, и даже двери не заколочены.
Мы растерянно переглянулись. По спине у меня пробежал холодок – от поясницы до самой головы.
– А ты точно сюда за ней приезжал?
Этьен опустился на пол и провел рукой по лицу.
– Да, но она ждала меня на улице. Не знаю, был ли дом уже пуст.
– Черт, как же это меня достало.
Меня тошнило от семейных тайн и секретов. Она успешно скрывала от меня причину смерти отца целых двадцать лет, любые серьезные темы становились табу.
Я поднялась и вышла. Невдалеке от дома я заметила магазинчик из тех, что работают допоздна, – там я точно смогу что-нибудь разузнать. В любом маленьком городке, наверняка и в Сент-Огюсте, есть такое прелестное место встречи, где все друг друга знают. По пути я прокручивала в голове базовые правила разговора с людьми:
● cмотреть в глаза,
● ждать своей очереди высказаться,
● сосредоточиться на словах говорящего, а не на том, какие у него волосы.
У прилавка меня встретил Жослен. Его имя было написано на футболке.
Я взяла несколько упаковок жевательной резинки и попросила два лотерейных билета. Теребя сережку, я раздумывала о том, что хорошо бы начать разговор с комплимента.
– Красивые у вас места!
– Да, мадам, это мой рай! Тут родился, тут и умру. Не в магазине, конечно! Хотя я был бы не против умереть, например, в отделе чипсов, это моя слабость!
Мы рассмеялись – Жослен оказался очень дружелюбным парнем. Я слегка откашлялась и перешла к сути дела.
– Не знаете, что там с белым домом чуть ниже по бульвару? Выглядит заброшенным.
Он нахмурился. Я уже пожалела, что спросила. Может, я его чем-то обидела или поставила в неловкое положение? Он хлопнул по прилавку и громко сказал:
– Ты не местная, сразу видно. Грэв, 2002 – там была секта «Лунный круг». Сколько раз их оттуда выгоняли! Соседи вечно жаловались: по ночам эти ребята не давали спать. Жгли свои костры на заднем дворе, богохульствовали, как говорится. Говорят, сейчас там помойка. Но само здание добротное, красивое, раньше оно принадлежало Дежарденам.
Жослен пустился в воспоминания, связанные с этим местом. Я старалась слушать, но голова уже была занята другими мыслями. Мама купила дуплекс для того, чтобы жить со своими сектантами. У меня не было сил смотреть ему в глаза, и я перевела взгляд немного выше. У Жослена были тонкие каштановые волосы, хоть и сохранились они лишь по бокам. Я попыталась представить, каким он был в юности.
Колокольчик на двери зазвонил, оповещая о прибытии нового посетителя. Жослен воскликнул:
– О, Люси!
Я хотела незаметно уйти, но не вышло.
– Люси может много чего вам рассказать, она живет прямо за домом!
– Не спрашивай меня о доме с просветленными. С осени все вроде успокоилось, но по вечерам туда до сих пор кто-то приходит и роется в мусорке на заднем дворе. Они как крысы, Жослен, всегда возвращаются.
Я улыбнулась и вышла, оставив их разговаривать дальше. Никогда до этого меня не называли крысой. Я побежала по бульвару к дому, но возвращаться не хотелось – он явно притягивал внимание всей округи.
– Где ты была?
– В магазине. И это хорошо, что вы сидите.
– Ну, давай, напугай нас.
Я собиралась рассказать им о том, что только что узнала, но вдруг рассмеялась, да еще таким безудержным смехом, что даже присела. Как тогда, на похоронах, когда передала ошарашенной публике мамино послание. Я хохотала так долго, что и их заразила – они рассмеялись, сами не зная почему. По сути, смешного было мало.
– Мама жила здесь вместе с «Лунным кругом».
Смех затих. Мы то смотрели друг на друга, то озирались по сторонам. Не знаю, о чем думали они, но мне сейчас хотелось обычной жизни без игр в прятки и обмана, хотелось задавать вопросы и получать честные ответы. Голова шла кругом: я не могла понять, куда мама подевала всю мебель, одежду и наши вещи – фотоальбомы, фоторамки, книги… Тишину нарушило урчание в животе Этьена.
– Знаю, сейчас неподходящий момент, но я проголодался. Закажем пиццу?
Жюли надула губы.
– По мне так лучше курятину.
Я предложила сыграть в «Камень, ножницы, бумага» – курятина победила. У Этьена на лице нарисовалось разочарование, а Жюли победоносно улыбнулась.
