Читать книгу: «Утро без Мии»

Mayumi Inaba

Mii No Inai Asa

© 1999 Yuji Hirano All rights reserved

© Publishing House «Eksmo», 2026 for the Russian edition

© Зеленцова Д., перевод на русский язык, 2026

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

* * *

Глава 1. Котенок на ветру

В тени акаций

Дом оказался просторным: светлая кухня, две комнаты в шесть татами и одна поменьше – в четыре с половиной. Из каждого окна открывался вид на улицу. До ближайшего соседского дома было далеко, и кругом царила такая тишина, что сквозь стены не доносилось ни единого звука.

В доме витала особая, почти осязаемая атмосфера. Воздух был наполнен приглушенными голосами, ощущалось чье-то незримое присутствие. В каждой комнате пахло по-своему, а сам воздух был пропитан чувством уюта и доброты. Казалось, душа строителя, который возвел этот дом, до сих пор живет в его стенах. И хотя дом в Футю принадлежал чужим людям, жилось в нем куда спокойнее, чем в моем прежнем жилище.

Я перестала покупать желтые ткани. Белый цвет теперь гармонировал с новым домом. Белоснежные шторы и интерьер, очищенный от всего лишнего, смотрелись куда естественнее.

На полах не было ковров, и я полюбила ходить босиком по прохладному деревянному настилу – это ощущение стало для меня воплощением самого понятия «дома».

 
Занавески колышутся в такт ветру,
Комнаты залиты белым светом.
Этот дом пахнет деревом и тишиной —
Таким чужим и таким моим.
 

Я привыкла наблюдать, как ветер раскачивает качели, и чувствовать под ногами мягкую траву в саду. Диван, буфет и инструменты в кладовке остались от прежних хозяев, но казалось, будто я живу здесь уже минимум полгода. По вечерам в выходные я неспешно бродила по берегу Тамагавы, любуясь водной гладью.

Ранней весной в нашем квартале зацвели белый и розовый кизил. Повсюду виднелись небольшие рощицы, сплошь усыпанные цветами белой акации. Мы вселились осенью, но весна пришла в один миг, и пейзажи за окном стали стремительно меняться.

Лишь когда распустились эти белые цветы, я поняла, что лес перед домом – целая роща белой акации. Стоило открыть окно, как комнаты наполнял густой аромат, принесенный ветром. Его порывы колыхали занавески. От одного вида цветущих деревьев мир вокруг будто светлел. Мне казалось, я впервые попала в город, который благоухал ветром.

Жизнь текла так мирно, трудно было представить, что я недавно переболела желтухой

Первая встреча

Именно тогда я и встретила ее. Она ворвалась в мое ослабевшее сердце – появилась так незаметно, что, будь я чуть собраннее, мы бы разминулись. В те дни блаженной отрешенности меня не мучила прежняя тоска и я не металась по дому с тряпкой для пыли. Возможно именно эта моя беззащитность и позволила кошке войти в мою жизнь.

Я медленно шла навстречу ветру. Мой голос растворялся в его потоке, и, должно быть, я и сама медленно плыла по этому течению. Ветер дул прямо в лицо – наверное, со стороны Тамагавы, врываясь в жилой квартал. Возле забора средней школы в городе Футю на берегу Тамагавы я и встретила кошку. На земле лежал маленький комочек, похожий на пушистый клубок. Совсем еще крошечный котенок.

Не думая о последствиях, я заглянула котенку в глаза, погладила его по шерстке и пошла своей дорогой.

Конец лета 1977 года. Кажется, это был самый его исход. Я встретила кошку.

Кошка из воспоминаний

Кошка по имени Сиро принадлежала пожилой Цунэ-сан и имела привычку исчезать, каждый раз ввергая семью в переполох. Но куда же на этот раз подевалась кошка? Бескрайние деревенские просторы – поля, огороды, бамбуковые рощи – делали поиски почти безнадежными. Пока взрослые метались в тревоге, Сиро, не ведая об их волнениях, обычно спокойно оставалась дома. Убирать за ней грязные следы приходилось маме, но то ли она уже привыкла, то ли просто не придавала этому значения – она лишь отмахивалась.

Все были уверены, что это именно Сиро устроила себе в тот день логово в углу комнаты, словно на дне морском. Цунэ-сан лишь покачивала головой и смеялась: «Ах, ах, ну и проказница!»

Совсем иначе она выглядела, когда Сиро безмятежно дремала в кладовке или в саду – ее лицо тогда озарялось тихим умиротворением. Но в холодные дни, стоило кошке прикорнуть у раскаленной жаровни, на Цунэ-сан накатывала тревога… Вокруг нашего дома все еще появлялись охотники за кошками. С помощью специальной проволоки, скрученной особым образом, они могли в мгновение ока затянуть петлю на кошачьей шее. Старая щель в колодце на территории нашего дома делала эту угрозу особенно реальной.

Страх Цунэ-сан был всегда одним и тем же: как бы шкурка Сиро не пошла на деку для сямисэна. «Уж не к тем ли мастерам из Нэримы, что делают сямисэны, она попадет?» – восклицала она, и в голосе ее слышалась настоящая паника.

