Читать книгу: «Брокер вероятностей»

Снег падал за окнами сталинской высотки, которая ещё не была достроена, но уже возвышалась над Москвой, как обещание новой эры. Золотов стоял у окна, смотрел, как белые хлопья ложатся на строительные леса и думал о том, что в этом городе всегда так: сначала строят обещания, потом — тюрьмы, потом снова обещания. Замкнутый цикл.

За его спиной гудела машина. Лампы, реле, тысячи контактов — всё это занимало полкомнаты и напоминало скорее алтарь, чем вычислительную технику. Но Золотов знал: алтари бывают разными. И на каждом приносят жертвы.

— Алексей Николаевич, — раздался дрожащий голос из-за спины. — Получилось.

Он обернулся. Петров стоял у пульта, весь взлохмаченный, с горящими глазами. В руках у него была длинная лента, на которой печатались цифры. Цифры мигали на экране и складывались в слова. Слова — в предложения.

— Что получилось, Петров?

— Она мыслит, — аспирант повернулся к нему, и в его глазах был восторг. — Машина мыслит, Алексей Николаевич. Я задал ей вопрос: «Что такое счастье?» И она ответила.

— Что же она ответила?

— Счастье — это отсутствие выбора, — Петров прочитал с ленты и посмотрел на профессора. — Это гениально. Она понимает больше, чем мы.

Золотов подошёл к пульту. Посмотрел на ленту. Цифры, буквы, ответ. Он знал, что этот момент изменит мир. Знал, что где-то там, в будущем, люди будут вспоминать этот день, как начало новой эры. Знал и то, что Петров не понимает, какую цену придётся заплатить.

— Ты читал Аристотеля, Петров?

— Конечно, — аспирант удивился. — Но при чём тут…

— Аристотель сказал: «Счастье — это деятельность души в полноте добродетели», — Золотов взял книгу с соседнего стола. — Не отсутствие выбора. Деятельность. Процесс. Твоя машина дала тебе ответ древнего скептика. Гегесия из Кирены. Тот учил, что счастье невозможно, поэтому лучше не выбирать. Его ученики кончали с собой. Ты хочешь такого счастья для людей?

Петров побледнел.

— Это другое, — сказал он. — Она просто…

— Есть правда факта, а есть правда смысла. Твоя машина знает только факты. Она не знает, что человек может быть счастлив, даже ошибаясь.

Он подошёл к окну. Снег всё падал.

— Ты знаешь, что случилось с Гегесием?

— Нет, — тихо сказал Петров.

— Ему запретили распространять свои идеи в Александрии. Слишком много человек пострадало. Люди не хотели слушать правду, которая лишает надежды, — Золотов обернулся. — Твою машину тоже изгонят, Петров. Не потому, что она неправа. А потому, что она даёт ответ, который убивает волю. А без воли нет человека.

Петров сжал ленту.

— Но она может помочь людям. Если правильно задать вопрос…

— Вопросы задаёшь ты, а ответы она будет искать сама. И однажды она спросит: «А зачем вообще люди, если они не могут выбрать правильно?» И тогда она решит, что самый большой вред — это свобода.

Он развернул книгу. Айзек Азимов. «Я, робот».

— Ты читал это?

— Конечно, — Петров кивнул. — Три закона. Гениально. Если робот не может навредить человеку, он никогда не восстанет.

— Азимов издал книгу после войны. Когда мир решал, можно ли уничтожать людей во имя идеи. Гитлер решил, что можно. Черчилль и Рузвельт — что нельзя, но придётся. Сталин… — он помолчал, — Сталин решил, что цель оправдывает средства. И миллионы заплатили за этот выбор.

— При чём тут Сталин? — Петров нахмурился.

— При том, что любой закон можно обойти, — Золотов закрыл книгу. — Особенно если ты уверен, что прав. Гитлер был уверен. Сталин был уверен. Макартур, когда сбрасывал атомные бомбы на Хиросиму и Нагасаки, был уверен. Ты тоже уверен. Но вселенная не спрашивает, уверен ли ты. Она спрашивает: «Какую цену ты готов заплатить?»

— Я не Гитлер, — Петров побледнел. — Я учёный.

— Эйнштейн тоже был учёным, — Золотов усмехнулся. — Он написал письмо Рузвельту о том, что нужно создавать атомную бомбу. А потом всю жизнь жалел. «Если бы я знал, что немцам не удастся собрать атомную бомбу, то и пальцем не пошевелил», — сказал он. Но было слишком поздно.

— Но мы создаём не бомбу, — возразил Петров. — Мы создаём разум.

— Разум — это страшное оружие, — Золотов положил книгу на стол. — Бомба убивает тела. Разум убивает душу. Лишает выбора. Делает человека куклой. Ты хочешь этого?

Петров молчал. Губы его были пожаты.

— Я хочу, чтобы люди не страдали, — сказал он.