Когда курьер припарковался у дома, солнце висело уже низко над горизонтом. Этьен обвел взглядом нас обеих и протянул мне сорок баксов.
– Сходит Фабьена.
– Почему это?! – воскликнула я.
– Для практики.
Развернувшись к Жюли, он объяснил:
– Фабьена аутистка, у нее проблемы с повседневным общением.
Жюли покосилась на меня и промолчала. Меня поразило, что Этьен вот так запросто объявил об этом. Я выхватила деньги у него из рук.
– Иди в ж…
– А что я такого сказал? Разве это неправда?
Выходя из дома, я часто моргала, сердце бешено колотилось в груди. Можно подумать, я шла не еду забрать, а на разведку. Но у меня был план. Не дав курьеру произнести ни слова, я начала разговор.
– Привет, все в порядке?
– Да! Прошу прощения за задержку. Так вышло, что сегодня я единственный курьер.
– Ничего страшного.
Я стояла спиной к дому и хотела убедиться, что Этьен наблюдает.
– Там из окна на нас смотрит парень?
Доставщик уставился на меня, чуть нахмурившись.
– Ну да, какой-то парень на крыльце смотрит.
– Хорошо. Можешь поговорить со мной еще пару минут? О чем угодно, мне все равно. Почему кроме тебя больше нет курьеров?
Парень слегка попятился, как будто я сказала, что радиоактивна.
– Если это чтобы заставить его ревновать, я в такое не ввязываюсь.
– Нет, нет, это мой брат. Просто он вечно насмехается надо мной, когда я иду расплачиваться с курьерами, потому что мне бывает неловко.
– Почему неловко?
– Не знаю.
– А ты просто перестань выкручивать себе пальцы и кусать губу, и никто не поймет, что тебе неловко.
Я громко засмеялась. Адреналин волнами прокатывался по моему телу от живота до пяток.
– Я уже много раз доставлял сюда еду. Обычно мне говорили положить все на крыльцо, отойти и ждать, пока хозяин не проверит, прежде чем оплатить. Это было как-то дико.
– Верю. Но они уже уехали. Теперь дом мой.
– Правда? Здорово. Его надо немного подремонтировать, зато потом будет красота.
Я взглянула на часы – мы болтали уже три минуты. Порывшись в кармане, я достала еще двадцать долларов чаевых.
– Спасибо. Думаю, благодаря тебе он не будет надо мной потешаться.
– Меня зовут Янни́к.
– А меня Фабьена.
Он улыбнулся, сел в машину и, опустив стекло, крикнул:
– Спасибо, Фаб! До скорого!
Я молча прошла мимо Этьена с коробками. Жюли, уже стоявшая на крыльце вместе с Этьеном, шепнула ему:
– Серьезно, Этьен, тебе надо бы извиниться, она вон даже с курьером подружилась.
Мы пошли ужинать на пляж: слишком прекрасен был закат, чтобы любоваться им из окна. Мне не хотелось есть. Этьен и Жюли переговаривались очень тихо, как будто я не должна была их слышать.
– Могу пойти прогуляться, если мешаю.
– Брось, я всего лишь говорил Жюли, что перепродать этот дом будет непросто. Он старый и требует ремонта.
– Почему? В Сент-Огюсте так красиво, взгляните вокруг! Пройтись кистью, убрать хорошенько – и дом преобразится, я уверена.
– Типичный ответ художника: пройтись кистью – и все прекрасно!
Я бросила в него картошкой фри.
– Да, я оптимистка, ты же знаешь. Мне нравится это здание. Но ты прав, одной банки с краской будет недостаточно. Ладно, оставляю вас наедине, голубки, пойду прогуляюсь.
Я перепрыгивала с камня на камень, стараясь не поскользнуться на пене, покрывавшей самые мелкие из них. Нашла обломки фарфора и осколки битого голубого стекла. Собрала несколько плававших деревяшек и минут двадцать стояла неподвижно, фотографируя большую цаплю – она задумчиво ходила взад-вперед, уставившись на воду, словно надеялась, что ужин сам проплывет между ее ходулями. Вдалеке Этьен принялся махать мне руками. Медленно, чтобы не спугнуть птицу, я отошла и вернулась к ним.
– Ну что? Каков наш план?
Мне всегда надо заранее знать план. Даже в отпуске, даже если нет никаких дел. Когда у меня запланировано какое-то действие, сначала мне надо представить его, визуализировать: по какой дороге будем идти, кого встретим, где поедим. И если в последнюю минуту план меняется, мне надо срочно обновить его до последней версии. Этьен закатил глаза.
Бесплатный фрагмент закончился.