Когда из разных концов дома доносились встревоженные возгласы: «Сиро же была здесь совсем недавно! Надо обыскать все тщательнее! Что же она натворила!» – весь дом погружался в атмосферу напряженного ожидания. «А Сиро не видели?» Случалось, что в самый разгар поисков и собака Сико, и кошка все еще оставались в числе пропавших без вести.

Имя кошки

А тем временем котенок лежал на кухонном столе, съежившись в комок на старой тряпке, словно в конвульсиях. Взгляни на него тогда в увеличительное стекло – и можно было лишь дивиться, откуда на таком крошечном тельце взялось несметное полчище блох, кишмя кишащих у него на животе.

Я налила в блюдце молока из холодильника, собрала старые полотенца и робко наблюдала за ним. Этот маленький комочек, появившийся на свет совсем недавно, еще не научился прятаться. В поисках молока он доверчиво уткнулся головой в мою ладонь.

Маленький котенок, будто сошедший со страниц моих воспоминаний, был совсем не похож на Сиро. Дикие кошачьи повадки в нем уже проступали, но вместе с тем он словно нес на себе груз какого-то врожденного преступления. В ясные прекрасные дни, когда солнце стояло в зените, стоило мне пристально посмотреть на него – и в его глазах читалась вся первозданная сущность бродячей кошки, еще не познавшей этот мир.

Я назвала котенка Мии. В день, когда я принесла ее домой, у меня не было для нее имени. Я просто смотрела и думала: «Какая же ты маленькая…»

Она была так мала, что умещалась на сложенных ладонях. Ее шерстка была цвета пыльной дороги. Когда я гладила ее, под пальцами прощупывались крошечные, хрупкие ребра.

 
Котенок, принесенный ветром,
Ты вошел в мой дом,
И тишина отступила
Перед твоим первым «мяу».
 

Я устроила ее в картонной коробке из-под яблок, которую поставила в углу кухни, и накрыла старым полотенцем. Ночью она плакала. Ее жалобный писк был так тонок, что напоминал комариный звон. Я вставала, грела молоко и поила ее из пипетки.

Сначала я собиралась найти ей новых хозяев. Но дни шли, а я ничего не предпринимала. Коробка из-под яблок стала ее домом. Она научилась пить молоко из блюдца, и ее ночные жалобы почти прекратились. Как-то утром я обнаружила, что она выбралась из коробки и спит, прижавшись к моему тапочку. В тот миг я поняла: она останется со мной.

Имя пришло само собой. «Мии» не было сокращением. Оно родилось из звука, который она издавала. Оно подходило ей – короткое, мягкое, точно такое же, как она сама.

И вот у меня появился котенок. Дом, бывший до этого лишь временным пристанищем, наполнился новым смыслом. По утрам Мии встречала меня тихим «мяу», терлась о ноги, пока я готовила завтрак.

Иногда, глядя на нее, я вспоминала Сиро. Как же они были непохожи! Сиро принадлежала тому старому миру, пропахшему деревом и углем. Мии же была частью этого нового, светлого дома и запаха белой акации за окном.

Она росла не по дням, а по часам. Пыльная шерстка посветлела, стала мягкой и шелковистой. Вскоре она уже не помещалась в коробке из-под яблок и перебралась на диван, где спала, свернувшись теплым клубочком.

Я купила ей ошейник с колокольчиком. Его звон раздавался по всему дому, отмечая ее путь из комнаты в комнату. Этот звук стал саундтреком моей новой жизни – спокойной и по-своему счастливой.

Этот крошечный комочек жизни, принесенный ветром, перевернул весь мой мир. Ее присутствие наполнило тишину дома смыслом, которого мне так не хватало. И с тех пор утро, не начавшееся с ее топота по деревянному полу, я уже не считала настоящим.

 
Ветер принес – ветер унесет,
Все в этом мире уйдет и пройдет.
Но пока ты со мной – каждое утро настоящее,
Каждое мгновение – как дар.
 

Глава 2. Предчувствие Разлуки

Переезд

Но аромат акаций того года для меня так и остался утраченным.

В конце сентября 1978 года нам снова пришлось собирать вещи. Господин А. возвращался из командировки в Токио, и мы должны были освободить его дом. Три года жизни в Футю подошли к концу.

Теперь, оглядываясь назад, я с трудом понимаю, как нам вообще удалось найти новое жилье. Мы оба были невероятно заняты. Муж пропадал в бесконечных командировках, а над нами, словно дамоклов меч, висела угроза внезапного перевода – совсем как у господина А. Мы уже прошли через это однажды: наша спокойная жизнь в пригороде Нагои оборвалась в один миг с его назначением в столицу. Все могло повториться.

Было ли это ритмом самого Токио или пульсом всей эпохи – но жизнь наша казалась удивительно неустойчивой. Город оглушал звуковой какофонией: из залов игровых автоматов доносилось назойливое пиканье Space Invaders, хиты Pink Lady лились из каждого динамика, а в народе витала тревожная легенда о Кутисакэ-онне – женщине с разорванным ртом¹. Люди, завороженные, лишь молча наблюдали за этим новым миром.