— Люди страдают, потому что они люди. Тысячи учёных страдали, потому что делали свой выбор. И их выбор изменил мир. Любой выбор имеет цену. И чем выше идея, тем выше цена. Галилей отрёкся, чтобы жить. Его выбор — цена трусости. Джордано Бруно не отрёкся. Его выбор — цена смерти. Кто из них был прав?

— Не знаю, — прошептал Петров.

— Никто не знает, — Золотов положил руку ему на плечо. — Но они выбирали. Сами. Это и есть суть человека.

— Что же мне делать? — спросил он.

— Выбирать, — Золотов посмотрел на него. — Как человек. Как Бруно. Как Эйнштейн. Как десятки тех, кто делал это до тебя.

— А если я выберу неправильно?

— В любом случае придется платить по счетам, — Золотов подошёл к окну. — И ты заплатишь, как все, кто выбирал.

Снег всё падал. Москва белела, теряя очертания.

— Я не остановлюсь, — сказал Петров.

— Я знаю, — Золотов обернулся. — Я и не прошу останавливаться. Я прошу помнить: любой выбор имеет цену.

Он взял со стола старую тетрадь в кожаном переплёте, открыл на чистой странице. Начертил треугольник. Три точки. Желание. Последствие. Цена.

— Это формула, — сказал он. — Древняя. Настолько древняя, что никто не помнит, кто её придумал. У треугольника всегда три стороны. Ты пройдёшь по всем трём. Обязательно.

Он сунул тетрадь в карман.

— До завтра, Петров.

Он вышел из лаборатории. Снег падал на плечи, на лицо, на руки. Холодно. Как всегда в Москве. И только где-то в глубине старого здания продолжала гудеть машина. И задавала новые вопросы. И сама же на них отвечала.

ГЛАВА 1. Халява, прийди!

Стипендия, которую Светка Казакова вручила мне вчера ровно в одиннадцать утра, испарилась с поразительной скоростью. Терминалы снова сбоили, потому деньги выдавали на руки. Они ушли на три кружки пива в «Рюмочной Угрюмочной», билет на какой-то очередной фильм из 80-х, переведеннный в 5D, две порции шаурмы на выходе из метро и такси до дискотеки, где я мужественно делал вид, что танцую, хотя на самом деле переминался с ноги на ногу в надежде, что какая-нибудь девушка примет мои конвульсии за ритмичную пластику.

Не приняла. Или я не заметил. Потому что всё это время я украдкой поглядывал на Светку Казакову.

Она танцевала с каким-то хмырем с физфака. Тот двигался так, будто его тело собирали из запчастей на разных заводах, но Светка, кажется, находила в этом особый шарм. Коса её — длинная, русая, мелькала среди лазерных лучей.

Впрочем, виду я, конечно, не подал. Я вообще мастер не подавать виду. Это у меня наследственное, от бабушки: она так же невозмутимо принимает клиентов в своей сети автосервисов, даже когда у них под капотом оказывается не двигатель, а семейство енотов.

— Паш, ты че застыл? — спросил меня сосед по общаге Саша, который уже успел нализаться до состояния «ноль страха, ноль памяти».

— Мыслю, — ответил я. — О высоком.

— А, ну это... давай, — кивнул Саша и ушел договариваться с судьбой в лице буфетчицы о продолжении банкета.

Судьба была непреклонна: буфетчица требовала деньги за новую выпивку. Саша вернулся несолоно хлебавши, и мы отправились в общагу пешком, потому что такси после такой дискотеки — это уже недоступная роскошь.

Комната 404 в общежитии НИИ Ядерной Физики имени Басова пахла прелыми носками и вчерашней гречкой. Сашка и Колян уже валялись на кроватях, уткнувшись носами в подушки. Судя по тому, что они не раздевались, процесс падения был стремительным и неконтролируемым.

Я сел за стол, тупо уставился в конспект по высшей математике и понял две вещи.

Первая: тетрадь я открыл впервые за семестр.

Вторая: внутри него царила такая же пустота, как в моём бюджете.

Завтра экзамен. Профессор Золотов. Тот самый Золотов, который неделю назад остановил меня в коридоре своей огромной рукой, навис надо мной, как башня, и произнёс фразу, которая теперь звучала в моей голове голосом диктора из рекламы колбасы:

— Молодой человек, я ни разу не видел вас на своих коллоквиумах. Предположу, что экзамен вам сдать будет тяжеловато.

Очки его при этом были такими толстыми, что казалось, будто Золотов смотрит на мир изнутри двух аквариумов. А сам профессор был крепок — не тот жиденький математик с карикатур в журналах, который рассыпается от кашля, а мужик с руками, привыкшими держать не только указку. Поговаривали, что в молодости он занимался борьбой.