То было странное время. Время, когда уже не разберешь – живешь ты в богатстве или в бедности; возможно, все общество пребывало тогда в каком-то всеобщем легкомысленном опьянении.

А в самом центре этого водоворота в постоянном движении находился мой муж. Он работал в иностранной компании, поставлявшей бумажные стаканчики, салфетки, ленту для флористов, а также занимавшейся дизайном цветочных композиций для стоек и баров и даже консультациями по мерчандайзингу. Как раз наступал расцвет сетевых ресторанов и курсов флористики при культурных центрах. Спрос повышался, дела шли в гору, а значит, в расписании прочно обосновались бесконечные деловые ужины, встречи и затяжные вечера с коллегами. Искать новый дом через агентства недвижимости в таком графике было немыслимо. Эта забота целиком легла на меня.

Мы жили вдвоем на две зарплаты, едва сводя концы с концами. Ни о каких накоплениях на собственный дом не могло быть и речи. Мечтать о квартире в центре, откуда было бы удобно добираться на работу, казалось наивным безумием.

Первоначальная арендная плата составляла, кажется, около пятидесяти тысяч иен. Цена была значительно ниже рыночной, потому что дом сдавался на особых условиях: хозяина перевели по службе, и жилье оставалось свободным лишь на два года, на время командировки.

Управляли домом родители хозяина, пожилая пара по фамилии Т., жившая по соседству, за железными воротами. Наш дом был полностью скрыт за их домом, да к тому же стоял в самой глубине тупикового переулка, куда упиралась узкая дорожка – настоящая ловушка, из которой, казалось, никак не выбраться.

И все-таки каким же прекрасным был этот дом!

Но я должна кое в чем признаться. Я так и не смогла рассказать супругам Т. о том, что у нас живет кошка… Когда Мии мяукала, я замирала, вслушиваясь в малейший шорох из-за стены. «Умоляю, пусть господа Т. ничего не услышат».

Я расставила вдоль коридора самодельные лампы и любимые вазы, и по вечерам в их теплом свете переходила из кухни в гостиную, любуясь цветами в сосудах. А глубокой ночью уединялась в крошечной комнатке в четыре с половиной татами, которая служила мне и кабинетом, и спальней. Там я читала и писала.

Писать… Для меня это было важнее всего. Еще в доме в Футю, едва вернувшись с работы, я наскоро ужинала и садилась за стол. Я вошла в ритм: день – для хлеба насущного, ночь – для писательства. Я научилась проживать два разных дня за одни сутки. Не обращая внимания на вопросы вроде «и что ты с этого получишь?», я не могла не писать – мной двигала неодолимая внутренняя потребность. Даже когда муж уже засыпал, я зажигала настольную лампу и до самого рассвета сидела над тетрадями. И тогда, за гранью обыденности, передо мной раскрывался иной мир, а слова обретали, казалось, безграничную силу.

Погрузившись в письмо, я слышала, как Мии тихонько пробирается наружу через щель в сарайчике рядом с ванной. «Только что слышала это», – думала я, поднимая лицо от листов. И тогда, в полумраке, мои глаза улавливали смутную тень, мелькавшую за стеклянной дверью. Я замирала, прислушиваясь к ночным шорохам. Это Мии осторожно ступала по бетонному забору, отделявшему наш дом от территории святилища. Ее неуверенная, крадущаяся походка вызывала во мне тревогу. Куда же она направлялась?

А ведь она так боялась высоты… Мысленно я следила за бледной тенью, таявшей в темноте. Наверное, она пробиралась под полом храма или в густой траве под деревьями. Даже если бы акациевой рощи не было, ветер все равно приносил бы сюда аромат леса.

Должно быть, Мии знала множество тропинок, неведомых мне. Тайные уголки, закоулки, места с дивными запахами. Скиталась ли она в одиночестве или в компании своих сородичей? Ее маршруты оставались для меня загадкой. Но стоило мне уловить ее нежное присутствие, как в моем сердце проступал и медленно опускался на дно души образ Мии, шествующей по своей «кошачьей тропе»: настороженные уши-черепички, довольная поступь, с которой она возвращалась домой, словно увидев нечто восхитительное.

И в то же время, в этой всепоглощающей тишине, мой слух становился таким чутким, что улавливал шелест ветвей, переплетающихся где-то в вышине.

Часто она возвращалась под утро, и ее шерсть была тогда пропитана дивными ароматами – словно она успела поваляться в траве, в сухих листьях и влажной земле. Порой на спине или хвосте я находила частички сосновой хвои, кедровые иголки или темный перегной.

А я в это время прислушивалась к шуму ветра в вышине – над теми незнакомыми местами, где, должно быть, бродила моя кошка.

Вернувшись, она первым делом шла к своей миске на кухне. Попив воды, поев и тщательно вылизав шерстку, Мии укладывалась на солнечной веранде. Это было ее любимое место для послеобеденного сна.