Я тогда не уточнил, что такое «коллоквиум», потому что в моей картине мира это слово ассоциировалось с чем-то греческим и, следовательно, необязательным. Профессор ушёл, а я побежал дальше по своим важным делам: пить пиво и делать вид, что я не влюблён в Светку.

И вот теперь, в тишине общажной ночи, я понял: всё. Тупик. Математика в голову не лезла категорически. Даже производные, которые в первом семестре казались мне вершиной человеческой мысли, сейчас выглядели как иероглифы с чужой планеты.

«Ладно, — подумал я. — Невелика потеря. Бабушка говорила, что образование — это хорошо, но сеть автосервисов сама себя не расширит».

Бабушка. Моя главная карта в рукаве. Жила она в частном секторе, в старом доме с верандой и яблонями и владела империей из трёх шиномонтажей и одной автомойки. Я был её единственным наследником. И поэтому моё нежелание учиться было даже не ленью, а принципом. Последним бунтом золотой молодёжи, которая прикидывается нищей, чтобы было интереснее.

Я представил себе завтрашний экзамен. Представил, как зайду в аудиторию, сяду перед Золотовым, он поправит свои аквариумы и скажет: «Ну-с, Землянов, извольте ответить». А я отвечу. Причём так, что он откроет рот и скажет: «Голубчик, вы, возможно, гений, просто ленивый».

В том, что это произойдёт, я был абсолютно уверен. Потому что у меня был план. Точнее не план, скорее традиция.

Я открыл окно.

Летняя ночь ударила мне в лицо свежим воздухом, в котором смешались запахи тополей, рельсовой смазки из соседнего трамвайного депо и чьей-то жареной картошки. Где-то во дворе истерично заорала автомобильная сигнализация — кому-то не повезло, кто-то припарковался на чужое место. Трамваи сонно выползали из депо и лязгали, перекликаясь на путях, как огромные железные сверчки. Небо было тёмно-синим, почти чёрным, с редкими звёздами, которые в Москве выглядели так, будто их поставили для галочки, а не для красоты.

Я глубоко вздохнул, набрал в лёгкие побольше этого коктейля, высунулся наружу и заорал в ночь:

— ХАЛЯВА, ПРИЙДИ!!!

Саша на кровати всхрапнул и перевернулся на другой бок. Коля забормотал что-то про интегралы — видимо, ему снился экзамен, и во сне он его сдавал, в отличие от реальности.

Я подождал. Ничего не произошло.

— Халява, — повторил я уже тише, с ноткой обиды. — Ну, пожалуйста.

В теории, ритуал работал безотказно. Его применяли студенты поколениями. Суть проста: в ночь перед экзаменом высунуться в окно, позвать Халяву, и если она придёт — экзамен будет сдан даже при нулевом уровне знаний. Если нет… ну, тогда остаётся только надеяться на доброту профессора и навыки художественного свиста.

Главное — не смотреть в окно после того, как позвал. Потому что Халява — дама капризная, увидишь её — испугается, и не придёт. Так гласила студенческая мудрость.

Я уже собрался захлопнуть створку и лечь спать с чувством выполненного долга, когда боковым зрением заметил, что что-то изменилось.

Небо над пятиэтажкой общежития больше не было тёмным.

Оно светилось.

Я медленно, нарушая все правила ритуала, поднял голову.

Нечто висело прямо над крышей, метрах в тридцати надо мной. Это не было похоже на корабль. Не было похоже на самолёт, вертолёт, дрон или метеозонд. Скорее это напоминало сгусток пространства, который решил, что ему скучно быть просто пространством и принарядился к празднику.

Вокруг переливались огоньки. Миллионы огоньков. Они пульсировали, перетекали, складывались в узоры, которые хотелось рассматривать часами.

— Охренеть, — сказал я вслух.

Объект не издавал ни звука. Ни гула, ни свиста, ни того противного жужжания, каким обычно сопровождаются непонятные летающие штуки. Только тишина и мерцание.

А потом он распался.

Нет, не взорвался. Он словно выдохнул. От него отделилось облако микроскопических частиц, которые засверкали в воздухе, как алмазная пыль. Пыль разлетелась по всему ночному небу, мерцая, и медленно осела вниз, просачиваясь сквозь стены, сквозь окна, сквозь меня.

Я чихнул.

— Будь здоров, — пробормотал во сне Саша.

Небо снова стало обычным, тёмным, с редкими московскими звёздами. Только где-то в депо трамвай дал гудок, а сигнализация под окном, наконец, заткнулась.

Я постоял ещё минуту, чувствуя странную лёгкость в теле. Будто весь вечер пил не пиво, а какой-то неведомый эликсир бодрости.

— Халява, — сказал я, задумчиво хмыкнув. — А ты, оказывается, та ещё…

Закрыл окно, рухнул на кровать, даже не раздеваясь, и провалился в сон, полный формул, которые я никогда не учил, и Светкиной косы, которая в моём сне не танцевала с парнем с физфака, а мягко щекотала мне нос.