Когда веранда уходила в тень, она перебиралась в ванную. Казалось, в остывшей воде еще долго сохранялось тепло, и потому крышка ванны стала для Мии вторым излюбленным местом для отдыха.

А иной раз она возвращалась глубокой ночью, изможденная ночными приключениями. Видимо, в такие моменты ей хотелось уединения – она обходила нашу с мужем постель и прямиком с кухни направлялась в ванную. Запрыгнув на еще теплую пластиковую крышку, она спала там до самого утра.

 
Топилась баня.
А ты, как всегда, на крышке,
Свернувшись пушистым клубком, спала.
Твой хвост и загривок, мягкие и теплые,
Словно одеяло, прогретое солнцем, вздымались в такт твоему дыханью.
Я звала – ты не шелохнешься.
Что ж, раз уж ты не просыпаешься, я сама шла в баню,
Чтобы лишь пальцем дотронуться до твоего носа,
Пока ты спишь.
 
 
Время текло
Сквозь теплую воду остывающей бани,
Над тобой, нежащейся
В этом мягком-мягком тепле.
 

«А, вернулась…»

Я всегда безошибочно узнавала о возвращении Мии. Будучи неуклюжей, она неизменно задевала что-нибудь в сарайчике или в ванной, и тотчас раздавался знакомый шорох. Если она не приходила в комнату, то обычно сидела на крышке ванны. Навещать ее стало моей маленькой радостью в перерывах между работой; я кралась на цыпочках и заглядывала внутрь. Чаще всего я заставала ее погруженной в безмятежный сон.

Стоило мне окликнуть ее, как она поднимала сонную мордочку, но тут же обмякала и вновь растворялась в дремоте.

Как же мягка и беззаботна была она в эти мгновения! Я, затаив дыхание, подолгу стояла над ее круглой, свернутой калачиком фигуркой, в которой голова и хвост почти смыкались, и могла любоваться ею бесконечно.

Избранник Мии

И вот однажды у нас появились странные гости. Несколько котов, выстроившись в ряд на бетонном заборе, окружавшем наш дом, пристально смотрели в нашу сторону. Пятнистые, рыжие, черные – все сидели с видом полной уверенности. Стоило их прогнать, как они нехотя исчезали, но вскоре неминуемо возвращались.

Мии сидела на своем месте, лениво зевала и почесывала затылок задней лапой, но в ее движениях, таких непривычных для безмятежного отдыха, сквозило явное беспокойство. Вскоре я поняла: она ждала, когда ее возлюбленный кот придет позвать ее.

С первыми по-настоящему теплыми днями Мии стала вести себя неспокойно: то и дело выскакивала из своего укрытия и тут же возвращалась обратно. Стоило мне подумать, что она только что ушла, как с оглушительным шумом она уже мчалась назад. Затем начинала возиться у входа, но вдруг раздавался пронзительный крик – то ли она обо что-то ударилась, то ли ее преследовал другой кот – а следом доносился грохот опрокидываемых в сарайчике деревяшек и лопат. Пока я гадала, что происходит, она влетала в комнату, запыхавшаяся, с глазами, полными ужаса, словно ей явилось привидение.

Так у Мии началась первая течка.

Период зрелости наступил для Мии внезапно, хотя я все еще считала ее котенком. Еще несколько недель назад – не могу сказать точно, доносилось ли это из святилища, из рощи или с крыш – в разрывах влажного весеннего ветра проносились резкие, высокие крики нескольких котов. Именно с тех пор в ее повадках и появились эта нервозность, это беспокойство.

Но как я ни прислушивалась, я не могла различить, какой из этих голосов принадлежит Мии, а какой – другим котам.

Я пребывала в счастливом неведении: стоило мне выйти туда, где перекликались коты, как я тут же убеждалась, что Мии среди них нет. Даже если ее звали, она лишь высовывала мордочку из норы, а при малейшем шуме стремительно возвращалась обратно. Даже когда флирт котов начинался прямо рядом с ней, она наблюдала за ним как за чем-то посторонним. Так она дистанцировалась от других кошек, и оттого Мии казалась мне совершенно юной, невинной, и мысль о стерилизации даже не мелькала у меня в голове.

Вскоре Мии стала возвращаться домой все чаще, и всегда с громкими криками и шумом. Стук ее тела о стеклянную дверь ванной, глухой звук падения в коридоре, когда она, разбежавшись, летела кувырком, – ее поведение было явно ненормальным. Все ее тело будто парило в воздухе от возбуждения, и лишь взгляд застыл в странной, неподвижной сосредоточенности.

Как-то раз, услышав топот и суетливую беготню, я пошла посмотреть и увидела в коридоре незнакомого кота. Это был крупный черно-белый кот-самец. То ли Мии завлекала его, то ли он сам преследовал ее по своей воле – так или иначе, они с невообразимым шумом носились по коридору, меняясь ролями охотника и жертвы. Коридор был перепачкан грязью, а шерсть Мии взъерошена и торчала клочьями. Моей задачей стало отгонять этих непрошеных гостей с помощью метлы.

Даже глубокой ночью, если во время работы я улавливала признаки кошачьего вторжения, я хватала метлу и вылетала в коридор.

Вскоре коты, видимо, устали бороться с человеческим непониманием и принялись выстраиваться в целые шеренги на бетонном заборе. Мии же встречала всех с одним и тем же отрешенным безразличием. И все же, замечая, как по ночам она бесшумно крадется из дома, я всерьез допускала, что, возможно, в ее жизни появился тот самый, один-единственный кот.

К концу лета с Мии стало твориться что-то недоброе. Она почти перестала есть, хотя еще недавно набрасывалась на корм с жадностью. Целыми днями она вяло лежала на веранде, беспокойно перекатываясь с боку на бок, и все ее тело стало каким-то тяжелым, одутловатым.

Вскоре она и вовсе перестала вставать с подстилки, подолгу лежала с закрытыми глазами, свернувшись клубком. Я осознала всю серьезность положения, лишь когда эта странная апатия затянулась больше чем на неделю. Случайно выпавший выходной я посвятила тому, чтобы внимательно ее разглядывать, и в конце концов, осторожно перевернув на спину, обнаружила причину: из-под хвоста выпирало нечто твердое, похожее на серый каменный комок.

В тот же день, после полудня, я, не помня себя от тревоги, усадила Мии в переноску, выбежала на улицу и влетела в первую же пойманную машину. Уже в салоне до меня дошло, что я не знаю адреса ни одной ветеринарной клиники, но слова вырвались сами собой:

«Куда угодно! В клинику для кошек… для собак!»

Водитель, услышав такой расплывчатый заказ, опешил. «Клинику для собак и кошек?.. Где же она…» – он растерянно почесал затылок.

Но вдруг тихо воскликнул: «А!» – словно нужная мысль сама всплыла в памяти.

Мы тронулись и уже через несколько минут были у небольшой ветеринарной лечебницы, до которой от моего дома было всего пятнадцать минут неспешным шагом. Она оказалась так близко, что я на мгновение остолбенела. Весь мой мир годами ограничивался маршрутом «дом-работа», а покупки я делала в ближайшем супермаркете. Я жила в полном неведении о месте, которое могла бы обнаружить, пройди я когда-нибудь чуть дальше привычного пути.

Ветеринар, мужчина средних лет, с первого взгляда оценил состояние кошки, тут же поставил капельницу и велел делать рентген. Пока медсестра готовила аппарат, он осторожно прощупывал живот Мии, приподнимал хвост, заглядывал в глаза. Я же бессмысленно стояла рядом, чувствуя себя бесполезной и лишней. Когда снимок проявили, врач поднес его к свету, внимательно изучил и обреченно выдохнул:

«Что ж… Видите? Этот котенок мертв».

Его слова повергли меня в ступор.

«Умер?.. – переспросила я, не в силах осознать. – Что… что умерло?»

«Крупный плод, – пояснил ветеринар. – Обычно кошки рожают нескольких котят, а ваша вынашивала всего одного. Судя по всему, он разросся настолько, что она не смогла его вытолкнуть».

Затем он произнес нечто, чего я не могла даже вообразить: плод начал разлагаться, и его кости впивались в стенки матки. Он добавил, что сама кошка крайне истощена, и шансы выжить после операции призрачны.

«Как давно это длится?» – спросил он.

Я не знала, что ответить… Я попросту не заметила, что она была беременна.

«Удаляем матку? Это ее единственный шанс. Но гарантий нет – все станет ясно только во время операции».

Глаза Мии метались по комнате. Их выражение было чужим – стеклянным, расфокусированным, без единой искорки жизни. Возможно, она уже даже не видела меня. От этой мысли меня накрыла внезапная волна слез.

«Да, оперируйте… пожалуйста», – выдавила я, но голос сорвался, превратившись в хриплый шепот.

Пока я ждала исхода почти двухчасовой операции, перед моими глазами вставали призраки котов – пятнистых, рыжих, черных, – что шеренгами выстраивались на бетонном заборе. Кто из них оплодотворил Мии? Один образ возникал неумолимо. Слова о «крупном плоде» сразу же вызвали в памяти самого матерого и увесистого кота из округи – того самого черно-белого бродягу. Это он любил развалиться на заборе, выставляя на солнце свой обвислый живот. Это он с наглым упорством шнырял в нашем коридоре.

«Ну что, твой толстяк опять тут как тут», – подтрунивала я тогда над Мии, ведь он являлся с назойливой регулярностью. Но мне и в голову не приходило, что Мии могла проникнуться к этому забияке хоть какими-то чувствами.

Шишка на лбу придавала его морде кривобокий, почти гротескный вид, напоминавший легендарного самурая Тангэ Садзэна. А белое треугольное пятно у основания шеи, похожее на воротник кимоно, довершало сходство с бродячим ронином. Его круглая, как поднос, голова и длинные подвижные усы источали грубую, животную чувственность.

Несомненно, этот черно-белый кот обладал разрушительной, чисто физической мощью, которая затмевала всех местных ухажеров. Та самая первобытная сила…

Своей брутальной внешностью и напором этот Тангэ Садзэн, без сомнения, и покорил Мии. «И что она нашла в этом оборванце? Неужели не нашлось кота получше?» – ворчала я про себя, словно мать, у которой дочь увел какой-то хулиган, и с раздражением ждала нового появления черно-белого нахала.

Мне ужасно хотелось высказать ему все, что я о нем думаю. Но, должно быть, он почуял недоброе, потому что на все время, пока Мии была в клинике, Тангэ Садзэн попросту испарился.

Спустя несколько дней Мии выписали. На животе у нее проступали пятна желтого антисептика, а выбритый участок кожи выглядел пугающе оголенным. Когда я осторожно взяла ее на руки, она жалобно промяукала. Из-за операции тело стало удивительно легким и хрупким. Первое время она ходила в белом пластиковом воротнике, чтобы не разлизывать шов, и выглядела при этом очень неуклюже. Но через несколько дней воротник сняли, и Мии принялась нетвердо бродить по комнате, изредка робко поглядывая во двор сквозь стеклянную дверь веранды.

Видимо, именно это и называют «избавлением от наваждения».

Тангэ Садзэн, неизвестно как проведав о возвращении Мии, вскоре снова показался на заборе, но Мии, наученная горьким опытом, делала вид, что не замечает его. Тем не менее наглец то лениво валялся на самом виду, то стрелял в ее сторону томными взглядами, но Мии даже не помышляла о том, чтобы выйти к нему.

Ночь в Мусасино

После болезни Мии много спала и хорошо ела, и с каждым днем в ее облике угасало что-то дикое, по-кошачьи безрассудное. Возможно, сказывалось послеоперационное истощение – движения ее стали плавными, почти замедленными. Благодаря хорошему аппетиту она понемногу набирала вес, и я замечала, как ее мордочка округлилась, стала еще более детской.

Быть может, из-за боли в ране, она, пройдя немного по комнате, укладывалась головой на порог и дремала. Для нее я сшила специальную мягкую подушечку из фетра, сделала игрушку-шарик, давала не пробованные прежде лакомства – сырое яйцо, взбитые сливки. Я с головой ушла в это искупление своей вины хозяйки, которая недоглядела, допустила беременность.

Моя кошка, которую я уже мысленно похоронила, вернулась домой. Одного этого факта было достаточно, чтобы слезы наворачивались на глаза сами собой. Меня саму удивляло, что, всякий раз подходя к Мии, я не могла унять рыданий.

«Вернулась же, нечего плакать», – говорил муж. Но слезы сами лились от переполнявшего меня облегчения, что Мии снова рядом.

«Странно, ты плачешь оттого, что она не умерла. А если бы умерла, что бы ты тогда делала?»

Сама возможность этих разговоров, возможность идти по коридору обычной, мирной походкой – все это казалось теперь чудом. «Смотри, на шве уже шерстка отрастает», – говорила я и вновь принималась плакать. Я рыдала, но не могла оторвать от Мии восхищенного, полного нежности взгляда.

Но что бы я ни делала – плакала или пыталась радоваться, – матерью этой кошке уже не бывать. Швы на ее животе – грубые, неровные – постоянно притягивали мой взгляд и щемили так, что я не могла удержаться и донимала Мии, то и дело хватая ее на руки. Она вырывалась и порой, царапаясь, оставляла на моей коже красные полосы. Однако физическая боль была ничем по сравнению с острой душевной болью, которую вызывало воспоминание: ее беспомощная мордочка за решеткой больничной клетки. А еще – грызущее чувство вины за то, что не стерилизовала ее раньше. Оно заставляло меня метаться и постоянно искать у нее прощения.

Прощай, мой лес

 
Глухой тропой, где ветер свищет вслед,
Я становлюсь твоей беззвучной тенью.
Твой каждый шаг мне слышен, словно бред,
Пока роса не студит кожу прохладой.
 
 
Каждую ночь ты исчезаешь в тропах,
Сумраком укрыт от наших глаз.
На рассвете являешься – с острым ухом,
С лапой, что студит паркет.
 
 
Я таю́ следы твои в длинном коридоре,
Словно ветер ночной – узоры на песке.
И эту тайную грамоту, что прочесть дано лишь мне,
И с лесом… с лесом прощаюсь.
 

Осень в Кокубундзи была особенной. Воздух становился прозрачным и звонким, словно хрусталь. По утрам трава серебрилась инеем, а листья гинкго осыпались золотым дождем. Мии теперь реже выходила наружу – она предпочитала дремать на веранде, подставив бока последнему теплому солнцу.

Иногда я заставала ее стоящей у стеклянной двери – неподвижной, с напряженно поднятыми ушами. Она слушала. Слушала шелест опадающих листьев, крики улетающих птиц, голоса ветра в кронах сосен. В ее позе была какая-то новая, незнакомая мне серьезность – будто бы она прощалась. Прощалась с чем-то важным, что уходило вместе с осенью.

Я тоже слушала. Но слышала другое – нарастающий гул в собственной жизни. Работа отнимала все больше времени, отношения с мужем становились все более хрупкими. Дом в Кокубундзи, еще недавно казавшийся таким надежным пристанищем, теперь ощущался временным. Стены словно истончились, пропуская внутрь тревогу грядущих перемен.

Мии чувствовала это. Она стала чаще тереться о мои ноги, чаще заглядывать мне в глаза своим спокойным, все понимающим взглядом. Иногда ночью она будила меня – ставила лапу с острыми коготками на щеку и смотрела в темноте широкими зрачками. Я гладила ее, прижимала к себе, и мы лежали так до утра – две одинокие души в большом тихом доме.

Звук гибели

Год пролетел, за ним – еще три. Хозяева дома так и не вернулись, а мы с мужем оставались жить в Кокубундзи, ведь господин Т. сказал: «Договор был всего на год, но можете жить, пока сын не вернется».

К тому времени моя работа зашла в тупик. Из-за второго нефтяного кризиса в строительной отрасли начались увольнения, и мне пришлось уйти. Вероятно, потому что я была единственной женщиной в коллективе, мне мягко, но недвусмысленно намекнули, что лучше написать заявление по собственному желанию.

Но больше, чем само увольнение, меня угнетала неопределенность будущего. Примерно в то же время наши с мужем отношения стали натянутыми. Я говорила с ним резко, срывая на нем раздражение. Во мне говорило чувство несправедливости: «Вот как с женщинами обращаются!» А еще я в который раз ощутила сокрушительную тяжесть собственной несостоятельности.

Моя карьера дизайнера интерьеров началась в год проведения Всемирной выставки «Экспо-70» в Осаке – в ту пору, когда японское общество бурлило в котле безудержного оптимизма. На этом фоне даже не самая крупная компания мужа, поставлявшая бумажные стаканчики, салфетки и ленту для флористов, неожиданно оказалась на гребне волны. А местом моей работы стал дизайнерский отдел в строительном подразделении нагойского филиала.

Именно тогда я впервые окунулась в мир ночных застолий с плотниками, малярами и краснодеревщиками. До глубокой ночи я, окруженная коренастыми парнями с рабочих площадок, сидела на голом бетонном полу, разложив перед собой чертежи и попивая саке из простых глиняных чашек.

Я запомнила и дрему в кабине грузовика по дороге ночью со стройки, и полные житейской мудрости рассказы старшего плотника, господина К. «Гвозди во рту держим не просто так, для удобства, – поучал он. – Слюна придает гвоздю вязкость, вот он потом и держится крепче».

Я каждый раз слушала, затаив дыхание. Любопытство и искренний интерес шли рука об руку, поэтому я ни разу не устала от стройплощадки; мне доставляло радость просто находиться среди этих мастеров.

Жизнь на объекте, с ее постоянным движением и суетой, была несравненно увлекательнее кабинетной работы. Каждый день приносил новые открытия, а порой и непредвиденные происшествия. Бывало, в ночь перед сдачей объекта электрик по неосторожности проваливался сквозь потолочную плиту и нам приходилось работать до рассвета. Или заказанное зеркало оказывалось не того размера, и начинался настоящий переполох. Но, несмотря на все неурядицы, линии на чертежах неумолимо обретали объем, превращаясь в живые, дышащие пространства.

Там, где еще недавно лежал сырой серый бетон, рождались цвет и тепло, появлялось движение. Сладковатый запах свежей краски, хлопо́к идеально вставленного стекла, ликующий трепет от загоревшихся новых люстр – каждый раз мне хотелось кричать от восторга: «Рождение! Вот оно! Завершено!» – и пуститься в пляс.

Радость от работы не иссякла и после переезда в Токио. То было странное время. Время, в котором уже не разбиралось, живешь ты в богатстве или в бедности; возможно, все общество пребывало тогда в каком-то всеобщем легкомысленном опьянении. Но где-то в глубине души я твердила себе: «Так дальше продолжаться не может».

Положение небольших дизайнерских бюро было крайне нестабильным. Последствия нефтяного кризиса ощутились мгновенно – заказы иссякли. Предчувствие неминуемого увольнения возникло само собой, и я почти не сомневалась, что первой под сокращение попаду именно я.

Результат был тошнотворно предсказуем – «ну вот, я так и знала». И, как это ни парадоксально, оттого что худшие ожидания оправдались, на душе стало даже немного спокойнее.

Вероятно, я чувствовала это интуитивно. Ритм Токио был неумолим, как стук колес синкансэна. С каждой новой поездкой на объект я все острее чувствовала стремительность местных перемен и безжалостную конкуренцию. Мы снова и снова проигрывали тендеры, а я оказалась в самом эпицентре бури – настоящем потоке из новейших материалов, красок и технологий, о которых мы раньше и не слышали. Меня охватывало беспокойство, что я могу попросту не выдержать и меня утащит этот водоворот. Поймать волну, чтобы создать проекты, способные конкурировать с работами местных бюро, – вот задача, требовавшая колоссальных сил.

В то же время – и я обязана это записать, чтобы не забыть – по приезде в Токио меня охватила настоящая одержимость: я не могла не писать. Мной двигала неодолимая внутренняя потребность. В Нагое я писала только стихи, еще с детства, с тех пор как прочла «Маленьких женщин», но в Токио во мне проснулась жажда прозы. Что же заставило меня обратиться к прозе? Если анализировать, то, пожалуй, это была энергия, исходившая от самого этого гигантского города. А может, меня покорила его многоликость.

Ежедневные изменения, рождавшиеся на улицах, невероятная скорость, кипящий гул, многообразие запахов – все это незаметно пробудило дремавшую во мне энергию, разожгло желание писать. И это желание, вспыхнув с новой силой, переросло в насущную потребность выразить себя здесь и сейчас.

Тени и звуки, перемены и люди – все, что меня окружало. Я стала пристальнее вглядываться в прохожих, и мне захотелось описывать уже не поэзией, а прозой ту причудливую городскую жизнь, что угадывалась за их спинами.

Если вспомнить, я начала писать еще в начальной школе. Не успела я опомниться, как превратилась в ребенка, который только и делал, что читал. В то время я с упоением зачитывалась «Маленькими женщинами» Луизы Мэй Олкотт. Все четыре сестры Марч были невероятно обаятельны, но моей любимицей стала Джо. Возможно, меня подкупил ее своенравный, почти мальчишеский характер, а может, то, что она была одержима писательством. Когда моя младшая сестра заявила: «Эми, конечно, милее!» – я яростно с ней спорила, восхищаясь девочкой, что устроила себе кабинет на чердаке. Наверное, я и сама уже смутно мечтала писать. Джо стала для меня примером, и мне тоже захотелось найти свой уголок для творчества. Таким местом стал второй этаж амбара, стоявшего отдельно от главного дома.

Мой родительский дом был типичной зажиточной усадьбой со множеством комнат, выстроенных в ряд. Комнаты были просторными, с низкими потолками, и если раздвинуть перегородки-сёдзи, они превращались в подобие большого зала курортной гостиницы. Такое пространство вряд ли подходило для уединения и письма. Мне же нужна была атмосфера настоящего убежища. К счастью, второй этаж амбара представлял собой подобие норы, где балки спускались почти к самой голове. К тому же внутри валялись бочки для засолки, инструменты для окраски тканей и разный мелкий сельхозинвентарь, отбрасывавший множество таинственных теней.

После школы я стремглав мчалась в это пыльное убежище, куда едва проникал свет. Лестница, больше похожая на неустойчивую конструкцию из сбитых досок, вела в мир, где все земное оставалось далеко внизу. Даже если родители звали меня, я не отзывалась. Я их не игнорировала – просто наверху я уже по-настоящему ничего не слышала.

Столом мне служили ящики из-под мандаринов, сложенные друг на друга, а стулом – обычная кадка. Я застелила ящики красивой тканью, на кадку положила стеганое одеяло – и вот я с важным видом профессионального писателя усердно склонялась над тетрадью. В те моменты я была словно героини «Маленьких женщин», увлеченные игрой в «Путешествие пилигрима».

Стоило мне начать писать, как внешний мир мгновенно исчезал. Дремавшее внутри пробуждалось. В крошечное запыленное оконце виднелась изумрудная бамбуковая рощица. Этот небольшой участок, стоило мне сесть, превращался в фантазиях то в бесконечное плато, то в дремучий лес. Ветер за окном был уже не просто ветром, гуляющим в зарослях, – в моем воображении пейзажи расширялись до бесконечности: бамбуковая роща мгновенно могла стать краем света или оазисом посреди пустыни.

Сколько же лет прошло с тех пор? Пока я с головой погружалась в работу дизайнера, я отдалилась от писательства. Но теперь этот внутренний голос вновь зазвучал – тихо, но ясно, будто что-то внутри медленно пробудилось от долгого сна. То сладостное убежище! То место, где рождались бесконечные грезы! Я поймала себя на мысли: мне захотелось писать. Вернуть то самое время. Почувствовать ту силу, что выталкивала меня изнутри. Во мне росла уверенность, будто я все это время ждала именно этого момента.

В конечном счете именно это истощение и привело к осознанию: уход из дизайн-компании был не бегством, а своевременным поворотом судьбы. Яркие солнечные дни я проводила на веранде, валяясь с книгой. Если ко мне подходила Мии, я играла с ней. Мии, казалось, нравилось, что днем я дома – она целый день торчала рядом и мурлыкала у моих ног, пока я читала. И всякий раз, глядя на нее краем глаза, я задавалась одним и тем же вопросом: чего же я хочу на самом деле? Прежде всего – писать. А для этого нужно было выкроить время. Значит, предстояло найти работу, которая оставляла бы силы и часы для самого главного – письма.

С тех пор как я десять лет назад уехала из родительского дома, я никогда не оставалась без работы. Это вошло в привычку, стало второй натурой, словно плотная ткань, вплетенная в саму плоть. «Совместный заработок – дело естественное; я всегда знала, что хочу работать». Я не надеялась, что письмо сразу станет приносить деньги, но все равно не могла представить себя затворницей, прикованной к дому.